@theriddlenarrator

ТОП-5 ХОРРОР ФИЛЬМОВ 18+

2023-11-18T09:17:59.170Z

Для любителей пощекотать себе нервы!

5- Бабадук

Работа австралийки Дженнифер Кент, которая объединяет психологический ужас с драмой о материнском страхе. Режиссёр опирается на настоящий ужас, а не на дешёвую страшилку — и в придачу предметом гордости является сердечная, действительно трогательная история. Фильм был представлен на фестивале Сандэнс и получил одобрительные отзывы кинокритиков.

4-Ведьма

В 1630 году семья колонистов покидает плантацию, чтобы жить на уединенной ферме рядом с лесом в Новой Англии. Но вскоре младший ребёнок, ещё младенец, исчезает.

3-Прочь

Знакомство с родителями подружки не предвещает молодому чернокожему фотографу из Нью-Йорка ничего хорошего, ведь семья девушки принадлежит к элитному белому обществу и живет в уединенном загородном доме. Если бы он только знал истинную причину своего приглашения, то немедленно бросился бы прочь.

2-Реинкарнация

«Реинкарнация» — картина о мистических событиях, которые разворачиваются в обычной семье после смерти бабушки. Фильм стал полнометражным дебютом режиссёра Ари Астера и принёс ему широкую известность и несколько номинаций на «Сатурн» и премию MTV.

1-Солнцестояние

Первое место ТОПа! Сюжет посвящён истории влюблённой пары, которая отправляется погостить к своим друзьям в отдалённый небольшой городок в Швеции. Там местные жители проводят традиционный скандинавский сезонный обряд, отмечая праздник летнего солнцестояния, Мидсоммар. И хотя всё вокруг обещает героям идиллический отдых в живописных местах, очень скоро мирное празднование сменится настоящим кошмаром, поскольку милые и добрые обитатели шведской деревеньки окажутся служителями кровавого языческого культа.

Из мясной избушки

2023-11-07T15:11:13.646Z

Никогда не любил старые квартиры. Есть в них что-то такое неуютное, от чего там совсем не хочется находиться. Возможно всё дело в том, что выглядят они все похоже. Огромные шкафы и румынские стенки со всевозможными чайными сервизами, книгами, фотографиями в рамках и прочим скарбом, накопленным за жизнь. Ковры на стенах. Пожелтевшие обои и старая, пропахшая пылью мебель. Предметы былой роскоши в виде магнитофонов и радиол. В этих жилищах всегда веет тоской и запустением, даже если хозяева стараются поддерживать в них жизнь. Может быть дело в том, что мне не довелось родиться и вырасти в одной из них и я с детства был разбалован тем, что тогда называли евроремонтом. Я никогда не любил бабушкину квартиру. Конечно мне нравилось проводить время со стариками и я всегда с большой охотой сам приходил к ним в гости. Но я никогда не любил оставаться на ночь в этой квартире. Ещё тогда, в далёком детстве я чувствовал, что в ней есть что-то большее, чем налёт старины.

Не знаю каким чудом, но тогда ещё бездетные дед с бабушкой урвали себе просто роскошную по тем временам квартиру в кирпичной сталинке почти в самом центре города. В ней было целых три комнаты, чему безмерно завидовали соседи, такие квартиры давали в основном офицерам, но никак не бездетной женатой паре: две спальни и просторная гостиная с балконом, который выходил во двор. В гостиной помимо телевизора, стола с диваном и креслами стояла огромная двуспальная кровать, на которой спал дед. В одной из спален, в самом дальнем конце квартиры жила бабушка, а во второй спальне когда-то жил отец, а после того, как он женился на мой маме и они переехали в отдельную квартиру, комната стала гостевой и именно в ней мне приходилось ночевать.

Отец с матерью часто были в разъездах, связанных с работой, иногда могли уехать на целый месяц. Нередко их командировки совпадали, так что оставить меня было некому, и тогда меня отправляли жить к бабушке. Я страшно не любил эти командировки и не понимал, почему родители не могут найти такую работу, чтобы не приходилось надолго уезжать из дома.

Жить у бабушки было невыносимо. Не только потому, что до школы приходилось добираться на автобусе почти час, когда дома до неё было идти от силы пять минут. Не только потому, что дома приходилось оставлять свои любимые занятия, игрушки и своих друзей. Как я уже сказал, я чувствовал, что квартира таила в себе нечто большее, чем отжившие свой век предметы быта. Она будто была окружена чем-то тёмным, опасным, готовым вырваться из стен и поглотить всех её обитателей. Они лишь ждали нужного момента, когда квартира ослабнет настолько, что будет больше не в силах сдерживать их, и вскоре этот момент наступил.

Побелочный

Тогда мне было семь лет. Отгремели новогодние праздники, а впереди меня ждала целая неделя каникул. Родителям в очередной раз пришлось уехать по делам, и я был отправлен на попечение к бабушке с дедом. Гулять по холодным заснеженным дворам, населённым одними лишь пенсионерами да алкашами в полном одиночестве мне совершенно не хотелось, поэтому я целыми днями сидел дома и развлекал себя как мог. Рассматривал старые атласы, болтал со стариками о том о сём, смотрел с ними телевизор, читал книги, которые стояли на полках огромного шкафа в гостинной. Время шло медленно и я тосковал по своей уютной квартире, где всегда было чем заняться и своим друзьям, которые наверняка в это время занимались чем-то интересным.

Ещё одна причина, по которой я никогда не любил старые дома, это отвратительная звукоизоляция. В той квартире всегда можно было слышать звуки жизни многоквартирного дома. Где-то за стенками звенела посуда, глухой старик на полной громкости смотрел новости, работал пылесос и радио, иногда был слышен гул пьяных голосов и нередко он перерастал в ругань и звуки потасовки. И среди всей этой какофонии звуков выделялся хриплый агрессивный мужской голос, скорее даже крик, будто его владелец постоянно был чем-то раздражён. Его можно было слышать только в определённом месте, как раз в той комнате, где я спал и исходил он то откуда-то сверху, то снизу. Разговоры других соседей слышались как неразборчивый гул и бубнёж, тогда как голос этого мужика звучал отчётливо и, если прислушаться, можно было различить каждое его слово. Я уже тогда находил странным то, что разговаривал он будто бы сам с собой, хотя можно было предположить что у его собеседников была совсем другая манера общения, более спокойная, поэтому их и не было слышно. Просыпался этот сосед рано: его голос сотрясал стены уже в семь утра и замолкал ближе к полуночи. Если бы я тогда не был ребёнком, я бы предположил, что скорее всего это обычный алкоголик, которых в доме было полным полно, вероятно слегка с придурью на фоне своей зависимости. Ходит он к своим собутыльникам то на верхний этаж, то на нижний, вот его и слышно каждый раз по-разному. Но мне было всего семь лет и психологию пропитых алкашей я ещё знать не знал и будто чувствовал, что происходит что-то совершенно загадочное. Когда я рассказал о своём открытии бабушке с дедом, они встревоженно переглянулись и велели мне не обращать внимание на странного соседа и строго настрого запретили вслушиваться в то, что он говорит, а лучше и вовсе уходить в другую комнату. Тогда я подумал, что старики переживают, чтобы я не нахватался всяких дрянных слов, ведь выражался этот тип крепко и совершенно не стеснялся в выражениях. Но дело было совершенно в другом.

Как я уже сказал ругался этот сосед как моряк. Кем бы ни были его собеседники, доставалось им прилично. Он проходился по их старой бытовой технике, называя её “дерьмом голимым” и глумился над тем, что они не могут позволить себе новую. Проходился по их жёнам, обзывая их последними словами. Вслух выкрикивал подробности их интимной жизни, совершенно не скупясь на детали, будто сам видел всё своими глазами. Не меньше доставалось и детям этих бедолаг, этот умалишённый называл их “гнидами” и “гоблинами говнорылыми”. Иногда, издеваясь над их внешностью, давал советы вроде: “отрежь ему нахуй лицо и выкинь на мусорку” или, говоря о чьей-то жене: “возьми пилу и обпили этой жирной скотине сало”. Разумеется ни один нормальный человек не стал бы терпеть такие оскорбления даже от близкого друга, да и с какой стати? Неужто собутыльники его настолько боялись, что молча выслушивали как он унижает их семью? Но опять же, такие вопросы пришли бы в голову взрослому, а никак не семилетнему ребёнку. Я же, напрочь проигнорировав запрет стариков, с интересом слушал и запоминал новые ругательства, которыми позже мог бы похвастаться перед друзьями во дворе. Для меня это была весёлая игра, что разбавляла скуку, я был рад заняться чем-то кроме уже осточертевших книг и атласов. В тайне от бабушки с дедом я весело смеялся над злобной руганью и трёхэтажным матом соседа. До тех пор, пока он не заговорил со мной.

Я даже не обратил внимание на то, что заговорил он из стенки, за которой была бабушкина комната, где по здравому смыслу его и быть не могло. Меня напугал сам факт того, что какой-то незнакомый агрессивный мужик обращается ко мне и я напрочь забыл про всё остальное на свете. Это произошло после обеда, когда старики разбрелись по своим комнатам на сиесту и я остался в своей комнате в полном одиночестве. Я был занят книгой про Тома Сойера и был погружён в свои мысли, когда из стены прямо за моей спиной послышался знакомый хриплый голос с истеричными нотками:

- Слыш, малой. Да да ты, с книжкой. Будь другом, сходи на кухню, принеси нож… Короче, сними эту вот картину с вазой, возьми нож и вырежи там обои. Под ними люк будет, открой его. Да не ссы ты! Принеси нож говорю, отрежь обои и открой люк! Прикол тебе покажу.

Меня до смерти напугал тот факт, что он каким-то неведомым образом видит, чем я занимаюсь и в точности знает интерьер комнаты. Не мог же он наугад сказать про картину с вазой на стене? Но ещё больше я боялся получить от деда за испорченные обои, поэтому и не думал подчиняться приказам голоса. А тот, будто прочитав мои мысли, стал всё настойчивее уговаривать меня:

- Да не ссы ты говорю! Потом картиной закроешь, дед с бабкой не заметят. Эти маразматики всё равно уже нихуя не видят. Прикол тебе покажу говорю! Давай режь быстрее!

Я вскочил с кровати и встал посреди комнаты, судорожно вглядываясь в стенку и совершенно не зная как поступить. Но одно я знал наверняка: ни в коем случае не стоит резать обои и открывать люк в стене, какой бы “прикол” там ни был, ведь мужик явно пришёл с недобрыми намерениями. Тут у соседа закончилось терпение:

- Ну чё ты встал как баран? Делай что я говорю, живо! Или я щас вылезу и откручу тебе нахуй голову! Даю тебе одну минуту, время пошло!

Я понятия не имел, может ли он в самом деле вылезти из стены и открутить мне голову, но за моей спиной был путь к отступлению и это придало мне храбрости. Ровно настолько, чтобы дрожащим голосом негромко произнести:

- Н… не бу.. уду.

Секунд на пять в комнате повисла тишина, было слышно лишь тиканье настенных часов и карканье ворон за окном, после чего сосед снова сорвался на крик:

- Мелкий выблядок, сукин червь! Я приду ночью и отгрызу тебе ноги, будешь на костылях всю жизнь ходить, ублюдок! Будешь голыми костями по земле шаркать, мразь! Я тебе лицо всё обглодаю, только заснёшь гнида! Запомни, кожа то у меня ПОБЕЛОЧНАЯ.

На последнем слове он понизил голос и произнёс его мерзким змеиным полушёпотом. Я не стал дослушивать проклятия из стенки и убежал в гостиную, где жуткого соседа было не слышно. Старикам про случившееся я рассказывать побоялся.

Само собой ни о каком сне не могло идти речи. Ночью я, накрывшись одеялом, с ужасом вглядывался в картину с вазой, представляя, как сосед находит способ открыть люк в стене и пролезть в мою комнату. Я вспоминал его ругань на других этажах и думал о том, как он смог пролезть в узкое пространство кирпичной стены между комнатами. Почему-то мне представилась система тоннелей и тайных ходов, которая пронизывает весь дом и уходит глубоко под землю, соединяясь с другими домами по всему городу. Как по этим узким, поросшим паутиной пространствам что-то бродит и заглядывает в чужие квартиры и наблюдает за их обитателями через стену. Я долго лежал погружённый в эти неприятные мысли, иногда переворачиваясь на бок, но каждый раз оставлял стену в поле зрения, но в конце концов сон взял надо мной верх.

Проснулся я резко и внезапно, будто после ночного кошмара, и тут же понял, что разбудил меня едва слышимый шорох. Прислушавшись, я узнал, что идёт он из-за той самой стенки и медленно двигается в сторону угла, где стояла моя кровать, будто где-то там под обоями скребутся мыши. Я перевёл взгляд на пространство голой стены перед моей кроватью, где дед так и не доклеил обои. Голая стена с побелкой. Тут же меня бросило в холод и я сильнее вжался в кровать. “Кожа то у меня побелочная!” - вспомнились мне слова соседа и я с ужасом перевёл взгляд туда, откуда доносился шорох. Это были никакие не мыши. Сосед крался по стене, прощупывая обои, чтобы найти край, там где они заканчиваются. И он его нашёл.

Сначала я увидел, как на стене нарисовалось выпуклое лицо с ямками там, где должны быть глаза и рот, в темноте комнаты они выглядели как чёрные провалы. Когда из стены показалась белая как побелка рука и нога, уже почти ступившая внутрь комнаты я не выдержал и закричал во весь голос, так громко как только мог. Через несколько секунд загорелся свет и в комнату вошла испуганная бабушка и мы вместе увидели, как белая фигура из побелки уходит обратно в стену.

Когда утром я спросил бабушку, видела ли она соседа, она посмотрел на меня так, будто не понимает, о чём я говорю и сказала, что скорее всего мне просто приснился страшный сон. Но чуть позже я услышал, как она разговаривает с дедом на кухне. Она закрыла дверь, чтобы я ничего не услышал и старалась говорить как можно тише, но глуховатому деду всё равно пришлось говорить чуть громче, так что я не пропустил ни слова из их разговора.

- Рома, ну сколько раз я тебе говорила заклеить стенку!

- Ай, да кто ж знал, что он вернётся.

- Ну вот вернулся и до смерти Мишку напугал. А если бы я не успела? Одному Богу известно что бы он с ним сделал.

- Ладно, сегодня же и заклею.

- Вот и заклей. А то ты думал что, картину повесил и всё, это его остановит? Людка из тридцать второй тоже так думала и вон что с её внуком случилось… Всё, допивай чай и иди работай.

После завтрака мы с бабушкой пошли гулять в парк, а когда вернулись на месте голой стены был кусок фотообоев с берёзами. А рядом с ведром и кистью в руке стоял довольный дед.

Вон смотри Мишка, какую красоту сделал! Ну лучше же стало, а?

Красотой там и не пахло. Свежий кусок с берёзами, наспех одолженный у соседа, совершенно не смотрелся рядом со старыми пожелтевшими обоями с цветочным узором. Но я то прекрасно понимал, что это вовсе не для красоты.

После обеда я снова остался в комнате наедине с книгой. Я ждал, что он появится вновь и почти не удивился, когда снова услышал за спиной хриплый голос:

- Чё заклеили, да? Слыш, ублюдок мелкий, ты просто так от меня не уйдёшь. Щас поползаю по этажам и найду себе обойную кожу. Вот тогда тебя твои маразматики даже днём не спасут. Ты только жди.

На всякий случай спать меня положили в комнату с дедом и ночь прошла без происшествий. Ни на следующий день, ни после этого, соседа я больше не слышал. Видимо обойную кожу он так и не нашёл.

Фотографии

Если вы когда-нибудь бывали в квартирах-сталинках, то наверняка видели просторные кладовки, в которых всегда навалено всякого хлама. В бабушкиной квартире таких было три. Одна в коридоре - там стояли полки со всевозможными закатками и пустыми банками, вторая в гостиной - там хранилась одежда и обувь, которую уже никто не носил, всякие парадные туфли и деловые костюмы, поеденные молью, а третья находилась в бабушкиной комнате, и именно она представляла для меня самый большой интерес.

После случая с побелочным бабушка боялась оставлять меня одного в той комнате, даже не смотря на то, что прошло уже немало времени и он так и не появился снова, поэтому долгое время, когда родителям в очередной раз нужно было уехать, я жил и ночевал в её комнате. Я был совершенно не против, поскольку сам не горел желанием спать в том месте, пускай дед и заклеил злосчастную стену. К тому же, как я уже сказал, бабушкина кладовка представляла для меня большой интерес, и теперь она была совсем рядом, и я мог сколько угодно играть в ней, не путаясь под ногами у стариков и не мешая им. Помимо совершенно не интересующих меня вещей, вроде пылесоса и мешка с постельным бельем, в этой кладовке стояла огромная коробка, занимавшая добрую половину всего пространства, в которой лежал разного рода хлам, начиная со старых, ещё отцовских советских игрушек, всевозможных букварей и энциклопедий и заканчивая сломанным магнитофоном и набором граммофонных пластинок. Я мог часами рыться в этой безумной куче всего на свете, собирая старый металлический конструктор, нажимая разные кнопки на магнитофоне, делая вид будто он всё ещё работает и просто рассматривая книги и альбомы с рассыпающимися прямо в руках пожелтевшими страницами. И тогда я открыл для себя ещё одно удивительное свойство этой кладовки: она могла изменять предметы.

Сначала изменения были незначительными: например белые деревянные кубики с буквами алфавита заметно пожелтели и покрылись каким-то отвратительным смолянистым налётом, хотя никто кроме меня их точно не брал и не мог испачкать. Потом я заметил, что со старого радио одна за другой исчезают кнопки и элементы корпуса, пока в один день оно не превратилось в абсолютно пустую прямоугольную пластмассовую коробку. Та же участь постигла детские книжки. Сначала из них исчезли картинки, оставив после себя совершенно пустые страницы. Затем стали исчезать целые слова и предложения, и в конце концов оставалась лишь облезлая обложка с набором таких же грустных пустых страниц. Так случилось почти со всеми книжками кроме одной. Кажется это была детская книга, объясняющая правила дорожного движения, с кучей красочных картинок. Я был сильно удивлён, когда открыв её, увидел не привычное заглавие с нарисованным улыбающимся велосипедистом и такой же радостной собакой рядом, а выведенное жирными печатными буквами название: “ЗАБВЕНИЕ” и чуть ниже: “ИГРА”. На следующей странице были какие-то картинки и под ними сюжет, объясняющий, что происходит на каждой из них. В самом верху всё теми же жирными печатными буквами было написано: “ЗАПОМНИ ЭТИ СЮЖЕТЫ. ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА ИХ НЕ УВИДИШЬ.” На следующей странице был такой же набор картинок с текстом и та же инструкция. И на следующей. И после неё. И после. Я долистал книгу до самого конца, но ничего нового так и не увидел. Тогда я подумал, что это очень странная и совсем не весёлая игра, забросив книгу обратно в коробку. Когда я открыл её на следующий день, я не нашёл ничего из того, что видел раньше: все картинки и истории так же, как и в других книгах бесследно исчезли и самое странное, что я не мог вспомнить, что там было изображено и написано, сколько бы ни пытался. Видимо, в эту игру я проиграл.

Кроме всего прочего в коробке лежал толстенный семейный фотоальбом, который хранил в себе сотни фотографий самых разных родственников вплоть до тех, что скончались ещё при царе, и именно за это я и любил его. Я знал историю почти каждой фотографии, и того, кто был на ней запечатлён, ведь не один раз смотрел его вместе с дедом, часами слушая его рассказы, даже не смотря на то, что из раза в раз они повторялись, от того мне было не менее интересно. Мне нравилось смотреть на чёрно-белые фотографии людей, которых мне не довелось знать при жизни, но о которых я слышал из рассказов дедушки и других родственников, и я был рад, что могу увидеть их хотя бы на страницах этого альбома. Но к сожалению, как и все остальные вещи, кладовка испортила и его. Поначалу он выглядел так же, как и раньше. Я листал страницы, рассматривая женщин и мужчин в старинных деревенских одеждах, женщин в нарядных платьях, мужчин в строгих костюмах. Чаще всего встречались мужчины в военной форме. К сожалению, в большинстве случаев это была их последняя фотография. Всё выглядело так, как и раньше, пока я не дошёл до фотографий моего деда.

Вот на фото он со своим младшим братом сидит на кровати. На обратной стороне подпись ручкой: “1940 г.”. Я помню, что меньше, чем через год брат погибнет при бомбардировке города. Хорошо, что хоть фотография осталась. Только вот странно, я же точно помню, что они с дедом улыбались, глядя в камеру. А теперь фото будто водой размыло. Дед выглядел нормально, но вот черты лица брата стали размыленными и нечёткими. Не было видно ни улыбки, ни копны светлых волос, ни прямого аккуратного носа, лишь какие-то наброски, будто его нарисовал художник для какого-нибудь заднего фона, не утруждая себя проработкой деталей. То же самое было и с другими фотографиями. Если бы я не знал о магиии кладовки, я бы подумал, что альбом кто-то случайно утопил в воде: на всех фотографиях можно было различить лишь деда, все кто находился рядом выглядели как размытое пятно. Я больше не мог узнать ни прадеда, ни дедушкиных друзей детства, ни его собаку - никого. Даже своего отца я узнал не сразу, хотя выглядел он чётче остальных, лишь со щеки пропала огромная родинка и непривычно округлилось лицо. Но самой неприятной находкой стали фотографии деда с его друзьями.

Я ожидал, что они так же, как и другие станут размытыми, но всё было гораздо хуже. На фото дед стоял возле кирпичной трубы во дворе у своего дома. А там, где раньше были его друзья, стояли три фигуры, лишь отдалённо напоминающие людей, будто грубо высеченные из дерева, потрескавшиеся, с тонкими заострёнными конечностями и такой же заострённой головой без лица. Они были повсюду. Сидели с дедом за столом в ресторане. Купались с ним в море. Позировали у памятника в центре города. Катались с ним на лыжах. Играли с ним в шахматы. Самой страшной фотографией была та, где один из этих деревянных истуканов держал новорождённого ребёнка в каком-то лесу, а другие стояли вокруг него и тянули к нему свои руки-палки, будто ожившие языческие идолы совершали какой-то мрачный ритуал.

Я решил показать находку деду и принёс ему альбом, открыв на том месте, где начинались жуткие деревянные истуканы. Он надел свои очки для чтения и, внимательно присмотревшись, сказал:

- Агаа, это ж я со своими друзьями. Вот он Гришка Макаренко. А это Женька Хромой, он тогда ещё в аварию не попал и ходил нормально. А вот этот справа это Игорь, он потом с женой в Америку уехал. Мдаа, это ж сколько лет уже прошло… Смотри, это ж мой пёс, Миша. Назвали прям как тебя, хе-хе. Только в честь Горбачёва.

Дед весело рассмеялся, показывая пальцем на какое-то бревно на колёсиках, в котором можно было различить лишь растянувшиеся в улыбке человеческие губы.

- А это мы на море ездили в Одессу. Женька там в аварию и попал. Эх, жалко парня, хотел спортсменом стать. А это мы у дома офицеров стоим, вот этот малыш у меня на руках это твой отец. Бабушка тогда ещё в больнице лежала, а мы уже во всю отмечали.

