Трёхлапая Ворона

Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 17. Догорающая свеча

2026-06-01T10:51:32.060Z

Взошло солнце, утренний свет проник в комнату. Проснувшись, Сяо Цзяо протерла глаза и увидела, что возле нее в одеяле осталась пустая вмятина: Чу Куана и след простыл.

Она вздрогнула и мигом окончательно проснулась. Но, поглядев на кан, потеряла дар речи. Фан Цзинъюй и Чу Куан спали вместе, навалившись друг на друга, и у обоих изо рта текли слюни... Первый опутал второго цепью, другой уткнулся ему в горло сгибом локтя. Похоже, ночью они затеяли нешуточную драку и все же умудрились безмятежно уснуть.

Она подошла, потрогала лоб Фан Цзинъюя — жар спал. Успокоившись, она вышла, набрала воды из колодца и умылась с мыльными бобами (прим. пер.: банные бобы (澡豆) — старинное китайское моющее средство, порошок из перемолотых бобов с травяными добавками, применявшийся для умывания вместо мыла).

Едва она прополоскала рот, как в ворота кто-то громко постучал. Сяо Цзяо отложила щетку из свиной щетины и побежала открывать. За воротами на коленях стояла старушка в зеленом одеянии.

Она почтительно поклонилась и спросила:

— Здесь ли живет молодой господин Фан?

Старушка подняла лицо, и Сяо Цзяо только тогда заметила, что одежда у нее чистая, а на ней вышиты несколько стеблей зеленого бамбука. «Лангань» хоть и означает разновидность яшмы, но также имеет значение «зеленый высокий бамбук»; и такой бамбук был родовым знаком семьи Фан и Стража Ланганя. Так и оказалось, старушка продолжила:

— Я служанка семьи Фан, у меня есть дело к молодому господину Фан Цзинъюю.

Сяо Цзяо торопливо кивнула:

— Я его сейчас позову.

Примерно через час несколько человек уселись вокруг кедрового стола в главной комнате.

Фан Цзинъюй, бледный лицом, разливал по мискам жидкую рисовую кашу из котла и подавал ее сидящим за столом. Рядом с ним расположились Сяо Цзяо, приглашенная в дом старая служанка из семьи Фан и уронивший голову на стол Чу Куан. Минувшей ночью Фан Цзинъюй выпил отвар, который тот сварил для него, и лихорадка отступила, оставался лишь легкий кашель. Умывшись, он даже смог пойти на кухню готовить завтрак.

А вот Чу Куан, ночью изрядно повозившийся с ним на кане и в итоге проигравший в борьбе за одеяло, наутро совсем раскис. Сяо Цзяо потрогала его лоб и ахнула:

— Ну вот, теперь работник Чу простудился!

Чу Куан безрадостно ответил ей, что это пустяки, мол, выпьет остатки вчерашнего отвара — и все пройдет. И отправился на кухню разогреть вчерашнее снадобье.

Но этот прощелыга, видать, совсем ослаб умом из-за болезни и забыл, что сам же подмешал туда мафэйсаня. Выпив чашу отвара, он тотчас рухнул и больше не вставал, усыпив сам себя. Фан Цзинъюю не оставалось ничего другого, как притащить его к обеденному столу и оставить дрыхнуть уткнувшимся лицом в столешницу.

И вот теперь Фан Цзинъюй раздавал всем кашу, а сам размышлял о разговоре с Чу Куаном.

Минувшей ночью он не дал прямого ответа на его вопрос, потому что вопрос тот был поистине безумен. Четыре Священные Горы за пределами Пэнлая и далекий «Чанъань», лежащий за Гуйсюем, — неужели подобные места и впрямь существуют? Уже одно лишь пересечение Небесного Перевала Пэнлая было тяжким преступлением, как же он, чиновник Стражи, мог вынашивать столь крамольные помыслы?

Подумав об этом, он мрачно опустил глаза. Он осознавал, что малая толика сомнений давно зародилась в нем, иначе он не стал бы прятать у себя дома книгу Даюаньдао.

После завтрака Фан Цзинъюй заварил старушке чай и спросил:

— Тетушка, по какому делу вы пришли?

Старушка приняла чашку дрожащими руками:

— Простите, что побеспокоила господина и заставила его наливать мне чай, я не смею принять такую честь…

— Я больше не молодой господин дома Фан, а вы не моя служанка, — сказал Фан Цзинъюй. — Вы лишь гость в моем доме. Не нужно робеть. Что бы вы ни хотели сказать, говорите без стеснения.

— Я пришла сюда, чтобы просить молодого господина наведаться в поместье Фан.

Услышав это, Фан Цзинъюй хоть и сохранил на лице спокойное выражение, но брови его слегка нахмурились.

Старушка вздохнула:

— Эта старая знает, что в прежние годы молодому господину дома было одиноко и неуютно, оттого он в обиде покинул семью. Но в последнее время хозяин совсем занемог и теперь подобен догорающей свече. Как бы не пришлось пожалеть, если я не предупрежу вас и вы больше никогда с ним не увидитесь… Эх! — на этих словах она прослезилась и скорбно промокнула уголки глаз платком.

Фан Цзинъюй долго молчал.

— Так вы хотите, чтобы я вернулся в поместье повидать отца в последний раз?

— Да, да. Эта старая не хочет, чтобы у отца с сыном остался неизбывный сердечный груз.

— Это отец просил? Или вы сами решили прийти за мной? — холодно спросил Фан Цзинъюй.

Старая служанка замерла, вытирая слезы. Прошло немало времени, прежде чем она медленно опустила платок и, запинаясь, пролепетала:

— Хозяин… хозяин такого, конечно, не говорил, но…

Она не договорила, но Фан Цзинъюй уже все понял. Он опустил ресницы, и его черные, как тушь, глаза уставились на утрамбованный земляной пол. С чего бы отцу хотеть его увидеть? Все те десять с лишним лет, что он провел в поместье Фан, отец считал его тенью и ни разу не удостоил прямого взгляда. В стенах поместья таилось слишком много его кровоточащих воспоминаний — то был самый первый глубокий шрам, оставленный на его сердце.

Старая служанка нервно мяла платок, все порываясь что-то сказать, но не решалась.

Фан Цзинъюй вздохнул и наконец произнес:

— Хорошо. Я вернусь с вами в поместье Фан.

***

Поместье Фан поросло бурьяном, и в нем сумрачно высились сосны и кипарисы. Следуя за старой служанкой со двора вглубь поместья, Фан Цзинъюй ощутил, как при виде этой картины его охватило уныние. Он помнил, как уходил из дома: тогда сад тоже был заброшен, но все же содержался кое-как, а теперь он пришел в совершенное запустение. Гладкие колонны и резные окна затянуло пылью и паутиной, отшлифованные каменные ограды обвил зеленый плющ, а в саду в зарослях сорняков пышно цвели «красные стрелы». В Пэнлае эти цветы распускались вне зависимости от времени года. Они были повсюду и разрастались, как дикий пожар, но и им было не под силу выжечь горечь, разлитую в воздухе.

Фан Цзинъюй шел за старушкой по извилистой галерее. В поместье Фан царили тишина и холод, словно на могильном кургане. Проходя мимо череды флигелей, он увидел, как несколько монахов в тройных одеждах бьют в деревянные рыбы и читают сутры.

(прим.пер.: тройные одежды (三衣) — традиционное буддийское монашеское облачение из трех предметов: накидки, рубахи и исподней юбки. Деревянные рыбы (鱼鼓) — буддийский ритуальный инструмент в форме рыбы; используется при чтении сутр для отсчета ритма.)

Старушка пояснила:

— Это все ачарья, приглашенные изгнать болезнь хозяина. (прим. пер.: ачарья (санскр. ācārya) — религиозный наставник в буддизме, индуизме и джайнизме)

Фан Цзинъюй спросил:

— Как давно отец болен?

— Хворь объявилась еще до того, как молодой господин покинул дом. Только после вашего ухода ему стало хуже. Говорят, это безумие, да только не очень-то на безумие и похоже. Почти десять лет лечат — никак не вылечат. К тому же в молодости он повредил ноги, теперь ему уже и ходить-то непросто, — вздохнула старушка. — Дом Фан теперь уж не тот, что прежде, давно нечем платить жалование. Деньги на ачарья теперь выкладывают из своих карманов оставшиеся слуги.

Фан Цзинъюй ощутил, как тяжело у него стало на душе. Хоть он и разорвал отношения с домом Фан и со дня ухода не получал от семьи ни гроша, но видеть, как люди страдают ни за что, было ему невыносимо. Он спросил:

— А вы сами, оставшись в поместье, все эти годы и впрямь не получали никакого жалования?

Старушка ответила:

— Страж Лангань облагодетельствовал нас. В прежние годы, когда Пэнлай терзало снежное бедствие, он принял к себе работниками целую толпу тех, кто едва не замерз и не помер с голоду, так мы и появились здесь… Он спас нам жизнь, как же мы могли бросить его из-за какой-то ничтожной выгоды?

Фан Цзинъюй кивнул. Лицо его оставалось спокойным, но внутри становилось все горше. Отец с чужими был так добр и приветлив, а с ним всегда невероятно холоден.

Проходя мимо вереницы хозяйственных построек, он заметил, как несколько престарелых слуг, дрожа, разводили огонь и готовили еду. Все они были в латаных-перелатаных одеждах, кто без носа, кто без уха, — люди явно увечные. Заметив его удивление, старушка пояснила:

— После того как хозяин впал в немилость, его заперли в поместье, и государь распорядился прислать солдат для надзора. Стражу сняли только в последние годы. Почти всех домашних слуг перевели на другую работу или распустили — остались только мы, «гнилые яблочки». Вот только хоть мы кривые и косые, в сердцах наших нет зла. Те, кто нынче готов служить в этом поместье, — все люди верные.

В поместье было мало людей, и оттого оно казалось еще более запустелым и холодным. Из театрального павильона, спален и жилых комнат вся утварь была вывезена подчистую; высаженная в саду сирень давно увяла, и лишь одно падубовое деревце еще не засохло и подрагивало ветвями на ветру. Старушка привела Фан Цзинъюя к трехпролетным покоям и сказала ему:

— Хозяин лежит больной там, внутри.

(прим.пер.: трехпролетные покои (三开间的庭闱) — традиционная китайская планировка: дом из трех «пролетов» между колоннами, то есть из трех соединенных комнат.)

Фан Цзинъюй кивнул. Заметив, что как раз в это время старый хромой слуга нес чашу с лекарственным отваром, он шагнул к нему, забрал деревянный поднос и сказал:

— Я сам поднесу.

Толкнув створчатую дверь, он вошел в главную комнату. Внутри со всех сторон висели плотные бамбуковые занавеси, и было сумрачно и тускло. Посреди пустой комнаты стояла большая кровать с балдахином, затянутая толстым кисейным пологом, словно кокон. Царила мертвая тишина.

И вдруг из этой мертвой тишины вырвался пронзительный вопль, будто острые когти процарапали по барабанным перепонкам:

— Кто! Кто посмел ступить в поместье Фан?! Ты кто такой? Ты не тот, кто обычно сюда ходит! Пришел схватить моего сына?! Здесь Страж Лангань, мать твою! Кто посмеет в этом доме коснуться кого-нибудь хоть пальцем?! А ну подойди! Полосни меня мечом по груди, пусти мне кровь! Ха-ха-ха-ха-ха!

Этот крик был таким мучительным и страшным, что у слышавших его волосы вставали дыбом. У Фан Цзинъюя по коже побежали мурашки. Однако он, с тем же бесстрастным лицом, прошел к ложу, поставил поднос на маленький столик у изголовья и сказал:

— Пора пить лекарство, отец.

Резкий вопль вдруг утих.

Прошло немало времени, прежде чем голос послышался снова, но уже хриплый и мягкий:

— Миньшэн, ты пришел.

Ресницы Фан Цзинъюя дрогнули и тут же опустились. Он тихо отозвался:

— …Угу.

Голос ласково продолжал:

— Как давно ты не приходил навестить отца? Восемь лет? Отец знает, что ты странствуешь, и у тебя не было времени вернуться в родные края, но мог бы хоть весточку прислать. Насколько ты продвинулся в искусстве меча? Прилежно ли упражняешься? Ты с юных лет был одарен, успехи твои стремительны. Еще мальчишкой ты уже мог состязаться в мастерстве и обсуждать высокие материи с наставниками всех школ. Со временем тебе не то что сравняться со Стражем Ланганем, а даже унаследовать звание Стража Тяньфу вполне по плечу.

Фан Цзинъюй не проронил ни слова.

Голос продолжал:

— Миньшэн, столько лет тебя не было, ты, видать, уже вошел в возраст, когда подвязывают волосы. (прим. пер.: древний обряд совершеннолетия мужчины в двадцать лет, когда юноше впервые подвязывали волосы и надевали мужскую шапку). В моей комнате, в медном с позолотой сундуке лежат новогодние деньги, которые я копил для тебя все эти годы, и еще там есть превосходный меч. Его выковал искусный мастер в древности: материалом было железо Сихуан, его обожгли в пламени Куньлуня и закаливали кровью Дицзяна. Имя ему было дано как в «Тан вэнь» — Ханьгуан. «Смотришь на него — и не видишь, взмахнешь им — и не знаешь, коснулся он чего-либо или нет; прозрачен и не имеет граней, рассекает тело, а оно ничего не ощущает». Возьми тот меч с собой. Император Бай когда-то даровал его мне, теперь он должен перейти к тебе. (прим.пер.: Ханьгуан – Таящий свет. Легендарный меч из древнего философского трактата «Ле-Цзы». Тут много всяких отсылок. Кому интересно – подробные примечания в конце главы.)

Фан Цзинъюй снова повторил:

— Отец, пора пить лекарство.

Но обладатель голоса будто не слышал его, продолжая бормотать словно сам с собой:

— Миньшэн, отец уже на закате жизни, скоро ему отправляться к Желтым источникам. Единственный, о ком я беспокоюсь, — это ты. Тебе суждено унаследовать мое дело. Запомни, накрепко запомни: нужно защищать Пэнлай до самой смерти, оберегать этих людей от всякой беды. Помнишь ли ты еще родовое наставление дома Фан? Прочти его целиком, дай отцу послушать.

Фан Цзинъюй ответил:

— «Первым отдать жизнь с пламенной верностью в сердце. До конца хранить преданность, служа государю».

— О каком «государе» здесь речь?

— О нынешнем государе, императоре Чанъи.

Голос умолк на мгновение и вдруг раздался с удвоенной силой, словно порыв урагана:

— Недостойный сын! Невежда! Дом Фан служит лишь одному государю! Дом Фан из поколения в поколение, пламенным сердцем и алой кровью, служит лишь императору Баю! Только императору Баю! Только императору Баю!

Казалось, даже дом содрогнулся от этого крика, с балок посыпалась пыль. Голос был полон ярости и отчаяния, прерываемый кашлем и хрипами, словно кричавший разорвал себе грудь и истекал кровью. Фан Цзинъюй широко распахнул глаза и опустил голову, сердце его еще долго не могло успокоиться. Он знал, что отец служил лишь покойному государю и потому впал в немилость у двора, но услышать подобные мятежные речи лично было для него потрясением, какого он прежде не знал.

Однако, окинув взглядом запущенный двор, он лишь тихо вздохнул. Дом Фан и без того пришел в запустение, и даже такие крамольные слова теперь некому было слушать.

Тишина длилась долго. За окном снова стал кружить легкий снег, словно пепел сожженных поминальных денег.

Снова раздался кашель, то частый, то редкий, будто последние звуки струны, готовой лопнуть. Спустя долгое время голос хрипло позвал:

— Миньшэн, подойди, дай отцу как следует на тебя взглянуть.

Фан Цзинъюй помолчал немного, затем на коленях подполз и опустился перед ложем. Из-за кисейного полога высунулась пара иссохших рук и, будто сухие ветви, коснулась его щек. Брови, веки, нос, губы — по мере того как руки скользили дальше, они дрожали все сильнее.

— Ты не Миньшэн. Кто ты? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Я… Цзинъюй. Фан Цзинъюй.

В комнате повисла жуткая мертвая тишина, лишь под стрехой тоненько позвякивали на ветру колокольчики-хранители цветов. (прим. пер.: небольшие колокольчики, которые подвешивали под стрехами или в садах для отпугивания птиц от цветников)

И вдруг из-за кисейного полога раздался душераздирающий хохот:

— Цзинъюй! Ты Фан Цзинъюй! А где Миньшэн?! Где он?!

— Старший брат… Фан Миньшэн умер восемь лет назад.

— Лжешь! Ты лжешь, как Миньшэн мог умереть?! Кто его убил?! Каким клинком?! Каким мечом?! Где его тело?! Лжешь! Лжешь! — жуткий, надрывный крик продолжался. Высохшая рука вдруг высунулась из-за полога, как когтистая лапа коршуна, схватила со столика чашу со снадобьем и с размаху швырнула ее Фан Цзинъюю в лицо. Он опустил голову, отвар стекал по его лицу, а фарфоровая чаша со звоном разлетелась на куски, и от этого звука кровь застыла в жилах.

— Прочь! Фан Цзинъюй, убирайся вон! Кто разрешил тебе ступать в этот дом?! Чтобы ноги твоей здесь больше не было до конца жизни!

Старушка, дожидавшаяся снаружи, услышала шум и поспешно вошла увести Фан Цзинъюя. Увидев его в столь жалком виде, она ужасно расстроилась, вынула из рукава платок и принялась утирать ему лицо.

— Молодой господин, простите, это моя вина. Безумие хозяина в последние дни все хуже, мне следовало самой принести лекарство.

Фан Цзинъюй покачал головой:

— Ничего страшного.

В душе он понимал: отец всегда так с ним обходился — и прежде, и теперь.

Старушка повела Фан Цзинъюя в зал предков. В зале, видимо, постоянно убирались — было чисто, ни единой пылинки. На жертвенном столике стояла фарфоровая курильница с узором морских волн и сине-белая фарфоровая шкатулка для благовоний, а перед столиком лежал пучок белого тростника. Фан Цзинъюй воскурил предкам благовония и поклонился каждой из табличек по очереди. Дойдя до одной из них, он замер.

Это была табличка его старшего брата Фан Миньшэна, сделанная из каштана, с квадратным основанием в четыре цуня. Она безмолвно стояла в ряду прочих, без единой пылинки. (прим. пер.: цунь — традиционная китайская мера длины, около 3,3 см; четыре цуня — около 13 см)

Фан Цзинъюй долго смотрел на нее, а потом отвесил ей низкий поклон.

Перед домом, под падубом, на низеньких складных стульчиках сидела стайка старых слуг в зеленых халатах с узором бамбука и мастерила бумажные одежды. (прим.пер.: ритуальные одеяния из бумаги, которые сжигают на похоронах для покойного, чтобы тот пользовался ими в загробном мире.)

Невесть когда выглянуло солнце и разогнало мрачные тучи. Искривленные тени иссохших ветвей легли на землю, напоминая трещины на льду. Подул ветер и качнул колокольчики под стрехой. Динь-цзинь, динь-цзинь… Фан Цзинъюй, застигнутый врасплох их звоном, обернулся, и ему почудилось, что он увидел призрака прошлого.

Ему привиделся погожий день много лет назад, тогда поместье Фан еще не пришло в запустение, и все в нем цвело пышным цветом, как полыхающая утренняя заря. Фан Миньшэн, взвалив младшего брата себе на спину, бежал с ним по галерее. В густом аромате цветов сирени они были словно пара порхающих бабочек.

— Цзинъюй!

Ему почудилось, что брат зовет его по имени. Но, обернувшись, он увидел лишь развалины стен и заброшенный колодец. Мох покрывал обвалившиеся ступени; в запустелом дворе беззвучно стелилась увядшая трава, и воспоминания былого развеялись, как дым.

И дни, которые он провел со старшим братом Фан Миньшэном, тоже были похоронены здесь, в этом склепе, что зовется «поместьем Фан».

От переводчика

Итак, в описании меча Ханьгуан, который Страж Лангань завещает старшему сыну, упомянуты сразу несколько древних понятий:

— железо Сихуан (西皇铁) — мифологический материал, дословно «Западный император» — один из пяти небесных императоров китайской мифологии, повелитель Запада;

— огонь Куньлуня (昆仑火) — священный огонь мифических западных гор Куньлунь, обители небожителей и Владычицы Сиванму;

— кровь Дицзяна (帝江) — Дицзян, мифическое божество из древнего трактата «Книга гор и морей»: безликий, шестиногий и четырехкрылый дух, олицетворение первозданного хаоса;

— «Тан вэнь» (汤问) — «Вопросы Тана», глава из древнего даосского трактата «Ле-Цзы» (列子). В ней описываются три знаменитых меча древности. «Ханьгуан» («Таящий свет») — первый из них, и цитата, которую произносит отец Фан Цзинъюя, взята мной оттуда дословно в переводе Л.Д. Позднеевой.

***

На этом мы заканчиваем первое, очень поверхностное знакомство с этим миром и далее на несколько глав погружаемся в трагичный сюжетообразующий флэшбэк Цзинъюя.

Глава 16 | Оглавление | Глава 18

Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 16. Взор, устремленный за Небесный Перевал

2026-06-01T10:47:26.448Z

Той же ночью Фан Цзинъюя свалил сильный жар.

Даже обладая железными костями и стальными жилами, он все же оставался человеком из плоти и крови. В одиночку дотащить до Небесного дворца Пэнлая тяжелую серебряную повозку, которую с трудом могли сдвинуть несколько десятков человек, отняло у него слишком много сил.

Увидев, что он слег, Сяо Цзяо забегала вокруг лежанки, как муравей на раскаленной сковороде. А вот Чу Куан, к ее удивлению, оказался сведущ в лечении лихорадки: он сварил отвар из аконита, сухого имбиря и корня солодки и напоил им Фан Цзинъюя. Через час-другой дыхание юноши постепенно выровнялось, и плотно сведенные брови понемногу разгладились.

Сяо Цзяо искоса посмотрела на снующего туда-сюда Чу Куана и сказала:

— Работник Чу, а ты-то откуда лекарские снадобья знаешь?

Чу Куан ответил:

— Подумаешь, простуда. У меня самого такое часто бывает, а долгая болезнь — лучший учитель, вот и наловчился.

Сяо Цзяо выслушала его с сомнением. За время, что они прожили бок о бок, она уже знала, что Чу Куан даже грамоты не знает, с чего бы ему вдруг сделаться искусным лекарем? Но Сяо Цзяо была простой и прямолинейной, и это сомнение вскоре вылетело у нее из головы.

В доме хоть и было несколько боковых комнат, но кан имелся лишь один, и его уступили охваченному лихорадкой Фан Цзинъюю. Сяо Цзяо принесла одеяло из лубяной ткани с тростниковой набивкой, стеганую хлопковую подушку и постелила на полу для себя и Чу Куана. Опасаясь, что тот сбежит, она привязала один конец цепи к запястью Фан Цзинъюя. Ей еще нужно было растереть тушь и достать бумагу, но с прикованной цепью делать это было бы неудобно.