Я удивлённо наблюдал за тем, как дед умилённо рассматривает фотографии и тыкает пальцем в деревянных уродов, называя каждого по имени, хотя выглядели они все совершенно одинаково.

- Это ж мои лучшие друзья были. Мы с ними столько всего вместе пережили, разве что только войну не прошли, хе-хе. Ну и слава Богу.

Я всё же решил осторожно спросить его:

- Деда, а разве так они выглядели?

Дед на минуту задумался, глядя куда-то в сторону, а затем как-то погрустнел и произнёс:

- Не помню, Мишка. Может и так… Это ж так давно было. Нас как жизнь пораскидала по разным местам, так мы и не виделись с тех пор. Вот, только по праздникам иногда созваниваемся.

Больше я деда об этом не спрашивал.

Вечером я заметил, как дед с тоской в глазах рассматривает альбом, внимательно всматриваясь в каждую фотографию, а затем закрыл его, и, тяжело вздохнув, убрал куда-то в ящик. Не знаю, что с ним стало после этого, но альбом я больше не видел

Застолье

Последний случай с кладовкой произошёл на семейном празднике. Той осенью дед отмечал день рождения - восемьдесят шесть лет. Кроме меня и родителей на застолье пришли почти все наши родственники, кое-кто даже приехал из-за границы. Как раз накануне этого отец подарил мне небольшой фонарик с металлическим корпусом. Я долгое время выпрашивал эту вещицу и был несказанно рад наконец получить её и постоянно, когда куда-то шёл, брал её с собой. Пока взрослые были заняты, накрывая стол и готовя праздничные блюда, я решил испытать свой подарок и решил, что идеальным местом будет тёмная кладовка в бабушкиной комнате. Я прихватил с собой первый попавшийся журнал, что-то про дикую природу, и залез в чулан, наглухо заперев дверь так, что внутрь не попадал ни один луч света. Фонарь работал превосходно. Сначала я водил лучом по тёмным углам, рассматривая окружение, а затем открыл журнал и стал с интересом разглядывать фотографии с африканскими обезьянами, гепардами и прочей живностью. Сколько я просидел за этим занятием - не помню. Но когда я наконец оторвался, я понял, что с фонариком что-то не так. Если в начале я мог осветить им каждый угол кладовки, то теперь луч едва доставал до лежащего у меня на коленях журнала. По началу я расстроился, что так быстро посадил только вчера купленные батарейки, но тут же заметил, что кладовка тоже изменилась. Теперь я не мог дотянуться рукой до задней стенки - она будто отдалилась, тоже самое стало с потолком. Когда я вошёл в неё, кладовка точно не была такой просторной, но самым очевидным изменением стала выкрашенная в белый цвет дверь. Теперь она была коричневой, во многих местах краска облупилась и падала на пол крупными хлопьями. Я испугался, что проклятый чулан изменит и меня и тут же распахнул дверь и выбежал наружу. И тут же понял, что совершил большую ошибку, надолго заперевшись внутри.

В квартире стало темно, слишком темно для сентябрьского вечера. За окном висела завеса густого синеватого тумана, полностью покрывшего собой улицу. Тут же я заметил ещё кое-что - странный ритмичный звук, который доносился откуда-то из глубины квартиры. Когда я вышел в коридор, я понял, что звук идёт из гостиной, но теперь к нему прибавился ещё один: едва различимый хор голосов.

По мере того, как я шёл по коридору, звуки становились громче. Голоса стали отчётливее, в них слышались очень высокие женские голоса и очень низкие мужские. Все вместе они повторяли одно и тоже слово, нараспев растягивая его по слогам: “Пооооо-здраааааааа-вляяяяяяя-ееееееем”.

Я повернул за угол: на стене висели огромные часы, которые я никогда раньше в доме не видел. Именно они издавали отвратительно громкие ритмичные щелчки. На циферблате была лишь одна стрелка и всего восемь делений вместо двенадцати. Часы оглушительно тикали, почти заглушая собой хор голосов за закрытой дверью гостиной. “Поооооо-здрааааааа-вляяяяяя-еееееем”. Я осторожно подобрался к ней и потянул за ручку.

На покрытом скатертью столе не было никакой посуды и бокалов, никаких праздничных блюд, лишь ряд свечек в металлических подсвечниках, которые освещали комнату тусклым мерцающим светом. Дед сидел в кресле в центре стола, он был одет в парадный костюм, который я раньше никогда на нём не видел, и казалось, дремал, склонив голову на бок. “Пооооо-здрааааааав-ляяяяяя-еееееееем”. Хор голосов доносился откуда-то из-за стола и когда я пригляделся, я их увидел.

То, что поначалу я принял за стулья. Только присмотревшись я заметил, что “ножки” едва заметно шевелятся, а на “спинках” выступают сморщенные лысые головы. Их глаза были закрыты, а лица не выражали никаких эмоций, лишь то и дело открывался рот, чтобы произнести своё “Пооооо-здрааааааа-вляяяяя-ееееем”. Как только я понял, что это никакие не стулья, головы медленно повернулись ко мне. “Пооооооооооооооооооооооооооооооооо…” Они тянули это “о”, широко разинув пасти, и оно становилось всё громче и громче, пламя свечек неистово задрожало, а затем погасло и тогда я побежал.

Я пронёсся мимо отвратительно громких часов, но теперь их тиканье заглушало всё нарастающее “оооооооо…”. Когда я был в бабушкиной комнате оглушительный гул голосов, казалось, раздаётся где-то прямо у меня за спиной. Я забежал в кладовку, захлопнул дверь и с головой накрылся старым ковром, готовясь к худшему. Я всё ещё мог слышать жуткие завывания в глубине квартиры, они переливались, отражаясь эхом от стен, будто в каком-то средневековом храми. Где-то за дверью послышались приближающиеся шаги, а затем дверь медленно открылась.

- Миша, ты тут? Иди к столу, тебя одного ждём.

Я осторожно выглянул из-за ковра и увидел лицо бабушки.

- Ты чего такой напуганный? Всё нормально?

Я вылез из-под ковра и осторожно выглянул в квартиру. Всё было как прежде: за окном больше не было тумана, где-то из гостинной слышались разговоры и смех, на стене тикали самые обычные часы. Я пулей выскочил из кладовки, стараясь не слушать приглушённое “ооооооо…”, доносящееся откуда-то из-за стены.

Калинин

Годы шли. Дед с бабушкой неуклонно старели и слабели. Перестали ходить дальше продуктового магазина, стали всё меньше разговаривать и всё больше спать. В последний раз я остался у них ночевать, когда мне было двенадцать лет. Тем летом родителям в очередной раз понадобилось на неделю уехать, а меня, как обычно, отправили к жить ним. Только теперь я присматривал за ними больше, чем они за мной. Я старался делать всю работу по дому: ходил в магазин за продуктами вытирал пыль, поливал комнатные растения, выбивал ковры и по возможности готовил есть. Делать было нечего. Старые занятия вроде книг атласов порядком осточертели. Разговаривать со стариками было крайне тяжело. Дед почти полностью оглох и чтобы он хоть что-нибудь услышал приходилось чуть ли не во весь голос кричать. Бабушка постоянно всё забывала и я сильно уставал, отвечая ей на одни и те же вопросы изо дня в день. Часто она повторяла какие-то стишки или шутки, которые слышала когда-то в детстве. Большую часть свободного времени я старался проводить на улице, даже не смотря на то, что гулять было не с кем: я уже давно научился наслаждаться собственной компанией. По ночам было не менее тяжело. Стояла сильная жара и спать было практически невозможно, я часами ворочался с боку на бок, мучаясь от бессонницы и в конечном счёте смирился с тем, что про сон можно забыть. Вместо этого я садился на подоконник и разглядывал ночной город. В окно можно было видеть старый кинотеатр “Звезда”, остановку с запоздалыми пассажирами, уже не работающие киоски и магазины и парк с высоким решётчатым забором с пиками на конце, перед которым стояла огромная клумба и пьедестал с почерневшим от времени памятником. Тогда мне ещё была незнакома фамилия Калинин. Помню, как однажды мы с дедом гуляли по парку и проходили мимо этого памятника. Дед тогда показал на него пальцем и спросил:

- Знаешь, кто это?

Я помотал головой. Дед лишь разочарованно крякнул, но так и не рассказал мне, кто же это такой. Да и мне тогда было не особо интересно. С тех пор прошло много лет, и теперь я жалел, что не спросил его тогда. Да и вообще, что слишком редко навещал его и говорил с ним, когда он ещё слышал.

Ночью на улице было тихо. Где-то после полуночи город замирал: переставали ходить автобусы, не было ни машин, ни людей, лишь изредка с шумом и хохотом проходили подвыпившие компании. Той ночью было особенно тихо. Обычно, даже самой глухой ночью можно было услышать шум проезжающих вдалеке мотоциклов, крики вечно бодрствующих чаек и другие звуки города. В квартире тоже было тихо: не храпел дедушка, не жужжал мотор старого холодильника на кухне, не тикали настенные часы. Будто сама жизнь остановилась. Я сидел на подоконнике в полной тишине и чувствовал, что это всё не просто так. Что вот вот должно произойти что-то страшное и чувства меня не подвели.

Памятник Калинину стоял на своём пьедестале, всё так же вытянув вперёд руку. Я посмотрел на него и увидел, что с ним что-то происходит. Сначала он посмотрел по сторонам своей чёрной металлической головой. Затем, будто разминаясь, повернул корпус несколько раз то вправо, то влево. Затем опустил вытянутую руку и, чуть потоптавшись, аккуратно спрыгнул с пьедестала. С высоты пятого этажа я видел, как он бесшумно перебежал улицу и скрылся где-то за углом дома.

Какое-то время я сидел на подоконнике, с удивлением наблюдая за происходящим. Было жутковато, но больше интересно, куда это решил сбежать памятник. Тут же мне пришла в голову идея посмотреть в окно гостиной, как раз в ту сторону Калинин и направился. Я слез с окна и аккуратно, стараясь не шуметь, открыл дверь в коридор и двинулся на место.

В окне я увидел лишь пустой тёмный двор. Ещё несколько минут я всматривался в него, в надежде увидеть Калинина, но он так и не появился. Расстроившись, что так и не узнаю, куда ходил памятник, я развернулся и пошёл назад в свою комнату. По пути я взглянул на спящего деда и тут же остановился. Он лежал накрывшись одеялом с головой и занимал собой всю двуспальную кровать, свесив ноги с огромными как могильные плиты ступнями на пол, хотя ещё недавно едва доставал ими до деревянной перегородки на конце кровати. Я так и замер в неудобной позе, выставив одну ногу вперёд и повернув голову назад, на то, что ещё недавно было моим дедом. Вдруг одеяло начало приподниматься - гигант вставал на ноги. Я уже мог видеть его синюю олимпийку, которую он снимал лишь изредка, чтобы постирать и надеть снова, лысину с полоской седых волос на затылке. Когда одеяло сползло вниз, из-за него показалось наглухо замотанное грязными бинтами лицо.

Гигант слез с кровати и встал на пол, упёршись головой в потолок, и начал что-то высматривать в темноте комнаты. Когда его невидимый взгляд остановился на мне, меня бросило в холод и уже был готов сорваться с места и бежать куда глаза глядят, но всё таки сдержался, и именно это решение спасло мне жизнь. Гигант перевёл взгляд с меня на свои ноги а затем, аккуратно обойдя меня зашагал куда-то вглубь квартиры. Тогда я понял, что он не увидит меня, если стоять неподвижно.

Это была лишь одна из многих вещей, что я узнал о нём. Самое страшное, что тогда рядом не было никого, чтобы мне помочь и я мог полагаться лишь на самого себя, ведь от этого зависела моя жизнь.

Это происходило каждую ночь. Вначале мир замирал, а затем Калинин спрыгивал с пьедестала и уходил куда-то за угол дома. После этого приходил гигант. Один раз мне на удивление удалось уснуть раньше обычного и я пропустил этот момент. Когда я проснувшись услышал замогильную тишину, тут же вскочил с кровати и бросился к окну, но пьедестал уже был пуст. Я отвернулся от окна и увидел как гигант, согнувшись пополам прощупывает своими огромными как кувалды руками кровать в которой я только что спал. Он искал меня.

Позже я всё-таки узнал, куда же ходит Калинин. Он не скрывался за углом дома, как показалось мне сначала. Приглядевшись, я понял, что он уходит прямо в дом. Он подходил к кирпичной стене вплотную, а потом просто сливался с ней, растворяясь в поросшей мхом кладке. Он становился частью дома, превращая его в нечто жуткое, таящее в себе самые страшные кошмары. Он превращал моего дедушку в огромного монстра, который бродил по квартире в поисках меня, каждую ночь прощупывал мою кровать, а не найдя то, что искал, раздражённо рычал и ходил из угла в угол, от стенки к стенке, в надежде всё же добраться до меня. Спасение я нашёл лишь забравшись на шкаф, там гигант обычно не шарился. Но хуже всего стало тогда, когда Калинин превратил мою бабушку.

Я редко заходил в кладовку, что была в коридоре. Кроме полок с банками в ней стояла старая тележка-каталка с привязанным к ней мешком. Помню, как когда-то давно бабушка всё время брала её с собой на дачу и привозила в ней вкуснейшие ягоды с нашего огорода, которые я так любил. Теперь эта тележка лишь грустно стояла и пылилась в чулане, напоминая о лучших временах, которые уже ушли навсегда.

По ночам я больше не спал. Я сидел на окне и ждал, когда Калинин в очередной раз придёт в наш дом. Как только это происходило, я тут же вставал на заранее приготовленный стул и залезал на шкаф, до самого утра наблюдая за тем, как гигант бродит по дому из комнаты в комнату, ощупывая каждый угол. Один раз я задумался о чём-то, отвернув голову, и не заметил, как памятник вновь ожил. Когда я опомнился и выглянул в окно, было уже поздно. Сначала я услышал, как с громким скрежетом медленно открывается дверь кладовки в коридоре. Потом, как пара скрипучих колёсиков выезжает в коридор и сворачивает куда-то в гостиную. Тогда я понял, что самое время лезть на шкаф и, спрыгнув с подоконника, в два шага преодолев расстояние до стула, взобрался наверх. Тут же скрип колёсиков стал приближаться к моей комнате и я услышал, что его сопровождают шлепки об пол, будто кто-то очень быстро перебирает босыми ногами. Звуки остановились около моего шкафа, а затем затихли.

- Досааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи.

Оно говорило голосом моей бабушки, но когда я осторожно выглянул вниз, я понял, что это вовсе не она. Облака закрыли собой луну и в тёмной комнате было почти не видно, как что-то с платком на голове и в цветастом платье бабушки ползает по полу, неуклюже переставляя руки и волочит за собой пару колёсиков, которые у него были вместо ног. Оно ползало по комнате, напевая одни и те же строчки:

- Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Я лежал на шкафу, стараясь не двигаться и не шуметь и тихо плакал, умоляя вселенную и все высшие силы прекратить этот ужас. Я понятия не имел может ли оно встать на свои колёсики и добраться до меня, а оно как-будто почувствовало мой страх и решило меня подразнить.

- Досаааадный сооор. Из мясной избушки. Хи-хи. Я тебя вижу на шкафу. Сейчас дедушка придёт и снимет тебя. Хи-хи. Он то уж тебя спустит ко мне. И тогда уж всё закончится, будешь вечно жить в нашей мясной избушке.

Я напрочь забыл о гиганте, но как только эта мразь о нём заговорила, он тут же вошёл в комнату и стал как обычно щупать руками мою кровать.

- Он здеся, на шкафу сидит. Хи-хи. Прячется от тебя. Досаааадный сооор. Из мясной избушки.

Гигант разогнулся и подошёл к шкафу. Сначала он разглядывал меня, будто не понимая, есть я там или нет. Я боялся, что сейчас он проведёт по шкафу своей огромной рукой и на этом всё закончится, но он лишь громко вздохнул, а затем развернулся и вышел из комнаты.

- Повезло тебе сучёнышь, что дедушка глухой. Эх, старый дурак. Досадный сор. Вот уж бы я до тебя добралась.

Оно ещё какое-то время ползало по комнате, напевая свой стишок, а затем скрип колёсиков стал удаляться в сторону кладовки, после чего затих.

Утром приехали родители и забрали меня домой. Вернулись они раньше, чем нужно, но я был рад наконец уехать из этого ужаса. Когда мы проезжали мимо памятника Калинину, на всякий случай я отвернулся. Отец повернулся к маме и шёпотом сказал:

- Совсем плохие стали.

Больше я у бабушки не ночевал. Когда в следующий раз родителям понадобилось уехать по делам, я уже был достаточно самостоятельным, чтобы остаться дома одному. Стариков я продолжал навещать. Ещё какое-то время мы с отцом приходили и как могли помогали по дому. Через несколько лет я закончил школу и уехал на учёбу в другой город, появилась куча дел и собственная жизнь, свободного времени почти не было и приезжать я стал совсем уж редко. А ещё через год их не стало.

После развода отец какое-то время жил в той квартире: хотел собрать денег и купить собственное жильё. Только съехал он оттуда неожиданно быстро, наспех найдя покупателей продал квартиру. Когда мы с ним встретились в кафе, выглядел он совсем плохо: уставшее лицо с мешками под красными как помидоры глазами, будто он совсем не спал, мятая грязная одежда и отсутствующий взгляд. Задавал мне вопросы про учёбу, но разговор как-то не клеился. Сообщил, что продал квартиру молодой семье и скоро придут рабочие делать ремонт и сказал забрать всё, что мне нужно, так как все вещи и мебель они вынесут на помойку. Когда мы уже попрощались и я уже встал из-за стола, он остановил меня:

- Только ты не задерживайся там. Бери всё, что тебе нужно и уходи…

Он на секунду задумался, а затем продолжил.

- Не знаю… Странная она какая-то, эта квартира. Всё детство в ней прожил и всё нормально было. А сейчас… Не знаю, может быть она просто состарилась.

Он не сказал мне, что он там увидел. Но я догадываюсь: мне ли не знать?

Квартира встретила меня тоскливой пустотой и тишиной, почти такой же, как когда выходил гулять Калинин. Не работали настенные часы, старый холодильник больше жужжал мотором, а за стенкой больше не гудели соседи. Скоро сюда придут рабочие, выбросят старую мебель и вещи. Поклеят новые обои и проложат ароматный деревянный пол, по которому радостно будут бегать дети. На какое-то время вдохнут в квартиру новую жизнь и она вновь будет в силах сдерживать кошмары, а те будут ждать, когда она снова ослабнет, чтобы вернуться. Может быть, через много лет, уже повзрослевшие дети новых жильцов отправят сюда ночевать своих детей и те будут смеятся с ругани побелочного, будут находить странные пустые книжки в кладовке, испорченные альбомы, будут прятаться от гиганта и завороженно смотреть, как оживший Калинин сливается с домом, превращая его в нечто ужасное.

Я наспех забрал пару вещей, которые были дороги мне как память и, последовав совету отца, последний раз оглянулся на замершую навсегда квартиру и вышел на улицу.

До поезда оставалось ещё несколько часов. Я прогулялся по парку. По тем местам, где когда-то гуляли мы с дедушкой. Присел на лавочку около памятника Калинину, достал сигарету и закурил, наблюдая за тем, как солнце медленно прячется за горизонт. Мимо меня прошёл старик, держа за руку своего внука. Когда они поравнялись с памятником, он дёрнул деда за рукав и показал пальцем прямо на Калинина:

- Смотри деда, вот он ночью гулять ходил! А потом появился огромный ты и гонялся за мной! Пойдём отсюда скорее, мне страшно!

Дед взглянул на памятник и рассмеялся.

- Тебе уже из-за твоего компьютера кошмары снятся. Ну какой же он страшный, это же Калинин. Всесоюзный староста! Э, ничего ты не понимаешь.

Источник: Мракопедия

Атомная дева

2023-11-07T15:01:41.247Z

Аннотация:

Тилли — пассажирка первого класса. Галка — одна из кочегаров, кидающих уголь в топки. Они встретились в поезде, несущем их к городу, где каждого, по слухам, ждёт новая, лучшая жизнь…

∗ ∗ ∗

Когда-то, когда всё ещё было хорошо, отец Тилли объяснял ей:

— Люди часто вообще не понимают значение слова «атом». Не удивляйся, если его используют к месту и не к месту. Для большинства это просто символ лучшего будущего, магия нового времени, как раньше электричество и магнетизм…

Вчера, разглядывая свежий, только из кассы, билет, Тилли недоумевала: зачем давать имена поездам? Это ведь не корабли.

Сегодня она увидела — и поняла.

Даже трансокеанский лайнер, целый плавучий город, унёсший Тилли от родных берегов, не поразил её так, как «Атомная Дева». Такая длинная, что последний двухэтажный вагон стоит уже за концом платформы. Обтекаемая, как пуля, сверкающая хромовыми боками…

Могучая.

Тилли вгляделась в своё отражение в высоком окне. Было так странно видеть в Свартхамне, слепом от пыли и заводского дыма, что-то чистое.

Пассажиры первого класса ждали здесь, на верхнем перроне, чтобы сразу взойти на второй этаж. Вокруг царила радостная суета: грузчики деловито катили тележки с саквояжами и шляпными картонками, одетые по-дорожному люди обнимались и жали руки на прощание. Опоры и рамы стеклянной крыши вокзала бросали на «Деву» кружевные тени. Высоко под потолком, на служебных галереях, переговаривались голуби; где-то внизу, на нижнем перроне, в закопчёном свете фонарей, вовсю заполнялись грузовые отсеки.

Тилли просто стояла, запрокинув голову, смотрела на «Деву» и не могла поверить, что не спит.

Пока сам начальник поезда, тучный мужчина в тёмно-синей форме, проверял билеты четы Эфрон с дочкой, мама кусала губы, будто они не имели права здесь находиться — будто не потратили последние деньги на три места в самом роскошном, первом вагоне. Тилли взяла её за руку.

Внутри вагон делился на две части: маленькие уютные купе и салон, сияющий красным бархатом и солнечной латунью. Огромные окна занимали почти все стены, а по углам зеленели комнатные пальмы и сочный можжевельник в кадках. Многие пассажиры не спешили расходиться по комнатам, чтобы напоследок посмотреть на город — может, Свартхамн и не красив, но кто-то из этих людей, наверное, прощается с домом…

Дом Тилли остался далеко-далеко, за серыми волнами океана. Ей просто хотелось уехать. За эти два дня ей уже опостылел смог, от которого першит в горле.

Когда она думала об этом вот так, было проще делать вид, что её не пугает ждущая впереди неизвестность.

Тилли с мамой подсели к какому-то господину за столиком у окна. Тот представился профессором археологии и теперь, отчаянно жестикулируя, втолковывал что-то им обеим.

— Ню-Аргент строится прямо на аталонской эпохе, вы это понимаете?! — вопрошал он. — На храмах! Святилищах! На бесценных находках! Бес-цен-ных! Это преступление против науки! Я понимаю — богатейшие залежи серебра, угля, нефти, благоприятный климат, но ведь можно было заложить этот ваш город нового времени чуть в стороне от руин древнейшей цивилизации мира?! Не подумайте, я сам сторонник прогресса, но вот что я вам скажу: я еду туда не за какой-то там новой жизнью, а лишь затем, чтобы успеть изучить хоть что-то…

Мама не слушала, лишь рассеянно гладила Снежинку. Интересно, а здесь, на Нова Мантерии, опоссумы водятся?..