Чу Куан забрался под одеяло и свернулся калачиком, а Сяо Цзяо подсела к светильнику и принялась выводить иероглифы. Через час Фан Цзинъюй очнулся, и она вскипятила ему воды, чтобы напоить чаем. Возилась она неловко: то уронила медный чайник, то потеряла от него крышку — словом, наделала такого шума, что в конце концов все трое окончательно проснулись и теперь лежали под одеялами, не в силах заснуть.

В ночной темноте под колпаком светильника дрожал крошечный огонек, словно сбившаяся с курса лодочка в бушующем море. Все трое жались у края кана, жадно деля остатки тепла, что еще держалось в жаровне. Сяо Цзяо первой не выдержала молчания и спросила:

— Тыква-молчун, что у тебя сегодня приключилось, что ты был весь снегом облеплен и вдобавок еще и с лихорадкой свалился?

Фан Цзинъюй немного пришел в себя и неспешно рассказал о том, что произошло. Когда он дошел до того, как Государев наставник заставил «ходячее мясо» на коленях тянуть повозку, Сяо Цзяо вспыхнула, как подожженный фитиль, и в негодовании воскликнула:

— Возмутительно!

А когда он рассказал, как тащил повозку в одиночку, она тяжело вздохнула:

— Бедный ты мой!

В конце истории Сяо Цзяо насупила брови, сверкнула глазами и подытожила:

— Тыква-молчун, по-моему, ты поступил слишком безрассудно.

— Безрассудно?

— Сам же знаешь поговорку: «На один чин выше — и задавит насмерть». А Государев наставник на сколько чинов тебя выше? Так как же ему тебя не задавить? Пэнлай для него как собственный свинарник — может бесчинствовать, как хочет.

Фан Цзинъюй сказал:

— Я лишь хочу следовать правильным путем и стать таким же человеком с чистой совестью, каким был старший брат.

Отблески огня играли на его лице. Он смотрел в пустоту, и облик его был суровым и решительным, словно умело высеченное каменное изваяние. Сяо Цзяо улеглась грудью на подушку и сказала:

— Я-то не такая, как ты. Я хочу быть богатой, чтобы золото каждый день лилось рекой. Тогда я наняла бы себе десяток домашних учителей, и пусть бы они за меня иероглифы переписывали!

Фан Цзинъюй редко позволял себе усмешку, но тут хмыкнул:

— Раз уж зашла речь о желаниях, у меня есть еще одно, помимо того, что я уже сказал.

— Какое же?

— Поймать Владыку Янь-вана и получить за него большую награду. Будут деньги — будет и власть, а с властью можно спасти больше людей.

Произнося это, Фан Цзинъюй неотрывно смотрел на Чу Куана, отчего того невольно пробрала дрожь.

— Тыква-молчун, я и не знала, что ты такой жадный! — ахнула Сяо Цзяо.

— А сама-то богачкой хочешь стать не от жадности, что ли? — ответил Фан Цзинъюй.

Оба тут же перевели взгляды на Чу Куана.

— Работник Чу, а какое у тебя желание? Хотя, прежде, чем ответить, скажи, откуда ты родом, — Сяо Цзяо отложила кисть, подперла подбородок запястьем и с любопытством уставилась на него.

Чу Куан невольно поежился, увидев, что они оба выжидающе смотрят на него, особенно Фан Цзинъюй, чей взгляд был холодным, словно зимний ветер, и разящим, как клинок. Он закатил глаза и, помявшись, принялся выкручиваться:

— Да ничего особенного, я местный, из Пэнлая, с малых лет работал в борделях на побегушках. Только однажды один гость во время утех упражнялся в стрельбе, и шальная стрела угодила мне в голову. Хозяйка увидела, что я ни на что больше не гожусь, и продала меня по дешевке.

Он повернул голову, отвел в сторону растрепанные волосы, и те двое увидели у него на лбу шрам — видно, стрела вошла довольно глубоко, и рубец остался жуткий и уродливый. При виде этого шрама Сяо Цзяо почти поверила и даже растрогалась до слез:

— Работник Чу, до чего же горькая у тебя судьба!

Фан Цзинъюй же оставался в сомнении: он обдумывал его слова, чувствуя, что в них перемешаны правда и ложь.

Чу Куан добавил:

— А желание у меня — стать… утренней звездой.

— Утренней звездой?

— Ну, той самой, что висит на краю неба перед восходом! Ее, кажется, еще называют Цимин. (прим. пер.: Цимин (启明) — традиционное китайское название Венеры, букв. «Открывающая свет»)

Сяо Цзяо удивилась:

— А с чего это вдруг звездой?

Чу Куан почесал затылок. А и впрямь, с чего? Он и сам толком не знал. Кажется, когда-то давно кто-то говорил ему такие слова, но он совершенно не помнил кто. Поэтому сболтнул наобум:

— А что? Люди же все после смерти превращаются в звезды, разве нет? Вот и я хочу превратиться в такую штуку. Пусть всякий, взглянув на небо, меня увидит. Это ведь здорово!

Фан Цзинъюй смолчал. Этот тип опять нес околесицу.

Они еще немного поболтали о всяких пустяках, а потом у Сяо Цзяо начали слипаться веки, и она задула свечу в светильнике. Комната снова погрузилась в темноту, и вскоре послышалось ровное легкое дыхание девушки.

Фан Цзинъюй и сам устал. Прикрыв глаза, он собирался уснуть, но сквозь дрему вдруг услышал шорох одежды. Натренированная за долгие годы привычка быть начеку заставила его мгновенно ощутить мурашки на коже. Он молниеносно вскинулся и одним движением перехватил забравшуюся к нему под одеяло тень. От того человека веяло жаждой убийства, и в руке у него действительно было какое-то острое орудие. Острие чиркнуло Фан Цзинъюя по плечу и слегка рассекло кожу. Едва уловимый запах крови разбудил его звериное нутро, он с силой сжал руку и припечатал нападавшего к кану.

Раздался громкий стук, но Сяо Цзяо спала крепко, лишь причмокнула во сне, перевернулась на другой бок и засопела дальше. Фан Цзинъюй, тяжело дыша, наконец взглянул на оружие, выпавшее из чужой руки. Присмотревшись, он увидел заточенную деревяшку.

Фан Цзинъюй не нашелся, что сказать. Если уж берешься убивать, то откуда такая небрежность к выбору оружия? Он снова посмотрел на придавленного под собой человека. Как и следовало ожидать, это был Чу Куан.

— Я так и знал, что у тебя дурное на уме, раз ты решился среди ночи меня прирезать. Но если уж замыслил такое, почему не подсыпал мне в отвар смертельного яда? Тогда бы я точно был уже мертв, — сказал Фан Цзинъюй.

Чу Куан, которого держали за горло, поблескивал глазами, словно дикий зверь, готовый к прыжку. Обычно он ходил с растрепанными волосами, и эти острые, пронзительные глаза мало кто видел. На мгновение Фан Цзинъюй опешил: он уже однажды так прижимал одного человека — на льду реки в деревне Яншань, и взгляд того человека был очень похож на взгляд Чу Куана, такой же злобный и неистовый.

— Так я и подмешал, — зловеще усмехнулся Чу Куан. — Я тебе в снадобье добавил мафэйсань, но не ожидал, что у тебя еще силы остались. Видать, мало подсыпал. (прим. пер.: мафэйсань (麻沸散) — легендарное усыпляющее зелье, приписываемое древнему врачевателю Хуа То; применялось как обезболивающее и снотворное)

— …А его откуда взял? — вздохнул Фан Цзинъюй. Теперь стало понятно, почему он чувствовал слабость. Оказывается, дело было вовсе не в простуде, а в этом мафэйсане. То-то этот пройдоха так усердствовал, выпрашивая позволения сварить ему отвар.

— Стащил из лекарского короба, что оставил твой дружок, молодой господин Чжэн. В общем, я проиграл.

Сказав это, Чу Куан закатил глаза, разжал кулаки, бессильно повалился на кан и проговорил:

— Хочешь — убей, хочешь — выпотроши, хочешь — трахни, как пожелаешь.

— С чего бы мне тебя убивать или потрошить? Ты слуга, которого я купил за две монеты серебра, и ты их еще не отработал.

— Значит, трахать будешь? — Чу Куан глубоко вдохнул, закрыл глаза и с решимостью произнес: — Что ж поделать, обменять тело на свободу — дело обычное. Доставай свою елду. В конце концов, как бы там ни было, душа моя все равно останется свободной.

При виде его обреченно-героического вида Фан Цзинъюй опешил. И почему у этого юноши голова забита одним непотребством? Несет всякую чушь и сквернословит с утра до ночи — ни дать ни взять прислужник из борделя.

— Так ты в конце концов чего хотел — убить меня или сбежать? Я знаю, что прежде ты не бежал, потому что отлеживался здесь и залечивал раны. Но пока я не вернулся домой, ты вполне мог дать деру. А этой ночью ты еще и опоил меня дурманом и тоже мог спокойно улизнуть. Так зачем полез на кан и разбудил меня? — спросил он.

Чу Куан хищно осклабился:

— Верно, угадал. Этой ночью я не собирался ни убивать тебя, ни бежать. Я хотел кое о чем поговорить с тобой по душам, но побоялся, что не станешь слушать, вот и прихватил палку.

— По душам? Так по душам, что если не стану слушать, то ты мне эту самую душу из груди вырежешь?

Чу Куан лишь оскалил зубы, и улыбка его была колючей, как лес копий и мечей. Лицо у него было утонченное и красивое, но в глазах постоянно мерцал кровожадный блеск, от которого невольно холодело внутри.

Фан Цзинъюй продолжал:

— Ты подозреваемый, взявшийся неизвестно откуда. Что ты задумал?

— Я-то подозреваемый, но и ты, молодой господин Фан, недалеко от меня ушел.

При этих словах сердце Фан Цзинъюя екнуло. Чу Куан вытащил из-за пазухи небольшую книжицу и холодно усмехнулся:

— Знаешь, что это такое? Книга еретического культа Даюаньдао! Уж вы-то, чиновники Стражи, законы Пэнлая назубок знаете. Неужели не понимаешь, что бывает за хранение дома книг Даюаньдао?

Фан Цзинъюй, разумеется, знал. Даюаньдао считался самым опасным культом в Пэнлае: он проповедовал, будто за пределами Священных Гор лежит «Персиковый источник», и подбивал последователей всеми правдами и неправдами покинуть Пэнлай и уйти за Небесный Перевал. Эту книжицу он когда-то изъял у одного схваченного приверженца культа, но по какому-то наваждению не сдал ее в управу. Если рассудить по всей строгости закона, он и впрямь заслуживал наказания.

Однако вслух он не выказал и тени беспокойства:

— И что же мне грозит? Меня накажут по законам Пэнлая? А кто пойдет доносить? Уж не ты ли, подозреваемый?

Вопросы посыпались, словно горох из прохудившегося мешка, так что Чу Куан даже на мгновение растерялся. Фан Цзинъюй продолжал:

— К тому же, я чиновник Стражи. В том, что в моем доме хранится пара улик, которые я не сразу сдал в управу, нет ничего удивительного. А если кто-нибудь и впрямь докопается, я скажу, что эта книга твоя, а ты — последователь Даюаньдао.

— …Ты!.. — Чу Куан не ожидал, что этот юноша с ледяным лицом и видом праведника окажется столь изворотлив.

— Так значит, пользуясь тем, что меня не было дома, ты рылся в моих книгах, чтобы найти, чем меня запугать? — Фан Цзинъюй вздохнул, потянул за цепь и связал ему руки. — Спи. Спи, во сне у тебя будет все, что захочешь. Во сне ты сможешь сбежать.

Чу Куан так и кипел от злости. Но через мгновение вдруг рассмеялся:

— Господин чиновник, не спеши спать. Давай-ка вместе почитаем эту книжицу.

— Размечтался. Хочешь, чтобы я совершил преступление?

— А что в этом такого? Если завтра я выйду к воротам и заору: «Я Владыка Янь-ван!», господину чиновнику тотчас навесят обвинение в укрывательстве подозреваемого. — Чу Куан пожал плечами с самым беспечным видом. Перевернувшись, он сполз с кана, на ощупь, связанными цепью руками, зажег светильник и развернул перед Фан Цзинъюем последнюю страницу книги.

Это была карта Священных Гор, но не такая, как обычные карты: на ней были нанесены и земли за пределами Священных Гор. В Пэнлае хранить дома исторические летописи и карты заграничных земель считалось тяжким преступлением, такие можно было увидеть лишь в книгах Даюаньдао.

На пожелтевшем листе Пэнлай, осененный императорской дланью, был лишь малым уголком. Вокруг Священной Горы простиралось черное море Мин, а за ним — огромный мир. Через море Мин тянулись мосты к остальным четырем Священным Горам. В тусклом свете Фан Цзинъюй проследовал взглядом по линии, на которую указывал палец Чу Куана: за Пэнлаем был Инчжоу, за Инчжоу — Фанху, за Фанху — Дайюй и Юаньцзяо, а пройдя все четыре Священные Горы, мост через море Мин обрывался у края Гуйсюя.

Гуйсюй. Это слово, точно брошенный камень, со всего размаха ухнуло в озеро души Фан Цзинъюя, вызвав на нем рябь. По преданию, поход императора Бая бесславно завершился именно здесь. Этот дерзкий избранник Небес вернулся оттуда побежденным.

А за Гуйсюем на карте, после долгого и опасного пути, Фан Цзинъюй разглядел еще одно название — конечную цель, к которой стремились последователи Даюаньдао, легендарную землю обетованную:

Чанъань.

(прим. пер.: Чанъань (长安, букв. «Вечный покой») — в исторической реальности древняя столица Китая)

По преданию, то был край, где веял ласковый ветер и сияло ясное солнце, где всего было вдоволь и народ жил в достатке; там не знали ни лютой стужи, ни голода. Но это были всего лишь легенды, ходившие среди адептов Даюаньдао. Фан Цзинъюй задрожал всем телом. Неужели та земля и впрямь существует?

И вдруг ему словно привиделся он сам много лет назад. Маленькая, тщедушная фигурка стояла на горе, и взгляд ее, пройдясь над бескрайним алым морем цветов «красных стрел» и черным морем Мин, устремлялся вдаль.

Он не раз вглядывался в горизонт за Пэнлаем, и затаенное в сердце сокровенное желание теперь вновь вырвалось наружу.

— Пэнлай уже сто лет терзают снег и стужа, здесь больше нельзя оставаться. У меня в жизни есть одна цель: вывести одного человека за Небесный Перевал Пэнлая, в дальние края.

Так сказал Чу Куан. Голос его был тихим, но твердым, глаза сверкали, словно ясные звезды в небе, и Фан Цзинъюй сам не понимал, отчего вдруг забилось его сердце. Чу Куан вытянул палец и указал на Фан Цзинъюя.

— Этим человеком будешь ты, Фан Цзинъюй?

<< Глава 15| Оглавление | Глава 17 >>

Десница Бога. Глава 7. «Евангелие Восхода»

2026-05-31T11:25:10.176Z

Жизнь на Небесах течет медленно и размеренно, и даже скорость, с которой утекают деньги, тоже на удивление размеренная. В Химе все стоит до того дорого, что сердце кровью обливается, и золотые монеты у меня быстро подошли к концу.

Между всеми уровнями Небес нет никаких физических преград, но строгая иерархия привела к тому, что небожители разных чинов сами по себе проводят между собой невидимые границы. Я хоть и жил в Химе вместе с четырехкрылыми и шестикрылыми ангелами, но то, что мы ели, носили и чем пользовались, очень отличалось. Например, из-за разного количества крыльев ангелам требовалась и разная одежда. Прорези для крыльев на одежде назывались «крылорукавами»; когда крылья убирались, они затягивались. Иногда края этих прорезей украшали металлической или кружевной отделкой — небожители называли ее «крылозащитой». Крылозащита стоит очень дорого, поэтому на одежде низших ангелов ее обычно нет, и крылорукав остается просто пустой прорезью. Из-за этого в магазинах одежда для низших ангелов выставляется на витрину лицом наружу и продается, как правило, в обычных недорогих заведениях; а одежда для высших чаще всего выставляет на витринах самых дорогих магазинов спиной к улице, чтобы было видно роскошную крылозащиту. При этом низший ангел, проходя мимо такого магазина, даже внутрь не зайдет. Потому что знает, что стоимость одной только крылозащиты могла бы прокормить его год или два.

Так что жить в одном городе с высшими ангелами было испытанием для нервной системы: чуть слабину дашь — и съедет крыша.

Какое-то время Каро игнорировал мои объяснения, но скоро не вынес одиночества и опять прибежал ко мне ныть. Он без конца говорил о жизни шестикрылых, а спустя долгое время переходил к тому, как он несчастен. Я обычно советовал ему пойти подрабатывать, но он пропускал это мимо ушей и продолжал жаловаться. В какой-то момент я решил, что это просто пустая трата времени, и перестал ему отвечать. Постепенно он, поняв, что со мной неинтересно, нашел кого-то другого, кому можно изливать душу.

Времени у меня было в обрез, но ради собственного будущего я тоже решил найти какую-нибудь работу, чтобы прокормиться. Тем более что теперь я жил не один — на мне еще висел разборчивый в еде и привыкший к роскоши ребенок.

Какую вообще работу может найти в Химе Власть без опыта?

Конечно же, нелегальную.

По законам Химы совершеннолетний небожитель не может получать меньше одного золотого в час. Я устроился в ресторан под названием «Евангелие Восхода» за три серебряных в час, без социальных гарантий, без трудового договора — каждый вечер отработал, получил наличку и ушел. Звучит унизительно, но зато по-честному.

На Шестом Небе даже у официанта, выносящего тарелки, должно быть как минимум две пары роскошных крыльев. Так что таких, как я, с одной парой, держали только на кухне — давить кнопку посудомойки. Достать из магического портала гору грязных тарелок, выложить их на ленту посудомоечной машины, нажать кнопку «мыть» — вот и вся моя работа тысячу раз на дню. У моего соседа, двукрылого низшего ангела, работа была еще тоскливее: он доставал чистые тарелки из посудомойки и перекладывал в сушилку-стерилизатор, а в редкие моменты, когда не хватало рук, его выгоняли разносить блюда в зал.

Любой нормальный человек понимает, что от такой работы рано или поздно можно сойти с ума. Не проработав в «Евангелии Восхода» и двух недель, тот ангел случайно разбил пару тарелок, и менеджер устроил ему разнос. Тут парень и взорвался: с криком сорвал с себя униформу и, окончательно потеряв голову, заорал во всю глотку:

— На хер эту Химу! Я лучше домой в Пано вернусь, там у меня шесть медяков в час, и я хотя бы наемся досыта и высплюсь нормально, а не как в этой долбаной Химе! Что, четыре крыла отрастил — и сразу крутой, да?! А сам все равно у Престолов, Херувимов и Серафимов на побегушках! Я, блядь, домой вернусь, на Третье Небо, женюсь, детей нарожаю — и плевал я с высокой колокольни на ваш Священный Град, на вашу Химу, на всех четырехкрылых и шестикрылых, идите вы все на хер!

И пулей вылетел из ресторана. Больше о нем никто не слышал.

Видимо, у этого чувака была какая-то феноменальная сила убеждения, потому что многие четырехкрылые, работавшие на кухне, прониклись его пламенной речью и один за другим начали увольняться и уезжать из Химы на нижние Небеса. Один парень на прощание даже похлопал меня по плечу и со слезами на глазах сообщил, что отправляется на Второе Небо любоваться родными просторами и через месяц пришлет мне открытку.

Уход этих людей сделал мою работу еще более напряженной: я и посуду мыл, и тарелки разносил, и продукты подавал, и вообще что угодно. К счастью, у хозяина заведения совесть все же была: увидев, что я тяну все безропотно, он повысил мне ставку до четырех серебряных в час. Из-за этого домой я возвращался все позже и позже, и каждый раз, когда я входил, малявка уже спал без задних ног. Не знаю, что с этим ребенком не так, но в столь юном возрасте у него была мания контролировать все, как у матерого мужика, добившегося всего. Куда бы я ни шел, он устраивал допрос с пристрастием. Мне не очень-то хотелось, чтобы он узнал про мою нелегальную подработку, поэтому я сказал, что недавно завел новых друзей и просто выхожу с ними погулять. Больше он не допытывался.

В тот день репетиция как раз закончилась к ужину, и в ресторане был самый разгар; я даже поесть не успел — сразу пошел в «Евангелие Восхода» и приступил к работе. Работников действительно не хватало: я пару раз запустил посудомойку, и тут помощник шеф-повара поставил передо мной закуску, украшенную круче, чем любое основное блюдо.

— Срочно отнеси это в зал Архангела Воды.

Я подхватил поднос и пошел к одному из самых роскошных приватных залов, испытывая в душе волнение. Минимальный счет там составлял две тысячи золотых, обычно туда заходят только шестикрылые, так что обслужить надо безупречно.

Я толкнул аметистовую дверь. Внутри все было ярко освещено, за длинным прямоугольным столом сидели всего двое. Один — спиной ко мне, а у второго я смог различить только профиль с резкими чертами и слегка покачивающуюся серьгу в форме козлиного рога. Крылья оба уже убрали, но у стен в зале на страже стояли сплошь Престолы. У Престолов по шесть белых крыльев, и они являются самым многочисленным шестикрылым чином среди небожителей. Выше них — только Херувимы и Серафимы.

— Не знаю, может, все великие демоны такие идиоты, когда дело доходит до магии. У этого Хада есть забавная странность: он слышит, как магия пролетает мимо, но не слышит, как она взрывается, — у ангела с серьгой-рогом волосы были темно-каштановые, а в голосе звучали пренебрежительные нотки.

— Если бы в Преисподней была магическая сила, сравнимая с нашей, они бы уже давно сравнялись с нами в мощи, а то и превзошли. Так что радуйся, что это не так, — ангел, сидевший к двери спиной, говорил куда более мягко, чем его собеседник.

— В последнее время довольно много небожителей пали. К счастью, в Преисподней ангелы долго не живут. И чем ближе к свету ангел, тем страшнее ему там. Его Светлость Люцифер как-то сказал, что пока в Преисподнюю не низвергнется хотя бы четверть небожителей, ей никогда не стать по-настоящему сильной.

— А как по мне, великие демоны кажутся довольно страшными. Силы в руках одного великого демона-подростка в среднем в четыре и шесть десятых раза больше, чем у взрослого небожителя.

— Самаэль, я в тебе ошибался. Думал, ты дурак, а ты, оказывается, всего лишь трус, — ангел с серьгой искоса метнул на него взгляд. — Сколько в Преисподней великих демонов? И сколько на Небесах небожителей, владеющих магией?