Все вокруг прилипли к окнам, провожая летящие назад улицы; только какой-то лысый господин за соседним столом равнодушно читал газету. Передовица большими буквами сообщала: «РОВНО ГОД С ТРАГЕДИИ МЕРИДИТТА: РАНЫ ЕЩЁ СВЕЖИ».

Хорошо, что папа решил сразу пойти в купе.

Тилли отвернулась, вертя в руках свой билет.

На обороте была напечатана краткая справка об истории магистрали «Свартхамн — Ню-Аргент», единственной железной дороги от побережья к сердцу Нова Мантерии. «Мы — наследники древних умельцев: магистраль следует маршруту крупной аталонской дороги, которая прекрасно сохранилась вопреки прошедшим векам…»

Дома, спасаясь от мысли, что скоро она навсегда покинет всё, что знала, Тилли читала о магистрали в библиотеке. Газеты писали, что строительство благословили высшие силы — таким оно вышло быстрым и лёгким. Неизвестно, какие секреты аталоны унесли с собой, но их дорога не зарастала лесом, их виадуки, высеченные из скальной породы, были прочнее самих гор, и прокладывать рельсы по ним было проще простого…

Город кончился. На последнем мосту на окраине собралась поглазеть небольшая толпа.

Всё произошло очень быстро.

Посылая зевакам прощальный привет, «Дева» дала гудок.

Снежинка испуганно заверещала, вырвалась из маминых рук и стрелой понеслась куда-то в конец вагона.

— Стой! — вскрикнула Тилли, кидаясь следом.

За кадками с растениями оказалась спрятанная служебная дверь, из которой как раз выходил стюард с подносом. Снежинка прошмыгнула между его ног; Тилли, не сбавляя скорость, протиснулась мимо, чудом избежав столкновения. Они ссы́пались по узкой лесенке — Снежинка всегда впереди на два шага — и помчались по тусклым коридорам без окон. Кто-то по пути вскрикивал и бранился, но Тилли не глядела по сторонам. Она почти ухватила несносное создание за хвост, но Снежинка успела юркнуть в очередную дверь, за которой…

…был ад?

На самом деле, в ад Тилли не верила. Но здесь тоже был огонь, жарко дышащий из нескольких рубиновых топок, и чёрные от угольной пыли демоны с лопатами вместо вил. Они кидали в раскрытые рты печей уголь, который сыпался на пол из протянутых из-за стены желобов.

И посреди всего этого стоял самый маленький, тонкий бесёнок, сжимая одной рукой древко лопаты, а другой — Снежинку.

Голова, обритая почти наголо, угловатая фигура, обнажённая по пояс — Тилли подумала было, что перед ней мальчишка, пока не заметила, как по-девичьи задорно торчат соски крошечных грудей. Она густо покраснела, надеясь, что неверный свет огня её не выдаст.

— Твоя, что ли? — без лишних слов спросила девушка с лопатой.

Тилли только и смогла кивнуть.

Девушка шагнула к ней, хрустя по рассыпанному углю башмаками, и вручила беглянку. На светлой шкурке опоссума остался отпечаток грязных пальцев — ладони у неё были совсем чёрные, и нос почему-то тоже.

— Следи получше за своей крысой, — сказала девушка.

— Это не… — начала было Тилли, но тут за её спиной вырос запыхавшийся стюард.

— С-сударыня, — выговорил он. — П-пассажирам не п-положено… находиться в этой части состава. Позвольте проводить вас обратно.

И Тилли позволила. Что ей ещё оставалось?

∗ ∗ ∗

На самом деле, Галку звали Галеной.

Только мама могла придумать такую чушь. Она любила дрянные романы в мягких обложках, где брали дремучую старину, отмывали от дерьма и до кучи бахали какое-нибудь волшебство — этакие взрослые сказочки с трахом в каждой главе. По ним Галка училась читать.

Нет, ну правда, какая, чума побери, Галена? Девчонки, которых так зовут, живут в своих башнях из моржовой кости, а не кидают уголь в брюхе паровоза. А вот ей, Галке, эта работа и по плечу, и по сердцу. Тем более что выбор был невелик: если не в кочегары, то в проститутки…

Парни, пытающиеся подцепить её в кабаках, как один спрашивали: «Неужели не тяжело?!». Дурачьё. Главное — не сила, а ритм, совсем как когда гребёшь на галере — если верить маминым книжкам, конечно. Да и вообще, как будто Галка — единственная баба среди кочегаров Свартхамна. Вон, даже тут, в её смене на «Атомной Деве», есть ещё одна. Ей, бедняге, правда, без рубахи никак, хоть и жара — сиськи, небось, до пояса свесятся…

Галка решила, что попасть в самую первую смену в свой самый первый рейс на новом составе — к удаче. Люди, с которыми её поставили, трудились молча, размеренно и привычно. Она не сразу вошла в колею, но потом руки и спина поняли, как надо, и стало легче.

Галка выпрямилась вытереть грязным кулаком и без того уже чёрный от копоти нос — трубы заводов выплёвывали в воздух столько грязи, что насморк донимал весь Свартхамн круглый год, — и тут в незакрытую дверь ворвался непонятный белый комок. Пронёсся по кучам угля, запрыгнул прямо на лопату мужика слева от Галки, готового закинуть её содержимое в топку.

— Стой! — она успела сцапать тварь-самоубийцу за шкирку. Та заизвивалась, шипя распахнутой треугольной пастью. Это был кто-то вроде крысы-альбиноса с длинным голым хвостом, только размером с жирную кошку. И почему-то с человеческими руками.

Галка хотела смачно выругаться, но позабыла, когда на пороге застыло видение из дурацких маминых книжек.

Чистенькая, хорошенькая, стройная — девчонка была словно сахарный ангел с грошовой открытки. Белое платье — какой-нибудь поэт сказал бы «белое, как снег», но когда это снег в Свартхамне бывал белым? — белые башмачки, сразу безнадёжно испачканные угольной пылью. Белое кукольное личико, волосы и те светлые в белизну — и только глаза чёрные, как агаты в последних маминых серёжках.

Всё, что случилось, заняло меньше минуты. Но, даже когда девчонку увели назад на верхний этаж, она словно отпечаталась у Галки в глазах белым пятном среди черноты, вроде тех, что остаются под веками после того, как посмотришь на солнце.

∗ ∗ ∗

Тилли бежала за Снежинкой и никак не могла догнать.

Она спотыкалась и падала, пачкая платье. Неуклюже карабкалась на завалы, осыпающиеся под руками, перепрыгивала через какие-то тёмные кучи — разглядывать их не хотелось.

— Тилли!..

Кто-то звал её. Звал снова и снова, откуда-то из невообразимых далей, и голос был почти знакомым, но узнать его она не могла, и обернуться тоже.

Злое красное небо подпирали колонны дыма.

— Тилли!..

Она наконец схватила глупого опоссума в охапку, но пальцы провалились во что-то холодное и склизкое.

Прогнившая шкурка Снежинки расползалась под руками, стекая с хрупких костей.

— Тилли!!

Тилли вздрогнула и ударилась лбом о стекло.

Папа — худой, посеревший, с новыми седыми прядями в редеющих волосах — смотрел на неё с беспокойством.

— Всё в порядке, — торопливо сказала Тилли. Она задремала около окна в их купе. Там, за стеклом, сиреневое небо целовал последний луч заката. Ей показалось было, что широкие равнины, по которым неслась «Атомная Дева», укрыты туманом, но на самом деле это были цветы — мириады нежных пушистых головок, мерцающих в сумерках…

Отец кивнул и снова скрылся за ширмой, за которой уже спала мама. Её страшно укачивало во всём, что движется, и весь путь от дома она глотала пилюли, от которых могла проспать весь день.

Снежинка, свернувшись клубком, мирно лежала у неё на подушке.

Тилли решила, что нужно умыться и тоже заснуть. Молния не попадает два раза в одно место, так, может, и двух кошмаров за ночь не случится?

Уборные располагались в конце вагона, и, уже выходя из одной из них, Тилли услышала странные звуки за дверью, ведущей в ресторан.

Свет там не горел, стулья покоились на столах, но заперто не было, а около стеклянного шкафа с дорогими винами копошился кто-то в жилете официанта.

— Эй! — сказала Тилли.

Паренёк у шкафа рывком обернулся и оказался её ровесником — лет пятнадцать, не больше. Лицо у него было как у кота, пойманного на краже сливок.

Всё понятно. Как будто слуги в их доме — в их прежнем доме — никогда не таскали лакомые кусочки из буфета. Тилли не собиралась доносить на воришку, но тут у неё в голове загорелся маленький фонарик.

— Я никому не скажу, — пообещала она, — если сделаешь для меня кое-что. Ладно?

Она оглянулась, нашла на кафедре метрдотеля бумагу и карандаш. Минуту подумала, кусая кончик, и своим лучшим почерком вывела: «Я бы очень хотела лично поблагодарить вас за крысу».

— Вот, — она сложила лист конвертом и отдала официанту. — Найди девушку… из тех, что кидают уголь. Ей лет примерно как мне, очень худая, с обритой головой. Хорошо?

Парнишка с недоверием посмотрел на письмо, потом на неё. Он явно не горел желанием быть мальчиком на побегушках.

Тилли закусила губу и, решившись, вытащила из волос, собранных пучком на затылке, одну шпильку. Настоящее белое золото и жемчуг. Бабушкин подарок, который мама строго-настрого запретила продавать, даже когда они заложили всё остальное, что у них было…

— Вот, — она протянула драгоценность мальчишке. — В благодарность. Но если… если ты её не найдёшь, я всем скажу, что ты меня обокрал, ясно?!

Глаза официанта загорелись. Он попробовал шпильку на зуб, остался доволен и, кивнув, спрятал записку за пазуху.

∗ ∗ ∗

Тилли не пришлось долго сомневаться в его честности. Уже на следующее утро за завтраком тот же парнишка наливал ей чай и нарочно пролил его мимо. Рассыпавшись в извинениях, он принёс Тилли новую чистую салфетку — в которой, ошибки быть не могло, хрустел спрятанный бумажный листок.

Тилли незаметно уронила записку на колени.

«В полдень внизу. Я встречу. Кстати, со сменой года».

Позже, спрятавшись за дверью уборной, Тилли вертела листок так и этак — и ничего не могла понять. Ответ был наскоро нацарапан на обратной стороне её собственного письма. Ни подписи, ни объяснений… И причём здесь смена года? Её ведь празнуют зимой, варят пряный глинтвейн и наряжают можжевеловые деревья…

Тилли резко выпрямилась, выбросила записку в корзину и поспешила туда, где зеленели деревца в кадках. Так и есть: земля в горшке с можжевельником была подозрительно рыхлой, и под ней блестело сокровище.

Ключ от служебной двери.

Она едва дождалась полудня. Выскользнула из купе — мама всё равно спала, а папа невидящим взглядом смотрел в окно, на далёкие гребни гор. Никто не остановил Тилли, когда она, прижимая в груди завёрнутые в салфетку пирожные с завтрака, пробиралась туда, куда ей было нельзя.

Её правда ждали внизу. Она. Та девушка из царства угля, огня и мрака.

Сейчас она была отмыта от угольной пыли; просторная синяя блуза, выцветшая от стирок, была небрежно заправлена в узкие чёрные брюки. Русый пушок на голове нежно просвечивал до са́мой кожи, светло-серые глаза смотрели с лукавым любопытством.

— Ну, привет, — сказала девушка, усмехаясь, и Тилли вдруг поняла, что совершенно не знает, что говорить.

— П-привет, — выдохнула она. — Прости, если я отвлекла тебя от дел, я просто хотела… Снежинка, она испугалась гудка… Мама её очень любит, она бы страшно расстроилась, если бы… В общем, спасибо, и…

Она поняла, что запуталась окончательно.

— Я… Меня зовут Тилли.

Сероглазая девушка кивнула.

— Круто. А меня Галка.

— Подожди, это же не настоящее имя, да? — растерялась Тилли. — Ну, то есть Тилли — это Матильда…

— А Галка — это такая птица с чёрным клювом, — девушка бодро шмыгнула носом, под которым всё ещё оставалось немножко копоти. — Смекаешь?

— А как тебя называет мама?

Галка пожала плечами.

— Ей повезёт, если она своё-то имя вспомнит. У нас в Свартхамне всего два варианта: ты или пьёшь воду, в которую фабрики сбрасывают тонны дерьма, и живёшь недолго, или пьёшь виски, и тогда недолго живут твои мозги.

Тилли сдалась.

— В общем, я просто хотела увидеться с тобой, и… — она почувствовала, что краснеет, и протянула Галке свёрток. — Вот. Это тебе.

Та развернула салфетку, хмыкнула:

— Подачки с барского стола? Думаешь, нас тут не кормят?

— Н-нет, вовсе нет, — Тилли замотала головой. — Я п-просто не ем шоколад, и…

Галка прищурилась.

— Врёшь.

— Вру, — с облегчением призналась Тилли и почему-то рассмеялась. Галка улыбнулась в ответ.

Пирожные они съели вместе, спрятавшись в кладовке со швабрами и коробками стирального порошка. Галка смеялась с набитым ртом и облизывала пальцы.

— Ой, а тебе не нужно на работу? — спохватилась Тилли, поняв, что не знает, который час.

— Не, — Галка потянулась, встав с перевёрнутого ведра. — У нас смены шесть через двенадцать, времени полно. Хочешь, пойдём поглядим, что ещё в этом поезде есть?

— А можно? — засомневалась Тилли.

Галка подмигнула.

— Не спрашивай — и не получишь отказа!

∗ ∗ ∗

— Туда нельзя, — сказала Галка, кивнув налево. — В локомотив никого не пускают. Там машинное отделение, и все боятся, что кто-нибудь проберётся и его взорвёт. Да и смотреть нечего. Ты ж не хочешь знакомиться с машинистом и начальником поезда? — она весело фыркнула. — Ты его видала? Он жирный такой, из штанов дирижабль сделать можно!

Поэтому они пошли направо, в направлении хвоста «Девы».

Галка провела Тилли по первым двум вагонам, населённым кочегарами — мимо купе-бараков с трёхэтажными кроватями, полных храпа и запаха закопчённых усталых тел, мимо столовой, оглушающей звоном ложек. Здесь не было ни одного окна, как не было и сияющей, радостной чистоты первого класса, поневоле заставляющей верить, что ты едешь к чему-то лучшему. Ступая по затоптанным полам, Тилли остро чувствовала, какая она чужая здесь в своём белом платье, но никто на неё не смотрел. Наверное, минуты отдыха были слишком драгоценны, чтобы тратить их на такую ерунду, как незваные гости.

Под потолком и без того тесных коридоров тянулись трубы. Галка объяснила: они шли к локомотиву из дальних вагонов, набитых углём, и бесперебойно подавали кочегарам топливо. Конец одной из таких Тилли как раз видела там, около огромных топок.

— Не знаю, как тут вообще что работает, — сказала Галка, — но жрёт эта девка как не в себя. Руками не натаскаешься.

Ещё дальше были кухни — отдельно для пассажиров и для рабочих, — кладовые с провизией, прачечные, выдыхающие клубы влажного пара… У Тилли голова шла кругом. Может, всё-таки сон?..

Она остановилась перевести дух в крытом тамбуре между вагонов. Здесь было пусто, и, хоть грохот колёс под вибрирующим полом не оставлял тишине ни шанса, их монотонное пение звучало как колыбельная после беспокойных человеческих звуков. По бокам тамбура с обеих сторон были дверцы, а в них — небольшие окошки на уровне глаз. Тилли прильнула к одному: за ним блестела вода. Обернулась на другое — вода и там, до самого горизонта…

— Это Птичий мост! — радостно сказала она Галке, перекрикивая шум. — Я про него читала! Мы среди озера, на перешейке, который насыпали аталоны! Десять тысяч лет прошло, а он всё ещё прямой, как по линейке, представляешь?!

Вода была неглубокой — тут и там, качая метёлками на ветру, из неё поднимались заросли камыша. Белое солнце рисовало на озере сияющую полосу, и мелкие волны дробили её на чешуйки. Голубое небо казалось далёким и просторным, прозрачные перистые облака где-то невообразимо высоко были бессильны бросить на землю тень, и Тилли вдруг стало безумно тесно за крошечным, мутным от старых дождевых потёков окном.

Она без особой надежды опустила взгляд на дверь и поняла, что замка на ней нет — только задвижка в тяжёлых петлях.

— Стой! — крикнула Галка, увидев, что она делает, но опоздала.

Не думая, Тилли отодвинула засов. Ветер, обтекающий стремительно несущийся поезд, рванул дверь наружу, а пальцы Тилли не успели сообразить, что надо выпустить ручку.

На мгновение время остановилось, и Тилли почувствовала, что летит.

Пара цепких рук обхватила её за талию, втащила обратно в вагон, бросила на стену; прижала, словно тот, кто этими руками управлял, боялся, что она прыгнет снова.

— Чума побери! — выдохнула Галка, глядя на неё дикими глазами. — Больше так не делай!

Тилли смотрела ей в лицо, глубоко и часто дыша. Падая, она не успела испугаться, и страх почему-то не спешил приходить до сих пор — может быть, потому, что для него просто не было места?

Они с Галкой стояли в дверном проёме — ярком портале из полумрака тамбура в ослепительный мир снаружи, — и встречный воздух трепал их волосы и одежду, охлаждая Тилли горящее лицо. «Атомная Дева» мчалась по перешейку едва-едва шире рельсов, так быстро, что поднимала вслед за собой волну, и светлая озёрная вода подступала почти к самым колёсам.

Тилли высвободила запястья из цепкой Галкиной хватки и обняла её. Прижалась к поджарому, сухому телу под складками рубашки, пахнущей дешёвым мылом, чувствуя под руками острые лопатки и позвоночник; уткнулась носом ей в шею. Галка на миг застыла — и обняла в ответ, почти яростно, почти больно, и Тилли вдруг очень захотелось, чтобы эта секунда не кончалась вечность.

Они чуть отстранились, не выпуская друг друга до конца. Тилли заглянула Галке в глаза, с тоской понимая, что скоро время снова пойдёт как надо и принесёт с собой вопросы о том, что это было, но тут «Дева» вспугнула стаю собравшихся около перешейка журавлей, и они поднялись на крыло белым вихрем — назад и вверх…

Когда тёплая метель закрыла солнце, а шелест перьев на миг стал громче стука колёс, Тилли встала на цыпочки и поцеловала Галку в губы.

∗ ∗ ∗

Тилли как-то прочла в одном из папиных толстых журналов статью о том, что любовь — это всего лишь гормоны. Автор с безжалостной иронией утверждал: то, чему посвящены тысячи стихов, то, что некоторые считают самой прекрасной и важной частью жизни, на самом деле не более чем работа желёз. Причём у подростков они действуют особенно бурно — отсюда и нелепый, нежный пыл возносимой до небес «первой любви»…

Тилли было плевать. Пусть железы и гормоны — если это они заставляют её чувствовать себя так, она согласна.

С того мига, как журавли промчались мимо, едва не задев её крыльями, Тилли жила как в лихорадке. Спала кое-как, ела через раз; с каждым шагом по коврам своего второго этажа чувствовала ступнями, как там, под полом, живёт и дышит совсем другой мир — такой чужой и всё-таки теперь немножечко и её тоже.

Она соврала папе с мамой, что подружилась с девушками из другого вагона. У родителей не было сил беспокоиться о том, где она пропадает, так что они поверили. Расписание Галкиных смен намертво врезалось в память — разбуди Тилли среди ночи, рассказала бы без запинки.

Смешно вспомнить: а она-то боялась, что шесть дней пути до Ню-Аргента будут мучительно скучными.

Тилли убегала к Галке каждый раз, когда могла. Они прятались в кладовках, закрывшись изнутри на швабру, и лежали в обнимку на тюках постиранных простыней. Тилли не умела целоваться, и ей приходилось учиться на ходу. Получалось совсем не как в книжках, которые врали, что при поцелуе с тем, кого любишь, вокруг сияют волшебные искры, а с неба льётся ангельский глас. Их с Галкой поцелуи выходили неловкими и мокрыми, и Тилли постоянно мешал нос, но вот что удивительно: ни в одной книге на свете не писали о том, что это всё ни капельки не важно.

Кажется, впервые за весь этот долгий, долгий год Тилли начала вспоминать, как это — быть счастливой.

Ещё они продолжали исследовать дальние вагоны. Идти до них было столько, что уставали ноги, и Тилли понимала, что эти туфли потом придётся выбросить, а других у неё всего две пары — зато в конце «Девы» было много интересного. Там начиналась грузовая часть, вагоны которой не были поделены на этажи, чтобы вместить под высоченный потолок огромные машины. Тилли узнавала экскаваторы и катки, разобранные подъёмные краны, исполинские буры… Похоже, Ню-Аргенту не терпелось скорей стать большим, чтобы вместить новых граждан, спешащих к нему со всего света.

В этот город стремились от смога промышленных центров и безработицы. От непосильных долгов и запятнанных репутаций. От закостенелых церквей и семей, способных задушить. Тилли знала многих, чьи друзья и родные уехали осваивать новый континент. У брата её школьной подружки не было ни гроша за душой, кроме надежды, но потом он писал домой, что у него получилось. Что там для каждого найдётся место, кем бы ты ни был и кем бы ни хотел быть…

Один раз, когда Тилли с Галкой разглядывали гусеницы гигантского землеройного агрегата, их чуть не застукали инженеры, пришедшие с проверкой. К счастью, массивные механизмы загородили обзор от двери: услышав голоса, Галка успела подсадить Тилли в огромный ковш и сама подтянулась следом. Они замерли на дне — ковш был длиннее Галкиного роста — и, как две дурочки, еле сдерживали смех, пока ничего не подозревающие люди ходили вокруг, простукивая стенки машин.

Когда инженеры ушли восвояси, Галка и Тилли ещё долго лежали в своём убежище, прижавшись друг к другу. Внизу стучали колёса — мерный, неумолчный звук, как будто биение сердца «Атомной Девы», и Тилли казалось, что её собственное сердце бьётся с ним в такт.

∗ ∗ ∗

Нова Мантерия была прекрасна.

«Атомная Дева» летела мимо бесконечных лугов, где качались серебряные волны трав, и среди них островами паслись огромные шерстистые звери. Мимо фруктовых рощ в снежно-белом и закатно-розовом цвету. Мимо девственных лесов, где олени с замшелыми рогами поворачивали головы ей вслед, а деревья в несколько обхватов расступались живым тоннелем, и их ветви сплетались там, высоко-высоко, как свод зелёного собора.

Табуны диких лошадей на степных просторах скакали с «Девой» бок о бок, мчась с ней наперегонки. Солнце играло с ней в прятки меж огромных каменных мостов и колонн, которые ветер за тысячи лет выточил из скал.

Поэтому, когда Тилли вышла в общий салон и увидела за окнами закопчённые трущобы, ей волей-неволей пришлось поверить в невозможное.

Выходит, пока она спала, прошло много-много лет. Люди, которые раньше селились по берегам Нова Мантерии, освоили её целиком, и им стало тесно даже в её необъятном сердце. Они расширяли свои города, шаг за шагом, навстречу друг другу, и теперь не осталось ни полей, ни лесов, ни великого озера, через которое ведёт Птичий мост — только один огромный Свартхамн.

— Тилли, — позвал кто-то невидимый и далёкий.

С сердцем, тяжёлым и немым от горя, она прижалась ладонями к окну.

Там, снаружи, царили вечные сумерки мира, небо которого затянуто дымом и пеплом. Кирпичные дома с заколоченными окнами, осыпаясь, пьяно кренились набок. Измученные женщины развешивали на верёвках серое бельё, тощие дети дрались за объедки с собаками, которые клочьями теряли шерсть. Над всем этим рядами обломанных зубов торчали фабричные трубы.

— Билеты! Билеты! Предъявите ваши билеты!..

Тилли оглянулась: по салону тяжёлой поступью шёл контролёр в красной фуражке.

Она посмотрела на папу, который сидел напротив. Он казался ещё бледнее, чем обычно, и ещё старше — как будто годы, которые Тилли проспала, не пощадили его ни на день. Не поднимая головы, отец протянул контролёру свой билет.

Тот взял его большой, беспощадной рукой. Посмотрел глазами, скрытыми тенью от козырька. Помолчал — кажется, целую вечность, в которую Тилли никак не могла вдохнуть.

И тяжело, как лавина, прогрохотал:

— МЕРИДИТТ?!

Тут замолчали даже колёса.

В невероятном, кошмарном безмолвии все вокруг уставились на папу неподвижными взглядами, полными ненависти. Тилли чувствовала их кожей, как муравей чувствует солнечный жар, который ребёнок фокусирует ему на спину увеличительным стеклом. Вшухх, язычок пламени — и всё.

— Он не виноват! — закричала она изо всех сил, пытаясь разбить толстое стекло тишины. Вскочила на ноги, расправила плечи; сжав кулаки, встала перед контролёром, который был выше неё почти вдвое, словно надеялась закрыть отца собой. — Он никому не хотел зла! Он пытался сделать лучше! Лучше для всех!..

Тилли проснулась, задыхаясь, как будто и правда кричала. Горло саднило, глаза жгло от слёз.

Она не назвала Галке своего настоящего имени. Матильда Меридитт-Эфрон.

Они лишились всего. Доброго имени, друзей, которых в хорошие годы было столько, что Тилли казалось, будто их семью любит весь мир. Все деньги, вырученные от спешной продажи дома, загородной усадьбы, папиной библиотеки и маминых украшений, ушли на билеты до Нова Мантерии. Последние из знакомых, кто не отвернулся сразу, помогли выправить новые документы на мамину девичью фамилию.

Это всё было так неправильно. Так нечестно.

Папа всего лишь хотел, чтобы энергия была дешёвой и чистой. Чтобы люди каждое лето не умирали от смога, чтобы дети не рождались больными и потом с юных лет не работали в угольных шахтах. Тилли читала про бабочек, которые из белых стали чёрными, потому что дым фабрик закоптил белые стволы берёз, под которые они мимикрируют. Так не могло продолжаться. Все вокруг были слишком заняты тысячей неважных вещей, чтобы понять: если что-то не изменить, будущего не случится. Просто когда-нибудь кончится уголь. Просто когда-нибудь станет совсем нечем дышать.

Папа не объяснял ей, что именно он задумал — кто вообще объясняет такое девчонкам? Но Тилли подслушивала разговоры под дверью его кабинета и собирала знания по крупицам. Отец и его коллега, профессор Ширли, считали, что смогут приручить атом. Они даже придумали защитные костюмы, чтобы работать с опасными металлами из горных глубин — ведь они могли убить тех, кто приблизится к ним с голыми руками…

Именно поэтому папа устроил свою лабораторию вдали от города, чтобы никому не навредить — даже до Оксвича, ближайшей деревни, от неё было несколько миль.

Именно поэтому, когда над миром, одетым в клейкие молодые листья, грохнул взрыв, умерли просто сотни, а не сотни тысяч.

Тилли до сих пор не могла понять, почему всю вину повесили на отца, если ошибка принадлежала профессору Ширли. Папа выжил, потому что в тот вечер был далеко — он приехал к Тилли в гимназию на ежегодный весенний бал. Но газетам было неинтересно писать про учёного, которого испарило на месте. Им нужен был злодей — живой, разрываемый виной и горем…

Мама строго-настрого запретила Тилли читать о «трагедии Меридитта», но она таскала газеты из почтового ящика и по ночам листала их под одеялом. С передовиц, бесстыжие в своём равнодушии, смотрели фотографии кратера на месте лаборатории и поломанных вокруг деревьев. Лежал в руинах разрушенный Оксвич. Люди со спинами, похожими на недожаренный бифштекс, умирали, уткнувшись лицами в землю. Рыдали в камеру дети, пустыми от шока глазами смотрели их матери. Остовы домов торчали, как обглоданные кости. Тилли не знала, кому хватило сил с холодным сердцем заснять этот ужас и эту боль.

Когда вышли первые репортажи, она думала, что папу растерзают заживо.

В один страшный час вокруг их дома правда собралась толпа, готовая идти на штурм, но отца защитила полиция — затем, чтобы он мог невредимым добраться до зала суда. Процесс шумел на всю страну больше месяца. В итоге доктору Меридитту вменили в вину «преступную небрежность», за которую не сажают в тюрьму. В конце концов, он и так был наказан сильнее, чем мог наказать закон.

А потом один за другим стали умирать журналисты и полицейские, ездившие на расследования, и обитатели Оксвича, не убитые взрывом. Это назвали «атомной болезнью». У них выпадали волосы, отмирали органы, стремительно росли опухоли, и никто не мог ничего для них сделать.

Папа похудел, как скелет в классе анатомии. В его глазах совсем не осталось жизни.

Там, в Свартхамне, в холле гостиницы, Тилли тайком от мамы читала в газете про первую годовщину катастрофы. На фотографиях красовались двухголовые телята и олени на шести ногах.

«Раны ещё свежи»… Сколько лет они будут заживать, эти раны?

Их семье не оставалось ничего другого — только бежать.

И они убежали.

Они до сих пор убегали. И всё ещё, всё ещё не были достаточно далеко.

∗ ∗ ∗

Вселенная любит рифмовать похожее, и назавтра, на четвёртый день пути, Галка потребовала:

— Ну, колись, и что не устраивало вас с предками на старом месте?

Они сидели в сушильной комнате для вещей пассажиров. Бельё кочегаров и прочего персонала сушили у огромных труб отопления, но нежная материя дорогих простыней и платьев требовала иного подхода. Под неё отвели целый вагон с рядами крупных прорезей в стенах — для вентиляции. Галка сидела в углу, надёжно скрытая от посторонних глаз занавесом из пододеяльников и наволочек, а Тилли лежала головой у неё на коленях. Вечернее низкое солнце заглядывало в щели, рисуя на всём, что внутри, золотые полосы.

— Ничего, — сказала Тилли. Это был не её секрет, и она не имела права его выдавать. — Просто решили переехать.

Галка весело фыркнула.

— Ну да, — хмыкнула она. — Так я и поверила. Кто вообще едет на материк под названием Нова Мантерия, в город Ню-Аргент, просто так?

Она помолчала, а потом вдруг сказала:

— Я вот убегу. В гробу я видала ворочать уголь. Доедем до места, и только они меня и видели.

Тилли вытянула руку вперёд и вверх, глядя, как солнечные лучи пронизывают её насквозь, заставляя светиться оранжево-розовым. Галка прищурилась на свет; протянула ладонь, и они переплели пальцы. Тилли была без ума от её рук: узких, сухих — отчётливо виден каждый сустав, каждая косточка, — намозоленных лопатой, а под коротко обрезанными ногтями — чёрные полумесяцы угольной пыли…

Она вдруг подумала: а что, если всё и вправду получится? Новое начало. Новая жизнь.

Может быть, там, где на него не смотрят с ненавистью, папа сможет снова разглядеть за пеленой боли, ради чего он делал то, что делал. Может быть, ему хватит сил захотеть продолжить. Может быть, он даже позволит Тилли помочь. Она могла бы быть секретарём или ассистенткой, да кем угодно, хоть просто варить ему кофе…

— Да, — сказала она вслух. — Ты заслуживаешь большего.

Тогда оно виделось таким далёким, это «доедем». Тилли чувствовала себя как в сказке, а сказочное время течёт иначе. Той ночью ей снилось, что они с «Атомной Девой» мчатся вперёд дни, и недели, и годы, и путь не кончается никогда, и это было так хорошо, что жаль было просыпаться.

По-настоящему Тилли проснулась на исходе пятого дня.

Вечером в ресторане подавали шампанское, потому что это был прощальный ужин, последний ужин до Ню-Аргента и всего, что там ждёт, и мама, зевая, сказала:

— Хвала небесам, неужели завтра всё это кончится?

Родители обычно запрещали Тилли вино, и она пила шампанское в первый раз. Слова матери заставили её поперхнуться. Колючие пузырьки ударили в нос.

Завтра всё кончится.

Всё. Вообще всё. Уже завтра.

∗ ∗ ∗

Галка спешила на вечернюю смену, когда белый вихрь слетел вниз по служебной лестнице и врезался в неё, как ядро.

Тилли, рыдая, повисла на ней, будто самый красивый на свете балласт. Понимая, что ничего от неё сейчас не добьётся, Галка, ругаясь сквозь зубы, потащила её к их любимой кладовке. Не слишком нежно стряхнула девчонку со своей шеи на тюки с чистым бельём из прачечной, привычным движением продела швабру в дверную ручку.

Чума побери, если она опоздает на смену…

— Да что стряслось?! — потребовала Галка, опускаясь перед Тилли на колени. Та только мотала головой и размазывала слёзы по щекам. Галке пришлось едва не до хруста сжать её плечи, чтобы хоть как-то привести её в чувство.

— Я, — с трудом выговорила Тилли, — прости, я п-просто… я… М-мы ведь завтра уже приедем… уже завтра, понимаешь?! И… и в-всё! Я — я н-не хочу… я… — она отчаянно всхлипнула, — я не смогу, я не хочу без тебя, я… да, мама и п-папа, они… они не… ну и пускай это всё только гормоны, мне всё равно, я…

Галка зажмурилась, пытаясь осмыслить этот бурный бессвязный поток.

Ну да. Завтра всё кончится. И даже богатенькая наивная дурочка, если у неё есть хоть капля мозгов, должна понимать, что по-другому не бывает. Только в маминых книжках принцы женятся на нищенках, а потом две главы подряд не вылазят с ними из постели...

— Я хочу с тобой, — вдруг выдохнула Тилли, больше не плача. — Сбежать. Куда угодно. Только с тобой. Пожалуйста.

Галка вскинула брови, гадая, не ослышалась ли.

— Сбежать? — фыркнула она. — Ты что несёшь? Будем жить под мостом, да? И согревать друг друга своей любовью? Ты вообще представляешь себе настоящую жизнь?! Это тебе не роскошное купе первого класса!..

Тилли вскинула руки и принялась возиться с причёской.

— Вот, — она протянула Галке сложенные лодочкой ладони, в которых сверкали золотые шпильки. — На первое время должно хватить, а потом… потом мы что-нибудь придумаем, или… или…

Волосы Тилли, всегда убранные в аккуратный пучок приличной хорошей девочки, невозможно светлыми прядями упали на плечи и грудь. Ладони, держащие шпильки, дрожали; чёрные глаза смотрели с отчаянной мольбой, с каким-то невыразимо тоскливым желанием, как будто её жизнь правда закончилась бы, скажи Галка «нет», и Галка вдруг поняла, что не скажет. Что вся циничная мудрость улиц слетает, как шелуха, потому что где-то там, внутри, она ничего не хочет так сильно, как прожить с этой девчонкой до конца своих дней, пока смерть не постучится в двери и не скажет, что им пора. Прожить хоть под мостом, хоть в худшем из ню-аргентских притонов, неважно. Любить её, трогать, заставлять смеяться. Каким-нибудь научным чудом хвалёного нового века заделать ей детей.

Галка подалась вперёд, заваливая Тилли на мешки с бельём, и яростно впилась в её мокрые, солёные от слёз губы.

Тилли вздрогнула под ней, глубоко задышала, и Галка почувствовала, как горячие пальцы вытаскивают у неё из-под ремня подол рубашки. Тилли не была хрупкой: под платьем томилось гибкое, юное тело здоровой девушки, которую хорошо кормят — дьявол, как до него добраться?! Узкие манжеты запирались на целый ряд перламутровых пряжек, шею, которую тянуло целовать до синяков, скрыл целомудренный кружевной ворот. Галке хотелось рвануть изо всех сил, так, чтобы пуговицы градом заскакали по полу, но тогда у мамки с батей точно возникнет к Тилли куча интересных вопросов…

Галка сдержала себя и нырнула под пышный белый подол.

На мгновение она заблудилась в ворохе ткани, оборок и лент. Задохнулась, зарывшись в них лицом; в рабочем Свартхамне не цвели яблони, но Галка видела их из окон «Атомной Девы», и юбки Тилли были такими же белыми, и, кажется, пахли так же. Шелест тонкой материи заглушал звуки, как будто мира снаружи не существует. Галка провела ладонью вверх по ноге Тилли, от колена до края чулка и выше; стиснула до белых пятен мягкие, подавшиеся ей навстречу бёдра…

Пёс с ней, с этой работой. Кому она вообще нужна?

∗ ∗ ∗

Тилли проснулась одна во всём мире.

Она помнила, как, измученная, счастливая, засыпала у Галки на груди, уткнувшись носом ей в шею. Сейчас тело под ней было угловатым и холодным.

Не ошибёшься, даже если захочешь.

Тилли села, зажмурившись, чтоб не смотреть на труп. Она не видела, но точно знала, что в поезде не осталось вообще никого живого. Даже в купе у мамы с папой.

— Это сон, — прошептала она. — Просто сон.

Легче не стало.

— Тилли, — позвал кто-то прямо у неё за плечом. И снова:

— Тилли, — из ниоткуда и отовсюду сразу.

— Кто ты? — спросила Тилли, вытирая непрошенные слёзы.

— Я — третий путь.

Тилли оглянулась. Рядом не было никого.

— Иди ко мне, — сказал голос бесконечно нежно. — Я так хочу наконец тебя увидеть.

Тилли встала. Как сумела, оправила мятое платье. Она вдруг поняла, что ей нужно идти. Что она хочет идти.

— Ч-что за путь?

Она вышла в тёмный коридор, как была, босиком. В этом сне Тилли наконец поняла, откуда её зовут. Она знала дорогу.

— Первый путь, — голос звучал певуче и спокойно, но Тилли слышала в нём эхо глубокой и древней печали, — это тот, по которому идёт мир. Жить так, как живут, добывать и тратить, пока не останутся пустота и пепел. Второй — путь доктора Меридитта…

Тилли вздрогнула и остановилась.

— Стремиться к лучшему и получать смерть, — безжалостно продолжал голос. — Искать свет для всех, но находить бомбу. Сегодня один Оксвич, завтра — тысячи. Послезавтра — все…

— Как же быть? — прошептала Тилли одними губами.

— Я — третий путь. Чистая энергия без атомной болезни. Прогресс без фабричных труб Свартхамна. Никто не вырубит моих лесов. Не поставит плотин на мои реки. Всё как ты мечтала. Счастье для всех. Всегда.

Тилли шла вперёд, шаг за шагом, будто лунатик. Дверь на нижний ярус локомотива открылась перед ней сама собой, а за ней…

Та, что ждала за ней, была прекрасна. Она была похожа разом на мамин свадебный портрет, на роскошную светскую даму, в которую Тилли без ума влюбилась в двенадцать, когда её впервые взяли на «взрослый» приём, и чем-то, немножко, на Галку. Шланги и трубы, тянущиеся от докрасна раскалённых машин, сплетались в широкий подол, шлейфом уходя в темноту.

— Мы сделаем мир лучше, — сказала Она. — Мы сделаем мир прекрасным. Вместе. Хочешь?

Тилли кивнула, не в силах оторваться от Её глаз, светящихся золотом, как солнце.

Тогда Она протянула к ней свои тонкие, призрачные руки, и Тилли, не сомневаясь ни мгновения, нырнула к Ней в объятия.

∗ ∗ ∗

Галка проснулась, всё ещё чувствуя на губах её вкус.

Потянулась, лёжа на мешках голой спиной. Открыла глаза.

Тилли не было.

Её белые туфельки, перепачканные углём, сиротливо валялись на полу. Рядом змеиной шкуркой изогнулся брошенный чулок.

Швабра-засов была аккуратно поставлена в угол, а за дверью…

Галка вскочила, торопливо натягивая рубаху. Выглянула в коридор, гудящий, как сумасшедший пчелиный улей.

Там были её коллеги-кочегары, стюарды в их синих формах и даже несколько мужчин в дорогих костюмах, которым явно было место этажом выше. Все гомонили разом, суетились, ругались…

Галка поймала за шиворот какого-то парня.

— Что происходит?!

— Девчонка пропала! — бросил тот. — Из первого класса! Мамка с папкой всех на уши подняли, мы весь поезд уже обшарили — как сквозь землю…

Галка почувствовала, как её сердце тоже ухает куда-то в подземные глубины.

Девчонка пропала.

Дурёха!

Ей вдруг невыносимо, до дрожи, захотелось куда-то бежать. Что-то делать. Не дать невесть откуда взявшемуся знанию, что случилось что-то непоправимо ужасное, залезть в кости и свить там гнездо.

Галка заметила начальника поезда: его огромная фигура возвышалась у перехода в локомотив, как маяк. Она ринулась к нему, расталкивая толпу локтями.

— Та девчонка, она… — выдохнула Галка, глядя на толстяка снизу вверх, — она могла выпасть! Она уже однажды… Надо — надо остановить поезд!

Её здравая часть зло рассмеялась: ну да. И как ты будешь искать её изломанное тельце на бесконечных, как страшный сон, просторах Нова Мантерии? Кто знает, сколько часов прошло? Сколько миль осталось позади?

Начальник поезда посмотрел на неё без злости и спокойно сказал:

— Ну! Дорогая моя! Остановиться и отстать от расписания?

Галка уставилась на него, не веря своим ушам. Он что, не понимает?!

Стиснув зубы, она решительно пробралась мимо его жирного бока. Метнулась вверх по лестнице — на второй этаж локомотива, к машинисту.

Пусть поздно, пусть бесполезно, пусть глупо. Она должна была сделать хоть что-то.

Пол под ногами накренился: «Атомная Дева» шла в гору. Галка знала маршрут: они почти на месте. Впереди перевал, а за ним — конечная станция. Обещанный рай на земле.

Кабина машиниста была стеклянной почти целиком. Сквозь полукруглый прозрачный купол безразлично смотрело чистое небо. Галку никто не остановил. Она кинулась вперёд, к креслу у приборной панели и сидящему в нём человеку…

Который сросся с поездом, словно моллюск с кораблём.

Кресло обволакивало его, как кокон. Резиновые трубки и медные провода паутиной оплетали торс, шею, руки, впивались в них, будто пиявки, ныряя под кожу. У Галки на глазах тумблеры и рычаги на панели принялись переключаться сами, регулируя скорость на склоне. Машинист был неподвижен; на его бессмысленном лице застыла тупая блаженная полуулыбка. Из-под прикрытых век виднелись сплошь золотые, без зрачков, глаза.

Галка не успела даже выдохнуть что-нибудь непечатное, когда поезд преодолел подъём, перевалил через самую высокую точку, и ей открылся Ню-Аргент.

Она не разбиралась в архитектуре, она даже толком не видела других городов, кроме Свартхамна, но что-то внутри неё точно знало: нигде на свете люди — нормальные, живые люди — не строят таких домов.

Галка отпрянула от окна — и наткнулась спиной на что-то мягкое, большое и несдвигаемое, как гора.

Начальник поезда снова стоял перед ней, заслоняя выход своей тушей.

— Ч-что… что это? — почти шёпотом спросила Галка.

— Не нужно бояться, Галена, — мягко сказал начальник. — Мы просто едем домой.

Галка взглянула ему в лицо. Его глаза были такими же, как у машиниста. Золотыми, как звёзды. Мерзкими, как смола, в которую влипли мухи.

— Ты права, — сказал начальник, и в его голосе послышалось эхо многих других. — Мы — насекомые в янтаре. Застрявшие во времени. Мы ждали… Десять тысяч лет — это вечность, даже для призраков. Десять тысяч лет среди пустоты: торжество природы — но ни единого человека… Могли ли мы мечтать о целых поездах?..

Галка невольно отступила на шаг. Подумала о трёх сменах кочегаров. О пассажирах…

— Что вы с ними сделаете?!

— Мы никому не хотим причинять боль, — слова звучали как шёпот тысячи губ сразу, — но нам нужны тела. Мы были мертвы… Долго… Так долго…

Галка моргнула. Она не могла осмыслить всё, что слышала, прямо сейчас, и ухватилась за самое важное.

— Тилли! Это вы! Вы её забрали!..

— Не так, — прошелестели голоса. — Не так, как прочих. Она — огонь. Она — сердце. Она движет…

— Где она?!

Злость полыхнула огнём, сжигая страх, как бумагу. Галка сжала кулаки, и начальник поезда посторонился, давая ей пройти. Она бросилась вниз по лестнице, но голоса не отстали — теперь они шептали прямо у неё в голове.

«Не нужно тревожиться. Всё идёт так, как нужно. Незачем бороться. Мы не враги, Галена…»

— Это не моё имя!

«Тебе не будет больно. Это очень быстро, раз — и всё. Мы отдадим твоё тело юной девушке. Она отрастит твои волосы и будет вплетать в них цветы…»

— Где Тилли?

«Мы будем писать твоим друзьям письма о том, как у нас хорошо, и позовём их приехать тоже…»

Галка резко остановилась, вскинула голову.

— Где. Она?!

Голоса разом стихли, словно Галка оглохла изнутри.

Она стояла перед дверью в машинное отделение, раскрытой настежь — будто приглашая войти.

Темнота скрывала стены с потолком, и комната казалась огромной, как церковь. За круглыми окошками непонятных машин алыми языками плясал огонь. Горячий воздух застревал в горле.

Там, впереди, посреди собора неведомого бога, в клубах пара была распята Тилли.

Она висела над полом, раскинув руки; в запястья и ямки на сгибе локтя хищно вгрызались чёрные пульсирующие трубки. Такие же со всех сторон ныряли под широкий подол и оборки нижних юбок, тянулись к безвольно опущенной голове, и Галка была благодарна, что занавесь волос скрывает, как они протыкают лицо. Входят в глазницы, забираются в рот…

— Почему она? — устало спросила Галка.

«Она сама. Сама пришла на зов…»

Машины вокруг сыто гудели, пол под ногами вздрагивал, и Галка вдруг поняла, что вся комната бьётся, как сердце.

«Мы не можем без неё», — сказали у неё в голове. — «Она — главное. Поезду нужны силы…»

Уже почти ничего не чувствуя, Галка разглядела под босыми ногами Тилли ворох пыльной одежды. Из него безвольно тянулась высохшая, досуха выпитая рука. Непонятно откуда взялась мысль: наверное, это был кто-то до Тилли. Интересно, надолго ли хватит её?