Пока они говорили, я расставлял блюда. Дойдя до этого места в разговоре, «серьга-рог» мельком взглянул на меня и вдруг замер. Поймав его взгляд, ангел по имени Самаэль тоже обернулся. У него были каштановые с зеленоватым отливом кудри, похожие на водоросли, а на лице — татуировка змеи.

Самаэль, увидев меня, моргнул, переглянулся с «серьгой-рогом», и оба замолчали.

Подав этим двум высокопоставленным все, что было нужно, я вернулся на кухню и крутился без передыху до самой полуночи, а домой добрался только к часу ночи. Думая, что Люциэль уже спит, я открыл дверь как можно осторожнее, чтобы его не разбудить. Но когда она открылась, я увидел, что он сидел у изголовья кровати в подчеркнуто прямой позе и смерил меня тем взглядом, каким начальство смотрит на подчиненного:

— Где был?

— А, с друзьями ходили выпить немного, — я зевнул и потянулся. — Ты чего не спишь, есть хочешь?

Люциэль держал две белые нежные ручки поверх одеяла, слегка прищурил большие голубые глаза и ничего не ответил.

— По тебе же видно, что ты голодный. Сейчас сделаю тебе что-нибудь перекусить.

Через полчаса я поставил перед ним только что освоенное иерусалимское домашнее блюдо — запеченные яйца с морскими гребешками, а сам отошел в сторону и стал раздеваться, собираясь лечь спать. Люциэль обхватил тарелку, но глаза его при этом неотрывно смотрели на мое плечо:

— А это что такое?

Я скосил глаза в направлении его взгляда: там был налеплен кусок бинта. Это позавчера на кухне я случайно поскользнулся, зацепился за край раздаточного стола и поранился. Картина в тот момент была довольно кровавая, но, к счастью, кровь остановили, и кость не задело.

— В Академии упал, ерунда.

Люциэль долго смотрел на меня, а затем сказал:

— Иди сюда, я тебя вылечу.

Я переоделся в пижаму, сел рядом с ним, и он быстрым движением залечил мне рану.

— Впредь будь осторожнее, — ребенок понизил голос, стараясь подражать взрослым.

Я погладил его по голове и смотрел, как он большими кусками отправляет в свой маленький рот гребешки. В животе у меня предательски заныло.

— Будешь? — он подцепил вилкой кусочек и поднес к моим губам.

— Не надо, я уже поел на улице, не голоден.

Сказав это, я повалился на кровать и притворился, что засыпаю. Но запах еды, наполнявший всю комнату, был мучительным. На нелегальной работе обедов не полагалось, а еда в Химе стоила столько, что за один такой ужин мне пришлось бы полдня работать… Раньше я и предположить не мог, что доживу до того дня, когда у меня не будет денег даже на еду.

Через какое-то время Люциэль пробормотал:

— Больше не лезет.

Я тут же подскочил, схватил его за щечки и принялся запихивать ему в рот еду:

— Ты что, издеваешься?! Я старался, готовил. Давай, доедай!!

На следующий день меня снова отправили подавать в тот же приватный зал.

И на пороге я застыл.

Там сидели не только двое вчерашних ангелов, но и еще один, с кукольным личиком и золотыми глазами, а также целая компания серафимов, даже не убравших крылья. А посреди всех этих высших чинов сидел мужчина с длинными золотыми волосами. Широкие плечи, длинная шея, лицо до невозможности красивое. Даже когда он просто молча сидел, не открывая рта, в зале сиял лишь он один.

— В-ваша… Светлость Люцифер! — я ошеломленно уставился на него. — Вы спустились в Химу?

И только когда все ангелы разом перевели взгляды на меня, я сообразил, что веду себя неподобающе, так что опустил голову и продолжил работать. Они вскоре снова разговорились, а я принялся наливать им суп. Когда дошла очередь до Люцифера, он перехватил мою руку:

— Мне не надо, спасибо.

Это было всего одно касание пальцев, но я отчетливо услышал, как у меня в затылке что-то загудело, и этот звук дошел до самых ушей. Видимо, я на секунду замер, потому что Люцифер поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были такого ярко-голубого цвета, что казались почти нереальными.

И этой короткого мгновения хватило, чтобы дальше я обслуживал стол в состоянии полного раздрая, глаза сами собой косились в его сторону. Хуже всего было то, что каждый раз, когда я на него смотрел, он это замечал, и наши взгляды встречались — мой и его, холодный и безразличный.

Наконец, когда я закончил и собирался ретироваться, Люцифер вдруг произнес:

— Исаэль, подойди.

— А, да! — я мелкими быстрыми шажками подбежал к нему и склонил голову. — В-ваша… Светлость, чего изволите?

— Это тебе, — он вложил мне в руку шесть золотых.

— …

Я обомлел.

— Чаевых раньше не получал?

— Н-нет-нет, спасибо! — я отчаянно замотал головой и тут же закивал. — Спасибо, Ваша Светлость!

— Ступай, ты здесь больше не нужен.

Я зарабатывал четыре серебряных в час. А он дал мне шесть золотых. Разрыв такой, что в голове не укладывалось.

Впрочем, на шесть золотых можно много чего купить.

Я вышел из приватного зала и принялся прикидывать: скоро выходные, завтра с утра можно сходить на рынок, прикупить свежих продуктов, устроить дома пир, посидеть с малявкой по-домашнему, наесться от пуза…

Не успел я отойти от приятных мыслей о чаевых, как меня сзади окликнул менеджер. Взмахнув крыльями, он подлетел ко мне и протянул раскрытую ладонь:

— Давай сюда.

— А?

— Чаевые, что ты только что получил.

Я опешил:

— То есть как? Вы же знаете, что это чаевые, их дали лично мне, как вы можете…

— Нелегалам чаевые брать нельзя, только почасовая оплата. Тебе предупреждали, когда брали на работу, — менеджер пошевелил четырьмя пальцами. — Давай.

Я тоскливо смотрел, как он забирает все шесть моих золотых.

Вернувшись домой, я был зол и подавлен одновременно, молча съежившись на кровати. Люциэль подлетел и сел рядом:

— Что с тобой?

— Ничего. Просто кое-что неприятное случилось.

Он помедлил, а потом спросил:

— Кое-что или кое-кто?

— И то, и другое, — перед глазами у меня тут же всплыла мерзкая рожа менеджера. — Глаза бы мои его больше не видели.

Люциэль ничего не ответил. Молча взмахнул маленькими крылышками, перелетел к письменному столу и принялся что-то подрисовывать в своих архитектурных набросках.

***

Несколько дней спустя, после уроков, я ждал начала репетиции на берегу озера Сайя.

Солнце светило ярко, и над озером протянулась радуга. Огромные деревья, напитанные магической силой, раскинули кроны, похожие на облака; ветви и листва пышно укрывали все вокруг. Цветы на этих деревьях были яркими и великолепными, словно осколки звезд, разлетевшиеся по небосводу.

Люциэль в длинноватой беленькой рубашке порхал на солнышке, потряхивая короткими крылышками, и носился туда-сюда вместе со стайкой бабочек. В солнечном свете его белая одежка отливала мягким бледно-золотым сиянием, на мгновение сливаясь с волосами в один цвет, и тогда он становился похожим на милую золотую куклу.

На людях он всегда выпускал только одну пару крыльев. Вспомнив, что у него их шесть, я не удержался и спросил:

— Малявка, а кто твои родители? Мы уже сколько знакомы, а ты ни разу о своей семье не рассказывал.

— …И за все это время ты до сих пор не сообразил, что я — серафим?

Разве у всех серафимов не по шесть золотых крыльев? Его крылья вовсе не были чисто-золотыми или, может, у детей цвет крыльев другой? Чтобы он не принял меня за идиота в очередной раз, я просто послушно кивнул:

— Конечно, я давно понял.

— Серафимом можно родиться или подняться из низших чинов. Я таким родился, в Светоносной Утренней Звезде, в Священном Граде.

— Ого, а наш малявка крутой!

Я вспомнил, что читал в «Божественном Писании»: серафимы пола не имеют и потому, в отличие от ангелов-женщин, не могут рожать детей через материнское чрево — они порождают новых ангелов, более низких по чину, взмахом крыльев. Чем выше чин серафима, тем выше чин ангелов, которых он способен породить. Я громко зааплодировал и продолжил:

— То есть и ты в будущем сможешь сотворять новые жизни одним взмахом крыльев?

— Да я и сейчас могу. Хочешь, я тебе херувима сделаю, поиграть?

…Выходит, любой ангел, которого он создаст «между делом», будет выше меня по чину? Ну и ну, видать, жизнь Властей и правда гроша ломанного не стоит…

Тут я заметил, что вдалеке кто-то летит к нам, и поспешно зажал Люциэлю рот:

— Кто-то идет.

Он тут же вывернулся и, замахав крылышками, как пчелка, упорхнул.

Это оказался Метатрон. Без очков и без креста он выглядел еще более надменным. Усевшись рядом со мной, он вытянул ноги в сапогах и принял самый свободный и непринужденный вид:

— Через несколько дней у меня день рождения. Придешь?

— Когда? Если буду свободен — приду.

— В эти выходные.

Я задумался на какое-то время и в конце концов решил взять себе выходной, поэтому кивнул. Метатрон, казалось, этого даже не заметил: его взгляд был прикован к траве. Я проследил за ним — на тонких травинках повисло перышко, бледно-золотое с серебристым отливом, переливающееся на солнце, словно драгоценный камень.

Метатрон вытянул большой и указательный палец и легонько щелкнул по перу:

— Что-то тебя в последнее время совсем не видно.

Я подобрал перышко и покрутил его в руке:

— Это ты редко покидаешь Священный Град. Чем сейчас занят?

— Адам и Лилит уже сотворены. Сейчас как раз обустраиваем Эдем, — Метатрон уперся локтем в колено, провел пятерней по коротким волосам, отчего пряди изящно взъерошились и легли на прежнее место.

— Правда? А Евы не будет?

Метатрон медленно повернул голову и посмотрел на меня, сощурив глаза в узкую щелочку:

— Юный Исаэль, ты что, подслушал наш разговор? Имя «Ева» придумал я, но Его Светлость Люцифер во что бы то ни стало настоял на «Лилит».

Тут я не решился больше вымолвить ни слова — боялся, как бы случайно не изменить всю историю человечества и самому не исчезнуть в двадцать первом веке. Метатрон же одной рукой обхватил меня за талию:

— Говори, иначе я перестану быть вежливым.

Я обхватил голову руками:

— Я не подслушивал!

Метатрон рассмеялся низким, бархатным голосом; второй рукой он тоже обнял меня, прижав к себе покрепче, и тихо добавил:

— Маленький проказник, чем ты последнее время занят? Почему не заходишь?

Я выдавил из себя улыбку, обливаясь холодным потом:

— Ну… у Его Светлости Метатрона и так под боком людей хватает, одним меньше, одним больше — без разницы, ха-ха.

Малявка, ты где? Прибей молнией этого развратника!

— Да ну? А мне в последнее время как раз очень не хватает.

Метатрон слегка нахмурился, в его глазах мелькнула какая-то досада. В следующий миг моя голова оказалась прижата к его груди, его большая рука взъерошила мои волосы, и он обнял меня еще крепче, тихо сказав:

— Исаэль, держись от него подальше.

У меня по всему телу побежали мурашки, я отчаянно замотал головой:

— Обсудим все у тебя на дне рождения, а сейчас мне жарко.

Напряженная репетиция наконец-то закончилась. Я еще не отошел от метатроновского гей-натиска и в полном изнеможении растянулся на траве; ветер мягкими прикосновениями ворошил мои перья, и я завопил, будто помираю:

— Малявка!..

Люциэль рухнул с дерева прямо мне на ноги — точь-в-точь маленький Человек-паук. Он переполз ко мне на грудь, и его маленькое личико-лепесток оказалось прямо передо мной; он медленно склонился, и его огромные голубые глаза заблестели, как сапфиры. Я вытаращил глаза и поспешно оттолкнул его рукой. Он даже не шелохнулся, переполз через мою голову, и я претерпел унижение в виде того, что мне на лицо чуть не уселись одним местом…

— …Паршивец! Люциэль, а ну вернись!! — я вскочил на ноги и заорал во весь голос, но он уже взмахнул крылышками и улетел.

Сначала я подумал, что и хорошо, что он ушел: я как раз успею в «Евангелие Восхода» давить кнопку посудомойки. Но не успел я пролететь и пары минут с книгами в руках, как заметил, что частота взмахов крыльев у меня за спиной резко возросла. Тогда я снизил скорость. Но частота осталась такой же. Так-так. Издавать такой пчелиный звук взмахов крыльев мог в этом мире только один…

Я обернулся. Люциэль с легкой улыбкой смотрел на меня:

— Куда летишь?

— В Химу.

— К Метатрону?

— А что, Его Светлость Метатрон живет на Шестом Небе?

— Ты даже не знаешь, где он живет, а собрался к нему на день рождения? Тем более что отмечать он будет не на Шестом Небе, а, скорее всего, в своей резиденции в Иерусалиме.

— Почему? Здесь же лучше.

— Он любит страстных женщин, а в Иерусалиме женщины все горячие.

Мы летели вдвоем и по дороге болтали. Пролетая мимо одного скопления темно-синих построек, которое я видел каждый день, я не выдержал и спросил:

— А это что за место?

— Это резиденция Уриэля. Видишь водяную завесу перед домом? Подойди — и увидишь кое-что удивительное.

— Это Зеркало Молний?

— Откуда ты знаешь?

— Я раньше уже смотрел в Зеркало Ветра и в Зеркало Воды… Раз это синее, должно быть, Зеркало Молний.

— О? И что ты увидел в Зеркале Ветра?

— …Никаких изменений.

Люциэль равнодушно заметил:

— Я тоже в него смотрел, и изменений было довольно много. Только я ему не верю.

Я тоже не верил. Но увидев Зеркало Молний, я опять не удержался и полетел за Люциэлем.

Зеркало Молний показывает того, кто оказал на тебя самое сильное влияние.

Прозрачная вода стекала с синих каменных колонн, ее перезвон был чистым и звонким, как звук арфы. В брызгах мелькали молнии, стремительные, как падающие звезды, проносящиеся по ночному небу.

В водяной завесе я увидел лицо. Утонченные черты, фарфоровая кожа, короткие, слегка растрепанные кудри, некоторые из них непослушно торчали в стороны. Это лицо было мне прекрасно знакомо.

Это был я сам. Точнее, Исаэль.

Только ангел внутри зеркала был без одежды и, казалось, опирался руками на что-то. Я присмотрелся: за спиной у него было четыре крыла льдисто-голубого цвета. Волосы и крылья были слегка влажными, будто он только что вышел из водяного марева.

И действительно, вокруг в самом деле клубился какой-то туман.

Картина становилась все отчетливее, словно старая кинопленка, которую отреставрировали.

Молнии прошивали пространство, странно и причудливо; при каждой вспышке изломанные линии издавали звук, от которого захватывало дух. За спиной у Исаэля струились потоки воды, и хрустальные капли танцевали в воздухе.

Внезапно одна из водяных завес откинулась, и за ней показалось лицо, словно сошедшее с картины. Идеальный, будто высеченный из алмаза, нос, глаза — словно солнечные блики на водной ряби. Ослепительная, пронзительная красота отразилась в зрачках Исаэля.

Я остолбенел и инстинктивно отшатнулся.

Что вообще происходит?

Это… это что, Люцифер?!

На нем была только легкая тонкая рубаха, складки которой струились, как тысячелетние облака над Священным Градом. Бледно-золотые ресницы прикрывали его глаза, губы были слегка сомкнуты; в зубах — тонкая цветная лента. Он собрал длинные золотые волосы на затылке, и блестящие шелковистые пряди упали на грудь. Исаэль, кажется, ничуть не смущался своей наготы, он шевельнул крыльями и подлетел помочь завязать ленту. Глаза Люцифера сощурились, он чуть приподнял голову, слегка улыбнулся и больше не сводил с Исаэля взгляда.

Исаэль возился с лентой неуклюже: несколько раз перевязывал и весь покраснел, наконец кое-как завязал, но получился мертвый узел. Только он собрался было все распустить и завязать заново, как Люцифер вдруг притянул его к себе, склонился, и их губы встретились.

Господи… помилуй…

Полог колыхался, как струйка дыма, а дым превращался в облака.

Капли воды стекали по лицам обоих и падали на пол, рассыпаясь тусклыми бликами.

В тумане, на грани реальности и наваждения, последняя одежда соскользнула с Люцифера. В тот же миг его окружил священный свет, и шесть крыльев медленно раскрылись, словно бабочка, вылупившаяся из кокона.

Исаэль снова обхватил руками то же место, что и до этого.

Люцифер обнял его за талию и одним движением вошел в него.

Исаэль резко запрокинул голову, в экстазе полуприкрыл глаза, и в них мелькнул бледно-голубой отсвет.

Талия у него была такая тонкая, что Люцифер мог бы обхватить ее одной рукой, еще и с запасом. Поэтому, когда Люцифер вошел, хрупкий стан выглядел так, будто вот-вот переломится. Затем Люцифер слегка уперся коленом ему в бедро, придерживая его как опорой, и крепко прижал к себе. Исаэль, не зная, куда девать руки и ноги, сжал ладонь Люцифера, обернулся и в полузабытьи начал отвечать на поцелуй.

Картина была словно тушью нарисована, и молнии все так же продолжали сверкать.

Двое сплетались в водяном мареве, голубые отблески и священный свет накладывались друг на друга; ритм, в котором двигались их тела, был как закатная дымка над Иерусалимом — расплывчатый и нечеткий.

Молнии резали глаза, словно осколки самоцветов.

Я уже давно сполз на землю, ошеломленно уставившись в зеркало.

Люциэль стоял рядом, глядя на изображение Исаэля, и с задумчивой улыбкой протянул:

— А фигура у тебя ничего так. По одежде и не скажешь.

Смотреть порнофильм с кем-то на пару — это уже само по себе странновато, а тут еще и главный герой — я сам. Зрелище получилось до крайности гротескное. А главное — именно я был тем, кого… и выглядел при этом так, будто вовсе не против. Да какое там «не против» — я прямо-таки наслаждался.

Я бросился к Зеркалу Молний и заслонил его собой, лицо у меня то горело, то леденело. Люциэль взмахнул крылышками и завис в воздухе, сев по-турецки и приняв свою коронную позу — левая рука обхватывает правую, правая подпирает подбородок, выражение лица — крайне насмешливое.

— Кыш-кыш. Детям такое нельзя смотреть, — я махнул на него рукой.

Он склонил голову набок и поманил меня указательным пальцем в сторону:

— Не загораживай.

— Чего? — я зло уставился на него.

— Ты не находишь, что картинка очень даже красивая?

Красивая…

Чем это она красивая?!

Если это был Исаэль, то уж лучше я сразу покончу с собой, чтобы ему не пришлось разбивать сердце Метатрону. А если это был я… нет, это не мог быть я. Если бы я и правда совершил подобное — поступок, развращающий общественные нравы, позорящий родителей, позорящий партию, — я бы скорее с разбегу впечатался лбом в большую колонну Академии Божественной Магии и помер бы прямо там.

(прим. пер.: позорящий родителей, позорящий партию (对不起父母对不起党) — ироничная конструкция из современного китайского обихода: компартия Китая ставится в один ряд с родителями как высшая моральная инстанция. У Ли Биня это типичная самоирония молодого городского китайца из XXI века.)

В одиночку перекрыть собой такое огромное зеркало мне было не под силу, поэтому Люциэль все равно увлеченно продолжал смотреть. Несколько мучительных секунд я изворачивался, и тут до меня дошло: если я не буду стоять перед зеркалом, мое отражение исчезнет. Я тут же отскочил в сторону. И правда — в зеркале остался лишь один серафим с медно-рыжими волосами и в белом военном мундире. Люциэль проследил за мной взглядом и теперь стоял спиной к зеркалу, не видя того, что отражалось за ним.

А этого серафима я раньше уже видел. Тот самый рыжеволосый ангел в Зеркале Ветра на Втором Небе.

Люциэль, заметив, что я неотрывно смотрю ему за спину, инстинктивно обернулся. В тот миг, когда его глаза встретились со взглядом серафима в зеркале, взмахи его крыльев замедлились. Он перевел взгляд на меня, отлетел в сторону и уставился с каким-то враждебным выражением.

В зеркале стало пусто.

— Кто этот ангел? — спросил я.

Он молча и неприязненно смотрел на меня.

Я схватил его за рукав и попытался подтащить обратно к зеркалу. Но он что есть сил дрыгал ногами и жужжал крыльями как пчела, а затем завис в воздухе, словно укушенный за задницу. А еще он смотрел на меня очень злобно.

— Кто он? Быстро говори! —не сдавался я.

— Это тебя совершенно не касается.

Возможностей встретиться с Люцифером у меня в принципе не было, и вот наконец-то я нашел в этом мелком засранце хоть какую-то зацепку. С какой стати мне отступать? Хотя я и не мог смириться с мыслью, что не в силах сдвинуть с места ребенка, но раз он был серафимом, я решил оставить попытки, подбежал к Зеркалу Молний и принялся его рассматривать.

На этот раз в зеркале опять появился Люцифер. За спиной у него виднелся Чертог Света. Золотистые волосы были небрежно собраны на одну сторону, на нем было белое длинное одеяние с глубоким вырезом, и он, склонившись, что-то рассматривал. Не успел я простоять перед зеркалом и нескольких мгновений, как он поднял голову и нежно мне улыбнулся.

От этой улыбки мое сердце едва не остановилось.

Я помотал головой, отскочил в сторону, затем снова вернулся к зеркалу — опять Люцифер, но теперь он выглядел иначе: за спиной у него был величественный Священный Храм, на нем — золотое одеяние для торжественных собраний, в волосах — перо, знак великого архангела, а сияющие волосы струились по одеждам, словно золотой водопад.

Это было похоже на забавную игру в переодевания; я снова отскочил и вернулся.

Но на этот раз я чуть не плюхнулся прямо на землю.

Пейзаж был погружен во тьму, над огромным дворцом вспыхивали гигантские огненные шары, лава текла рекой. У мужчины, появившегося в зеркале, прическа была как у Люцифера, только волосы — абсолютно черные, словно черный шелк, отражающий раскаленное зарево. На нем было торжественное одеяние, еще более роскошное, чем прежние; обе руки в черных кожаных перчатках высокомерно скрещены на груди. Радужка его глаз изначально была глубокого черного цвета с темно-красным отливом, но в тот миг, когда наши взгляды встретились, она стала кроваво-алой.

А затем уголки его губ беззвучно поползли вверх, как у хищника, увидевшего добычу.

Меня парализовало.