Не отвечая голосам, Галка вышла. Закрыла за собой дверь.

Если поезд идёт, значит, кто-то кидает уголь. Значит, где-то горят печи.

Она шла, словно сквозь воду или сквозь сон. Мир онемел; смолк даже бесконечный стук колёс.

В самом деле, почему бы и нет? Что плохого в том, чтобы стать марионеткой, сосудом для древнего мертвеца, терпеливо ждавшего своего часа? Дать какой-то чужой девчонке заплетать тебе волосы твоими руками?

Тебя всё равно больше не будет. Не придётся помнить. Не придётся смотреть.

Галка сделала ещё шаг, и под ногой хрустнул уголь.

Она шла вперёд, и кочегары, повернув головы, как один, смотрели на неё чужими золотыми глазами.

Печь дохнула ей навстречу жаром, плотным, как стена, но Галка не остановилась.

Не сбиваясь с шага, она рыбкой нырнула в топку.

Галка — это такая птица, а птицы летают.

Хотя бы облачком чёрного дыма.

∗ ∗ ∗

Тени белых пушистых облаков бежали вслед за ними по земле и никак не могли догнать. Ветер качал поющий камыш, перекликались где-то тонконогие журавли; «Атомная Дева» мчалась по Птичьему мосту, поднимая волну на светлой озёрной воде, и перешеек, прямой, как по линейке, устремлённый вдаль, как стрела, всё не кончался и не кончался, и это было хорошо.

Тилли стояла, высунувшись из дверей тамбура, и ветер трепал её платье, щекотно бросал пряди волос ей в лицо. Она крепко держалась за поручень, но ей не было страшно упасть. Ей казалось, что ветер зовёт её туда, где рождаются облака, и что «Атомная Дева» летит за ним следом, и от этого хотелось смеяться, просто потому, что радости было столько, что Тилли, маленькая среди огромного озера на огромных равнинах, никак не могла вместить её всю.

Впереди было бесконечно просторное небо необъятного мира, и горизонт, манящий узнать, что там, за ним, и город, где никому никогда больше не будет больно.

Тилли была счастлива.

∗ ∗ ∗

«Атомная Дева» прибыла на вокзал Ню-Аргента точно в срок.

Стены грузовых вагонов поднялись, выпуская на свет землеройные машины, подъёмные краны, насосы и буры. Когда-то, тысячи лет назад, город посмеялся бы над примитивными орудиями вроде этих, но пока что их помощь была весьма кстати.

На перроне ярусом выше волновалась встречающая толпа. В ней кричали и махали руками, и вновь прибывшие, выходя из вагонов, щурили на солнце золотые глаза и с наслаждением вдыхали полной грудью.

Они возвращались домой.

Источник: Мракопедия

Дорога из желтого кирпича

2023-11-07T14:50:09.616Z

Как бы там ни было, я стараюсь сохранить теплую память о тех временах: о нашем доме в деревне и о бабушке с дедушкой. Каждое лето мы с сестрой проводили у них.

Бабушку я запомнил невысокой полненькой женщиной в пестром платочке, которая с раннего утра копошилась на кухне, а к вечеру стол ломился от мясных пирогов, отварной картошки с укропом, окрошки, салатов, пельменей, варений на любой вкус, домашнего кваса и других яств в таком количестве, которое обычному человеку просто не съесть. Дедушка был высокий и крепкий для своего возраста старик, с огромной седой бородищей. В молодости он был уважаемым в деревне охотником, плотником и просто мастером на все руки, к которому до сих пор обращались с различными заказами даже из города. Угрюмого и молчаливого дедушку я немного боялся, однако он был таким только снаружи, ведь под конец дня неизменно протягивал нам с сестрой по цветастой конфете «Птичье молоко» или белую, завернутую в пакетик зефирку – сладости, которыми нечасто баловали родители. Когда дедушка не чинил что-нибудь во дворе и не копал огород, он любил запираться в своем гараже, служившем ему мастерской, где мастерил мебель или занимался своими таинственными дедовскими делами.

Я любил наш деревенский домишко, несмотря на то, что телевизор там не ловил канал с мультиками, а вместо удобной ванны и душа на участке стояло непонятное, всегда темное здание, под названием «баня». Зато там было широченное бескрайнее поле, краешек которого золотило закатное солнце, и на котором хорошо было лежать, зарывшись в высокой траве. Была тарзанка, устроенная деревенской ребятней, и большой пруд для купания. Был серый кот Барсик и цветные коровы, без всякого присмотра бродящие по деревне. Был там, конечно же, лес. Не чахлый городской парк, загаженный алкашами и не березовая рощица, просматриваемая насквозь, а темный, дремучий, настоящий дальневосточный лес. Такой, в котором вершины елей закрывают небо, и, как бы ни пылал летний день зноем, под их сенью всегда пахнет сыростью и грибами. Лес был нашим любимым местом. Бабушка с дедом категорически запрещали ходить туда, но кого и когда это могло остановить? Мы могли гулять в нем часами, собирая шишки и высохшие трутовики, и отыскивая всевозможные приключения.

Помню, что в тот период я прочитал книгу «Волшебник изумрудного города» и рассказал Ане историю о дороге из желтого кирпича. Той самой, что вела к волшебному городу, на башнях которого сияли драгоценные камни. Конечно же, я преподносил это не как вымысел, а как самую настоящую правду, и что дорога, вымощенная желтым булыжником, скрывалась где-то в нашем лесу. Я даже отыскал пустую бутылку из-под водки, расколотил горлышко и выудил оттуда стеклянный шарик, выдав за настоящий изумруд. Помню, что в тот момент Аниному восторгу не было предела, равно как и потоку слез, когда шарик потерялся спустя пару дней. Сестренка с ума сходила по этой истории, а я не разубеждал ее. Напротив – теплыми летними днями, которыми мы гуляли по лесу, я продолжал травить байки, сюжет которых давно вышел за пределы доброй сказки писателя Волкова, и сдабривался выдумками, которые я сочинял на ходу. В основном, все более мрачными и пугающими: о чудовищах и ловушках, подстерегающих на пути, о черных людях, ходящих на головах или о хищных деревьях, притаившихся у дороги и лопающих маленьких девочек.

Не знаю, зачем я это делал. Из озорства или просто от скуки, а может мне льстил восторженный взгляд младшей сестры, смотрящей на меня снизу вверх. Аня была младше на три года – наивной и глупенькой девочкой, готовой поверить, что луна сделана из голландского сыра. Она слушала меня с открытым от удивления ртом, а я был невероятно доволен собой.

Это продолжалось, пока мне не наскучило. Вскоре наскучили и Аня, и деревня, и лес, и даже огромное поле с закатным солнцем. Нет, я продолжал любить сестру и бабушку с дедушкой, но в четырнадцать лет, знаете ли, другие приоритеты. Вечеринки с друзьями становятся куда более крутым занятием, нежели собирание шишек в лесу. Те, кто помладше, вдруг начинают казаться тебе глупыми малолетками, а ты представляешься себе почти взрослым, которому хочется совсем других вещей. Хочется бунтовать и нарушать запреты, гулять до рассвета или держать за руку ту симпатичную девочку, которая так кокетливо стала поглядывать на тебя на переменах. Постепенно мы с Аней отдалились друг от друга – все-таки я был старше на целых три года. Что такое три года? На самом деле, сущий пустяк, но когда ты подросток, три года – непреодолимая пропасть, через которую не перекинуть мосты. Сестра еще оставалась ребенком, а я уже перешагнул таинственный Рубикон пубертата, за которым соблазнительно маячила взрослая жизнь.

Естественным образом это отразилось и на поездках в деревню: для меня они попросту прекратились (потому что я уже умел психовать и стоять на своем), но для Ани по-прежнему оставались обязательными. Не знаю, что за бзик такой был у родителей по поводу этих деревенских каникул. Наверно, они просто хотели от нас отдохнуть, и потому спроваживали к старикам на все лето. Вот только прежнего восторга у сестры эти поездки больше не вызывали. С приближением лета она становилась тревожной, часто прислушивалась к разговорам родителей, притворно валилась с температурой или сочиняла различные небылицы. «Я видела рогатого человека в лесу», – как-то сказала она, но я, конечно же, лишь отмахнулся. Это сейчас я понимаю, что она вела себя странно, но в те времена я ничего не замечал, точнее мне попросту было плевать.

Не будь я таким эгоистом и безмозглой скотиной, я наверняка разглядел бы «звоночки», которых было достаточно. Они проскальзывали то в загнанном Анином взгляде, то в ее дрожащих плечах, то в оборванных фразах, которые раз за разом разбивались о наше безразличие. Звоночки, предвещавшие ужасный конец. Звоночки о том, что «что-то было не так».

Апогеем этого «что-то не так» стал звонок телефона, вспоровший ночную тишину нашей квартиры. Родителей всегда было из пушки не разбудить, но меня ударило будто электрическим током, и я проснулся. Рванул в коридор к телефонному аппарату. Звонила Аня.

Ее голос был тихий, но твердый и какой-то взрослый, отчего мне сразу стало тревожно.

– Саша, разбуди родителей, пусть меня заберут отсюда. – Услышал я в трубке вместо приветствия.

Спросонья мне не удавалось собраться с мыслями. Я стоял и долго не мог ничего ответить.

– Саша. Разбуди папу. Позови к телефону. – Четко и с расстановкой повторила сестра, как будто это не она, а я был ребенком, и она втолковывала мне что-то простое и очевидное. Помню, эта внезапная смена ролей меня даже обидела, и я, не пытаясь разобраться в ситуации, решил огрызнуться.

– Ты чего? Ночь на дворе. Не буду я никого будить. Чего тебе надо?

– Просто разбуди родителей, – раздраженно повторила она и, после недолгого молчания, добавила дрогнувшим голосом. – Там кто-то ходит вокруг дома… Заглядывает в окно. Это рогатый монстр из леса. Саша, разбуди папу… пожалуйста.

Не знаю, почему я поступил так, как поступил. Возможно, посчитал рассказ сестры очередной выдумкой. Возможно, я был взрослым лишь в своем представлении, а на деле мне было страшно будить других взрослых людей. А может, во мне взыграла нелепая обида за то, что мне смеет приказывать какая-то маленькая девчонка, но я не стал ничего делать. Я сказал Ане, чтобы она перестала выдумывать. Сказал, что ей все приснилось. Сказал, чтобы она шла спать и не звонила ночью. Сказал что-то еще, отчего молчание в трубке сменилось тихим Аниным плачем. Затем еще, только последние слова никто не услышал – в трубке раздались короткие сухие гудки.

Я постоял немного и положил трубку. Прошел мимо родительской спальни и свернул в свою, где укрылся с головой одеялом. «Глупой девчонке приснился кошмар,» – с абсолютной уверенностью заключил я. Заснул я легко, и сны мне не снились.

На следующий день позвонила бабушка и сказала, что Аня пропала.

Те дни отпечатались в памяти смутно. Помню, что мама беззвучно плакала в своей спальне, а меня опрашивал следователь. Помню, что несколько дней я пребывал в каком-то эмоциональном отупении, а потом со мной случилась истерика, и родителям пришлось вызвать скорую помощь. Приехавший врач поставил какой-то укол, после которого я сразу заснул. В ту ночь впервые за долгое время я видел сон – мне снилась дорога из желтого кирпича.

∗ ∗ ∗

Аню не нашли ни на следующий день, ни через два, ни через неделю. Пролетели бессмысленные летние дни, отзвенели школьные звонки в коридорах, испарились из памяти поздравления, елка и мандарины, отгремели январские вьюги, расцвели почки на вербах. Мне исполнилось семнадцать, и меня впереди ждала взрослая жизнь. Ане навсегда осталось тринадцать – она исчезла, не оставив даже следа.

Полиция долго рассматривала версию похищения, но в итоге остановилась на том, что Аня по какой-то невыясненной причине сбежала ночью и потерялась в лесу. Найти живого человека в тайге очень сложно. Мертвого – практически невозможно. Даже родители потихоньку стали смиряться, но я – нет.

Майское солнце согревало проклюнувшуюся на деревьях листву, когда я заявил им, что на это лето хочу поехать в деревню. Родители тревожно переглянулись, и куривший на балконе отец закашлялся дымом. С тем же рвением, с каким родители норовили спровадить нас раньше, они начали уговаривать меня остаться, но в семнадцать лет я был на удивление упрямым ослом.

∗ ∗ ∗

Встреча получилась теплой и одновременно неловкой. Бабушка бросилась обниматься и от волнения вместо Саши назвала меня Мишей. Слегка исхудавший, но по-прежнему бодрый дед крепко пожал мне руку. Мы сели пить чай, и я, как в детстве, завороженно слушал за окном тишину и наблюдал, как солнечные зайчики пляшут по бревенчатым стенам. Затем бросил сумку с вещами в маленькой комнатке, которую когда-то делили мы с Аней: две аккуратно застеленные кроватки по-прежнему занимали место вдоль стен. Когда я распаковывал и раскладывал свои вещи, то не обратил внимания на коробку в шкафу: от неловкого движения она перевернулась, и содержимое рассыпалось по полу. Там были заколки и ленточки, смешные тапки в цветочек, цветные фломастеры, куклы: Анины вещи, которые старики заботливо упаковали, но, видимо, забыли отправить домой. Я почувствовал тяжелый комок, который подкатил к горлу. Встал на колени, начал бережно укладывать их обратно и только тогда заметил, что на дне коробки лежит книга. Это было старое издание «Волшебника изумрудного города», которое, судя по виду, сестра зачитала до дыр. Накатили непрошеные воспоминания. Я сел на кровати и долго вертел книгу в руках, бесцельно блуждая по комнате взглядом. Взгляд остановился на единственном окошке, и по телу пробежала невольная дрожь. Я как-то совсем забыл, что окнами комната выходила на лес.

Весь следующий день я посвятил прогулкам по местам детства. Здесь ничего не изменилось, с одной стороны, с другой – поменялось много. Дерево с тарзанкой кто-то спилил, а пруд, где мы когда-то плескались с таким удовольствием, показался мне просто заболоченной лужей. Серый кот Барсик умер от старости, а деревенской ребятни не было видно – наверно, они, как и я, перестали сюда приезжать. Один только лес оставался таким же, каким помнил его всегда: могучим и темным, закрывающим небо, к тому же успевшим протянуть хвойную лапу на заброшенные участки.

Сама же деревня, казавшаяся в детстве простором для путешествий, на деле была крохотной деревушкой, насчитывающей едва ли десяток домов. Ближайший к нам был дом бабы Нюры: набожной тихой старушки. Дальше жил глухой дед Макар, за ним баба Клава, чьи коровы не давали покоя деревенским, слоняясь по улице и топча огороды. Тетя Надя с мужем – хозяева единственного на всю деревню магазина продуктов. Еще несколько близких и отдаленных соседей, которых я или не знал, или уже не помнил их имена. Ну и конечно, сам дядя Толя.

Дядя Толя… Он жил в противоположном от нас, дальнем конце деревни, и в детстве бабушка с дедушкой строго-настрого запрещали к нему приближаться. Я часто повторял про себя это имя после того, как пропала сестра. Дядя Толя был самым молодым жителем деревни, хотя ему было уже под пятьдесят. Он слыл заядлым грибником, но больше пьяницей, браконьером и уголовником – лихим человеком, чья биография довольно типична для умирающей постсоветской деревни. Отсутствие работы, водка, пьяные драки, два срока по каким-то делам, возвращение – и все по новой. После исчезновения Ани полиция первым делом взялась за дядю Толю. Однако у того, что называется, оказалось «железное алиби»: он целый месяц пробыл в городе и в деревне не появлялся. По крайней мере, так решил следователь.

Во дворе дяди Толи на меня едва не сорвалась облезлая дрянная овчарка. Брызжа слюнями, она провожала меня, бегая вдоль натянутой проволоки, к которой была прикреплена цепь. Я несколько раз обошел хилый домишко, обнесенный забором, за которым виднелись мутные окна и запущенный огород. На этом моя детективная деятельность и закончилась, не успев начаться – мерзкая псина всюду следовала за мной. Я отошел и присел на обочине, достав из кармана пачку синего «Винстона». Закурил. Волнение, предшествовавшее поездке, поулеглось, и на меня стало накатывать осознание нелепости происходящего. Что я вообще хочу тут найти? Неужели я всерьез планировал вломиться к нему в дом и обнаружить там подпол с пыточной камерой? Со злобой я втоптал бычок в землю, развернулся и отправился восвояси. По дороге увидел в окне бабу Нюру. Я остановился и приветливо помахал ей. Старушка не ответила. Стало немного обидно: наверно, забыла меня за несколько лет. Тогда я улыбнулся, указывая на свой дом, но та внезапно перекрестилась и задернула шторы. Мне стало немного не по себе.

∗ ∗ ∗

Ночью мне тревожно спалось: сказалась перемена места, свежий воздух и сквозняк из окна. К тому же бабушка весь вечер то стучала посудой на кухне, то громыхала чем-то в своей комнате. Но даже когда все стихло, мне не сделалось легче: я долго ворочался и переворачивался с боку на бок, и только глубоко за полночь наконец удалось заснуть. Проснулся я резко – от необъяснимого чувства какой-то опасности. Едва я открыл глаза, как тут же вскрикнул и ударился затылком об изголовье кровати.

Надо мной нависала неподвижная фигура, вперившись в меня немигающим взглядом. Ее глаза тускло поблескивали в темноте комнаты.

– Бабушка? – Просипел я, пытаясь справиться с бешено колотящимся сердцем.

Она была в одной ночнушке, и я вдруг понял необходимость вечного ношения головного платочка: бабушка почти полностью облысела, и с ее маленькой головы, обтянутой сморщенной старушечьей кожей, свисало несколько ничтожных седых прядей. Она застыла неподвижно, будто восковая статуя у изголовья моей кровати, а ее глаза сверлили меня пугающим огоньком.

– Баааа…? – Повторил я уже дрогнувшим голосом.

– Миша, – наконец глухо прошептала она. – У меня в комнате рогатая голова. Она опять прячется под кроватью. В последнее время она стала очень сильно вонять… Ты не прогонишь ее, Миша?

– Что? – Только лишь сумел выдавить я.

Вместо ответа бабушка медленно развернулась и прошлепала в свою комнату. Я вскочил, в спешке натягивая штаны. В комнате бабушки царил беспорядок: шкаф с вещами был перевернут вверх дном, а фотографии попадали с полок. Бабушка указала пальцем на свою кровать, застеленную бежевой простыней, край которой спускался до самого пола, закрывая пространство под ней.

– Там. – Коротко прошептала она.

Я основательно так струхнул. Прислушался. Попытался шепотом заговорить с бабушкой, но та молчала, не отрывая от кровати испуганного взгляда. Подол простыни чуть колыхался над полом, то ли от неуловимого сквозняка, то ли от чего-то еще, о чем мне не хотелось в тот момент думать. Мы стояли в полной тишине несколько долгих минут, и я почувствовал, как во рту у меня пересохло. Тишина, неизвестность и странное поведение бабушки натягивали мои нервы в тугую струну.

В какой-то момент я не выдержал. Схватил в коридоре швабру, вернулся в комнату, секунду помедлил, а затем резко дернул за край простыни. Под кроватью никого не было. Только толстый слой пыли на деревянном полу. Я облегченно вздохнул, обернувшись к бабушке. Та со страхом и недоумением смотрела на грязный пол. Я снова застелил кровать и, несмотря на ее вялые протесты, уложил бабушку спать. Проверил комнату деда (последние годы старики спали в разных комнатах) и удостоверился, что он преспокойно лежит, укрытый с головой одеялом. Затем вышел на свежий воздух и закурил – мне потребовалось пара глубоких затяжек, чтобы немного успокоиться. Что это за хрень произошла только что?

∗ ∗ ∗

Весь следующий день я чувствовал себя не в своей тарелке. Хотел проследить за дядей Толей, который вышел из дома с вещмешком на плечах и пошел куда-то по направлению к лесу, но почти сразу потерял его из виду. Я остался стоять на опушке: злой, невыспавшийся, исцарапанный о кусты.

Дома я попытался расспросить бабушку о вчерашнем, но та смущенно улыбалась и отмахивалась от разговоров: «Приснилось, мне, Сашенька. Бабушка старенькая уже. Ты прости меня – сама напугалась и тебя взбаламутила. Лучше кушай давай».

Я сидел за столом, пока бабушка сновала вокруг, раскладывая по тарелкам домашние помидоры. Она снова была в своем пестром платке, однако теперь я знал, что под этим платком был лысый череп, обтянутый желтоватой сморщенной кожей и обрамленный остатками волос: жалкими волосинками, похожими на свисавшие с потолка нити паутины. Почему-то этот образ прочно засел в моей голове, вызывая постыдное отвращение, отчего аппетита не было и в помине. Деда не было. Он проснулся и позавтракал очень рано и снова закрылся в своем гараже: оттуда доносились звуки работы инструментов. Дед не вышел поприветствовать меня утром, как и не приходил на ужин вчера вечером – его, похоже, вообще ничего не заботило, кроме его гаража.

– Это рогатое существо забрало Аню? – Неожиданно для самого себя сказал я вслух, и бабушка выронила из рук перечницу.

– Внучек, – вместо ответа та придвинулась ко мне ближе, склонив свое морщинистое лицо прям над моей тарелкой. В нос ударил неприятный старушечий запах. – Ты вот что. Ты занавешай окошко у себя вечером. Только не шторами, я тебе старое одеяло дам – хорошее, плотное, еще от моей мамы досталось. И ночью во дворик не выходи – я входную дверь на засов запру. Не пугайся, родной, ну что тебе ночью там делать? Лучше книжечки почитай, телевизор стоит вон. Поиграйся тут дома, только деда не беспокой. Дедушке отдыхать надо, у него сердце больное – ты дедушку не буди ночью. А главное, внучек, не ходи гулять в лес.

– Ты прости нас, стариков, – добавила она после неловкой паузы, повисшей над столом, – у всех бабушек и дедушек свои причуды. Ты ведь не сердишься, правда?

∗ ∗ ∗

Я не сердился. Я просто закрыл дверь своей комнаты на щеколду и беспокойно ворочался на кровати, не зная чем себя занять. Тревога усиливалась по мере приближения темноты.

Судя по всему, бабушка даже не планировала ложиться спать и снова чем-то громыхала в своей комнате: я слышал звуки падения предметов и передвигаемой мебели. Помучавшись от безделья часа полтора, я, наконец, попытался заснуть, но почти сразу вскочил, когда из ее комнаты послышались удары молотка. Прошмыгнув по коридору и приоткрыв дверь, я увидел, как бабушка стоит на табуретке и пытается заколотить окно огромной картиной, сорванной со стены. Я всегда помнил старушку чистюлей, по два раза за день протиравшую пыль, а сейчас в ее комнате царил сущий бардак: буквально все было перевернуто вверх дном. К тому же мне пришлось почти сразу прикрыть нос от отвратительного запаха, ударившего мне в ноздри. Ясное дело, ведь туалет был на улице, и если я еще мог справлять свои дела (простите меня) через окно, будучи запертым в доме на ночь, то бабушку выручал только ночной горшок, стоявший рядом с кроватью и подрагивающий от каждого размашистого удара. От этих же ударов его содержимое понемногу выплескивалось на пол. В спешке я закрыл дверь.