Лицо было тем же: высокий нос, точеный, чуть вздернутый подбородок. Я прекрасно помнил то свое «мама дорогая, ну и красавчик!», когда увидел это лицо в первый раз. Но сейчас, при виде этого черноволосого мужчины, кому придет в голову думать о красоте? От одного его взгляда я готов был рухнуть на колени!

Неужели… неужели это и есть Люцифер после того, как он пал и стал королем демонов?

Ноги будто приросли к земле. Под этим тяжелым, давящим взглядом у меня не было сил даже пошевелиться, хотя передо мной было всего лишь наваждение.

И тут с неба сорвалось пламя и разнесло Зеркало Молний вдребезги.

Только тогда я очнулся от этого кошмара и резко обернулся к виновнику.

— Идем, — Люциэль даже не взглянул в мою сторону, пролетев мимо.

— Ты… ты что, разнес Зеркало Молний?

От этой серии взрывов у меня едва не случился сердечный приступ. Я обернулся и посмотрел на разбитое зеркало: в них черноволосый Король Преисподней теперь раздробился на бесчисленные осколки. Я невольно поежился и осторожно взмахнул крыльями, полетев следом, но так и не дождался от Люциэля ни слова в ответ.

Мне все время казалось, что с той картиной в зеркале, с теми двоими, что-то не так, но я никак не мог нащупать, что именно. Полночи я ломал над этим голову у себя дома, но так ни до чего и не додумался; в итоге я снова вернулся к самим отражениям в зеркале.

До той аварии я был твердо уверен, что Ян Лу — это и есть Люцифер после падения. Но, увидев изображение в зеркале, я понял окончательно: они только внешне похожи, не более. У каждого своя неповторимая, как почерк, аура, а у короля демонов, Люцифера, она вообще не поддается подражанию.

— Слушай, а почему так получилось, что тот, кто оказывает на меня самое сильное влияние, — это Его Светлость Люцифер? — внезапно сорвалось у меня с языка, пока я драил пол.

— А я думал, тебе будет любопытнее, почему он стал таким, каким ты видел его в зеркале, — маленькая головка Люциэля высунулась из-за книги.

— А что тут любопытного? Люциферу суждено стать Королем Преисподней — это всем известно. Просто облик у него в этом качестве оказался намного страшнее, чем я себе представлял.

Люциэль ничего не сказал, только захлопнул книгу, бросил ее на тумбочку и нетерпеливо махнул мне рукой:

— Найми кого-нибудь убираться. Целыми днями по полу ползаешь, тебе не противно? Быстро в душ и ложись спать, я жду.

— А… — я кивнул, сделал пару шагов, но, с запозданием опомнившись, вернулся и взъерошил ему волосы. — Малявка! Я в собственном доме убираюсь, а ты еще и поучаешь?! Ты у нас с пеленок молодой господин, да? А? А? — на последних словах я еще и принялся возить ему ладонями по щекам.

Но Люциэль вместо обычной реакции избалованного барчука сдвинул брови и с серьезным выражением лица уставился на меня.

Кто бы знал, до чего смешно выглядит ребенок с таким выражением.

С трудом подавляя хохот, от которого прихватывало живот, я принял душ. Вернувшись в комнату, я обнаружил Люциэля, лежавшего на кровати и задумчиво смотревшего в потолок. Я вытер мокрые волосы, снял полотенце, которое обматывал вокруг бедер, натянул дешевые полосатые боксеры, купленные на Пятом Небе со скидкой, и принялся насвистывать, листая журнал.

— Какие у тебя страшные трусы.

Услышав от малявки эту фразу, я почувствовал, как у меня на лбу вздулась вена. Но ладно, на детей я не обижаюсь.

— Мужик — это не про красоту, главное, чтобы в нем была мужественность.

— Такие трусы ни у одного мужика не вызовут желания.

— У мужика?! — я подскочил как ошпаренный, чуть не перевернув столик. — Мне женщины нравятся! Причем тут мужики?!

Люциэль приподнял бровь:

— Да ну? — и отвернулся с видом полного безразличия.

Этим вечером ребенок вел себя на редкость противно, и я решил его игнорировать. Высушив голову и погасив свет, я залез под одеяло, но не стал, как раньше, гладить его «как старший брат» по лобику, а отвернулся и закрыл глаза.

Но Люциэль не спал. Очень скоро мягкая маленькая ручка скользнула под одеяло и сжала мою. Я только собирался спросить, в чем дело, как он вдруг забрался на меня сверху, оперся ладонями по обе стороны от моей головы и, опустив лицо, молча уставился на меня.

В темноте его глаза сияли, как голубые звездочки; золотые локоны ниспадали тонкими прядями, словно колосья пшеницы. Что ни говори, этот ребенок и впрямь был необычайно красив.

— Ты чего?

Я хотел подняться, но он силой прижал меня обратно. В этой позе он еще долго меня разглядывал, а потом тихо произнес:

— Впредь не смей разгуливать в таком виде перед другими мужчинами, понял?

Если в начале это было смешно, то сейчас стало как-то уж совсем не по себе.

То ли Небесный язык такой двусмысленный, что не поймешь, кто что имеет в виду, то ли у меня в голове слишком много пошлого мусора, но в общем атмосфера в этот момент показалась мне какой-то нездоровой.

Мне совершенно не хотелось однажды увидеть в книжном магазине книгу под названием «Дело о растлении малолетнего в Химе». Я поспешно оттолкнул его, прижал к груди и похлопал по голове:

— Спать, спать. Ты слишком устал.

— Исаэль, слушай внимательно. Если ты однажды решишь принадлежать Люциферу, у тебя больше не будет возможности сблизиться ни с одним другим мужчиной.

Вена на лбу у меня вздулась снова!

Когда это я говорил, что собираюсь «принадлежать Люциферу»?!

Я нежно погладил его по голове, откинул ему челку и, собрав все силы, стукнулся лбом о его лоб!

После чего отрубился и уснул.

Удивительное дело: пока я пытался изо всех сил вернуться в мир людей и искал Люцифера, я нигде его не мог найти. А теперь, когда я с горем пополам приноровился к жизни на Небесах и перестал так торопиться, он попадался мне на глаза каждый божий день.

Так и есть: с того дня, как я заглянул в Зеркало Молний, Люцифер каждый день приходил в «Евангелие Восхода», правда, всегда в компании серафимов, так что поговорить с ним наедине у меня случая не было. К тому же, мне каждый день поручали относить ему еду, и каждый раз без исключения он давал мне чаевые. И каждый раз без исключения менеджер забирал у меня эти шесть-десять золотых.

Жизнь — такая штука: все идет не так, как хочется. Зарабатывал я и без того немного, а тут еще и левый доход у меня отбирали. Люциэль же при этом каждый день мне твердил: «Пора уже нормально питаться, сходи купи то, сходи купи это, поужинаем вместе». Откуда у меня столько денег? Оставалось только голодать самому, а ему все покупать, а потом еще и врать, будто я уже поел. Хуже всего, что Люциэль, заметив, что я похудел, пристал с расспросами, а я был вынужден, скрепя сердце, отвечать:

— У старшего братишки такой тип, меня сколько ни корми — толще не становлюсь. Чем больше ем, тем больше худею. Завидно, да? А у тебя так не выйдет!

Наконец, в один прекрасный день я просто потерял сознание прямо на кухне.

Хозяин надавал мне пощечин пару десятков раз, и я очнулся. Все еще плыло перед глазами, а он уже без церемоний поднял меня на ноги:

— Живо, Его Светлость Люцифер велел тебе отнести заказ.

— А…

Я был уставший, голодный и чувствовал себя ужасно. Мне было уже все равно, зачем Его Светлости понадобилось отправлять с едой именно меня. С всученным мне роскошным подносом я, пошатываясь, побрел в приватный зал.

У дверей я только хотел освободить руку, чтобы толкнуть дверь, как услышал, что внутри произносят мое имя.

— Ваша Светлость, Исаэль только что упал в обморок на кухне. Он сейчас подойдет, — это был один из моих коллег.

— В обморок? — голос Люцифера прозвучал на несколько тонов ниже обычного. — Что случилось?

— Кажется… от голода, — ответил коллега с дрожью в голосе. — Он очень хороший старший брат, каждый день недоедает, чтобы кормить своего младшего брата.

Я тут же толкнул дверь и расплылся в лучезарной улыбке:

— Ничего подобного. Я просто вчера до ночи готовился к экзамену, плохо выспался, вот и отрубился.

— В самом деле? — Люцифер поднял на меня глаза, в которых не было ни капли доверия.

В голове у меня сами собой прокрутились вчерашние сцены.

«Исаэль, вставай! Сейчас всего семь вечера, а ты уже спишь? Ты что, свинья?» — Люциэль изо всех сил тряс меня за плечо, но я и впрямь был так вымотан, что отключился окончательно и бесповоротно.

— Ваш заказ, — я поставил поднос в центр прямоугольного стола.

Только я собрался уйти, как Люцифер вдруг спросил:

— На что ты тратишь мои чаевые?

— Мой коллега уже сказал: покупаю еду для младшего брата. Ребенок растет, ему нужно хорошо питаться. Он много ест.

Люцифер помолчал, затем взглянул на ангела рядом и едва заметно кивнул в мою сторону. Тот немедленно достал увесистый мешочек с золотыми монетами и вложил его мне в руку.

Мешочек весил не меньше трех килограммов. Я остолбенел.

— Этого хватит? — Люцифер снова перевел взгляд на меня.

Я поспешно протянул мешочек обратно:

— Ваша Светлость, скажу как есть: у нас официантам запрещено принимать чаевые, лучше оставьте деньги себе. А я буду копить силы и жать кнопки на кухне — так я смогу проработать дольше и заработать больше…

— Запрещено принимать чаевые? Тогда куда же делись те чаевые, что я тебе давал?

Под таким напором я оказался в совсем неловком положении. Но сил хватило только на то, чтобы хлопнуть коллегу по плечу, бросить на него многозначительный взгляд и улизнуть из зала.

В тот вечер, после ухода Люцифера, хозяин сам пришел ко мне и заявил, что повышает мне ставку до пятнадцати золотых в час. Подумать только, это в пятнадцать раз больше минимальной оплаты, даже выше, чем зарплата у менеджера. Мало того, меня перевели на стойку у входа: работать всего по два часа в день, сидеть, отвечать на звонки, слушать музыку и подсказывать гостям дорогу — вот и все обязанности.

А того менеджера, который меня все это время доил… по какой-то неведомой причине уволили без всяких объяснений.

Ну, разве есть в этом мире что-то более воодушевляющее?

Вернувшись домой, я выложил все это Люциэлю, поднял его, закружил в воздухе, а потом с самым заговорщицким видом прошептал:

— Знаешь, что? Мне кажется, всю эту историю провернул Его Светлость Люцифер! Только ты никому не рассказывай.

Люциэль уставился на меня остекленевшим взглядом — судя по всему, он меня презирал.

Я взъерошил ему волосы и с мечтательным видом уставился в окно:

— Его Светлость Люцифер — он на самом деле хороший. Кто бы мог подумать: с виду такой высокомерный, а на деле в нем больше справедливости, чем в ком-либо! Он мне все больше нравится!

— Вот как?

— Да!

Я снова опустил взгляд и заметил, что уголки губ Люциэля приподнялись в улыбке. Редко когда он улыбался так по-детски мило. Мне стало еще радостнее:

— Малявка, теперь у меня правда есть деньги! Завтра утром встану пораньше и приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое!

— Хорошо.

Сказать-то я сказал, но разве силы, которые я потратил за все эти дни, можно так легко восстановить? На следующее утро будильника я попросту не услышал и проспал до полудня. К счастью, это были выходные и занятий не было.

Я встал и обошел весь дом в поисках Люциэля. Но сколько ни искал, его нигде не было. Зато на тумбочке у изголовья кровати стоял стакан теплого молока, под который был подведен слабый огонек водянисто-красной огненной магии, поддерживающий тепло. Рядом стояла маленькая корзинка, выстланная тканью, а в ней лежало несколько ароматных булочек, покрытых тонким слоем сыра.

Под корзинкой лежала записка. Почерк на ней был изящный, как китайская живопись, каждый иероглиф напоминал распустившийся цветок сакуры, словно их вывела уверенная рука поэта. Я вытащил записку и прочел:

Дорогой,

Я ушел по делам. На столе для тебя молоко и булочки. Не забудь позавтракать, прежде чем заниматься остальными делами. Не пей молоко на пустой желудок — это вредно, да и толку мало. Увидимся на дне рождения Метатрона, мне надо тебе кое-что сказать.

Люциэль.

Я молча перечитал эту записку несколько раз.

…До…дорогой?

(прим. пер.: 宝贝 — буквально «дорогой, любимый, сокровище, золотце, малыш» в зависимости от типа отношений (родители-ребенок, возлюбленные). Исаэль явно не понимает, в каком контексте это воспринимать 🙂)

Глава 6| Оглавление | Глава 8

Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 15. Под тиранией снега и льда

2026-05-28T19:31:44.154Z

Вернувшись от врат Чжэньхай, Фан Цзинъюй неспешным шагом направился в переулок Цинъюань.

С тех пор как Страж Юйинь вызвала его на тренировочный двор, прошло полмесяца, и лишь теперь к нему запоздало подкралась тревога: неизвестно, во что превратился за это время его дом. Сумели ли Сяо Цзяо и Чжэн Дэли уследить за подозреваемым? А если Чу Куан, человек жестокий и беспощадный, тайком расправится с этими двумя и пустится в бега — что тогда делать? Фан Цзинъюй протяжно выдохнул и закрыл глаза.

К этому времени уже забрезжил рассвет, снег сыпал крупой. Суда только-только пристали к берегу, носильщики собрались в чайных за едой и чаем, бродячие торговцы потряхивали колокольчиками. Пэнлай медленно пробуждался в клубах дыма от разгорающихся в домах очагов.

Фан Цзинъюй шел вдоль улицы, нащупывая кошель, он хотел купить Сяо Цзяо несколько четырехцветных булочек, чтобы та утолила голод, как вдруг услышал несколько резких щелчков плети, а за ними — плач и крики. Обернувшись, он увидел нескольких приставов в синих одеяниях и черных сапогах, плетьми расчищавших дорогу. С надменным видом они громко выкрикивали:

— Расступись, расступись!

Загремели гонги и барабаны; Фан Цзинъюй молча сосчитал: всего тринадцать ударов, а это означало, что позади следует весьма высокопоставленная персона.

Торговцы спешно убирали с прилавков товар, а пришедшие на ярмарку зеваки торопливо опускались на колени у обочины. Прошло немало времени, прежде чем в снежной пыли постепенно проступила серебряная повозка с черным пологом; впереди шла церемониальная свита с желтыми шелковыми плетьми, булавами с тыквообразными навершиями, копьями из рогов носорога и круглыми опахалами — одним словом, грандиозное шествие.

Фан Цзинъюй и сам было опустился на колени, склонив голову, как вдруг услышал мучительные стоны и сдавленные рыдания. Подняв глаза, он содрогнулся от увиденного.

Два ряда рабов в одних рубахах ползли на коленях по земле в самый разгар лютой зимы. На шеях у них висели железные цепи, и они с трудом тянули повозку вперед. У многих тела посинели и почернели от обморожений. У кого-то кожа с рук примерзала к земле, и кровавый след тянулся вдоль всей дороги. Один из рабов оказался задушен, и его труп, ставший новой обузой, остальные из последних сил волокли за собой.

Это были те самые «ходячее мясо», что тайно перешли Небесный Перевал и были схвачены у врат Чжэньхай. В Пэнлае они были презренной пылью. Простолюдины, дрожа, стояли на коленях и слушали нескончаемые скорбные вопли, но, словно давно к такому привыкнув, не смели проронить ни слова.

И вдруг среди бесчисленных согнутых спин кто-то поднялся.

Среди свирепствующей стужи и снега из толпы вышел человек и преградил путь свите. То был юноша в черном как смоль одеянии, с мечом и коротким клинком на поясе, а взгляд его был холодным и бесстрастным.

Пристав с плетью рявкнул:

— Ты кто такой?! Прочь с дороги!

Желтая шелковая плеть взвилась высоко вверх и, словно ядовитая змея, метнулась к юноше, но тот резко вскинул руку и перехватил ее за самый кончик.

Юноша в черном достал служебную бирку и твердо произнес:

— Я чиновник Стражи. Позвольте спросить: какое преступление совершили эти «ходячее мясо», что их подвергают подобным пыткам?

— Чего ты тут разглагольствуешь?! Ты хоть знаешь, кто это едет? Да как ты смеешь преграждать путь!

Пристав осыпал его бранью, однако Фан Цзинъюй не сдавался, стоя твердо как скала.

— Я и впрямь не знаю. Не соблаговолите ли просветить меня?

— Прочь! Все эти «ходячее мясо» — преступники в Пэнлае, что дурного в том, чтобы они тянули повозку? Тайно перейти Небесный Перевал — тягчайшее из преступлений!

— В законах Пэнлая нет ни единого положения, которое устанавливало бы подобную казнь.

Пристав разъярился:

— Да плевать на твои законы Пэнлая! У того, кому ты сейчас преградил путь, чин такой, что он выше всяких законов. А ну живо с дороги!

Латники с золочеными булавами, копьями и алебардами разом выступили вперед и обступили Фан Цзинъюя плотным кольцом. Влекомая рабами повозка остановилась. В порывах буйного ветра и метели повисла зловещая тишина, готовая взорваться в любой момент.

И вдруг черный полог колыхнулся, за ним проступил чей-то силуэт, и оттуда поплыл вкрадчивый, томный голос:

— Кто это там снаружи?

Стражник поспешно опустил булаву и, согнувшись в подобострастном поклоне, тихо доложил:

— Прошу прощения, что потревожил покой господина Государева наставника, я заслуживаю смерти. Просто там, впереди, какой-то не знающий страха юнец посмел преградить повозке путь. Я сейчас же его прогоню.

У Фан Цзинъюя был острый слух, и он расслышал слова стражника. Взгляд его потемнел: неужели в повозке сидит сам Государев наставник? В Пэнлае лишь знатные родичи императорской семьи могли постигать искусство бессмертных, отчего и сам род императора прозвали «родом бессмертных». А по слухам, каждая капля нынешнего «эликсира бессмертия» была приготовлена собственноручно Государевым наставником — единственным, кому было позволено общаться с Великим Бессмертным Юнхэ; он же был и главным советником-стратегом Пэнлая, почитаемым, как Северный Ковш. (прим.пер.: «Северный Ковш» (北斗) — созвездие Большой Медведицы (точнее, ее ковш); в Китае символ высшей власти и почитания, мерило, на которое равняются.)

В тот миг, когда колыхнулся полог, повеяло тонким ароматом. Фан Цзинъюй уловил его и невольно слегка переменился в лице: то была водяная душистая амбра. В детстве он слышал этот запах среди даров Небесного дворца, которые получал Страж Лангань. Само по себе это не было бы чем-то необычным, но не так давно, разыскивая Владыку Янь-вана в деревне Тунцзин, он слышал от одного пузатого бродячего торговца, что какой-то сянчжу велел тому сдирать с людей кожу для изготовления барабанов, и что письма от того сянчжу хранили аромат водяной душистой амбры.

Фан Цзинъюя пробрала дрожь. Совпадение ли это?

Стражник обернулся и тотчас переменился в лице, схватил булаву и замахнулся было на Фан Цзинъюя. Но вкрадчивый голос раздался снова, остановив его:

— Погоди.

Стражник опешил и опустил оружие.

Голос произнес:

— Я узнаю тебя. Ты — Фан Цзинъюй, сын Стража Ланганя, не так ли?

Фан Цзинъюй слегка нахмурился и кивнул. Страж Лангань занимал восьмое место среди Стражей Священных Гор, и потому он, будучи его сыном, тоже был не последним человеком.

— Поистине неблагодарный юнец. Страж Лангань, Фан Хуайсянь, совершил тяжкий проступок и ныне всего лишь простой смертный. А ты, его сын, смеешь мне перечить? — вкрадчивый голос вдруг сделался злобным и жестоким. — Но я великодушен. Если ты сейчас же опустишься на колени и вместе с этим «ходячим мясом» станешь колесом моей повозки, я тебя прощу.

Внезапно поднялся свирепый ветер, холод пробирал до костей. «Ходячее мясо» подняли глаза и устремили взгляды на юношу в черном. Плечи его были расправлены, на лице ледяное выражение — в нем явно чувствовался несгибаемый стержень; разве согласится он на унизительное требование Государева наставника? Но они знали и другое: сидящий в серебряной повозке Государев наставник жесток и бесчеловечен, любит тешиться пытками — загоняет иглы под кожу и разрывать тела на части; поговаривали, что у него есть особая палата для увеселений с сотней барабанов, обтянутых человеческой кожей, и тысячей флейт из человеческих костей. А еще ходили слухи, что всякий раз, совершая жертвоприношение, он непременно губит десять тысяч жизней.

— Мне не нужно ваше прощение, — Фан Цзинъюй и впрямь покачал головой, но добавил: — Отпустите их на свободу.

Воцарилась мертвая тишина, лишь бубенцы повозки тихонько позвякивали на ветру, словно тревожное биение сердца.

— Небесный Перевал Пэнлая нельзя пересекать — таков указ, изданный прежним государем, императором Баем. Однако вот уже несколько десятков лет беглых рабов и бродяг никак не унять, оттого я и велю им ползти на коленях по улицам, дабы вразумить простой народ. Что в этом дурного?

Но Фан Цзинъюй возразил:

— Если бы народу Пэнлая не грозили холод и голод, зачем бы им, рискуя жизнью, прорываться за Небесный Перевал?

За черным пологом вдруг раздался скрежет — Государев наставник яростно стиснул зубы. Этот леденящий душу звук длился долго, а затем злобный голос прозвучал снова, но на сей раз предельно коротко:

— Стреляйте!

Зрачки Фан Цзинъюя сузились, он поспешно положил руку на рукоять меча, приготовившись к защите. Но в тот же миг несколько рабов прямо перед ним рухнули наземь — стрелы пронзили им сердца, и в их помутневших глазах застыли ужас и недоумение. Остальные сбились в кучу, но не смели бежать, охваченные смятением и страхом. Глаза Фан Цзинъюя чуть расширились, рука, державшая меч, невольно задрожала.

Вкрадчивый голос произнес:

— Посмотри на себя, самонадеянный мальчишка. Ты возомнил себя героем, который карает злодеев и искореняет зло? Именно потому, что ты полез вперед, выставляясь напоказ, несколько безвинных и поплатились жизнью, — помолчав, он добавил: — Встань на колени и тащи мою повозку.

Прошло немало времени, и под потрясенными взглядами толпы Фан Цзинъюй разжал стиснутый кулак и медленно опустился на колени.

Среди бескрайнего белого снега он был словно черный валун — холодный, твердый и непреклонный. Но, подняв железную цепь, он произнес:

— Господин Государев наставник, я прошу вас отпустить это «ходячее мясо».

Из-за полога донесся вздох:

— Поистине неисправимый упрямец...

— Вашу повозку я и один способен тянуть, — отрезал Фан Цзинъюй.

Государев наставник помолчал немного, а затем рассмеялся:

— Хорошо, хорошо. До чего же дерзкий юнец, — он обратился к стражникам: — Отсюда до Небесного дворца Пэнлая пять ли. Пусть он один тащит повозку. (прим. пер.: ли — традиционная китайская мера длины, около 500 м; пять ли — примерно 2,5 км)

Стражники расковали цепи и отпустили грязное «ходячее мясо». Те кувырком и ползком бросились к обочине и принялись радостно кланяться до земли. Одна за другой цепи опустились на Фан Цзинъюя, оплетая его, словно сухие лозы. Фан Цзинъюй молча взвалил цепи на себя и двинулся вперед. Тяжелая серебряная повозка снова пришла в движение, поднимая клубы пыли. Ступицы колес глухо загудели, как рев исполинского зверя.

Стражники с изумлением смотрели на юношу. Тело его было худощавым, но сильным — он один приводил в движение повозку, которую с трудом тянули несколько десятков человек. Но и ему это давалось отнюдь не легко: зубы стиснуты, на лбу проступил пот, капли крови стекали с израненных ладоней и падали в снег алыми соцветиями дикой сливы.

Валил снегопад, серебряная повозка оставляла за собой две колеи на бескрайней белизне. От торговых рядов до Небесного дворца Фан Цзинъюй шел без малого четыре часа.

Небесный дворец Пэнлая был возведен из горного хрусталя: прозрачные стены и колонны сияли, по полу стелилась дымка, над кровлей вился лиловый туман, а внутри стояло несколько огромных курильниц-жаровен, и было тепло, как весной, — лишь это место во всем Пэнлае не знало лютой стужи. Когда Фан Цзинъюй добрел до дворцовых врат, обе его ладони превратились в кровавое месиво, а лицо побелело как снег. Он опустил цепи; все тело его одеревенело, а железные прутья из «Головы дракона», заменявшие ему кости, на морозе сделались еще холоднее и казалось, будто тело его пронзают ледяные иглы.

Из-за черного полога вкрадчивый голос равнодушно произнес:

— Малыш Фан, то, что ты в одиночку дотащил повозку сюда, и впрямь превзошло мои ожидания. Но на этом еще не все.

— Какие еще будут наставления от Государева наставника? — Язык Фан Цзинъюя словно онемел от холода, и он бесстрастно добавил: — Я готов понести наказание.

— Я ведь милосерден и не вынесу, глядя, как столь одаренный юноша подвергается суровому наказанию. Однако ты первым преградил путь — стало быть, вина изначально твоя. Неужели Страж Лангань так тебя избаловал, что ты никогда не испытывал настоящей стужи? Постой-ка тут на коленях день и ночь, пусть голова твоя как следует остынет, — сказал Государев наставник. — Только учти: если станешь хитрить и простоишь хоть на четверть часа меньше, за это поплатится жизнью один из «ходячего мяса». Уяснил?

Фан Цзинъюй с силой стиснул зубы и спустя некоторое время поклонился:

— Да.

Снег кружил и осыпался, северный ветер завывал и хлестал, пока юноша в черном стоял на коленях в снегу день и ночь.

Снег укрыл его, обратив в снеговика, кровь в его теле будто совсем застыла, а железо «Голова дракона» промерзло насквозь. В смутном забытьи Фан Цзинъюй вдруг вспомнил, как «горный демон» Чэнь Сяоэр с безумным видом кричал ему: «Пэнлай уже насквозь прогнил, как дерево без корней!»

Чэнь Сяоэр был прав. Этот бессмертный древесный ствол Пэнлай высасывал кровь и плоть простых людей. Откуда же у него возьмутся корни? Он давно знал, насколько глубоки страдания народа: люди замерзают насмерть на обочинах дорог, грызут коренья трав, разлучаются с семьями, — и в то же самое время во дворце Пэнлая тепло, как весной, а «род бессмертных» щеголяет в парче и роскошных уборах.

И еще ему привиделось, как он, совсем еще дитя, прильнул к груди старшего брата Фан Миньшэна. Брат улыбался, лицо его казалось размытым в лучах солнца, и он читал ему строки из «Стихов царства Чжоу»: «Ждать, пока Хуанхэ очистится, — а долог ли век людской?..» (прим.пер.: цитата из 《周诗》, восходящая к утраченным чжоуским стихам) Пэнлай был подобен мутной реке, гибель его была неизбежна. Доживет ли он до того дня, когда воды ее очистятся?

Снегопад не прекращался, небо и земля были подобны могильному склепу, царила мертвая тишина. Предел лютой стужи и предел нестерпимого жара оказались одним и тем же — и то, и другое было нескончаемой мукой. Фан Цзинъюю казалось, будто его секут железным кнутом, будто тело его начинает гнить, а кровь застывает внутри и не может вытечь наружу.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда стражник крикнул:

— Срок вышел, вставай!

Он с трудом поднялся, но тут же снова рухнул на землю, тело словно уже не принадлежало ему.

Он попробовал несколько раз и наконец встал, медленно удаляясь от Небесного дворца Пэнлая. По дороге обратно в переулок Цинъюань он вдруг заметил у обочины мрачную толпу людей, похожую на пелену черного тумана. Оказалось, это вышли из домов окрестные жители. Они молча выстроились по обеим сторонам дороги и смотрели на него испуганными, полными тревоги глазами.

Похоже, о том, как он тащил серебряную повозку Государева наставника к Небесному дворцу Пэнлая, уже знали все. Фан Цзинъюй тяжело дышал, лоб его горел как в огне, он брел, спотыкаясь, и у него уже не было сил скрывать свое жалкое состояние. Похоже, ноги его были отморожены, он почти не чувствовал их. Внезапно он отчасти понял Владыку Янь-вана: будь тот тоже одним из презренного «ходячего мяса», то непременно любыми средствами рвался бы прочь из Пэнлая.

Толпа безмолвствовала; простые люди провожали его взглядами, и никто не смел подойти помочь, ведь он был тем, кто разгневал Государева наставника. Кто-то из знакомых соседей хотел было поднести ему еды и воды, но Фан Цзинъюй отмахнулся.

Он покачал головой:

— Не подходите. Вы из-за меня пострадаете.

Толпа, отступила, словно безмолвная волна, и только испуг в их глазах сменился скорбью.

Фан Цзинъюй продолжал идти вперед, и людей у обочины становилось все меньше. Шаги его были нетвердыми, как у ребенка, едва научившегося ходить. И тут ему словно привиделся он сам в прошлом: тот маленький, неприкаянный и слабый мальчик, который из-за немощи в руках и ногах мог лишь понемногу ползать по земле. В ту пору слуги дома Фан тоже презирали его, пища, что ему подавали изо дня в день, была холодной, жесткой и прокисшей, а порой ее и вовсе вываливали на пол и подзывали его есть, как бездомного пса. И ему оставалось лишь, как малой букашке, слизывать языком объедки с земли. Вспоминая те дни, он видел в них одну лишь горькую стужу.

До чего же холодно. Холодно было тогда — холодно и теперь.

Влача обессилевшее тело, он добрел до своего двора. Ворота были не заперты, за ними зияла чернота, и сердце Фан Цзинъюя тоже омрачилось. Неужели его тревожное предчувствие и впрямь сбылось? Преступник, запертый во дворе, оскалил клыки, погубил Сяо Цзяо и сбежал? А если даже он и не лишил Сяо Цзяо жизни, а просто пустился в бега, разве не голодала все это время эта девчонка, целыми днями плача от голода и холода?

С неспокойным сердцем он вошел во двор. Кругом стояла тишина, но из проема в стене кухни пробивался огонек света.

Фан Цзинъюй, прихрамывая, направился туда, а подойдя к двери, услышал какое-то бормотание.

Он услышал звонкий девичий голосок. Сяо Цзяо сердито выговаривала:

— Безрогий бык, сколько раз тебе говорить: иероглиф «пять» пишется не так!

Раздался другой голос — это явно изворачивался Чу Куан:

— «Один» — одна черта, «два» — две черты, «три» — три черты, «четыре» можно написать четырьмя палочками, — так почему же «пять» нельзя?

(прим. пер.: иероглифы «один» 一, «два» 二, «три» 三 действительно пишутся соответствующим числом горизонтальных черт, но на «четырех» 四 эта закономерность обрывается, отсюда и шутка Чу Куана).

Сяо Цзяо завопила:

— Не смей черкать в моих прописях! Учитель увидит — опять отхлещет меня по ладоням!

Чу Куан коварно усмехнулся:

— Раз велела мне переписывать иероглифы, надо было думать о последствиях. Поздно, уже слишком поздно — я на следующей странице твоих прописей все исписал пятью палочками!

Девушка испустила вопль отчаяния и едва не лишилась чувств. Когда Фан Цзинъюй толкнул дверцу кухни, он увидел, что эти двое жмутся к печи, греясь у тлеющих углей, оставшихся после готовки. Желто-золотистый отсвет огня ложился на земляные стены, отгораживая их от ледяной пустыни снаружи. На стуле из вяза лежала раскрытая тетрадь с прописями, а две головы упирались друг в друга, словно бодающиеся и меряющиеся силой быки.

— ...Чем это вы заняты? — устало проговорил Фан Цзинъюй.

При этих словах Сяо Цзяо обернулась, и взгляд ее упал на юношу. Лицо ее просияло от радости:

— Тыква-молчун, ты наконец вернулся! — а потом она в испуге воскликнула: — Ты что, превратился в снеговика?

Фан Цзинъюй промычал в ответ что-то невнятное и посмотрел на Чу Куана:

— А ты, гляжу, вел себя смирно — не сбежал-таки?

Сяо Цзяо вставила:

— Я по пятнадцать часов в день глаз с этого преступника не спускала, потому он и не удрал. До чего же хитрый гад!

Чу Куан подобострастно залебезил:

— Я предан хозяину беззаветно, пока раны не заживут, бежать и не подумаю.

— Судя по твоим словам, как только поправишь здоровье, ты тут же дашь деру?

Так сказал Фан Цзинъюй, но в душе с горечью подумал: не говоря уже об этом подозреваемом, после того как он сам претерпел наказание от Государева наставника и увидел, как обходятся с «ходячим мясом», даже у него зародилась мысль покинуть Пэнлай.

Чу Куан ничего не ответил, развернулся и пошел в умывальню; цепи волочились за ним по полу, гремя и лязгая. Сяо Цзяо сняла плетеную крышку с обеденного стола, и, к удивлению Фан Цзинъюя, там оказались тарелка тофу с грибами и блюдо с карпом в кисло-сладком соусе, еще дымящиеся паром. Сяо Цзяо сложила руки и сказала:

— Сначала поешь, согрейся. Это работник Чу приготовил.

Они, оказывается, ждали его возвращения и только поэтому еще не брались за палочки. Он отлучался на тренировочный двор на полмесяца, неужели эти двое все это время с нетерпением его ждали? Фан Цзинъюя охватили противоречивые чувства, он с трудом опустился на табурет, как вдруг Сяо Цзяо наконец заметила его окровавленные ладони и вскрикнула:

— Ой-ой, да ты поранился!

Она бросилась во флигель искать оставленный когда-то Чжэн Дэли пузырек с золой полыни (прим. пер.: золу полыни в традиционной китайской медицине применяли как кровоостанавливающее и ранозаживляющее средство).

Теплый пар клубился, застилая взгляд Фан Цзинъюю. Глаза его вдруг наполнились слезами. В детстве ему редко доводилось сидеть за столом и неспешно, как следует, поесть; куда чаще он питался холодными объедками, вываленными в деревянный поддон.

Так вот оно, тепло, которого он так жаждал? Тихая жизнь в этом маленьком дворе и память о старшем брате Фан Миньшэне — быть может, в этом и крылась причина, по которой он до сих пор готов был оставаться в Пэнлае и служить мелким чиновником.

Ему хотелось сберечь эту последнюю крупицу тепла.

В дверном проеме мелькнула темная тень, и вошел Чу Куан, неся деревянное ведро с горячей водой. Он поставил его у ног Фан Цзинъюя.

Чу Куан самодовольно подбоченился:

— Хозяин, гляди, до чего я преданный, даже воды тебе для ног нагрел!

Фан Цзинъюй тихо промычал «угу» и повернулся. Удивительное дело: с тех пор как этот подозреваемый здесь появился, в маленьком дворе и впрямь стало оживленнее. Тут как раз вернулась Сяо Цзяо с лекарским коробом, словно щебечущая пташка впорхнула во двор. Но, взглянув на него, девушка испуганно воскликнула:

— Тыква-молчун, что стряслось? Почему ты плачешь?

Фан Цзинъюй провел рукой по лицу и обнаружил на пальцах теплые влажные следы.

И все же он упрямо буркнул:

— Я не плачу, это просто снег растаял.

<< Глава 14| Оглавление | Глава 16 >>

Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 14. Будда Випашьин

2026-05-28T19:27:52.558Z

Над тренировочным двором нависла пыльная мгла, застилавшая солнце.

Фан Цзинъюй стоял с боевым мечом с круглым навершием в руке и вглядывался вдаль, навстречу ветру. Желтый песок клубился вихрями, вдалеке мрачно возвышались городские башни. В сумрачном небе сокол рассекал ветер и песок взмахами крыльев, словно острый клинок.

И тут Фан Цзинъюй вдруг вспомнил о «ходячем мясе», запертом в его собственном дворе, — у того человека глаза были такие же острые как у сокола. Этот напористый, злобный нрав и совершенно не вязавшиеся с ним черты лица, словно сошедшие с картины, казались ему до странного знакомыми. Давно засевший в душе вопрос вновь зазвучал в голове: где же он все-таки видел этого человека?

Не успел он опомниться, как в лицо ему ударил блеск клинка, взметнувшийся радужной вспышкой. Из песчаной мглы возникла фигура пожилой женщины в черном — призрачная, с клинком из чжушаньской стали в руке, она источала смертоносную ауру. Фан Цзинъюй вздрогнул и поспешно выхватил второй меч, чтобы отразить удар.

Старуха яростно рявкнула:

— Медленно!

Блеск лезвия фиолетовой молнией метнулся к Фан Цзинъюю, в мгновение ока грозя ему со всех сторон. Тот засуетился, осыпал противника ливнем беспорядочных взмахов стальным мечом и насилу отразил удар. Старуха вновь занесла клинок. На сей раз он показался ледяным валом, неся в себе мощь обрушившихся небес и раскалывающейся земли, и с такой силой пал на скрещенные мечи Фан Цзинъюя, что у того затрещали кости запястий.

— Слабо! — рявкнула она.

Еще один взмах — и на этот раз лезвие было подобно оскалу лютого волка, метнувшись к груди и животу Фан Цзинъюя. Кожа и плоть оказались рассечены, в мгновение ока брызнула кровь.

Старуха спокойно убрала клинок и напоследок произнесла:

— Тупо.

Фан Цзинъюй опустился на одно колено, опираясь на меч и все еще не придя в себя от потрясения. Наставница пощадила его: окажись он перед настоящим противником, то давно бы уже отправился к Желтым источникам. (прим.пер.: Желтые источники (黄泉) — в китайской мифологии загробный мир, царство мертвых)

— Цзинъюй, разве я тебе не повторяла снова и снова? В схватке с противником нет ничего хуже рассеянности. За все эти полмесяца, проведенные на тренировочном дворе, ты постоянно витаешь где-то мыслями. Скажи мне, о чем ты все думаешь?

В ответ на настойчивый вопрос наставницы Фан Цзинъюй покачал головой. Лицо его было бесстрастным, чувства он умел скрывать отменно:

— Этот ученик ни на что не отвлекался.

— Лжешь. — Старуха со вздохом покачала головой и отвернулась. Посреди тренировочного двора стояло кресло из сандалового дерева с золотым узором; она опустилась в него, скрестив ноги и усмирив клубящийся песок.

Через несколько дней после того, как в павильоне «Цзуйчунь» объявился убийца, она вызвала Фан Цзинъюя сюда, на этот заброшенный тренировочный двор, упражняться с мечом. Это было и наказанием, и наставлением. С самого его детства она закаляла и оттачивала его здесь, пока не выковала грозный, острый клинок. Но клинок этот, хоть и был одарен, еще мало повидал свет и нуждался в направляющей руке.

Страж Юйинь вдруг вздохнула:

— Цзинъюй, ты и впрямь гнилая деревяшка, из которой ничего не вырежешь. Во-первых, ты поддался порыву и посмел угрожать мечом Стражу Юйцзи. Во-вторых, дарование твое скудно, таланта в тебе куда меньше, чем в твоем покойном брате. Я взяла тебя в ученики по просьбе Стража Мохэ, но разве для того, чтобы ты добавлял мне забот?

Фан Цзинъюй не стал спорить. Он и впрямь обнажил меч против Стража Юйцзи и намного уступал своему блистательному, несравненно одаренному брату Фан Миньшэну.

Страж Юйинь продолжила:

— Ну да ладно. Усердие восполняет недостаток способностей. Впредь трудись днем и ночью не покладая рук, старайся в искусстве клинка дотянуться хотя бы до моих пят. Если доведешь свое мастерство до совершенства и поймаешь главного преступника Пэнлая — Владыку Янь-вана, — то совершишь великий подвиг, заслужишь признание Небесного дворца Пэнлая и получишь в дар «эликсир бессмертия».

— «Эликсир бессмертия»? — изумленно спросил Фан Цзинъюй, подняв голову. Он уже слышал это название из уст чиновников Стражи — такой дар был, кажется, высочайшей милостью. В Пэнлае лишь знатные родичи императорской семьи из Небесного дворца могли постигать искусство бессмертных: сосредоточивать дух и обращать взор внутрь себя, взращивать жизненную эссенцию и закладывать основу. Поговаривали, что они чтят Великого Бессмертного Юнхэ, и многие из них удостоились его милости, обретя силу Синтяня и долголетие Пэн Цзу.

(прим. пер.: Синтянь (刑天) — мифический великан, который, лишившись головы в битве с Верховным владыкой, продолжал сражаться, используя соски как глаза и пупок как рот; символ несгибаемой силы и воли. Пэн Цзу (彭祖) — легендарный долгожитель китайской мифологии, проживший, по преданию, более восьмисот лет).

Старуха кивнула:

— Да. «Эликсир бессмертия» — это бесценный нектар, дарованный Пэнлаю Великим Бессмертным Юнхэ. Некогда Великий Бессмертный взял одно небесное семя и посадил его в плодородной земле Пэнлая. Так выросло древо Ганьму, которое раз в сто лет приносит плоды бессмертия (прим. пер.: Ганьму (甘木) — в древнекитайской мифологии волшебное древо бессмертия). Одни такие плоды, если их вкусить, позволяют слить душу и тело воедино и обрести вечную жизнь; другие открывают все каналы тела и все средоточия силы, даруя безграничную мощь; третьи дают войти в духовную связь с Великим Небом Лото и обрести волшебные искусства небожителей. (прим. пер.: Великое Небо Лото (大罗天) — в даосской космологии высшее из небес, обитель верховных божеств)

— После смуты, вызванной правлением прежнего государя, император Чанъи, дабы успокоить народ, издал указ: всякий, кто совершит выдающийся подвиг, получит чашу нектара, приготовленного из плода бессмертия. Это и есть «эликсир бессмертия». Получив его, ты, надо полагать, тоже сможешь высоко поднять голову в Пэнлае.

Фан Цзинъюй молча кивнул. Он знал, что все чиновники Стражи были без ума от этой вещи — то была награда желаннее любого повышения в чине или титуле.

Им, низшим чиновникам Стражи, до сих пор приходилось сражаться лишь силой собственной плоти, постоянно рискуя жизнью, тогда как вкусившие «эликсир бессмертия» обладали мощью, против которой не выстоит и десять тысяч мужей, и были несравненны в доблести.

Он подумал и спросил:

— Раз «эликсир бессмертия» — такая чудесная вещь, не значит ли это, что чем больше его принимаешь, тем ближе становишься к небожителям?

— Не совсем так. «Эликсир бессмертия» — это нектар, приготовленный из плода бессмертия. Его жалуют заслуженным мужам именно как бесценный нектар, а не как чистый сок плода, потому что, если принять его слишком много, это может привести к помутнению рассудка и смерти. Обычный человек, выпив вторую чашу, чаще всего истекает кровью из всех отверстий и умирает. И все же эта вещь способна принести тебе огромную пользу, ради нее стоит пойти на такой риск.

Старуха снова спросила:

— Ты еще помнишь, как сражается Страж Юйцзи?

— Помню, — сказал Фан Цзинъюй. Холодный пот пробежал по его спине. Он вспомнил, как у заставы Байцао тот могучий старик с молниеносной быстротой голыми руками переломил оба его меча, а потом вспомнил ту ночь в павильоне «Цзуйчунь», когда Страж Юйцзи легким щелчком двух пальцев переломал кости и разорвал сухожилия убийце на расстоянии в четыреста шагов.

— Эта его ужасающая сила была получена из «эликсира бессмертия». Он же и тот, кто из ныне живущих выпил больше всех «эликсира бессмертия» и все еще не умер, — бесстрастно произнесла старуха. — Цзинъюй, скажу тебе еще одно. Нынешние Стражи Священных Гор все выпили по десять с лишним чаш «эликсира бессмертия». Я и сама лишь благодаря этому обрела свое непревзойденное искусство клинка. Пропасть между обычным человеком и Стражем заключается именно в этом.

Юноша кивнул. Пэнлай был подобен величественной горе-исполину, и достичь ее вершины могли лишь считанные единицы; большинство же без «эликсира бессмертия» за всю жизнь едва-едва добиралось до ее подножия.

Старуха вздохнула:

— Какая жалость! Хоть я и выпила десять чаш, все равно и в подметки не гожусь Стражу Юйцзи, а среди всех Стражей стою лишь на десятом месте — курам на смех.

— Наставница, вы и сами говорите, что мне с вами не сравниться. Как по-вашему, через сколько лет я смогу овладеть клинком так же, как вы? — спросил Фан Цзинъюй.

Старуха пристально смотрела на него какое-то время, а потом вдруг расхохоталась.

Фан Цзинъюй никогда не видел, чтобы она смеялась. С самого детства, с тех пор как он ее знал, наставница напоминала иссохшую мумию с холодным, мрачным взглядом, а теперь она хохотала.

— Лет через сто, малыш Фан!

Но Фан Цзинъюй возразил:

— А как узнать, нужно ли сто лет, если не попробовать?

Старуха посмотрела на него и снова разразилась хохотом, на этот раз еще громче и пронзительнее прежнего.

Фан Цзинъюй спросил опять:

— А Страж Юйцзи? Каков я в сравнении с ним?