Вернулся в свою комнату, будучи в полнейшем смятении. Теперь понятно, почему дед все свободное время торчит в гараже, а ночью с головой накрывается одеялами. Бабушка, наверно, лунатит – я слышал, что такое бывает в их возрасте и это, вроде, не страшно. Однако тут же вспомнил про Аню, и мне сделалось мучительно стыдно. Если здоровый лоб вроде меня вчера перепугался до чертиков, то каково было сестре проводить в этих стенах целое лето?

Я сел на кровать, достав из коробки «Волшебника из изумрудного города», но настроения читать не было. Я лишь бегло пролистал книгу, и она раскрылась на случайной странице, открыв взору поля, исписанные неумелым детским почерком. У меня перехватило дыхание. Забыв про грохот из бабушкиной комнаты, я стал внимательно изучать ее и увидел еще записи и еще. Это были короткие заметки, детские смешные рисунки, наивные мысли: видимо, любимая Анина книжка служила ей еще и неким подобием дневника. Я невольно улыбнулся, когда увидел записки и о нашей легенде – дороге из желтого кирпича. Конечно, ничего особенного тут не было: просто догадки и фантазии маленькой девочки, однако последняя запись кардинально отличалась от предыдущих, заставив меня поежиться.

На странице была цветная иллюстрация, изображавшая всем знакомый сюжет: Элли, Тотошка, Страшила, Железный Дровосек и Лев идут по дороге из желтого кирпича. Вот только лица всех персонажей, как и сама дорога, были закрашены черным, а внизу такими же черными буквами выведено: «ПОД ЗЕМЛЕЙ». Я долго рассматривал эту изуродованную картинку, поэтому не сразу обратил внимание на какой-то символ, нарисованный рядом. Он был непонятный и довольно сложный: длинная зигзагообразная линия, обрамленная штрихами, окружностями и какими-то закорючками. Никогда не видел такой раньше. Я пролистал книгу до самого конца, однако то была последняя запись.

Находка меня взволновала. Я встал и начал мерить шагами комнату. Конечно, это было практически «ничего». Пустая зацепка. Сущая мелочь. Но… но, по всей видимости, это единственное, что Аня оставила, прежде чем бесследно исчезнуть. «ПОД ЗЕМЛЕЙ». У меня по спине пробежали мурашки.

Я подошел к окну, распахнул ставни (естественно, я не послушал бабушкиных наставлений, а вонючее одеяло просто закинул в угол) и нервно закурил. Облако сизого дыма медленно растворилось в темноте ночи. Впереди черной стеной возвышался лес, освещаемый лишь бледным светом растущей луны. Я вглядывался в него с тревогой – он уже не казался мне волшебным и сказочным местом, каким помнился с детства. С замиранием сердца я наблюдал, как качались верхушки сосен, слушал, как хрустели ветки и скрипели стволы: как что-то в его глубине непрестанно шевелилось, шумело и двигалось. Лунный свет пробивался сквозь ветви, порождая причудливое сплетение теней: они колыхались и ползли под корнями, будто живые, однако я знал, что это иллюзия, воображение, морок. Поэтому поначалу не обратил внимания на фигуру, что двигалась через лес. Высокий человеческий силуэт медленно и бесшумно скользил между сосен параллельно дому и уходил в чащу. На его голове виднелись два коротких отростка, похожие на рога.

Я сам не заметил, как у меня задрожали колени. Затаив дыхание, я провожал ее взглядом, толком не понимая, мерещится мне или нет. В какой-то момент фигура остановилась и застыла на месте. Затем повернулась немного, и я с запозданием понял, что в мою сторону – теперь она смотрела прямо на меня. Пришел страх, и он обрушился цепенящей холодной волной. Я выругался и тут же затушил сигарету, не понимая, что меня прекрасно видно в горящем окошке. Отступил, схватившись за створки, и с ужасом понял, что все эти окна и двери – это всего лишь сухие деревяшки, старые доски, не способные ни от чего защитить…

– МИША!

Я отпрыгнул, будто ошпаренный и повалился на пол. Бабушка колотила в дверь моей комнаты, закрытой на шпингалет:

– Миша! У меня в комнате глаза под половицами, они смотрят на меня из щелей!

Вскочив на ноги, я бросился к окну, но рогатого силуэта больше не было видно. Просто лес. Просто тени от лунного света. Сердце бешено колотилось.

– Миша! Там эти глаза на полу! Раздави их, пожалуйста…

– Меня Саша зовут! – Огрызнулся я, запустив в закрытую дверь первым, что попалось под руку.

∗ ∗ ∗

– Ты видел кого-нибудь ночью в лесу? – Дед неожиданно остановил меня в коридоре, когда я собирался улизнуть из становящегося невыносимым дома.

Застигнутый врасплох, я молча кивнул.

– А он видел тебя? – Старик склонился надо мной, вперив в меня два мутных глаза, один из которых был изуродован катарактой.

Каменное лицо деда не выражало эмоций. Теперь я видел его совсем близко и понимал, что на самом деле дед выглядел плохо: измотанный и похудевший, даже осунувшийся; в его запущенной бороде застряли хлебные крошки и мертвые насекомые. В тот момент я подумал, что исчезновение внучки сильно ударило по нему, а пугающий лунатизм бабушки скоро совсем добьет. С тех времен, когда я помнил его, дед стал еще более молчаливым и нелюдимым, все чаще погружался с головой в работу и предпочитал ее обществу односельчан. Он больше никогда не ходил в лес ни за ягодой, ни за грибами, ни за дичью и даже не смотрел в его сторону.

Под немигающим взглядом дедушки мне сделалось неуютно, и я, испугавшись, отрицательно помотал головой. Дед не сводил с меня глаз.

– Нельзя, чтобы они тебя видели, – твердо сказал он. – Они везде, слышишь? Прячутся, наблюдают, ходят за мной – я их видел. Ищут момента, чтобы подобраться поближе.

– У них есть вторая кожа, – он вдруг схватил меня за плечи и придвинул почти вплотную к своему лицу – на меня дыхнуло запахом пота и нечищеных зубов. Его пальцы впились мне в плечи, и я почувствовал нетипичную для его возраста и худобы силу. – Запомни. Они могут снимать ее как одежду и надевать новую. Снимают с себя кожу и надевают другую. Снимают кожу и надевают еще одну. Они могут выглядеть как угодно: как ты, как я, как твоя мама или твой папа, а ты не отличишь. Нельзя, чтобы они тебя увидели – они будут ходить за тобой, пока не застанут врасплох.

Дед сжимал меня в своих чугунных объятиях, а я стоял: ни жив, ни мертв, боясь вымолвить даже слово.

– Но это наш дом. Наш дом! Никто не прогонит нас отсюда! – Дед отстранился, расцепив хватку, но, не спуская с меня металлического взгляда, и напоследок добавил. – Твоя сестра знала это, и за это ее и забрали. Не ходи в лес и слушайся бабушку.

Не дожидаясь ответа, он вышел из дома. Я остался стоять в коридоре, где запах готовки из кухни смешивался с запахом мочи и грязного белья из бабушкиной комнаты, который не могла сдержать даже закрытая дверь. Я мысленно подсчитывал про себя. Три дня. Три дня я пробыл тут, если считать сам день приезда. Восемьдесят девять дней лета ждало меня впереди.

Я вернулся в свою комнату и начал закидывать в рюкзак вещи. Потом плюнул и пошел в коридор, сорвав со стены серую, засаленную телефонную трубку. Набрал номер нашей квартиры. Долго раздавались гудки. Наверное, Аня тоже стояла вот так в темноте, пока рогатое существо скребло пальцами по стеклу ее комнаты, а бабушка безумствовала в соседней. Я сжал зубы до скрежета. Здесь происходило что-то плохое. И у этого должна была быть причина. Не дожидаясь ответа, я положил трубку.

∗ ∗ ∗

Следующая неделя прошла на удивление спокойно. Дядя Толя тихо пьянствовал в своей развалюхе. Бабушка внезапно перестала лунатить и стучать по ночам всем подряд, а дед ни разу не вспоминал о том разговоре, был умеренно весел и даже шутил. Я по-прежнему разглядывал лес вечерами, но более не видел в нем никого.

Будто по щелчку выключателя жизнь в деревне вернулось в совершенно нормальное, скучное русло. Стало казаться, что все наладилось или наоборот, что ничего не было, что это я воспринял слишком остро какие-то совпадения, стариковские причуды и накрутил сам себя. Так бы и было, если бы у меня под кроватью не лежала книга, а в ней надпись и загадочный символ, который я тщательно перерисовал на альбомный листок. Его значение по-прежнему оставалось мне непонятным.

Я с осторожностью показал его бабушке с дедушкой, но он не вызвал у них никакой реакции. Думал расспросить местных, но баба Нюра даже не открыла мне дверь – так я понял, что помощи от деревенских я не дождусь вообще никакой. В телевизионной программе удалось высмотреть передачу про современные секты, и я просмотрел ее от начала и до конца, но не нашел ничего похожего даже близко. Постепенно у меня стали опускаться руки.

К тому же беда пришла, откуда не ждали. Тетя Надя из единственного на всю деревню магазина наотрез отказалась продавать мне сигареты. Я уже прочно подсел на табачную зависимость и лишаться единственной отдушины в этом богом забытом месте совсем не желал. Однако хозяйка была непреклонна. Я просил, взывал к жалости, спорил и умолял, но тетя Надя лишь злобно трясла своими пятью подбородками, вперив в меня поросячьи глазенки: «Пошел вон, молокосос! Не положено – закон такой». В конце концов, она пригрозила, что если я не уберусь сию же секунду, то она выволочет меня за шкирку и выпорет на глазах всей деревни, и, глядя на ее телосложение сумоиста, я ни секунды не сомневался, что она сможет.

В городе я бы решил проблему легко: просто попросил кого-нибудь из прохожих затариться для меня сигаретами – всегда бы нашелся кто-нибудь. Но здесь кого просить? Не бабушку же божий одуванчик или глухого деда Макара? Перебирая варианты, я мрачнел все сильней, не желая признавать очевидное и откладывая решение на потом. Лишь когда желание курить стало невыносимым, я плюнул на все и поплелся в конец деревни. Мне было неприятно это делать, но, похоже, выбора у меня просто не было. Было всего два часа дня, но дядя Толя уже был навеселе. Он на удивление легко согласился помочь и даже не попросил за свои услуги «комиссию». Пока мы шли через деревню, я был чернее тучи, а дядя Толя напротив, весело трепался о всякой ерунде, чем невыносимо меня раздражал. Он мне не нравился, даже если не брать в расчет то, что я по-прежнему подозревал его в исчезновении сестры. Не нравился так же, как вам не нравится вечно пьяный сосед по лестничной клетке или воняющий в автобусе бомж.

Дядя Толя был невысоким, но крепким мужичком, с головой, похожей на шишковатую гнилую картошку и плохими зубами, от которого вечно несло перегаром и луком. Будучи пьяным, он любил помахать кулаками, и вот в эти мозолистые землистого цвета руки, которые вполне могли смыкаться на Анином горле, я вложил несколько купюр. К тому же, дядя Толя непрерывно болтал, и чтобы перебить его невыносимый бубнеж, я спросил о чем-то нейтральном, вроде охоты или рыбалки. Он нахмурился.

– Теперь не хожу почти. Редко.

– Чего так?

– Лес испортился, – коротко сказал он, почесывая грязный затылок. – Да и тебе ходить не советую.

Я тут же забыл про свою неприязнь и навострил уши.

– Это как так? Что значит испортился?

Дядя Толя помолчал – внезапный поворот разговора ему не очень понравился.

– Ну… случается разное. Видят там всякое. Чего не должно быть. – Уклончиво ответил он.

Он помолчал еще немного, но в силу природной болтливости не смог себя долго сдерживать.

– Помнишь, у бабы Клавы коровы прям по деревне гуляли? Теперь только на поле и под присмотром. А почему? Пару лет назад пропала одна – нашли в лесу. Кто-то разодрал буренку в мясо, переломал кости, шкуру содрал, а есть не стал – бросил посреди леса. Только голову с собой унес. Потом еще одна потерялась. Нашлась… Там тоже стремное зрелище было. Отвечаю тебе. А вот пару месяцев назад Колька-Стакан пропал – ну, тот с концами. Конечно, непутевый мужик и, говорят, утопился в реке, но я не верю – чую, не просто так это. Да и люди, что рядом с лесом живут… странные стали. Как твои старики вон – совсем пришлепнутые.

Я нервно сглотнул.

– Конечно, понимаю, старость и все такое – все под себя ходить будем. Но тут не только в этом дело, я думаю.

– А что ж вы молчите-то все? Почему не уезжаете отсюда? Не рассказываете никому? – Воскликнул я.

– Пацан, ты дебил? – Спокойно парировал дядя Толя. – Куда уезжать? Кому говорить? Посмотри вокруг – одни живые мертвяки под девяносто лет. Век здесь прожили, здесь и помрут. А вот тебе тут нечего делать. Зачем приехал? Забыл, что с сестрой случилось?

Я покраснел от нахлынувшей злости, и мне захотелось его ударить, однако знал, что со взрослым мужиком мне не совладать. Последнюю часть пути мы прошли молча.

Дядя Толя вошел в магазин, а я остался на улице. Его долго не было. Наверно, хозяйка раскусила мой план и теперь собачилась с дядей Толей. Я устал ждать и сел на ступеньки, достав из кармана альбомный листок с загадочным символом, в который раз пытаясь его разгадать. Зигзаг, кружки, линии, закорючки. Ничего не приходило на ум. Абсолютно.

Наконец, дверь распахнулась, и дядя Толя бесцеремонно ткнул меня под ребра носком сапога.

– Даешь молодежь! – Прокричал он, кинув мне несколько пачек, сам сжимая под мышкой пол-литра какого-то пойла. – О, ты это что? В поход собрался?

Я непонимающе уставился на него.

– Ну, это? – Он указал пальцем на альбомный листок.

Я ничего не понимал.

– Ну, это же карта, не? Просто подумал. Похоже на деревню, пруд, а здесь бурелом. Вот эта загогулина – да, его примерно так обходят.

Я попеременно смотрел то на него, то на альбомный листок с каракулями, пока дядя Толя не махнул рукой, отправившись продолжать одному ему ведомый праздник.

∗ ∗ ∗

Следующие несколько дней я посвятил проверке этой безумной теории. Конечно, дядя Толя был просто спившимся уголовником, пропившим остатки мозгов, наверняка из тех, кто высматривает масонские символы даже на пачке с макаронами. И пусть отдельные элементы рисунка как будто совпадали с расположением местных ориентиров, это совсем не походило на карту. Однако как бы я ни бился над чертовым рисунком, у меня просто не было других догадок насчет него.

В лесу было сумрачно независимо от погоды. Я пытался следовать «карте», делая небольшие засечки на деревьях ножом, который предварительно стащил с кухни. По дороге я вспомнил, что в этом участке леса действительно был большой бурелом, который практически невозможно пройти напрямик, поэтому сюда редко ходили. Если верить дяде Толе, то карта показывала какой-то хитрый обход, но была слишком схематичной, чтобы понять, где он. Я часто плутал, карабкался на высохшие стволы, продирался сквозь заросли шиповника и ежевики и возвращался обратно. В первый день я вернулся домой ближе к вечеру, замученный и искусанный комарами. Дед с бабушкой спрашивали меня, где я был. Я ответил, что заснул, лежа в поле.

На второй день повторилось примерно тоже самое. На третий день я неожиданно наткнулся на мертвую тушку. Это было какое-то небольшое животное: собака или лисица. Понять было невозможно, потому что со зверька была содрана шкура – в гнилостной плоти мерзко копошились опарыши. Я долго смотрел на несчастного зверька, чувствуя, как моя решимость медленно ползет в пятки, а ноги подрагивают. В тот день я задержался в лесу дольше обычного и вышел к деревне лишь в сумерках, подгоняемый нехорошим чувством, что на меня кто-то глазеет из чащи.

Той же ночью я впервые услышал, что кто-то ходит на улице, возле моего окна. Тяжелые шаги неторопливо следовали туда и обратно, меряя внешнюю стену вдоль. Я забился под кровать, сотрясаясь всем телом. Прижался к стене, сжимая в руках тупой кухонный нож, которым не разделать даже куриную тушку. Мне очень хотелось закричать. Очень хотелось… Хотелось разбудить бабушку с дедушкой, но я боялся даже вдохнуть слишком громко. Он ведь уйдет? Он ведь не может так просто вломиться в дом, так ведь? В какой-то момент ночная темнота комнаты сделалась еще непроглядней, и я понял, что это нечто заглянуло в окно, заслонив собой тусклое мерцание звезд. Раздался скрежет чего-то острого по стеклу. Глухой хруст сопротивляющейся оконной рамы…

– МИША! – Тишину прорезал пронзительный старушечий визг, и я услышал шлепки босых ног по полу. – Миша!

Мое сердце упало в пятки. В комнате стало светлее, и тяжелые шаги за окном стали удаляться. Бабушка забарабанила в дверь моей комнаты.

– Миша, ты где? Миша!

Я продолжал лежать под кроватью, до крови кусая костяшки пальцев и надеясь, что я просто свалился с температурой, а все происходящее видится мне в бреду. Стуки в двери стихли, но я тут же увидел, как в двери, у самого пола, будто в замедленной съемке открывается дверца для Барсика и оттуда медленно выплывает бабушкина голова. Такая же лысая, с ошметками седых волос, похожих на мотки паутины, она внимательно осматривала комнату, скалясь в темноту глуповатой улыбкой. В темноте ее шея казалось невозможно тонкой и длинной.

– Миша, у меня в комнате кто-то есть. Можно я посплю у тебя?

Бабушка попыталась протиснуться в лаз, но не смогла, и с недовольным бубнением скрылась за дверью. В ту ночь я не сомкнул глаз.

∗ ∗ ∗

На четвертый день я не отважился никуда выходить. Так же как и на пятый. Бабушка с дедом спрашивали, все ли у меня в порядке, и я сослался на то, что заболел. Бабушка всплеснула руками, а дед нахмурился. Он спросил, не гуляю ли я в лесу – я отрицательно покачал головой.

На утро шестого дня я наконец-то решился. У меня, как и всегда, был только старый фонарик, подаренный мне отцом, кухонный нож и пакет с бутербродами. Я шел по тропе, которую уже успел натоптать, затем пробирался сквозь дикий лес: через острые ветки и поваленные стволы, старательно отмечая дорогу засечками на деревьях. Я шел очень долго, на автомате прокладывая дорогу, пока внезапно не понял, что препятствия кончились. Бурелом остался позади, и я вышел на открытый участок. Отсюда сырой хвойник простирался дальше, во все стороны, в бесконечную даль. У меня подкосились колени. Выходит, что дядя Толя ошибся, и «карта» вовсе не была картой. Ведь, если так, то я уже должен был дойти до отмеченной точки или пройти ее, однако я ничего не заметил.

Я вернулся немного, устроившись на поваленном дереве, достал свой пакет с бутербродами. Пока ел, взгляд бесцельно блуждал вокруг и вскоре зацепился за какую-то неестественность. Сложно сказать, что это было: след внешнего воздействия, отпечатавшийся посреди нетронутого дикого леса, едва заметное нарушение обстановки. Скрытое, но недостаточно хорошо. Я пошел туда, внимательно изучив нетипично ровный участок с мелкой травой: прошелся взад и вперед, пошерудил ногой опавшую листву. Носок ботинка уперся в крышку деревянного люка. Я нервно сглотнул.

Вскоре отыскалось и ржавое кольцо, дернув за которое, я распахнул вход в узкий туннель, уходящий куда-то во тьму. Я посветил фонариком. Пол в туннеле был земляной, но у самого спуска выложен грубым булыжником, и несколько камней были по-детски небрежно раскрашены желтым мелком.

Просидев на краю ямы, я выкурил, наверно, пол пачки. У меня не было с собой часов, а под темными кронами сосен тяжело определить время, но было, кажется, в районе «после обеда». В идеале, мне нужно было вернуться, но меня пугала мысль, что нечто, устроившее этот лаз, уже завтра обнаружит признаки чужого присутствия, и последствия этого были непредсказуемы. Желтые мелки на камнях не оставляли сомнений, что это именно то, что я и искал. А еще: это ведь именно то, зачем я приехал, верно?

Я несколько раз глубоко вдохнул. Проверил батарейки фонарика. И спрыгнул вниз.

Туннель был узкий, и в нем едва умещался один человек, а макушкой я то и дело больно скребся о земляной потолок. Освещения не было, и слабенький луч фонаря был единственным источником света. Я осторожно продвигался вперед, меряя время по вырывавшимся изо рта клубам пара, но быстро потерял им счет. Я шел, пока туннель не уперся в развилку. Я пошел направо. Все те же сырые стены, спертый воздух, блуждающий луч фонарика впереди. Еще развилка – я пошел прямо. Потом еще, и я снова куда-то свернул. Я потерял счет времени даже примерно, и мне казалось, что шел очень долго, хотя на деле едва ли нарезал километр-два. Наконец, крохотное пятнышко света от фонаря стало расти, увеличиваясь в размерах, и уже не терялось в темноте коридора, а уперлось во влажную вертикальную стену. К стене была прикреплена деревянная лестница, уводящая вверх – к закрытому люку.

Я прислушался. Проверил ступеньки на прочность, легонько толкнул крышку люка. Он не поддался, но был не заперт – кажется, просто придавлен чем-то тяжелым с той стороны. Я приподнял его настолько, чтобы заглянуть в узкую щелочку и осторожно осмотрелся: похоже, ничего опасного не было. Провозившись немного с люком, я смог растолкать и сдвинуть груз – им оказался мешок, набитый землей.

Наверху было светлее. Высокий потолок, дощатые толстые стены. Слева в беспорядке свалены ящики. Справа грубо обтесанный стол, с разбросанными на нем инструментами: топор, молоток, куча ржавых ножей, шила, заточки, серпы. На стене ряды зазубренных острых дисков для циркулярки. Скользя по ней лучиком фонаря, я едва не вскрикнул, зажав рот рукой, когда по стене поползли рогатые тени: две высохшие бычьи головы были прибиты под потолком. Я продолжал осматриваться вокруг, не давая себе задуматься над происходящим и тем самым вогнать себя в пучину неконтролируемой паники, которая не закончилась бы ничем хорошим.

Недалеко находился еще один широкий верстак, с чем-то, что я сначала принял за рулон ткани, вот только это была не она. Я подошел ближе и почувствовал, как съеденные бутерброды стали проситься наружу. Раньше я слышал о таком только в документалках, посвященных средневековью, и даже в страшном сне не мог себе представить, что когда-нибудь увижу такое воочию. На столе была растянута на веревках высушенная человеческая кожа, снятая в полный рост, от загривка до пяток. От нее исходил несильный, но едкий смрад гнили, смешанный с какой-то химией. Я тут же отвернулся и привалился к стене.