Смех Стража Юйинь постепенно стих. Она протянула руку и, зажав в пальцах песчинку, сказала Фан Цзинъюю:

— Ты — вот эта песчинка.

Затем она разжала пальцы, и песчинка тотчас унеслась с ветром, растворившись в бескрайней пелене песка.

— А Страж Юйцзи — вся эта пустыня перед тобой.

Фан Цзинъюй смотрел на бескрайние пески и долго молчал.

Он и сам давно это почувствовал: сила Стража Юйцзи неизмеримо велика, и, наверное, этот человек был тем, до кого ему не дотянуться за всю жизнь. Страж Юйцзи выпил больше десяти чаш «эликсира бессмертия», да и боевые искусства постиг куда глубже его. Как ему с ним тягаться?

— Не падай духом, малыш Фан, — старуха, против обыкновения, утешила его, и лицо ее немного смягчилось. — Ты слышал о «кровавом нефрите»?

Фан Цзинъюй снова кивнул. Это был особый искусственный нефрит. Одни его разновидности помещали в гроб и тысячу лет питали трупной кровью. Кровь, словно красные нити, пронизывала нефрит насквозь — так получался трупно-кровавый нефрит. Другие зашивали в ногу живой откормленной овцы или в брюхо собаки, а спустя несколько лет извлекали — их называли овечье-кровавым и собачье-кровавым нефритом.

— Я всегда хотела выточить нефритовый клинок. В глубокой древности такой клинок был знаком государевой власти, в нем заключен смысл могущества и владычества. Поначалу я приютила тебя, прельстившись твоим слабым, словно бескостным телом. Я хотела вживить нефритовое лезвие в твою плоть и взрастить из него кровавый нефритовый клинок.

Старуха невозмутимо произнесла эти жестокие слова, и Фан Цзинъюй невольно поежился.

— Но едва я впервые взглянула на тебя, как вдруг передумала. Я увидела твои глаза — то были глаза одинокого волка. Ты не годишься для того, чтобы выхаживать в тебе кровавый нефрит, потому что ты — прирожденное твердое железо. Цзинъюй, ты станешь моим лучшим учеником, которым я буду гордиться больше всех.

Она поднялась, подошла к Фан Цзинъюю и легко опустила ладонь ему на плечо. Фан Цзинъюй стоял с ней рядом, и взгляд его устремлялся вдаль, пронзая ветер и песок. Они увидели, как сокол взмахнул крыльями и полетел навстречу единственному яркому проблеску света в небе.

— Цзинъюй, к чему ты стремишься? Чего жаждешь? Какие чаяния ты лелеешь в сердце — таким клинком ты и сможешь стать, — сказала Страж Юйинь.

— Я хочу продолжить дело отца, Стража Ланганя, и оберегать Пэнлай.

Страж Юйинь усмехнулась и покачала головой:

— Это не твое стремление.

Они долго глядели вдаль, пока вечерняя заря не поглотила солнечный свет и ночной полог не окутал небосвод.

Расставаясь, старуха сказала ему:

— Цзинъюй, ты должен совершенствоваться и дальше, покуда не настанет день, когда ты сможешь вытащить клинок Випашьин у врат Чжэньхай. Это меч императора Бая, который не под силу вытащить даже Стражу Юйцзи.

Она легонько вскинула свой клинок, и Фан Цзинъюй увидел, как песчинка замерла на его лезвии, мерцая в лунном свете, словно жемчужина.

— Если ты сумеешь это сделать, то ты, ничтожная букашка, обретешь силу, способную пошатнуть исполинское древо до самых небес.

***

Обдумывая слова Стража Юйинь, Фан Цзинъюй молча шагал по дороге домой.

Он все еще был слишком слаб, все еще оставался мелким, никем не ценимым служакой на самом дне Пэнлая. Сумей он подняться выше — и семья Фан, вероятно, не пришла бы в такой упадок, как сейчас.

В Пэнлае уже настала ночь, на краю неба повис серп месяца. Все дома были заперты, стояла безмолвная тишина. Он не спешил возвращаться в переулок Цинъюань, а повернул обратно и пошел к вратам Чжэньхай. Море Мин было черно как тушь и на его глади не было ни единого проблеска света. Огромные волны раз за разом разбивались о рифы, издавая извечный, неумолкающий рев.

Несколько стражников при свете фонаря играли в мацзяо (прим. пер.: мацзяо (马吊) — старинная китайская карточная игра, предшественница маджонга). Завидев его, они настороженно вскочили с копьями наперевес:

— Кто там? Зачем пожаловал?

Фан Цзинъюй достал служебную бирку:

— Чиновник Стражи Фан Цзинъюй. Хочу взглянуть на клинок Випашьин.

Стражники переглянулись и снова с довольным видом расселись:

— А, так это свой. Смотри сколько угодно! Только не перелезай за насыпь у моря Мин.

Клинок Будда Випашьин давно стал знаменитой достопримечательностью Пэнлая, лишь одна Страж Юйинь, всегда державшаяся в стороне от мирских дел, об этом не знала. В любой день, когда охрана начеку, стражники не запрещали даже простолюдинам касаться этого клинка. Но вот уже несколько десятков лет никто не мог сдвинуть его ни на волос.

Фан Цзинъюй подошел к вратам Чжэньхай. Врата были сложены из черного, как смоль, камня Таоюань, на ощупь твердого и ледяного, а в каменный свод был воткнут меч. Длиной в четыре с половиной чи (прим. пер.: чи — традиционная китайская мера длины, около 33 см; 4,5 чи — примерно 1,5 м), покрытый налетом старины, он зарос мхом и плющом, и несколько алых, как кровь, соцветий «красной стрелы» распустились на нем.

Он попробовал положить обе ладони на рукоять, и в тот же миг его пронзила дрожь, достигшая самых глубин души. В ушах застучало, словно сердце раздулось в тысячу, в сотни тысяч раз; в лезвии будто притаился древний, гневно ревущий дракон. Восемьдесят один год назад император Бай, великий герой своего времени, вонзил этот клинок здесь, а спустя восемьдесят один год ничтожный, как былинка, чиновник Стражи взялся за него, вслушиваясь в отзвук, долетевший сквозь годы.

Рукоять вдруг сделалась обжигающей, словно кусок каленого железа. Фан Цзинъюй стиснул зубы до скрежета так, что коренные едва не раскрошились. Стражники прекратили игру и изумленно уставились на него: они увидели, как лицо юноши залилось кровавым румянцем, на шее вздулись жуткие синеватые жилы. Казалось, его кости вот-вот переломаются, а сухожилия разорвутся — железные прутья из «Головы дракона» внутри Фан Цзинъюя терлись о плоть, и нестерпимая боль обрушилась на него, как удар грома.

Вву-у-уммм!

Будда Випашьин вдруг издал тихий звон. Стражники в ужасе зацокали языками, не сводя глаз с рук юноши. Даже Страж Юйцзи, стоящий на самой вершине среди Стражей Священных Гор, не мог ничего поделать с клинком, неужели этот юноша и впрямь сумеет его вытащить?

Фан Цзинъюй скрипел зубами, ладони его были залиты кровью. Железные прутья сдвинулись, вонзившись в плоть, и по всему телу выступила кровь. Он почти исчерпал все свои душевные и телесные силы, сознание сжалось в тонкую нить. В этот миг мысли его бурлили, и в голове крутилось несколько вопросов:

Почти сто лет назад, когда император Бай выступал в поход, с каким чувством он нанес тот потрясший мир удар и вонзил сюда этот клинок?

Если он сам посвятит этому всю жизнь, отдаст все силы без остатка, сможет ли он стать стократно закаленной сталью и восполнить ту разделяющую их, словно небо и землю, пропасть, что лежит между ним и тем избранником Небес?

И вдруг он понял, чего жаждет его сердце. Он никогда не был человеком, готовым смириться с заурядностью; в глубине его души затаился свирепый волк. Он хотел подняться выше, достичь вершины боевого искусства, чтобы впредь не повторить ошибку прошлого, когда он погубил жизнь старшего брата без всякой возможности это исправить. Пусть даже ему суждено обратиться в прах, как мотыльку, летящему в огонь, — он не пожалеет об этом.

И тут внезапно нахлынула нестерпимая боль, в глазах потемнело.

Испуганные стражники увидели, как юноша разжал руки и осел на землю, тяжело дыша. Кожа на его ладонях была содрана в клочья, кровь хлестала рекой.

Клинок Випашьин безмолвно застыл в ночной тьме, непоколебимый и величественный. В конце концов так и не нашлось никого, кто сумел бы его вытащить.

Юноша с трудом поднялся, стер кровь с искусанных губ и снова принял бесстрастное выражение лица.

— Сегодня рука не слушается, — бросил он, развернулся и зашагал в ночь. — Приду завтра.

<< Глава 13| Оглавление | Глава 15 >>

Десница Бога. Глава 6. Люциэль

2026-05-26T17:17:29.727Z

Когда я наконец-то добрался до своего жилища в Химе, Сандальфон вернул мне обугленную черную массу — все, что осталось от содержимого моих карманов. Уцелели лишь ключ, золотая монета и одно-единственное перышко; все остальное, включая студенческий и конспекты, обратилось в кучку угольной трухи. Я уже мысленно хватался за голову, представляя себе всю предстоящую бумажную волокиту, как вдруг взгляд мой уперся в уцелевшее перышко, отливавшее золотом и серебром разом. То самое, что я в свое время выдрал у ангелочка. Что ж, его-то как раз вполне можно было показать Каро, чтобы наконец-то выяснить, что к чему.

Я постучал в дверь, и изнутри донесся приглушенный всхлип. Не дожидаясь приглашения, я шагнул внутрь. Каро лежал ничком у изголовья кровати, кончики его волос едва заметно отливали серебром.

— И… Исаэль?..

— Что с тобой стряслось? — спросил я, подойдя ближе и похлопав его по плечу.

То, что произошло дальше, в одно мгновение открыло мне, человеку, далекому от мира геев, в чем же состоит принципиальное различие между ними и нами.

Несчастная любовь, гей-вариант

Я похлопал Каро по плечу:

— Что с тобой стряслось?

Каро сел, потер глаза, беззащитно обхватил себя за плечи и принялся раскачиваться, словно утлая лодочка, дрейфующая по волнам бескрайнего моря. Веки у него опухли так, что сделались похожи на пару грецких орехов, а слезы катились тонкой непрерывной струйкой.

— Меня бросили… — всхлипывал он. — Ы-ы-ы… что же мне теперь делать?..

Я вздохнул и снова мягко похлопал его по плечу.

— Ну хватит, не убивайся ты так. Расскажи лучше, что стряслось. Не торопись, выкладывай все по порядку. Глядишь, вместе что-нибудь да придумаем.

Каро весь обмяк и упал мне на грудь, словно отыскав наконец надежную опору в жизни, точь-в-точь как сестрица Линь (прим.пер.: отсылка к Линь Дайюй из «Сна в красном тереме» — хрупкой плаксивой сироте, ставшей в Китае нарицательным образом болезненно-чувствительной барышни). Его хрупкие плечи непрерывно вздрагивали.

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы…

Несчастная любовь, гетеро-вариант

Я похлопал по плечу своего соседа по общежитию, сяо Эля:

— Что с тобой стряслось?

Сяо Эль успел уже изрядно набраться, его всего так и распирало, словно его охватило адское пламя. Сидя посреди груды пустых бутылок, он ревел во весь голос:

— Этой бабе только денег подавай! А этот хмырь, мать его, просто папенькин сынок-мажор! Меня! Меня бросили?! Блядь! Ну ладно, еще посмотрим! Я срублю столько бабла, что просто завалю им эту парочку шакальскую с ног до головы! — глаза его налились кровью. — Ли Бинь, вали отсюда, не доставай!

Я вздохнул и продолжил похлопывать его по плечу:

— Ну хватит, не убивайся ты так. Лучше расскажи, что у тебя слу…

В нос мне прилетел прямой удар, а в лицо дохнуло крепким перегаром:

— Сказал же, блядь, отвали! Оглох, что ли?!

— …Ты совсем больной на голову, — пробормотал я и побрел прочь, зажимая нос ладонью.

После такого сравнения я вдруг подумал, что геи, в общем-то, не такой уж противный народ.

И тогда Каро, не переставая всхлипывать, рассказал мне историю о том, как обошлись с ним эти серафимы.

Оказалось, что весь тот месяц, пока я отсутствовал, он специально летал на озеро Сайя, чтобы отпрашивать меня с репетиций. Там-то он и повстречал Рафаэля и в разговоре с ним обмолвился, будто и сам не прочь был бы поучаствовать в этой постановке. Рафаэль выделил ему какую-то эпизодическую роль. В последующие же дни они частенько проводили время вместе и в одну темную ветреную ночь, не совладав с собой, поцеловались. Однако, когда Каро открылся ему в своих чувствах, Рафаэль ответил отказом, намекнув при этом, что сердце его уже занято кем-то другим. Каро решил, что речь шла о Габриэль. Должно быть, Рафаэль потом ей об этом рассказал, потому что она тут же раструбила обо всем в обеих академиях, Божественной Магии и Семи Небес, да к тому же еще и приукрасила, пустив слух, будто Каро без всякого стыда сам вешался на Рафаэля.

Каро долго рыдал у меня на груди, и моя одежда промокла так, словно ее только что вытащили из стиральной машины.

К этому моменту я уже был сильно разочарован в Габриэль, однако положение дел в целом представлялось мне отнюдь не безнадежным. Я снова похлопал его по плечу:

— Как ты можешь так легко дать себя в обиду? Сдачи дать не пробовал?

Каро отчаянно замотал головой:

— Не умею я, не могу так.

После таких слов, особенно на фоне всех этих заносчивых серафимов, которые на чужие права плевать хотели с высоты своего положения, я и сам несколько озверел:

— Ну что у меня за друзья такие, одни слабаки! Идиот, если не будешь давать сдачи, так и будут шпынять тебя всю жизнь.

В этом мире и без того хватает несправедливости, но Каро был моим единственным другом на Небесах, и его судьба не могла оставить меня равнодушным.

На следующий день, придя на урок магии, я был совершенно несобран. Мало того, что я пропустил без уважительной причины целый месяц, так еще и опалил крылья изрядному числу ангелов. Преподаватель чуть было не вышвырнул меня из аудитории, но сдержался лишь из уважения к Люциферу.

Днем я разложил карту и принялся искать дорогу к озеру Сайя. Сориентировавшись на местности, я вдруг заметил, что в скобках после надписи «озеро Сайя» приписано: «Зеркало Воды». Каро как-то говорил мне, что Зеркало Воды служит противоположностью Зеркалу Ветра и показывает прошлое. Это определенно могло мне помочь. Однако, довольно долго прошагав вдоль берега, я не нашел ровным счетом ничего, кроме густой темно-зеленой чащи и неглубокого светло-голубого водоема.

Я наклонился, зачерпнул ладонью воды, чтобы помыть руки, и в тот же миг по водной глади пробежал золотой отсвет. Перепугавшись, я отдернул руку, и тут до меня донеслись чьи-то голоса.

Я огляделся по сторонам, но вокруг по-прежнему никого не было.

Неужели я встретил призраков?

Голоса между тем скандировали в унисон:

— Смерть Исаэлю! Смерть Исаэлю! Смерть Исаэлю!..

А потом раздался знакомый голос:

— Продали свои души демонам, а потом их же убиваете — Власти, после такой подлости вы не вправе пенять на несправедливость Священного Града! Нет прав — боритесь за них, сопротивляйтесь, а не опускайтесь еще ниже, чтобы мстить высшим ангелам!

Этот голос… да это же… голос самого Исаэля?

Не сразу, но я все-таки отыскал его источник.

В водах озера Сайя проступила сцена из прошлого: Исаэль стоял на коленях, высоко подняв одну руку и обнаженными ногами упираясь в каменные ступени. За спиной у него толпилось бесчисленное множество Властей, готовых, казалось, вот-вот разодрать его в клочья.

Наверху лестницы стоял серафим, облаченный в одеяние для торжественных собраний. Это был Метатрон.

Исаэль поднял свое юное лицо, посмотрел Метатрону прямо в глаза, и во взгляде его читались непреклонность и твердость:

— Я больше не желаю быть Властью, Ваша Светлость Метатрон. Прошу, даруйте мне четыре крыла!

Метатрон слегка опешил:

— Ты в самом деле так решил? Не пожалеешь?

Исаэль будто хотел оглянуться, но сдержался и, снова подняв глаза на Метатрона, энергично кивнул.

В ладонях Метатрона возник шарик света, который спустился вдоль спины Исаэля, и его серые крылья оказались отсечены.

По спине заструилась кровь и потекла вниз по ступеням извилистой багровой рекой. Лицо его побледнело, и лишь короткий стон сорвался с его губ. Раньше я считал этого мальчишку тихоней, который и пикнуть-то лишний раз не посмеет — видимо, я в нем ошибался. Не девчонка он и не парень, а самый настоящий живучий таракан!

Один из шестикрылых ангелов разжал ему губы, влил в рот содержимое склянки и с силой отшвырнул ее прочь. Исаэль закашлялся, и лицо его мгновенно покраснело.

Метатрон вздохнул, сотворил заклинание, и Исаэля окутало серебристо-белое сияние, сосредоточившись в области крыльев. Из ран донесся звук разрываемой плоти, словно кто-то с размахом колотил его по спине. Исаэль несколько раз едва не падал ничком и каждый раз снова выпрямлялся…

Наконец из его спины вырвались четыре белых крыла!

Будто получив сильный пинок, Исаэль рухнул на землю и впился зубами в тыльную сторону руки, из места укуса тут же хлынула кровь.

Когда мне в свое время рассказали, сколько раз Исаэлю отрезали крылья, я только посмеялся вместе с Каро. Но сейчас, видя все это, смеяться я уже не мог.

Метатрон удалился, уведя за собой всех сопровождавших его ангелов. Разошлись и Власти с выражениями зависти и обиды на лицах.

Новые крылья были будто не живые, свисая по обе стороны тела. Исаэль обернулся, взглянул на них, и глаза его наполнились слезами стыда и гнева.

В этот момент перед ним остановилась пара белых сапог. Ослепительно чистых, без единого пятнышка, и оттого резко контрастирующих с его измазанным грязью лицом.

Исаэль поднял голову и встретился взглядом с парой бирюзово-голубых глаз.

— Лю… Ваша Светлость Люцифер?..

Люцифер слабо улыбнулся, в глазах его читалось неприступное величие:

— Ты неплохо справился.

Исаэль кивнул так, будто все происходящее ему снилось.

Великий архангел был лишь случайным зрителем разыгранной сцены и вскоре, расправив крылья, улетел прочь. А Исаэль так и остался стоять на опустевших ступенях и, привстав на цыпочки, провожал глазами недосягаемо далекий силуэт, словно лишившись души…

Поверхность воды постепенно затуманилась, и на месте прежней картины проступила другая: мостовая, выложенная серым камнем, тусклые уличные фонари и людской поток, текущий по улице бурной рекой. У обочины стоял указатель с названием: «68-я улица», то есть гомосексуальный квартал красных фонарей в Химе.

Исаэль шел по улице с воровато-настороженным видом. Дорогу ему преградил четырехкрылый ангел:

— Новенький?

— Э-э… не подскажете, где здесь можно поразвлечься?

Под растрепанными кудрями лицо Исаэля выглядело чистым и невинным.

— Самое известное место — «Дом Йоль»… но время уже позднее, вряд ли получится кого-то там подцепить. Лучше пошли со мной…

Рука легла Исаэлю на плечо, но он невольно отшатнулся на шаг назад.

Четырехкрылый разозлился и тут же выместил на нем раздражение:

— Еще молоко на губах не обсохло, а туда же! Иди домой мамкину сиську сосать!

Исаэль поспешно ретировался. Отойдя немного, он остановился у фонтана, зачерпнул в ладонь воды, пригладил волосы, расстегнул ворот и принялся принимать всевозможные позы, которые, как ему казалось, должны были выглядеть соблазнительно. Поупражнявшись с минуту, он поднял голову и кокетливо стрельнул глазами в проходящего мимо ангела, и от этого взгляда сам же чуть не ослеп:

— Ва… Ваша Светлость Метатрон…

Метатрон шел, держа под руки сразу двух женщин, и поочередно целовал то одну, то другую.

— Юный Исаэль? И ты здесь?

— Я… я уже погулял, как раз иду домой.

— И где же ты успел погулять?

Исаэль смущенно повел глазами по сторонам, поправил волосы и, стараясь выглядеть пресыщенным ночным гулякой, напустил на лицо рассеянно-сонное выражение:

— В «Доме Йоль». Скучновато там, так что я ушел.

Метатрон отпустил обеих спутниц, и глаза его внезапно загорелись:

— О, в «Доме Йоль» и то скучно? Что ж, давай развлечемся вместе.

— Ладно… ладно.

И тут я понял, что Исаэль, должно быть, и не подозревал, что «Дом Йоль» — это гей-клуб.

Отели для влюбленных в Химе устроены совсем иначе, чем в мире людей: в их убранстве преобладает белый цвет, а посреди номера обязательно бьет небольшой изящный фонтанчик.

Метатрон уложил Исаэля у изголовья кровати и, раздевая его, как бы между делом поинтересовался:

— Ты под каким номером?

— Один…

Увидев, что Метатрон сдвинул брови, Исаэль тут же поправился:

— Ноль…

Но, заметив недоумение в глазах Метатрона, он торопливо выпалил:

— Один… ноль… то есть нет, один…

— Ты что, солдат на построении?

Исаэль умолк.

— Я-то чисто номер один. Крылья убери. (прим.пер.: в китайском гей-сленге 1-актив, 0-пассив)

Метатрон стянул с него одежду до запястий и, видя, что тот все молчит, поднял голову и добавил:

— Только не говори мне, что в постель ложишься прямо с крыльями.

Исаэль поспешно убрал крылья.

Когда оба остались без одежды, лицо у Исаэля сделалось совсем неестественным, и он не смел посмотреть ни на свое тело, ни на чужое. Метатрон провел языком по краю его уха, и щеки Исаэля залились густым румянцем, но сам он по-прежнему оставался неподвижен. Тут уж всякому стало бы ясно, что перед нами зеленый новичок; даже у меня, со стороны наблюдавшего за всем этим, душа болела за беднягу, что уж говорить о Метатроне, который в этих делах собаку съел.

— Юный Исаэль, когда ты в положении принимающего, первым делом не забывай раздвигать ноги, — сказал Метатрон как бы между делом, и лицо Исаэля сделалось таким, что я готов был поклясться: еще секунда — и он покончит с собой.