Бешено озираясь и борясь с подступающей тошнотой, я блуждал взглядом по помещению, и на задворках сознания возникала мысль, настолько ужасная и простая, что я просто отказывался в нее верить. Я провел пальцами по деревянному столу с инструментами, оценил взглядом стены, размер и пропорции, острые зубцы пил и резцов, аккуратно развешанных по порядку, вдохнул запах лака и краски… И в какой-то момент все понял. Понял и побежал, даже не удосужившись закрыть за собой люк: нисколько не заботясь об оставленных следах собственного присутствия. Нырнул в темноту туннеля и луч фонаря с бешеной скоростью заметался по подземелью. Долго, кажется, очень долго я слышал только свой топот, гул крови в ушах и собственное дыхание, пока не выкарабкался из тесной и узкой тьмы во тьму необъятную, полную таинственных звуков. Наверху уже наступила ночь.

Я пополз на четвереньках. Потом побежал. Нож выпал и затерялся где-то в траве, батарейки фонарика стали сдавать. Полная луна скрывалась за тучами. Меня спасли мои собственные отметки на деревьях и то, что я относительно хорошо знал дорогу.

Когда я, еле живой от страха и усталости, добрался до окраины деревни, то увидел, что в нашем доме уже не горел свет. К счастью, мне повезло: бабушка забыла закрыть дверь на засов. В коридоре было темно. На ощупь я добрался до телефона, снял трубку и дрожащими пальцами набрал номер. Длинные гудки растягивали ожидание в бесконечность. Я выматерился, ударил по рычажку и снова набрал. Ничего. Родителей как всегда было не разбудить. Я почувствовал, как от отчаяния по щекам потекли слезы и со злостью расколотил телефонную трубку о дверной косяк.

В своей комнате я начал лихорадочно собирать вещи: просто хватал первое, что попадалось на глаза, запихивая в рюкзак. Побежал к выходу, но остановился у самой двери. Во мне еще теплилась надежда, что это какой-то бред, просто стечение обстоятельств. Она беззвучно погасла, стоило мне войти в комнату деда и легонько толкнуть тело, скрытое пеленой одеял. На пол свалилось соломенное чучело.

Я побежал в лес. Пожалуй, я плохо соображал в тот момент, но по моим представлениям, дорога делала слишком большой крюк, а если идти через чащу на запад, то можно выйти к реке, перейти ее вброд, а там до соседней деревни рукой подать. В ней есть опорный пункт участкового, круглосуточный гостевой домик для дальнобойщиков… Пускай мне нужно было идти через лес, но лес – это был просто лес.

Я пробежал совсем немного, когда услышал треск веток и шум где-то левее себя. Я тут же ускорился, но он совсем скоро перерос в тяжелый топот и хриплое бормотание, раздающееся где-то за моей спиной. В свете полной луны, вышедшей из-за туч, меж стволами замелькал белый череп, увенчанный парой коротких рогов. «Этого просто не может быть… просто не может быть». Я завизжал и рванул изо всех сил, но от накатившего ужаса лишь больше цеплялся за ветки и скользил по траве. Преследователь стремительно приближался, и я буквально чувствовал его присутствие за спиной, до ушей стало долетать жуткий отрывистый шепот:

–Кто-тыыыы…-кто-ты-покажись-ближе-ближе-иди-сюда-мерзость-я-посмотрю-кто-ты-увижу-там-под-кожей-увижу-тебя-сниму-ее-сниму-твою-кожу-сниму-твою-кожу-сниму-ее…

Я вырвал весь воздух из легких, обратив его в крик о помощи, но краешком сознания уже понимал, что это конец. В какой-то момент меня грубо толкнули, и что-то острое вонзилось мне в бок. Я кубарем повалился на землю. Дышать стало невыносимо тяжело. Было больно… очень больно.

Следующие события я помню только отрывками. Жуткий грохот, разорвавший ночную тишину. Потом бледное, склонившееся надо мной лицо дяди Толи. Он суетился вокруг и рвал свою футболку на части, а его руки были перемазаны кровью, по всей видимости, моей. Затем дядя Толя сжал меня в своих медвежьих объятиях и долго нес куда-то, а я видел болтавшийся на его спине ствол ружья. Потом был свет, какие-то люди, врачи, разговоры, машины с сиренами, белый потолок и все это слилось в единый цветной фейерверк образов без деталей.

А где-то далеко за всем этим, в лесу, волоча за собой простреленные ноги, хрипел и стонал тот, кого я уже не мог называть своим дедом. Я понял это, когда пройдя по подземному туннелю, оказался не в логове лесного чудовища, а в нашем собственном гараже.

В те времена я еще не знал таких слов как «деменция», «острое шизофреническое расстройство», «сумеречная спутанность» и других пугающих терминов, да и сейчас мало в них смыслю. Знаю только, что первые изменения были незначительны и почти незаметны, списаны на обычные стариковские странности, усугубленные одиночеством. Со временем они превратили мою бабушку в сумасшедшую каргу, громящую по ночам дом, а дедушку заставляли надевать на лицо бычий череп, чтобы охотиться на тех, кто не спит.

Мне невероятно повезло, что именно в ту ночь дядя Толя решил проверить свой тайник с чем-то не очень законным. Повезло, что рана оказалась неглубокой, и я отделался легким испугом. Повезло больше, чем «Коле-стакану», чью аккуратно снятую кожу я нашел в гараже – дед всегда был хорошим охотником и даже в безумии не растерял навыков. Повезло больше, чем моей сестре. Даже повзрослев, я никогда не пытался узнать, нашли ли среди всех этих гаражей, подвалов, туннелей и схронов (которых затем понаходили достаточно) ее изуродованное тело, потому что боялся услышать ответ, да и для всех он был очевиден.

Деревенский дом стариков сожгли – постарался кто-то из местных, но мы и не горевали о нем. Обоих упекли в психушку до конца дней, и ни я, ни мама с папой никогда не пытались поддерживать с ними связь. Даже когда одно за другим прислали свидетельства о смерти, я просто выкинул их в мусорный бак. Наверно, это неправильно. Ведь больной человек не виноват в том, что он совершает, пусть даже его поступки ужасны?

Родители винили себя, но я их – нет: возможно, они и не были хорошими родителями, но и я также не был хорошим братом.

Два раза в год я приезжаю на могилу сестры, где с фотографии на меня смотрит девочка, которой навсегда осталось тринадцать, и задаюсь одним и тем же вопросом: кто виноват в том, что случилось? Но не могу найти для себя ответ.

Источник: Мракопедия

Опустошение

2023-11-05T17:33:09.643Z

Я не верю ни в бога, ни в дьявола, ни в рай, ни в ад, ни в карму, ни в колесо Сансары и перерождения, ни в привидений. Как человек, который не стал медиком только благодаря череде случайностей, я абсолютно убеждена: все, что происходит с этим хрупким и недолговечным существом из плоти и крови, которое каждый из нас привык называть «я», имеет место исключительно в наших черепных коробках, и навсегда исчезает сразу после того, как прекращается физическая активность мозга. Но что, если понятие человека как физически ощутимого тела и мозга в черепной коробке — это лишь скудная доля от всего многообразия форм нашего существования? Что, если тем треклятым ноябрьским вечером для меня лишь приоткрылась завеса этой тайны?

Меня зовут Юля. Мне 28 лет. Я замужем. По крайней мере, никаких официальных документов, признающих меня вдовой, пока не существует в природе. Всё меньше и меньше уверена, что это хорошая новость, потому что грань между надеждой и сумасшествием невероятно тонка. И я с каждым днем становлюсь к ней все ближе.

Забавно, но если я скажу, что тот вечер до произошедшего казался мне лучшим в моей жизни, я одновременно совру и скажу чистую правду, потому что каждый день, проведённый с Игорем, был для меня лучшим. Без исключений. Мы даже почти ни разу за 7 лет не ссорились.

Мы жили в просторной квартире в «брежневке», оставшейся от моих бабушки с дедушкой. Пару лет назад мы с мужем начали делать ремонт, но остановились на кухне и спальне, а потом было то лень, то не на что закупать материалы. Отголоски этого ремонта до сих пор видны в квартире, а в гостиной, где мы хотели оборудовать уголок для игры в приставку, до сих пор лежит несобранная тумба для ТВ. Смешно, но именно она стала для меня своеобразным мемориалом. Спальню и маленькую комнатку, служившую Игорю хоум-офисом, отделяет от остальной квартиры длинный коридор метров в 5, закрывающийся на отдельную, «коридорную» дверь. Позже вы поймёте, почему я упомянула эту деталь. В тот вечер мы отдыхали после работы: я — придя из офиса и переодевшись в любимую растянутую футболку, Игорь же — просто выключив компьютер и улегшись на кровать.

— Что нового на работе? — спросил он, не отрывая глаз от телефона.

— Да ничего особо. Клиентка одна — психопатка чертова. Вчера трезвонила мне до поздней ночи, сегодня — начиная с семи утра, и весь день не отпускала, пока мы с ней о чем-то не договорились.

— Личные границы, ау! — Игорь закатил глаза.

— Да знаю я. Но не могу просто не брать трубку. В моменты, когда я пытаюсь это делать, кажется, что я отвратительный сотрудник. И что моё место в лучшем случае в техподдержке покупателей магазина памперсов, а не в этой компании. — Сотрудника, годного только для техподдержки магазина памперсов, трижды за год бы не повысили.

Я, вопреки своему желанию, слабо улыбнулась.

— А ещё знаешь что, Юль?

— М?

— Потрясающая задница.

— Не звучит как слова человека, женатого на мне пять лет, — усмехнулась я.

— Любовь живет гораздо дольше, вообще-то! И потом, годы идут, все меняется, но — кроме твоей задницы!

— Значит, тебе восьмидесятилетнему очень повезёт.

— А сейчас-то как везёт, — Игорь запустил руку мне под футболку, и я развернулась к нему лицом, чтобы до стратегических мест было удобнее добраться. После недолгой прелюдии он потянулся рукой к тумбочке, открыл ящик и начал шарить в ней, но ничего не нашел.

— Юль, а где…

— В ванной были, ты там тогда оставил.

— Ща.

— Поторопись!

Он, нарочито кряхтя, словно старый дед, встал с кровати и вышел из спальни. Это был последний раз, когда я видела своего мужа. И если вы уже приготовились писать что-то вроде «Да бросил он тебя просто» — советую дочитать до конца.

Когда Игорь шел по тому длинному узкому коридору, я слышала его шаги. Когда он открывал дверь в большой коридор — я слышала этот звук. Когда он открыл дверь ванной — я тоже это слышала. И после этого все звуки в квартире затихли насовсем.

Я прождала в спальне 5, потом 10 минут. Ничего не происходило. Когда времени прошло уже слишком много, я сама отправилась вслед за Игорем, но нашла лишь пустую квартиру и зажженный в ванной свет. Никаких следов мужа не было. Спустя несколько часов поисков и звонков близким в нашу квартиру приехала полиция, и после длительных обысков и расспросов буквально выходило, что молодой мужчина, находясь в самой обычной квартире в многоэтажном доме в Москве, просто растворился в воздухе. Конечно, поначалу менты посмеивались надо мной, мол, зачем вы пытаетесь себя обмануть, гражданочка, но когда сложился общий пазл — что Игорь якобы бесшумно покинул квартиру за считанные пару минут, не взяв ничего из своих вещей, без верхней одежды и обуви (а на дворе был ноябрь!), без денег, банковских карт и даже паспорта, смешно уже не было никому. Не был найден лишь его телефон — судя по всему, в момент исчезновения он лежал в кармане его шорт. Номер был недоступен, и все поиски привели к тому, что эти сим-карта и устройство будто бы перестали существовать в ту самую секунду, когда их обладатель переступил порог ванной.

Забегая вперёд — тело не нашли и никогда не найдут. Ни целиком, ни по частям, ни какие-либо скудные фрагменты. Да и где было искать? Зацепок не было никаких, даже собака не могла взять след. Я недолгое время числилась основной подозреваемой, ведь я видела Игоря последней и свидетелей этому не было, но, слава богу, он звонил своей матери за полчаса до исчезновения (что опровергало версию о долгом и тщательном расчленении и избавлении от тела), да и камеры в подъезде и на улице исправно работали и ничего не засекли. В том числе самого Игоря живым. Подозрения с меня сняли. Но как жить дальше после этого, никто не объяснил и не мог объяснить при всем желании.

Прошло 4 месяца. Я, проведя в прострации несколько недель после того вечера и взяв вынужденный отпуск, начала возвращаться к жизни, ходить к психологу и пить гору таблеток каждый день, чтобы все это дерьмо ощущалось чем-то похожим на жизнь.

Удивительно, какую ничтожную роль мы играем в этом мире для всех, кроме самых близких. Жизнь без Игоря, если не вдаваться в мои собственные переживания, внешне казалась абсолютно не изменившейся уже через пару месяцев — его друзья, хоть и не без труда, оправились от потери, на его работе уже через пару недель нашли замену, а я, последние 7 лет думавшая, что не смогу жить без этого человека, все ж чисто с технической точки зрения смогла. Иногда — с диким воем и слезами, неприятно ухающим вниз сердцем, вызываемых его вещами или чем-то, что ассоциировалось с ним, паническими атаками, полнейшей апатией, убившей львиную долю здорового взгляда на мир и критического мышления, и простую возможность получать удовольствие от чего угодно — но смогла. Но, как можно догадаться, я ещё не провела ни минуты с того вечера, не думая о нём. То, КАК он исчез, казалось, не давало покоя куда больше, чем если бы он погиб — и добрая половина моих мыслей о нем была направлена в эту сторону. Как, почему, куда? Зачем?.. Я прошерстила все возможные порталы и форумы: про изобретательных серийных маньяков, про параллельные миры, про всякую мистическую чушь, про какой-то выдуманный район Москвы, где люди заключают сделки с дьяволом... Пара историй была похожа на мою, но автор одной из них, когда я нашла его и пристала с расспросами, честно признался, что это лишь его искусная выдумка, а женщина, написавшая вторую, долгое время не выходила на связь, после чего мне удалось найти информацию о том, что она покончила с собой. Дальнейшие поиски ничего не дали, и я оставила эту затею.

Дальнейшие события, прямо или косвенно связанные со случившимся, начали происходить уже после. Первый случай имел место спустя 4,5 месяца после исчезновения Игоря, в начала апреля, когда я мирно спала в своей кровати в той же квартире. Сам факт, что той ночью я вообще проснулась, уже находился на грани фантастики, учитывая те лошадиные дозы снотворного, которые я пила на ночь перед выходными, чтобы выспаться хотя бы 2 дня в неделю. Но спустя пару часов после моей отключки — около 3 часов ночи — меня разбудила даже не сигнализация за окном и не шумная вечеринка у соседей, а… шум воды в ванной.

За тремя закрытыми дверьми.

В общем и целом, я бы не удивилась, если бы в моем состоянии я просто забыла выключить воду и вышла из ванной, где на всю мощность работал душ. Но звук, слышимый даже через такие преграды, как будто издавала плещущаяся, а не просто текущая вода, как будто кто-то мылся в ней. Из вариантов «бей-беги-замри» мне, запертой в спальне на 8 этаже без каких-либо путей отступления, оставалось выбирать лишь между боем и попыткой притвориться, что меня в этой квартире нет, но сквозь испуг и шок начало проклёвываться странное чувство, возможное только в моей ситуации — что-то вроде… надежды. По крайней мере, стоило хотя бы проверить. Я медленно, стараясь не издавать звуков, вышла из спальни и побрела по темному коридору. Звук шумящей воды стал громче, и теперь уже было ясно — она не просто течёт сама по себе из забытого душа. Так же бесшумно я открыла дверь из узкого длинного коридора в остальную часть квартиры. Дверь в ванную была закрыта, а свет в ней горел. В поисках истины об исчезновении Игоря я не раз натыкалась на всякие истории, в которой всяким подонкам успешно удавалось сыграть на чужом горе, надежде и страхе, а потом запугать, шантажировать, ограбить, а то и вовсе изнасиловать или убить жертву. С чего я вообще даже на секунду предположила, что нечто, вошедшее в мою ванную без приглашения и запершееся там сейчас — это мой пропавший почти полгода назад муж?.. Я прокралась на кухню и, не сводя глаз с двери ванной, взяла из подставки для ножей самый большой и устрашающий. Держа его в руке, я немного осмелела и решилась на то, чтобы подойти к ванной и негромко, но уверенно спросить:

- Кто здесь?

Ответа не последовало. Впрочем, вполне возможно, что наглый гость меня просто не услышал.

Я подождала еще несколько минут. Послышался звук переключения с режима душа на режим крана, что разрушило в пух и прах последние доводы о моей растерянности.

- Кто здесь?!! — я повторила свой вопрос намного громче. По своему опыту я знала, что сейчас его уже невозможно было не услышать. Но из крана продолжала течь вода, и никто не отзывался.

Я встала у двери и стала ждать. Не знаю, чего и зачем. Какая глупая и жестокая вещь — надежда…

- Что тебе нужно?

Вода текла и плескалась о борта ванной. Сколько я уже жду у двери? Полчаса? Сорок минут?.. Когда вода выключилась, мне стало по-настоящему страшно. Как ни странно, этот страх быстро смешался со злостью — на незваного ночного посетителя, на саму себя, на обстоятельства, отнявшие у меня Игоря, на ту тупую и бессмысленную надежду на чудо, все еще не дающую мне вызвать полицию, когда в квартиру, в которой я живу одна и которая принадлежит МНЕ, вломился кто-то чужой.

- Эй, ёбаное чудило! Если ты влез сюда, чтобы меня убить, то прежде чем ты это сделаешь, я воткну тебе в глаз нож «Аригато»! Это лучшие ножи, их все кулинарные блогеры рекламируют, Гончарова знаешь?Мой муж совсем недавно точил эти ножи, кстати! Что тебе ценнее — моя никчемная жизнь или твой драгоценный глаз?! А может, ты хочешь изнасиловать меня? Тогда я отрежу тебе…

Я исступленно орала на незнакомого мне человека — или же сущность? — вкладывая в свой крик не столько желание напугать визитёра, сколько попытку успокоиться и расхрабриться самой. Но мой спич как-то сам собой оборвался на полуслове, когда я услышала шлепок босой ноги по полу. «Будь что будет» — вдруг пришла в голову мысль, и, не давая малейшему возражению даже родиться, я резко дернула на себя ручку двери.

Она была заперта изнутри.

Я сломя голову босиком понеслась к входной двери, схватила с комода ключи и, не бросая нож, выскочила из квартиры и заперла её снаружи. Уходить захватчику ванной теперь было некуда. Я позвонила в ближайшую ко мне квартиру, сбивчиво объяснила заспанной соседке средних лет, что в моей собственной квартире присутствует некто чужой, из-за кого я и нахожусь на лестничной клетке, и попросила вызвать полицию — мой телефон остался на тумбочке в спальне. Как ни странно, молодой лейтенант прибыл уже через несколько минут (я мысленно поблагодарила покойного деда, что в свое время для него был так важен критерий нахождения дома рядом с милицейским участком — безопасность, мол). Мы вошли в квартиру, и полицейский достал из кобуры пистолет. Держа на мушке пространство перед собой, мы прежде всего осмотрели гостиную, которая была ближе всего к входу, и балкон на ней, после чего двинулись в ванную. Увиденное заставило меня абсолютно по-девичьи пискнуть и вцепиться в плечо полицейскому.

Дверь ванной была открыта настежь. Свет не горел, никаких звуков из помещения не доносилось. Я включила свет.

- У вас один санузел? — зачем-то спросил лейтенант.

- Да, это же старый дом…

- Человек был здесь, в этом санузле?

- Да…

В ванной было пусто. Шторка душа была в том положении, в котором я ее оставила, кран был закручен. Не знаю, что в первую очередь заставило меня задрожать от страха сильнее — осознание, что незваный гость может прятаться где-то в остальной части квартиры, или понимание, что дно ванны абсолютно сухое, а на лейке душа успел образоваться беловатый налет от высохшей воды — такой, какой обычно образуется за несколько часов. Примерно с того времени, когда в душе была я сама. Мы обыскали всю квартиру, что было несложно — не успев сделать полноценный ремонт, мы с Игорем всё же выкинули и раздали весь хлам, загромождающий пространство, и человеку было просто негде спрятаться, кроме пары больших шкафов, которые мы осмотрели в первую очередь. Даже кровать — и та не предусматривала возможности под неё залезть, хотя полицейский даже поднял на ней матрас.

Догадываясь, как мизерны шансы куда-либо сбежать с восьмого этажа, я всё равно осмотрела все окна — они оказались наглухо закрытыми изнутри. Еще раз обойдя всю квартиру, лейтенант оставил свой номер, попрощался и ушел. Видимо, выглядела я действительно напуганной, раз мне поверили и не стали даже намекать на ложный вызов. Я включила громкую музыку, зажгла свет во всей квартире и провела так оставшуюся ночь, пока не рассвело. На следующий день после этого я купила электрошокер и складной лесничий нож, рассовала их по карманам пижамы и спала так ещё несколько недель — к слову, без приключений и даже без повышения дозы снотворного. Тот случай я с натяжкой списала на гиперреалистичный сон или галлюцинации, вызванные антидепрессантами.

Увы, следующий случай, ровно до которого мне и спалось хорошо, уже не получилось оправдать тем же самым — всё-таки, чем больше необъяснимой херни с тобой происходит, тем хуже работают успокоительные обманки для мозга. В самые хреновые моменты я звонила Игорю на мобильный. Не знаю, почему, но после стандартного «Номер не существует» при звонке именно этому абоненту после бездушной фразы, сказанной неприветливым женским голосом, шла бесконечная тишина и легкое шипение, пока вызов не сбросит сам звонящий. Технически для поиска местонахождения это все равно ничего не давало, поэтому я пользовалась этой маленькой странностью лишь для того, чтобы представить, что я снова звоню мужу, рассказываю о беззаботных мелочах и слышу его терпеливое молчание, прежде чем он ответит. Лёгкий флёр всё той же глупой, детской надежды служил мне наркотиком, плотно подсаживавшим на эти звонки.

Тем вечером, уже после происшествия с ванной, я хотела снова набрать его номер. Дебильный бесконечный рабочий день, ворчание отца из-за каких-то ничего не значащих мелочей, отвалившееся колесико у моего любимого кресла, которое теперь некому было быстро и качественно прикрутить — о чём-то таком я обычно и рассказывала тишине в трубке. Я нажала на кнопку с именем контакта «Кот» в исходящих вызовах и уже привычно поднесла телефон к уху. Но через считанные секунды второе ухо уловило в глубине квартиры звук, который я точно не ожидала услышать. Дурацкая испанская песенка, которая стояла у Игоря на звонке, заиграла где-то между кухней и гостиной. Я, одновременно поражаясь собственной безбашенности и отсутствию инстинкта самосохранения, достала из домашних штанов купленный недавно нож, вытащила лезвие и пошла на звук. Эта история нравилась мне все меньше, и думаю, вы поймёте правильно, почему я предпочитала ходить на такие вылазки с «холодным оружием».

Я шла по тому самому длинному коридору, и звук приближался. Свет был включен везде — с недавних пор я выключала его только перед сном, всё же оставляя ночник рядом с собой (к пятизначным счетам за электричество я не была готова морально ещё больше, чем ко всяким там визитёрам). Да. Это однозначно в гостиной.