Метатрон, словно и не замечая мучительной неловкости Исаэля, со скучающим видом раздвинул ему ноги и нанес смазку одним уверенным движением. Только он собрался войти, как ладонь Исаэля уперлась ему в грудь, а голос задрожал:

— Ваша Светлость… не надо… не так быстро…

Метатрон смерил его натянутой улыбкой, не коснувшейся глаз, наклонился, наградил его долгим французским поцелуем и, дождавшись, когда тот расслабится, медленно вошел.

Исаэль задрожал и замотал головой, как барабанчиком-колотушкой:

— Больно… как же больно…

— В первый раз всегда так, понемногу пройдет, — Метатрон еще шире развел ему ноги и принялся двигаться с предельной осторожностью.

Исаэль на мгновение оцепенел, а потом снова покрылся всеми оттенками неловкости и стыда.

…

После всего Метатрон не проявил к нему никакой нежности: швырнул ему пузырек с лекарственной мазью и ушел. Я как-то слышал, что Метатрон — гедонист и неопытных партнеров не любит. Похоже, не соврали.

Я уже было собрался смотреть дальше, но издали донеслись голоса участников труппы. Поспешно отступив на несколько шагов, я обнаружил, что картина на поверхности озера сама собой растаяла.

К берегу подошли Габриэль и Рафаэль. Завидев меня, Габриэль ледяным голосом произнесла:

— Исаэль, в первый день не явился — ладно, на второй и на третий — еще куда ни шло. Но пропустить целый месяц — ты что, решил не участвовать в постановке?

Я уже собирался было извиниться и объясниться, но, едва увидев их обоих, тут же вспомнил, как они обошлись с Каро, и мрачно промолчал.

Рафаэль поспешил сгладить ситуацию:

— Не будем об этом. До Дня Сотворения еще далеко, начнем с самого начала. Только впредь, Исаэль, не опаздывай.

Габриэль смерила меня взглядом, и гнев ее вспыхнул еще сильнее:

— Полюбуйся на его лицо! Ни капли раскаяния. Так не пойдет. Лиши его права участвовать в спектакле, иначе я играть не стану.

— Не надо так. Он же новичок, дай ему хотя бы объясниться.

Габриэль скрестила руки на груди:

— Хорошо, пусть объяснится.

Оказывается, даже красотки бывают невыносимыми. Я сухо усмехнулся:

— Хотите выгнать — выгоняйте, мне и самому неохота играть, угрозы тут не помогут.

Габриэль холодно хохотнула:

— Слышали? Сам говорит, что играть не желает. Целый месяц прождали впустую.

Рафаэль отвел меня в сторону:

— Не горячись. Каро ведь специально приходил отпрашивать тебя, мы все понимаем, что у тебя были свои причины.

Стоило только всплыть имени Каро, как меня вконец разобрало, и тут Габриэль еще добавила:

— Хм, рыбак рыбака видит издалека. Ну и друг у тебя, ничего не скажешь.

— Ее Светлость Габриэль слишком скромничает. Будучи серафимом, она по части мелочности и тщеславия ничуть не уступает нам, низшим ангелам.

Габриэль гневно уставилась на меня и долго не могла вымолвить ни слова.

Все ангелы вокруг молчали, не смея издать ни звука.

— Эй, Исаэль, а ведь ты прав. Габриэль и впрямь языком молотит без меры, оттого от нее мужчины и разбегаются.

Этот голос…

Я обернулся. Так и есть, передо мной стоял Метатрон. Улыбнувшись, он притянул меня к себе и махнул рукой Рафаэлю:

— Я же говорил, с девственницами одна морока. Габриэль вон уже взрослая, а до сих пор издевается над детьми.

Сопровождавшие Метатрона ангелы один за другим опускали головы и тихонько посмеивались, кое-кто даже изумленно ахнул: «Ах, неужели Ее Светлость Габриэль и вправду…»

Лицо Габриэль вспыхнуло, затем тут же побледнело, снова вспыхнуло и опять побледнело. Она бросила взгляд на Рафаэля и в конце концов просто развернулась и улетела прочь. Рафаэль же посмотрел на Метатрона и беспомощно улыбнулся.

Метатрон нежно ущипнул меня за нос:

— Будь умницей, для начала почитай сценарий. Если что — обращайся ко мне.

Сунув мне в руки сценарий и чмокнув меня в губы, он тоже взмыл в воздух.

Мои губы поневоле отпрянули, и я едва не врезался головой в дерево!

Ни за что бы не поверил, что мне придется в этой жизни целоваться с мужиком. Чувство, надо сказать, такое, что не передать словами — мурашки по всему телу!

Я как ошпаренный кинулся к берегу озера и не меньше десяти минут полоскал рот; после чего, все еще с чувством омерзения обтерев губы, наконец открыл сценарий.

Пьеса называлась «Кара Божья» и оказалась историей с любовным треугольником: двое мужчин и одна женщина. Один герой-мужчина хороший, другой плохой, а героиня — прекрасная непорочная дева.

Действие разворачивалось темной ветреной ночью: в глухой лесной чаще непорочная дева встречает Сатану; Сатана, как и положено по канону, банально пленяется ее красотой и хочет обесчестить. Тут на сцену выходит главный герой — прекрасный ангел-воин — и побеждает Сатану в схватке. Но тот не желает мириться с поражением, использует самые гнусные методы, убивает без жалости множество безвинных существ — и все ради одного: заполучить непорочную деву. Перипетии в середине опущу, чтобы не плодить десять тысяч слов, в общем и целом, дело сводится к следующему: при последней попытке Сатаны учинить над непорочной девой бесчестие ангел-воин бросает ей чудо-меч, она перехватывает его на лету и одним ударом разрубает злодея. После чего дева возвращается в замок и live happily ever after, with the prince of angel she married…

(прим.пер.: с английского образно «и стали жить-поживать да добра наживать со своим принцем-ангелом)

В этой пьесе мне, естественно, досталась роль злодея-Сатаны.

«Сатана» в первоначальном значении этого слова — «противник», и относится это слово к великому владыке Преисподней, но вовсе не обязательно означает Короля Преисподней, и тем более не сводится к низвергнутому Люциферу. Тот Сатана, которого мне предстояло играть, был самым заурядным демоном, да к тому же таким, которому по сюжету суждено быть убитым.

Сжав сценарий в кулаке, я похлопал Метатрона по плечу:

— Слушай, братан, тебе не кажется, что сюжет донельзя избитый?

Метатрон поднял брови:

— Избитый, еще какой. Только перед лицом Творца — сам понимаешь. Дали бы мне волю, я бы эту красотку и вовсе порешил.

— Не ожидал, что ты любитель трагедий.

— А кто сказал, что это была бы трагедия? Если бы ангел-воин сбежал с Сатаной, вышло бы куда лучше.

— …

Из-за пропущенного месяца я заметно отставал от остальных. Хорошо хоть в первом действии у моего персонажа было всего несколько реплик: Габриэль идет по лесу, я бросаюсь на нее, хватаю за руку, какое-то время пытаюсь утянуть ее за собой, пока не появится Рафаэль и не зарубит злодея. В этой сцене я отыгрался на ней сполна: хватая за руку, нарочно прикладывал больше силы, а Габриэль приходилось молча глотать обиду и только бессильно таращить на меня глаза.

На самом деле, хотя на вид у нее характер и правда не из приятных, но по моему опыту тот, у кого вся злость вырывается наружу сразу, потом уже не таит обиду и не сплетничает за спиной. Неужели у серафимов даже вспышки гнева отличаются от людей?

Так или иначе, с Каро она обошлась плохо, и это неоспоримый факт, так что я твердо решил не поддаваться ее чарам!

Перфекционизм небесной труппы поверг меня в благоговейный трепет.

Битый час мы повторяли одну и ту же сцену открытия пьесы, и десятки, если не сотни ангелов из массовки все это время стояли поодаль и смотрели. Никто не выказывал ни тени усталости, я же без передышки наворачивал круги, да еще и должен был злобно ухмыляться. В итоге лицевые мышцы свело так, что гримаса вышла безупречной сама собой. Выше Шестого Неба ночи как таковой не бывает, от силы — солнца не видно. К тому моменту, когда мы все же закончили, оно уже зашло.

После того как толпа разошлась, Метатрон спросил, не хочу ли я с ним поужинать, и хотя в карманах у меня было уже хоть шаром покати, стоило вспомнить тот недавний поцелуй, как у меня язык не повернулся даже выговорить «спасибо», так что я обхватил руками его голову и от души боднул своей.

Наконец, когда почти все разошлись, я, прихрамывая, дотащился до берега озера, плюхнулся на землю и долго переводил дух, поджидая Каро.

Краем глаза я заметил, как кто-то сел рядом со мной.

Обернувшись, я увидел Рафаэля. Волосы его, точно распустившиеся золотые лепестки, отливали теплым, прекрасным блеском. Внешне он был красив, по характеру — мягок и кроток, словно жемчужина, сдержанно и неторопливо отдающая свое сияние, — ею можно было любоваться, ее хотелось нарисовать.

Не то что Люцифер, тот скорее напоминал ослепительный алмаз, и сама его красота несла в себе нечто агрессивное — глаза успевали порезаться о ее грани прежде, чем удавалось разглядеть его настоящего.

— Устал сегодня?

Улыбка Рафаэля всегда была одна и та же, я ни разу не видел, чтобы он усмехнулся холодно или расхохотался от души. Мне с самого начала казалось, что этот парень — самый ангельский ангел, стандартная заготовка, которую Бог штампует по образцу.

Я кивнул, потом покачал головой и потянулся:

— Не то чтобы устал, спать охота. У Его Светлости Рафаэля ко мне какое-то дело?

Лицо его, словно вырезанное изо льда, было светлым и нежным, нос изящный, с легкой горбинкой:

— Как там Каро?

Голос застрял у меня в горле, и слова прозвучали особенно коряво:

— Прекрасно. Так прекрасно, что аж рыдает навзрыд.

— Габриэль это сделала не нарочно, просто так вышло…

— Ее Светлость Габриэль и Его Светлость Рафаэль — оба хорошие, один только Каро плохой, — я поднялся и отряхнулся.

Рафаэль вдруг схватил меня за руку:

— Исаэль, прошу тебя… не рассказывай другим.

Я слегка опешил, и моя усмешка сделалась еще ехиднее:

— Исаэль — птица невысокого полета, ему не по плечу учиться вещам, на которые способны высшие ангелы.

Долго прождав Каро впустую, я вернулся домой и обнаружил его сидящим в комнате на корточках и тяжело дышащим.

Я присел рядом с ним:

— Тебе нехорошо?

Каро посмотрел на меня и кивнул.

Я похлопал его по спине:

— Отдохни как следует. Эх, а я сегодня тут с Габриэль поцапался…

Каро нахмурил брови:

— Мне правда плохо.

Хорошо хоть, на этот раз он не ныл и не разводил, как обычно, бабьи слезы. От этого мне даже малость полегчало.

Прихрамывая, я добрался до своей спальни, осторожно приподнял ногу, чтобы стянуть сапог, и обнаружил, что носок на самом мыске пропитан кровью; между пальцами все так саднило, что и шевельнуть ими было нельзя — это дало о себе знать недавнее беганье по лужайке, когда я наматывал по ней сотни кругов. Я осторожно стянул носок, попробовал пошевелить пальцами и от боли покрылся гусиной кожей.

Кое-как взгромоздившись на подоконник, я присел на корточках, зачерпнул немного воды из стоявшей на нем небольшой чаши, полил себе на ногу, чтобы смыть кровь, и, стиснув зубы, перепрыгнул обратно на кровать. Открыв учебник по истории Небес, которую только начал изучать, я принялся за чтение.

Глядя на письмена, которые я неожиданно для себя начал свободно читать, и на совершенно незнакомую мне историю, я и сейчас не мог отделаться от ощущения, что все это мне снится.

Люцифер не был знаком с Ян Лу.

Может, тогда Ян Лу и есть низвергнутый Люцифер?

Если эта догадка верна, дело принимало пугающий оборот. Ведь из недавнего разговора Люцифера с Метатроном ясно следовало, что Адаму только-только дали имя, то есть прародитель человечества вот-вот появится в Эдемском саду.

А это значило, что если меня никто отсюда не вытащит, мне предстоит заново пройти через всю историю, как она есть: появление у Адама новой женщины, рождение Каина, Авеля, Сифа, потом рождение Еноса, рождение Каинана, рождение Малелеила… рождение Ноя, затем Ной со всей родней погрузится в ковчег… Родовые общины, племенные союзы, каменный век, медно-бронзовый век, три великих общественных разделения труда, эпоха дикости, эпоха цивилизации… Персидская империя, реформы Дария Первого, культура майя, культура инков, Английская буржуазная революция, «Сто дней» правления Наполеона, политика «железа и крови» Бисмарка, Война за независимость США, Октябрьская революция, Война за независимость Афганистана… А ещё китайская история: Ся, Шан, Чжоу, Хань, Троецарствие, Цзинь, Южные и Северные династии, Суй, Тан, Пять династий и десять царств, Сун, Ляо, Си Ся, Цзинь, Юань, Мин, Цин… Линь Цзэсюй, Хун Сюцюань, Кан Ювэй, Сунь Ятсен, Юань Шикай, Чан Кайши, провозглашение КНР, потом еще несколько десятков лет после провозглашения — и только тогда наступит эпоха, в которую мне предстоит родиться.

Астрономы говорят, что в сравнении со сроком жизни Вселенной, срок жизни Земли — все равно что капля в безбрежном море; в сравнении же со сроком жизни Земли вся история человечества — всего лишь секунда из целого года.

Но в этот момент эта «одна секунда» показалась такой бесконечно долгой, что у меня по телу пробежал холодок…

— Никогда еще не видел такого неряхи.

Этот по-детски тоненький голосок выдернул меня из моих размышлений.

Резко вскинув голову, я увидел, как с подоконника свесился малыш, и от его вида а-ля Саэки Тосио я едва не упал в обморок.

(прим.пер.: Саэки Тосио — мальчик-призрак из японского хоррора «Проклятие» (Ju-on), белолицый ребенок с черными глазами, появляющийся в самых неожиданных местах.)

— Молодой господин со мной, что ли, разговаривает? — спросил я.

Ангелочек сдвинул брови, глядя на мою ногу:

— Небожители больше всего берегут свои крылья и ноги. Как тебя угораздило?

Я задрал ногу, посмотрел и недоуменно ответил:

— Так кровь же уже остановилась, я еще и водой промыл, она чистая.

К тому же ступни Исаэля были белыми, изящными, ногти красивой округлой формы и никакого грибка — приятно посмотреть.

Ангелочек принял самый высокомерный вид:

— Пока рана не заживет до конца, ходить нельзя.

— Молодой господин, я не такой неженка, как ты, для меня это пустяк. Завтра опять репетиция, так что не мешай и возвращайся домой.

Ангелочек покачал головой, тряхнул крылышками и, словно пчелка, подлетел ко мне:

— Ну и что мне с тобой делать?

Я уже собирался подшутить над ним за этот напыщенный вид взрослого ребенка, но он сложил свои белые нежные ручки крест-накрест на груди, прикрыл глаза, и его золотистые кудри слегка взметнулись, словно тронутые ветром. В тот же миг комнату залило безбрежным золотым сиянием, и оно то меркло, то вновь разливалось, словно прилив. Свет ложился на его фарфоровую кожу, как первые лучи восходящего солнца, и удержать его было невозможно — как невозможно остановить рассвет.

И вот капельки крови, которые только-только проступили из раны, понемногу стали втягиваться обратно, пока не исчезли совсем.

Я пошевелил пальцами ступни и изумленно воскликнул:

— Ого, и всё? Малявка, твоя целительная магия просто потрясающая!

— Как ты меня назвал?

Тон у него был строгий, но его огромные круглые глаза почти полностью заполнила голубая радужка, белков почти не осталось, отчего вид у него сделался такой жалостливый, что я не выдержал, сгреб его в охапку и притянул к себе:

— Ты, паршивец, на вид хоть и задавака, но на деле к людям относишься довольно неплохо. Решено: будешь называть меня старшим братом.

Подкидывая ангелочка на коленях, я заодно покачивал ногой, и его непослушные пряди подрагивали в такт. Все это время он сердито смотрел на меня, щечки его раздулись от крепко сжатых губ. И как бы он ни распахивал глаза, в них виднелась лишь все та же ясная синева радужки.

Этот ребенок был до невозможности милым, вот только характер у него был несносный. А лицом он был так похож на Люцифера, что у меня лишний раз укрепилось подозрение, что этот малыш и впрямь приходится тому незаконнорожденным сыном. Через какое-то время он успокоился и принялся пчелкой носиться по комнате, я же, перестилая постель, как бы между делом обронил:

— Почему бы тебе не вернуться к Люциферу?

Он резко затормозил прямо в воздухе, и с него осыпалось несколько мягких пушистых перышек:

— Что?

— Ты ведь сын Люцифера?

Ангелочек сдвинул брови:

— Это тебе кто сказал?

Я разгладил его тоненькие, как ивовый листок, брови:

— Сам догадался. Вы лицом очень похожи, разве ты не его сын?

— Конечно, нет.

— Ах вот как. Ну и хорошо, что нет.

Ангелочек приподнял бровь, и на лице его появилось выражение умудренного жизнью знатока, никак не вязавшееся с его возрастом:

— О? И почему же?

— Уж больно он много о себе мнит.

Тут до меня дошло, что и этот ребенок по части заносчивости от Люцифера недалеко ушел. Я расплылся в улыбке и добавил:

— Малявка, высокомерие — не повод для гордости. Не бери с него пример, ясно?

— Думаю, ему было бы очень любопытно послушать, что ты тут о нем наговорил.

Бирюзово-голубые глаза ангелочка изогнулись двумя маленькими полумесяцами. Для меня, как человека, в целом обожающего детей, это был сокрушительный удар. Я вспомнил, как когда-то полгода ухаживал за одной девушкой, а она все это время на меня не обращала внимания. Но в один прекрасный день, увидев, как я веду по улице за руку малышку-кузину и покупаю ей всякие безделушки, она вдруг сама пригласила меня поужинать. Та девушка потом уехала за границу, но перед отъездом сказала мне: «Я думаю, что такой человек, как ты, у которого столько любви в душе, обязательно будет счастлив».

С тех пор я убежден, что с чем бы человек в жизни ни столкнулся, он должен сохранять в сердце доброту и сострадание. Вспомнив снова слова той девушки, я почувствовал, как на душе у меня потеплело. Я погладил ангелочка по голове и нежно улыбнулся ему:

— Где ты живешь? Давай я тебя провожу.

Он слегка опешил и увернулся от моей руки:

— Не надо.

— Тогда переночуешь у меня? А завтра отведу тебя обратно.

— Сказано же, не надо!

Я придавил его к кровати:

— Либо я тебя провожаю, либо ты остаешься тут — выбирай. И никаких «не надо».

— Ты не справишься со мной.

— Ладно, тогда оглуши меня молнией и проваливай, а то у меня совесть будет не на месте, если тебя по дороге кто-нибудь украдет.

Ангелочек плотно сжал губы в тонкую линию и долго смотрел мне в глаза. Наконец, убедившись, что я не шучу, он чуть вздернул подбородок:

— Найди мне кровать.

Я ткнул пальцем в свою:

— Я тощий, а ты мелкий, как-нибудь вдвоем поместимся.

— Нет. Ищи мне отдельную, или я ухожу.

Я толкнул его обратно на кровать, а он снова взмахнул крылышками и взлетел. Я толкнул опять — он опять взлетел. Как бы я ни любил детей, тут даже у меня терпение кончилось. Я схватил со стола зажим для книг и зажал им три правых крылышка. Он тотчас потерял равновесие, отчаянно замахал левыми, но без толку, и плюхнулся прямо на кровать.

Я снял с него верхнюю одежду, повесил и, увидев на спине этой явно недешевой одежки шесть аккуратных прорезей, не выдержал и прыснул со смеху. Не обращая внимания на странные взгляды, какие он на меня бросал, я выключил свет и сам нырнул под одеяло.

В темноте те самые огромные глаза уставились на меня и блеснули ясным голубым сиянием. Ангелочек лежал на спине, высунув ручки поверх одеяла, и с видом пенсионера выдал:

— Кровать какая-то неудобная.

— Хорош ныть, спи давай, — и я запихнул его руки обратно под одеяло.

С быстротой собственных молний малыш на следующий день испарился. Я встал, почесал всклокоченную после сна шевелюру, умылся, прополоскал рот и пошел искать Каро, но того дома не оказалось — похоже, он ушел в Академию раньше обычного.

Друзей среди студентов у меня не было, поэтому, добравшись до Академии Божественной Магии, я первым делом стал высматривать его. Вокруг было много ангелов, которые, как всегда, выпендривались друг перед другом. Но сегодня что-то было не так: атмосфера была какая-то странная, как и взгляды в мою сторону… а может, мне просто казалось.

Навстречу мне шел один ангел. Я подошел и обратился к нему:

— Извините, не подскажете, у шестого чина…

— Простите, мне некогда, — ангел растянул губы в безразличной улыбке.

Я перехватил следующего и быстро спросил:

— Простите, вы не знаете расписание шестого чина?

— Извините, не знаю.

— А не подскажете, где его можно посмотреть?

Ангел все так же слегка улыбался:

— Не знаю.

Я опросил еще кучу проходивших мимо, ответы были почти одинаковые: «не знаю», «некогда», «отстань». Мало того, каждый ангел рядом со мной улыбался, и взгляды их украдкой скользили по мне, некоторые ангелы даже тыкали в меня пальцем. Но стоило посмотреть в их сторону, как они тут же делали вид, будто говорят о чем-то другом.

Я, конечно, толстокожий, но и моему терпению пришел конец после такой череды отказов.

И тут как раз появился Каро в окружении четырехкрылых ангелов, все они оживленно переговаривались и смеялись. Я чуть не кинулся к нему на шею от радости и заорал еще издали:

— Каро, где тебя носило?! Я тебя обыскался!

Каро будто не услышал и как ни в чем не бывало продолжал болтать со спутниками.

Я двинулся прямо к нему:

— Каро…

Он не смотрел в мою сторону, вместо этого что-то активно объясняя шедшему рядом ангелу и размахивая руками:

— Да ну? Я в прошлый раз в Иерусалиме его тоже не видел. Может, вы перепутали? Под статуей Его Светлости Люцифера? Да быть не может! Ну, значит, я сам не заметил…

Я еще никогда не слышал, чтобы он так много болтал, и выражение его лица при этом было какое-то не такое. Когда мы наконец оказались лицом к лицу, он прошел мимо, будто меня и не было.

Я схватил его за рукав. Но он шел слишком быстро и тут же вырвался.

Из тех, кто глазел на меня, одни ушли прочь, другие все еще продолжали смотреть. А были и такие, что шли по своим делам, но по пути останавливались поглядеть.

Растерянно улыбнувшись, я плюхнулся на ближайшую лужайку и сложил крылья. Так уж вышло, что прямо за моей спиной сидели несколько ангелов и о чем-то болтали:

— Раньше подлизывался к Его Светлости Метатрону, теперь переключился на Его Светлость Рафаэля. Интересно, кого он в следующий раз будет окучивать.