Я осторожно подошла к ней — широкие распашные двери были открыты, и уже издалека можно было понять, что комната пуста. Помнится, я очень злилась на Игоря, когда он долго не брал трубку. Я знала причину, почему в 90% случаев он это делает — когда кто-то звонил ему при мне, он начинал пританцовывать и подпевать под эту песню, и это так увлекало его, что об ожидании звонящего он вспоминал далеко не сразу. Черт бы побрал эти латинские напевы! Я шла на звук. Я уже была в гостиной — действительно абсолютно пустой, и подходила к балкону, когда поняла, что прошла как бы мимо источника звука. Пара шагов назад. Ещё шаг. Нет, всё-таки шаг вперёд. Долбаная песенка играла со мной в «холодно-горячо», а я проигрывала. Так, кажется, это где-то в районе комода. То место, где Игорь чаще всего забывал свой телефон, а я вечно приносила его ему, когда он стоял уже обутый в прихожей.

Звук шел. Источника не было видно. Я начала исступленно перерывать все ящики комода, все коробочки и пакеты, которые видела перед собой — безрезультатно. Судя по громкости звука и почти физическому ощущению вибрации, нечто, выдающее себя за телефон Игоря, лежало в нескольких сантиметрах от меня, а я это не видела. Я снова поднесла к уху свой телефон. Там была тишина — тот самый период, когда фраза «телефонной тётки» уже прозвучала и началось тихое шипение. Я в ярости сбросила вызов, и песня моментально прекратилась. Больше я не слышала ничего, кроме мерного гудения холодильника.

Спустя пару таблеток валерьянки и несколько часов усиленного сношения собственного мозга я пересилила себя и всё-таки набрала номер мамы Игоря.

— Светлана Викторовна, добрый вечер. Извините, что так поздно.

— Юлечка, все нормально. Что-то случилось?

— Нет, ничего страшного. Просто, может быть, вы знаете… В деле Игоря нет новых зацепок? Не удалось обнаружить телефон, например? Может быть, мне забыли сообщить.

Тяжёлая пауза на другом конце провода.

— Нет, Юля. Пока ничего нового не обнаружили с момента начала следствия. Нам обеим бы сказали сразу, думаю. А что? Что-то стало известно?

Та же самая надежда, заставляющая биться беспокойное материнское сердце изо дня в день, заставила моё собственное ещё сильнее и тоскливее сжаться. В отличие от меня, росшей с двумя старшими сестрами, Игорь был единственным ребенком матери-вдовы.

— Пока что не стало… Извините меня за беспокойство, пожалуйста. Спокойной ночи!

— Спокойных снов, Юля.

Ночь, вопреки этому искреннему пожеланию, конечно же, не была спокойной. Вслед за раздумьями о том, какие рациональные причины можно хотя бы косвенно подвести под происходящее, ко мне вместо сна вновь стали лезть мысли, которые я считала более-менее успешно побеждёнными.

Какой исход всей этой истории был бы для меня благоприятнее? Если рассматривать реалистичные сценарии, без хэппи-энда, которому неоткуда взяться? Исход, в котором исчезновение Игоря так и остаётся загадкой навечно, и рано или поздно я просто смиряюсь, что никогда не получу никакой новой информации об этом, или исход, в котором я узнаю, что он мёртв, и тело неведомым образом находится? Ответа у меня не было до сих пор. Так или иначе, я чувствовала, чувствую и буду чувствовать, как из моей души выдрали огромный кусок, а на его месте осталась поглощающая все светлое и хорошее чёрная дыра.

Всё изменилось окончательно ещё через два месяца. В тот день впервые с момента исчезновения Игоря (прошу великодушно простить за спойлер, но, кажется, и в последний раз) во мне проснулось вдохновение, чтобы приготовить нечто не только утоляющее голод быстро и надолго, но и просто вкусное. Откопав из недр книжного шкафа «Кулинарную книгу киномана», где были собраны рецепты блюд из популярных фильмов, я, повинуясь уже почти забытому инстинкту сладкоежки, сразу же открыла раздел «Десерты». Из всех мудреных списков ингредиентов, выглядящих скорее как суповые наборы для ведьминского зелья, мой глаз упал на рецепт крем-брюле. Стараясь как можно меньше думать о том, что фильм, к которому отсылал рецепт, мы с Игорем смотрели на первом свидании, я прошерстила все кухонные полки и обнаружила, что не хватает сливок и стручков ванили. Что ж, нежаркий солнечный июль и выходной располагали к тому, чтобы прогуляться — вы можете сколь угодно возмущаться советам вроде «Пойди погуляй на улице, и депрессия пройдёт», но до того дня мне действительно казалось, что с наступлением лета и с учащением прогулок сдохнуть начало хотеться чуть меньше.

Я дошла до ближайшего крупного супермаркета, купила ваниль и сливки и, сделав пару лишних кругов по своему достаточно зеленому району, зашагала домой. В подъезде, дойдя до своей квартиры, я повернула в скважине ключ, приоткрыла дверь и… не вошла. Потому что нечто, что сложно было описать словами, потревожило меня ещё с порога. Говорят, запахи для человека ещё с первобытных времен являются одними из главных предвестников опасности. По запаху мы различаем вещи вроде несвежей еды, людей не из нашего «племени», даже если мы слепы, или — если охотимся — вплоть до секрета из желез хищника. Но на уроках биологии нам ничего не рассказывали о ситуациях, когда запаха ты не чувствуешь вовсе. Как когда на меня в ту же секунду, когда я приоткрыла дверь, дохнуло полной стерильностью и безжизненностью из квартиры, где в прихожей ВСЕГДА пахло духами, кожей от сумок и обуви и этим природным букетом из запахов тел, волос и одежды, который таит в себе абсолютно каждое жильё, и который везде уникален. Я не преувеличиваю: запаха из-за двери НЕ БЫЛО. И мне не показалось. И, все-таки поторговавшись собой и решив, что это так себе причина для того, чтобы не входить в собственное законное жилище, и вообще — вдруг у меня просто случился внезапный ковид, спустя несколько минут я открыла дверь и шагнула в квартиру, и пакет с продуктами сам собой выпал из руки.

Квартира была пуста. Нет, не в смысле отсутствия там людей, что было ожидаемо. Она была ПУСТА. В коридоре не было полок, обуви, одежды. В гостиной, которая была видна как на ладони от входной двери, не было вообще ничего. Двери в неё, кстати, тоже исчезли, как и паркет на полу, как и штукатурка на стенах — последние просто стали какими-то бесцветными и бестекстурными, не похожими даже на серую бетонную коробку только что построенного дома. Как будто квартиру не просто обнесли аж вплоть до содранного паркета, но и FPS понизили, да так, что непонятно даже, из чего сделан пол. Внезапно для меня самой глаза наполнились слезами от чувства полного бессилия. Все версии о том, что некто напрочь лишенный сострадания, но всё же являющийся обычным человеком, специально доводит меня до припадка и пытается либо заставить поверить в неизвестно что, либо выжить из этой квартиры, разбились вдребезги, и все мои защитные механизмы были бессильны, потому что я прекрасно понимала: в человеческом мире за сорок минут нельзя превратить обычную обитаемую квартиру в серую коробку. А значит, мне пора встретиться с ЭТИМ лицом к лицу. Или же… просто убежать, как я убежала предыдущие два раза?

Я повернулась к входной двери, но её не было. Вместо неё была глухая стена — даже не серая, по сути, а просто бесцветная, как будто мое зрение просто перестало различать цвета. Я несмело пошла дальше по тому, что час назад было моей квартирой — своего рода крепостью, напоминавшей о бабушке, дедушке, Игоре и о том времени, когда я была счастлива. Не знаю, почему это место казалось крепостью и после чертового ноября 2020 года — возможно, именно потому что оставаясь там, я продолжала надеяться. Но хтонь, в которой я оказалась сейчас, не выглядела как островок надежды.

Пространство как будто сжималось с каждой секундой, хотя видимых признаков этого не было. Окна все ещё были на месте, разве что без стекол, но из них было видно лишь голубоватый туман — примерно как если бы квартира находилась этаже эдак на 130-м. У меня закружилась голова.

Может быть, я так и не дошла до дома? Может быть, меня сбил пьяный водитель на переходе, а я не заметила этой тонкой грани между жизнью и смертью?

«Рельеф» квартиры сохранился. Я шла по полутемному коридору, заглянула в комнаты. Пустота. Бесцветные стены. Туман в окне. Какую бы цель ни преследовало то, что забросило меня сюда — у него уже почти получилось довести меня до истерики: оно будто знало, что я панически боюсь высоты, и что даже если в этой версии квартиры меня встретит страшное чудовище, грозящееся растерзать мое тело на куски, я ни за что не прыгну вниз. Как бы комично ни звучало в данной ситуации, но пространство оказалось гораздо менее аномальным при близком изучении. Оно не сжималось, а просто было непривычно темным из-за полного отсутствия освещения внутри самой «квартиры», а в «небе», которое я видела за окном, точно не было солнца, хотя и был — кажется — день. Дверей в нем не было. Совсем никаких. Были проемы между «комнатами» и никакой возможности выйти наружу, кроме как в окно. Я не была уверена, что физически в человеческом мире ещё жива, но идея использовать окна как способ покинуть это помещение, даже если я переборю страх, казалась мне абсурдной.

Кажется, я уже провела здесь три часа, если не больше. Удивительно, но мне не хотелось ни есть, ни пить, ни в туалет. В какой-то момент от безысходности я начала кричать. Звать людей, маму, папу, бога, Игоря, просить о помощи, описывать невидимому (и не факт, что существующему) слушателю то странное место, где нахожусь — ведь если это всё ещё многоэтажный дом, то… у меня могут быть соседи?

Но признаков жизни в доме, как и на улице (улице ли?) за окном больше не было обнаружено. Одиночество начало поглощать меня черной массой. Как быстро человек сходит с ума в таком одиночестве? Я всегда считала себя интровертом, но то уединенное и тихое место, где я оказалась, напоминало чертово чистилище.

Прошло ещё примерно 5 часов. Я лежала на полу — он, как ни странно, был приятно прохладным и гладким на ощупь. Очень хотелось заплакать, но слезы не шли. Наверное, вы знаете это чувство, когда хочется пожалеть себя — ну, там, когда уволили с работы, когда бросил спутник жизни или не дай бог умер кто-то близкий. А я даже не могла себя пожалеть, потому что не понимала, как расценивать ситуацию, в которой оказалась. Страха тоже не было. Никто не хотел меня сожрать или убить. Что-либо, что в крипи-фольклоре подходит под определение НЁХ, тоже не появлялось на горизонте. Я чувствовала только как бесцветное безмолвие вокруг медленно выворачивает мою психику наизнанку. И естественные потребности организма всё ещё не давали о себе знать.

Десять часов. Или хер его знает сколько. Почему это происходит со мной? С самым среднестатистическим человеком, обычнее которого и найти трудно? Наверное, я могла бы притянуть к этой истории что-то про библейские грехи, про ложь, прелюбодеяние или сворованные в подростковом возрасте из магазина шоколадки, но этот ход мыслей казался настолько нелепым, что я быстро прекратила искать объяснения.

Одиннадцать часов. Или одиннадцать с половиной. Или все двенадцать. Без естественных потребностей и даже без позывов ко сну, как оказалось, невозможно следить за временем, а оставлять на стене засечки было банально нечем. Мой телефон в это измерение тоже не попал. Черт подери, кажется, я даже не потею, несмотря на стресс и относительно жаркий воздух вокруг.

Шестнадцать часов. Или восемнадцать. Или что-то около суток, если представить себе, что на некоторое время я впала хоть и не в сон, но в некий анабиоз.

— Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы — пионеры, дети рабочих!
Близится время светлых годов
Клич пионера — «Всегда будь готов»!

Моя мама в свое время была пионеркой, и об этом времени у неё, судя по рассказам, было больше всего нежных воспоминаний. Неудивительно, что я начала свой поток бессознательного бреда именно с этого песни.

Мы никогда не были очень уж близки с матерью, но в эту секунду я невероятно заскучала по ней. Сейчас, наверное, она пришла с работы и наглаживает старого толстого кота Юппи, которого я лет десять назад отбила у собак и притащила домой. Если бы в этой мерзкой серой коробке был кот, мне было бы не так тоскливо. С другой стороны, если бы меня угораздило завести кота там, в нормальном мире — сейчас он уже сходил бы с ума от тоски, голода и жажды в отсутствие хозяйки. Все к лучшему.

Полтора… полторы… Сутки и ещё половина суток, в общем, если меня не подводят мои биологические часы. Что лучше — чувствовать боль, страх и тоску или не иметь возможности чувствовать что-либо вообще? Кажется, я прямо сейчас стремительно разучиваюсь чувствовать. Мне уже неоткуда взять эмоции, чтобы скучать по кому-то, бояться собственной смерти или заточения здесь. Сколько мне потребуется, чтобы расстаться ещё и с разумом?

Двое суток. Кажется… Да и какая, к чертям, разница. Когда я была маленькой, я отмеряла дни и недели мамиными приходами с работы, потому что не было ничего желаннее, чем увидеться с ней хотя бы на этот час в день. Здесь нет мамы. Нет ничего, что мне дорого. Не происходит ничего важного, да и неважного тоже. У вас, наверное, возник закономерный вопрос, не могла ли я развлечь себя чем-то, но, как оказалось, свобода человеческой мысли в таком сеттинге, как мой, простирается не дальше, чем «как отсюда выбраться?» и «какого хера вообще?». Я, конечно, пробовала изучать физические и химические свойства этих стен и пола, делать зарядку, вспоминать лучшие анекдоты, которые я слышала, продумывать стратегию развития продукта для моих клиентов по работе из нормального мира, но быстро поняла, что смысла в этом ноль — результат этих действий абсолютно не имеет значения, пока я здесь. Интересно, я уже почти ничего не чувствую из-за защитных реакций мозга или потому что совсем недавно фактически осталась вдовой в 27 лет, потеряв человека, чье существование придавало смысла моему собственному, и все остальное — даже такое — теперь кажется слишком малозначимым? Нужна ли я в нормальном мире, если я, видимо, не девушка, а биоробот? Причем в буквальном смысле — все процессы в организме как будто остановились. Неизвестно зачем, по привычке из глубокого детства, я сильно укусила себя за палец, будто для подтверждения вышесказанного. Как ни странно, кровь пошла.

Понимая, как все происходящее похоже на второсортный ужастик, я написала на стене свое имя. Ю-л-и-я. Я поднесла палец к лицу, чтобы ещё раз укусить, взять крови и сделать первую засечку дня, чтобы хотя бы приблизительно вести счет времени, и тут же отпрянула. Укуса на пальце не было. Рана затянулась и исчезла за полминуты, хотя не казалась настолько крошечной.

Так, значит, аномальная регенерация. Ну-с, проверим.

Где-то через час (кожа оказалась толще, чем я думала, а писать в перевернутом виде было сложно) на стене дома снаружи красовалась надпись: «Меня зовут Юлия Волгина. Сегодня 16.07.21. Я жива. Я хочу выбраться отсюда в обычный мир. Пожалуйста, помогите. Я не останусь в долгу». Надпись, конечно, была маленькой — откуда у меня, невысокой девушки, большой размах конечностей, но из соседних окон, если высунуться, её можно было прочесть. Я наивно хранила надежду на то, что это будет кому читать. И что они поймут написанное.

Закончив с писаниной и убедившись, что мой палец цел и невредим, я — в чуть менее упадочном настроении из-за того, что сделала хоть что-то для своего спасения, пошла в ту «комнату», которая когда-то была гостиной — она была самой светлой и просторной, и там лучше думалось. Путь к ней пролегал через «ванную», и, ещё не поравнявшись с этой «ванной», я заметила, что что-то не так.

Из помещения лился тёплый электрический свет. Я подошла ближе, заглянула внутрь и рефлекторно вздрогнула, увидев там человека, и только потом поняла, что этот человек — я сама. В моей ванной. В моем зеркале. В обстановке, которая не поменялась ни капли с момента моего последнего выхода из дома. Я шагнула в ванную, чтобы убедиться, что это не мираж отчаявшегося сознания, и оказалась в интерьере, который вот уже несколько лет встречал меня каждое утро. Мой взгляд снова упал на зеркало, и я поняла, что обстановка за пределами ванной в чем-то изменилась. Это все ещё не было моей привычной квартирой, но и стены потеряли свою однородность, как будто на них появилось что-то вроде рисунков. Вглядевшись в отражение, за свою спину, я начала различать в этих рисунках какую-то… осмысленность. По крайней мере, частично. И, право, лучше бы я не вглядывалась в их содержимое.

Текст. Простыни текста. На совершенно понятном мне русском языке, но с непонятным смысловым посылом. Слова, и фразы, местами незаконченные, прямые и корявые, размашистые, высотой в полметра, и настолько мелкие, что с моего расстояния нельзя было их различить. Они не складывались в единое повествование, и, как мне показалось, были написаны в разное время. Одним ли человеком? Это понять было сложно, но прямо напротив двери в ванную, на ближайшей ко мне стене, я увидела обрывок предложения, весь смысл которого так и остался для меня неразгаданным.

«…О ОПУСТОШАЕТ ВС…»

И — клянусь — я до сих пор убеждаю себя в том, что это был акт искаженного восприятия, но над буквой Т и под буквой Ш стояли черточки, обозначающие разницу между этими буквами при почти одинаковом написании. Так всегда писал Игорь. Так писали ещё миллионы людей, но, чем бы оно ни было, вряд ли это было совпадением. Я резко обернулась. Стены снова стали гладкими и чистыми, как только я взглянула на них не через зеркало, а собственными глазами. Мимолетный взгляд обратно в зеркало — письмена были на месте.

Глупый и безрассудный огонек надежды зажегся снова. Закрыв глаза для храбрости, я шагнула в коридор, но не успев опустить ногу на пол, тут же упала куда-то вниз, будто споткнувшись о невидимый мне порог. Столкнувшись с какой-то горизонтальной поверхностью, я больно ударилась головой, и свет вокруг меня померк.

Очнулась я на полу все той же ванной, но в своей родной квартире. Первые полчаса я просто сидела в каком-то ступоре на кафельном полу, крутя в руках стакан с зубными щетками и будто не веря в то, что они реальны. А потом я не смогла нигде найти свой телефон, попросила все ту же соседку (посмотревшую на меня как-то слишком удивленно) одолжить её мобильный, чтобы позвонить на свой, после неудачной попытки позвонила маме — и так случайно узнала, что с моего исчезновения в обычном мире прошло три недели.

Наверное, несложно представить тот бытовой филиал ада, в который превратилась моя жизнь в следующие несколько дней. Меня, конечно же, начали искать на работе, когда в понедельник я, никому ничего не сказав, не вышла на связь, и во вторник, и в среду ситуация не изменилась. Каким-то образом они нашли контакты моих родителей и спросили, не знают ли те, где я и что со мной. Естественно, родители всполошились, обзвонили всех друзей, все больницы и даже морги, а потом вскрыли с полицией мою квартиру, чтобы убедиться, что меня там нет, и обыскать её в присутствии родителей. Там они не нашли следов борьбы или чего-то странного — только валявшуюся на полу в коридоре сумку с продуктами, кошельком и телефоном. Меня искали с собаками, обойдя все канавы, пустыри и заброшенные подвалы города, допросили всех коллег, друзей, знакомых, добрались даже до однокурсников, хотя я закончила институт 6 лет назад. Меня пробивали по базам пассажиров на всех вокзалах, во всех аэропортах, проверяли транзакции моих карт, звонки и соцсети, покупки на сайтах, облазили вдоль и поперек мой ноутбук и саму квартиру. В общем, масштаб поисков напоминал ноябрьские дни, и, если бы не случилось чудо, они точно так же не увенчались бы успехом.

Случай с незваным гостем в ванной и с вызовом полиции ночью, о котором я, конечно же, до этого благополучно молчала при родителях, тут же был поднят, и следствию пришлось вновь открыть дело о пропаже Игоря. Меня снова допросили несколько раз, и все незначительные подозрения с меня были сняты. О своем исчезновении я сказала, что вошла в квартиру, упала (что позволило полиции самой додумать версию об ударе по голове) и ничего не помню о произошедшем за 3 недели, а очнулась в своей ванной за час до того, как позвонить матери. Меня осмотрели в медпункте, взяли все нужные анализы и — ожидаемо для меня самой — не нашли следов насилия, побоев и наркотиков. Если бы они захотели копнуть чуть глубже, они бы узнали и ещё кое-какие незначительные на первый взгляд детали — что когда я очнулась, я не принимала душ и не мыла голову. И тело, и волосы, и одежда были в идеальном состоянии — не грязные и без следов пота, как тогда, когда я пришла «домой» в то злосчастное воскресенье. Ногти и волосы на теле не отрасли ни на миллиметр, что невозможно за три недели в обычных условиях. Где бы я ни была — законы физики и физиологии в этом месте не соответствовали земным, и если бы следователи обратили внимание на эти мелочи, у меня могли бы быть большие проблемы, потому что я не смогла бы объяснить это, не уехав впоследствии в тихое уединенное место с мягкими стенами, а то и в СИЗО, если наша доблестная полиция в тот момент усиленно гналась бы за раскрываемостью.

Вы можете подумать, что это событие привнесло в мою жизнь каплю определенности, но это так не работает. Вопросов и терзаний стало в десятки раз больше.

Почему мой муж (если, конечно, рисунки и надписи на стенах принадлежали ему) попал в это место? За что? Если я увидела их через зеркало, может быть, каким-то неведомым образом и он мог видеть мою надпись на стене здания?

Узнает ли он, что я тоже была там?

Найдёт ли он дорогу назад?

И, если найдёт, готова ли я в один день найти его у себя в ванной? Его, двадцатисемилетнего, в теле, не постаревшем ни на минуту, когда сама я могу дожить к тому моменту до глубокой старости? Сможет ли он не сойти с ума за всё это время?..

Самое страшное, что косвенный ответ на последний вопрос я все же нашла, и, увы, этой теории пока нет ни одного опровержения. Это место действительно опустошает. За то время, что я была там, я будто разучилась испытывать эмоции, и лишь через какое-то время в нормальном мире они постепенно начали возвращаться. За последние из двух злосчастных суток я почти перестала думать об Игоре, лишь наиболее глубоко зарытые эмоциональные воспоминания из детства всплывали на поверхность и тут же пропадали, не найдя отклика в душе. Быть может, он успел и вовсе забыть обо моем существовании.

Родители наперебой твердят, чтобы я продавала эту чертову квартиру и спокойно жила в другом месте, которое не будет хранить в себе столько травматичных воспоминаний и, помимо того — в их картине мира, конечно — столько рисков быть похищенной или убитой. Но я под разными выдуманными предлогами отмахиваюсь от этих разговоров — как правило, аргумент, что квартира напоминает о счастливых годах брака, а все замки уже поменяли, срабатывает. Я не оставляю надежды, что когда-нибудь, вернувшись домой, я снова увижу Игоря. Я знаю, что даже если мне самой придется попасть в то странное место, где я провела два дня, чтобы быть вместе с ним вечно среди серых стен и тумана в окнах — это будет ничтожная цена.

И я все ещё жалею, что так и не успела написать на стене в том месте ещё кое-что. Что-то, что могло затормозить процесс опустошения, даже если уже невозможно было повернуть его вспять.

«Я тебя люблю».

Источник: Мракопедия