— А я-то все это время неправильно понимал Каро…

— Вот именно, бедняга Каро, угораздило же его сдружиться с этим Исаэлем.

— Слышали, нет? Исаэль на целый месяц пропал, и никто не знает, где он шлялся. Но вроде как, пока его не было, Его Светлость Рафаэль и не злился особо. Похоже…

Они переглянулись и хохотнули. Было ясное утро, а я уже ощущал, будто из меня все соки выжали.

И откуда только эти сплетни берутся?

Я ведь ничего не сделал, а уже разговоры идут. И что же натворил этот идиот Исаэль, кому он успел перейти дорогу…

На первое занятие я не пошел, развалился в позе звезды на лужайке и стал думать о вещах, которые все больше приводили меня в замешательство. Уставший, я открыл глаза, находясь в полудреме, и уткнулся взглядом прямо в пару огромных голубых глаз.

Я с перепугу резко сел:

— Опять ты? Чего пришел?

— И что ты теперь об этом думаешь?

Ангелочек придерживал левой рукой свой правый локоть, а костяшками правой слегка подпирал подбородок, чуть наклонившись вперед. Если бы эту позу приняла юная красавица, это было бы воплощением женственности, а если юный красавец — выглядело бы неописуемо элегантно. Но когда эту позу принимает мультяшный коротышка…

С приклеенной к лицу улыбкой Моны Лизы я подавил смех прежде, чем меня хватил инфаркт:

— Малявка, ну какой ты милашка.

В ответ на эту похвалу лицо ангелочка потемнело как уголек. Я выпрямился, сгреб его в охапку и усадил к себе на колени, крепко обхватил рукой за шею и кулаком взъерошил его пушистые золотые волосы. На душе все равно было паршиво, и я тихо вздохнул.

Помню, одна из моих бывших как-то сказала мне, что лучше не вздыхать: с каждым вздохом где-то умирает один ангел. Помню, и один кореш мне говорил, что лучше не вздыхать: с каждым вздохом в организме гибнет миллион лейкоцитов. И еще помню, как кто-то еще говорил мне, что вздыхать не надо. Потому что с каждым вздохом убавляется уверенности в себе. И надо каждую минуту напоминать себе: я все могу.

— Не вздыхай. С каждым вздохом убавляется уверенности в себе, — ангелочек не стал задирать голову, чтобы посмотреть на меня, а просто поднял взгляд. — Надо каждую минуту напоминать себе: я все могу.

Мне… мне послышалось? Этот ребенок что, мысли читает?

Уголки губ ангелочка приподнялись, но в глазах не было ни тени улыбки:

— Меня ненавидят и не хотят, чтобы я существовал. И что, ты думаешь, я от этого исчезну?

Я покачал головой.

— Если тебе дали пощечину, а ты в ответ всадил ножом десять раз, вряд ли они смогут игнорировать твое существование.

От его слов у меня по спине пробежал холодок, и я отвесил ему щелбан по макушке:

— Мелкий паршивец, ничего ты не понимаешь. А если, допустим, весь мир сделает тебе какую-нибудь пакость — что тогда, будешь каждому по очереди мстить?

— Если этот мир меня разочарует, я его уничтожу.

Улыбка ангелочка стала чуть шире, но от нее повеяло убийственным холодом. В эту секунду ребенок перестал казаться мне милым, и от него даже мурашки побежали по коже. Я как раз обдумывал, что бы такое ему ответить, когда он посмотрел на меня так, как смотрят на нечто безнадежное:

— Я знаю, что ты на такое не способен. Но запомни хотя бы вот что: гонись за собственной мечтой, а что там думают остальные — совершенно неважно.

Гнаться за собственной мечтой?

Если говорить про Ли Биня, то моей мечтой было благополучно отучиться, свалить за границу, сдать ACCA, потом вернуться обратно, получать миллион в год, взять в жены красивую самостоятельную девушку и жить жизнью перспективного специалиста на растущем рынке.

(прим.пер.: ACCA — Association of Chartered Certified Accountants, международная квалификация бухгалтера. Для китайского студента-экономиста начала века это был золотой стандарт «успешной жизни».)

А что касается Исаэля — у того, наверное, мечта была следовать за Великим Творцом до самой своей смерти.

Обе мечты — фантастика чистой воды; но от слов малыша на душе у меня все равно полегчало. Я погладил его по голове и улыбнулся:

— Ты так и не сказал, как тебя зовут.

Ангелочек слегка опешил, его голубые глаза были чистыми и яркими, но было в этом взгляде нечто непостижимое:

— …Люциэль.

Люциэль. Кажется, я где-то это уже слышал.

Из него точно вырастет какой-нибудь знаменитый архангел, поэтому имя и звучит так знакомо.

На оставшуюся часть дня Люциэль превратился в мой хвостик — как бы я ни намекал, уходить он отказывался. На Небесах занятия бесплатные для всех: если есть свободные места — приходи и слушай, даже если ты не зачислен официально. Так что отделаться от него под предлогом учебы тоже не получалось.

Мы с ним вместе вошли в аудиторию огненной магии. Хотя «аудиторией» это называть не очень верно, скорее круглый зал-амфитеатр: преподавательница стояла в центре и читала лекцию, демонстрируя трехмерную магическую проекцию, а студенты сидели на полукруглых рядах вокруг нее.

Мы сели на первому ряду. Люциэль сел рядом со мной, а поскольку он был совсем маленького роста, из-за края стола были видны только его огромные круглые голубые глаза и макушка с золотым пушком. Мне его стало жалко, и я просто перетащил его к себе на колени. Этот мелкий был развит не по годам и, видимо, посчитал, что подобное положение оскорбляет его мужское достоинство, так что за все это время не проронил ни звука. Но стоило ему сесть повыше, как окружающие принялись оборачиваться и шушукаться: мол, такой маленький, а пришел слушать продвинутую магию, к тому же такой хорошенький, ну прямо чудо. Знали бы они, что этот ребенок мог бы и сам поучить профессора…

Преподавательница начала занятие, и через полчаса я окончательно выдохся:

— Создателем заклинания «Длань пламени» является Его Светлость Господь Иисус, восседающий по левую руку от Творца*. Ключ к овладению этим заклинанием — Второй закон Тимофея: из высокой концентрации огненной стихии извлекается огромное количество тепловой энергии, что побуждает изначальную магическую силу внутри тела небожителя к интенсивному движению и преобразованию. Прошу внимания: конституция тел небожителей и демонов абсолютно различна, природа и принципы работы с огненной магией у них тоже разные. Большая часть огненной магии демонов исходит из иньского адского пламени, а мы пользуемся янским пламенем Небес. Поэтому, пожалуйста, не покупайте запрещенные магические книги из Преисподней. Кроме того, как всем известно, огонь — самая разрушительная из четырех стихий, и его достоинства и недостатки проявляются яснее всего. Поэтому мы часто используем его именно в атакующих заклинаниях…

(прим. пер.: инь и ян — парные начала китайской натурфилософии. Инь — темное, холодное, женственное, нисходящее; ян — светлое, теплое, мужское, восходящее. Видимо, автор намеренно описывает разницу между огнем Небес и огнем Преисподней через эту даосскую пару.)

Кто вообще сказал, что магия — это какая-то загадочная штука, обладающая великой силой? На Небесах магией владеют все, а если кто-то не владеет — на него смотрят как на говорящую жабу. К тому же, преподавательница так четко и так уныло разжевывала теорию, что от магии не осталось ни капли таинственности.

Люциэль постучал костяшками пальцев по моей руке:

— Не хочешь слушать — уходи, нечего тут время терять.

— Не «не хочу», а «не понимаю».

— Что, даже таких простых вещей не понимаешь? «Огненный шар» хоть умеешь создавать?

Последняя фраза была явной подколкой.

Но я и правда не умел делать «огненный шар» и честно покачал головой.

Лицо Люциэля стало непроницаемым:

— И как ты вообще стал Властью?

Вопрос, прямо скажем, был глубоко философским.

Я зевнул, выудил из кармана зеркальце, нагнулся, развязал шнурок на ботинке и прикрепил зеркальце к подъему стопы. Затем выпрямился и тихонько шепнул ему на ухо:

— Сейчас старший братан тебе покажет, как становятся настоящим мужиком.

У Люциэля на лице по-прежнему отражалось полное непонимание. Я облокотился на стол и принялся вертеть в руках перо.

Прошло немного времени, и та самая преподавательница в очках направилась прямо к нам. Я ухмыльнулся и вытянул ногу вперед.

— Сила «Длани пламени» сопоставима с энергией вулканического извержения. Она побуждает энергии внутри тела сталкиваться между собой. Та сторона, что не выдерживает столкновения, устремляется вниз и плавится при высокой температуре. Из продуктов плавления более легкие всплывают, более тяжелые тонут. По мере накопления энергии на месте столкновения порождается еще более мощная энергия… — преподавательница остановилась прямо рядом со мной и принялась зачитывать учебник, обращаясь к нашей группе.

Я подмигнул малышу и указал на свою стопу: зеркальце во всей красе поймало открывшуюся под юбкой преподавательницы весеннюю картину. Люциэль высунулся посмотреть, бросил на меня беспомощный взгляд, а затем, прочистив горло, своим милым голоском произнес:

— Профессор, у вас шнурок развязался.

Преподавательница оглянулась на него, сначала вытаращила глаза, а затем мягко улыбнулась:

— Маленьким детям не следует лгать, на моей обуви нет шнур… шнур…

Я убрал ногу.

Но недостаточно быстро.

После этого мне сначала будто в лицо кипятком плеснули, а потом будто холодной водой окатили — и так по очереди, раз десять подряд. Наконец, преподавательница развернулась ко мне с физиономией судьи Бао Гуна и отчеканила:

— Исаэль, после занятия задержись.

(прим.пер.: он же Бао Чжэн (包拯, 999–1062) — легендарный и обожествленный после смерти судья эпохи Сун, нарицательный образ неподкупного и сурового чиновника. «Лицо Бао Гуна» — потемневшее от гнева лицо.)

С улыбкой кивнув ей, я под столом изо всех сил ущипнул Люциэля за руку.

Меня задержали где-то на час. Пока я отбывал политинформацию, заодно прикидывал, как буду по возвращении мучить Люциэля. Но когда я наконец вышел из учебного корпуса, мелкого паршивца уже нигде не было.

(прим.пер.: политинформация — в КНР (и ранее в СССР) идеологический предмет, на котором изучают марксизм, мысли руководства партии и гражданскую этику. Условно говоря, для китайских студентов это «скучный обязательный предмет, на котором все спят или думают о своем».)

Дальше снова началась репетиция. Метатрона на месте не оказалось, и обстановка была невероятно неловкой. Особенно когда мы играли парные сцены с Габриэль, атмосфера между нами была такая натянутая, что можно было делать лед из воздуха.

Когда меня наконец отпустили, я вернулся домой, надеясь перекинуться с Каро парой слов о том, что случилось днем. Но он, едва увидев меня, лишь с оглушительным грохотом хлопнул дверью. По-хорошему, поговорить с Каро в такой ситуации было важно, но я за день вымотался так, что на разговор сил не было, поэтому махнул рукой, пошел к себе, собираясь просто рухнуть в кровать и отрубиться.

Едва я открыл дверь в свою комнату, как в нос мне ударил густой запах молока.

Люциэль сидел у меня на кровати в свободной снежно-белой пижамке и с кружкой молока. В руках у него была моя «История Небес», и он пробегал ее глазами с такой скоростью, что страницы переворачивались быстрее, чем Каро менял свое отношение к людям. Рядом с ним возвышалась здоровенная стопка бумаг, и его коротенькие ножки, казалось, вот-вот не выдержат тяжести этих толстенных томов.

Этот мелкий нахал совсем обнаглел и уже считал мой дом своим.

Увидев, что я пришел, Люциэль принял вид хозяина и приподнял подбородок:

— Садись.

Я медленно подошел и сел, изо всех сил подавляя желание устроить ему хорошую трепку, и с улыбкой спросил:

— Малявка, что ты здесь делаешь?

— Какой предмет тебе дается тяжелее всего? — спросил он, даже не подняв головы.

— Кроме божественного исчисления, все тяжело.

— Ну, это решаемо. По Небесному языку, божественному исчислению и истории Небес только письменные экзамены, а вот по магии нужна практика. Что ты умеешь из огненной магии?

Я вытянул руку, долго припоминал то самое заклинание, которому меня учил Каро, и наконец зажег на ладони небольшой язычок пламени:

— Вот это.

Люциэль долго и внимательно смотрел на меня.

И я долго и внимательно с улыбкой смотрел на него.

Из разговоров посторонних я уже немного знал об успехах Исаэля в учебе. Видимо, из-за того, что амбиции у него были непомерные, учился он не щадя себя, и не только по магии входил в число сильнейших среди равных по чину, но и отличался незаурядным характером, иначе, сколько бы он ни лебезил перед начальством, такого количества врагов он бы себе не нажил.

У меня точно не хватит терпения, чтобы достичь уровня Исаэля.

— Тебе незачем меня этому учить. Не сдам — и не сдам, ничего страшного.

— Если сдашь экзамены, сможешь стать Силой, получишь четыре крыла, — заметив, как меня перекосило, Люциэль добавил: — Конечно, это будет не как в прошлый раз, в этот раз ты поднимешься собственными силами, а крылья будут дарованы тебе через молитву.

…Неужели даже он знает о прошлом Исаэля?

Он захлопнул книгу, отхлебнул молока, и вокруг рта у него остался белый ободок. Я вытер ему губы, не удержавшись от мысли, что ребенок, который так старательно прикидывается взрослым, на самом деле все-таки ребенок.

Люциэль на мгновение опешил, а затем раскрыл ладонь, растопырив пять снежно-белых пальчиков, тонких, маленьких и до невозможности милых.

— У разных видов магии разные точки концентрации силы. На самом деле, если внимательно смотреть, когда кто-то применяет магию, видно, что источник силы идет от сердца к кончикам пальцев и оттуда — к точке выхода. У огненной магии на начальных уровнях это особенно очевидно.

Параллельно он тихонько начал шептать заклинание. На его указательном пальце вдруг вспыхнул алый огонек, в мгновение ока соскользнул в центр ладони и с глухим хлопком вспыхнул столбом пламени, ярким, как летний распустившийся цветок.

Я уставился на пламя и изумленно воскликнул:

— Класс! Что за магия? Красотища!

— Это и есть тот «огненный шар», который ты вроде как умеешь.

Я застыл.

Сколько же этому ребенку лет? Судя по виду, он не похож на того, кто специализируется на огненной магии. В прошлый раз, когда он меня треснул, то использовал молнию, насколько я помню. Но эффект от пламени, кажется, ничем ей не уступает, да и вообще он в разы сильнее «специалистов» вроде меня…

Люциэль сжал ладонь:

— У тебя скоро экзамен, за короткое время сдать его не так уж и трудно, главное — делай как я скажу.

— А если не сдам, меня выпрут обратно в Иерусалим?

Люциэль кивнул без малейших колебаний.

Я с тоской закрыл глаза. Ощущение было сродни тому, как Адама и Еву изгоняют из Эдема… И тут мне вдруг подумалось:

— Кстати, а Бог сейчас занят созданием людей?

— Он поручил это серафимам. Иисус уже отправился искать наилучшую равнину для сотворения Эдемского сада.

— А имя для мужчины уже выбрали?

— Да. Его назвали Адамом. Он уже сотворен. А с обликом Лилит еще не определились.

— А как же Ева?

Люциэль недоуменно нахмурился:

— Что за Ева?

Ах да, точно: Лилит ведь была первой женщиной, но потом по каким-то причинам ушла из Эдема и стала женой Люцифера, короля Преисподней. Только после ее ухода Бог создал Еву. Чуть не проговорившись, я поспешно сменил тему:

— А как Адам выглядит?

— Точная копия Люцифера, ничего особенного.

Постойте, разве не говорилось, что он сотворен по образу самого Бога? Неужели в Библии что-то напутали?

— А Бог сам как выглядит?

— Бог — средоточие величайшей силы во всей Вселенной, поэтому телесного облика у него нет. Даже если порой он принимает физическую форму, лица своего никому не показывает.

— То есть Бог может стать таким, каким сам захочет?

— Не только Бог, все серафимы могут менять свой облик. Просто для удобства узнавания они закрепили за собой ту форму, в которой проявились естественным образом.

Это мне уже Каро рассказывал, но происхождение самого Люциэля становилось все интереснее:

— …А ты-то откуда все это знаешь?

— Потому что у меня шесть крыльев.

— А почему у тебя перышки такого цвета? — я вытянул его крыло и слегка погладил. Шесть маленьких крылышек были пушистыми, гладкими, как шелк, прикасаться к ним оказалось очень приятно.

Люциэлю, по всей видимости, не особенно нравилось, что я трогаю его крылья. Он отряхнулся и убрал их обратно:

— Это потому что силы пока недостаточно.

— Вот как.

Я завалился на кровать, чувствуя себя настолько уставшим, что веки уже слипались.

— Малявка, ты столько всего знаешь… расскажи мне еще про Небеса…

Люциэль протянул ручонку и толкнул меня в плечо:

— Не спи, сначала книгу прочитай.

— Ты говори, я слушаю…

Я чувствовал, как трепещут мои ресницы, но веки стали такими тяжелыми, что я больше не мог их поднять.

Уже почти проваливаясь в сон, я смутно услышал рядом тихий шорох, будто перо скрипит по бумаге.

Похоже, я разбаловал этого мелкого паршивца Люциэля.

С тех пор он стал прилетать ко мне через день. Отказать такому очаровательному малявке было неловко, и я просто разрешал ему оставаться у меня. Чуть позже я выяснил, что этот ребенок любит рисовать, причем именно карандашные наброски.

Однажды мне стало любопытно, и я решил посмотреть на его детские каракули, а заодно как-то его подбодрить, но, увидев его рисунки, все слова поддержки я проглотил обратно: в основном он рисовал величественные сооружения Небес и пустынные пейзажи Преисподней, и каждый рисунок был настолько совершенен, что хоть сейчас вези в Лувр на выставку. Я вытащил несколько и развесил на стенах, а он посмотрел на меня с выражением крайнего презрения.

Спустя тысячи и десятки тысяч лет, после того как я переехал и стал жить в Чертоге Света, где когда-то жил Люцифер, я нередко любовался украшающими его стены фресками, смотрел из окон сквозь пустоту и зыбкую дымку, всматривался в сияние, разливающееся меж белыми облаками и синим небом… И неизменно, помимо моей воли, мой взгляд возвращался к одному карандашному наброску, висевшему среди фресок в самом центре стены: на нем спящий на кровати юноша обнимал подушку, его короткие кудри были немного растрепаны; он мирно спал, упоенный нежным сном неопытной юности.

Бумага уже поистрепалась, цвета поблекли. Но каждый штрих, каждый след карандаша как будто хранит в себе тоску, протянувшуюся через тысячи и десятки тысяч лет.

От переводчика

Немного об авторской терминологии и названии романа.

В оригинале автор обозначает двух высших небожителей-заместителей Бога симметричными терминами: 天神右翼 («правое крыло Бога») для Люцифера и 神的左翼 («левое крыло Бога») для Господа Иисуса. Первое словосочетание и дало название всему роману.

При переводе я сознательно отошла от буквальной передачи этой пары по следующим причинам:

Во-первых, в авторской мифологии у Бога, в отличие от остальных небожителей, нет крыльев в телесном смысле (это прямо указано в третьем томе романа). Следовательно, я полагаю, что «крылья Бога» — это не анатомическая метафора, а функциональная, заимствованная из политико-административной лексики, где 右翼/左翼 означает правое/левое крыло/фланг/руку движения, партии или войска. Это метафора положения и роли, а не части тела.

Во-вторых, в христианской традиции, на которую опирается роман, образ «крыльев Бога» отсутствует. Зато существует устойчивое понятие «десница Божья» (лат. Dextera Domini), означающее именно правую руку как символ силы и почетного положения. Ей парно библейское новозаветное «восседающий одесную Отца», отражающее особое положение Иисуса после его вознесения. Таким образом, эти понятия подразумевают именно руки и положение, которое вкладывает в свою пару автор.

Соответственно, для Люцифера я решила использовать уже закрепленное библейской традицией понятие «Десница», одновременно указывающее и на «правую руку», и на титул «Заместителя Владыки». А для Господа Иисуса — новозаветную формулу «восседающий по левую руку от Бога».

Глава 5| Оглавление | Глава 7

Радость встречи. Глава 8. Избавление

2026-05-21T21:04:52.084Z

Дуань Лин замер в нерешительности, не зная, стоит ли выйти. Лан Цзюнься все еще лежал в комнате, а ворота были заперты на засов. Человек снаружи постучал несколько раз, и Дуань Лин, невзирая на метель, пошел открывать.

— Ого, — удивился всадник. — Почему здесь только ребенок? Где взрослые? Отец, мать?

— Заболели, — ответил Дуань Лин.

— Это не тот ли мальчуган из Зала Прославления? — спросил мужчина, походивший на командира отряда, склонившись и разглядывая Дуань Лина. Мальчик, дрожа, стоял за воротами в одной рубахе и с посиневшими от холода губами. Молодой человек спешился и оглядел его. Дуань Лин не мог никак вспомнить, где видел его раньше.

— Где твой отец? — спросил тот. — Помнишь меня? Я старший брат Цай Яня, Цай Вэнь.

Дуань Лин на миг задумался и ответил:

— Он болен. Не помню.

Цай Яня он, конечно, помнил, но этого мужчину — нет.

— Кто-нибудь из взрослых может выйти? — Цай Вэнь нахмурился, разглядывая синяк у мальчика под глазом. Дуань Лину изрядно досталось, веко распухло. Цай Вэнь протянул руку, намереваясь коснуться его, но Дуань Лин испуганно отшатнулся.

— Они спят, — ответил он, не желая впускать незнакомца и опасаясь, что тот обнаружит тело убитого. Цай Вэнь, видя, что напуганный ребенок в лютую стужу стоит на пороге в одной рубахе и босиком, не выдержал:

— Ладно, скорей ступай спать. К следующему дому! — скомандовал он солдатам, сел на коня и поскакал прочь. Только когда его фигура исчезла из виду, Дуань Лин вспомнил, что именно этот молодой человек забрал Цай Яня из школы.

Дозорные уехали. Дуань Лин облегченно вздохнул, задвинул засов и вернулся в спальню. Комнату наполнил аромат женьшеня.

Он снял с огня котелок, чтобы остудить отвар, и услышал кашель лежавшего на кане Лан Цзюнься.

— Кто это был? — лоб мужчины покрылся испариной.

— Старший брат Цай Яня, Цай Вэнь, — без утайки ответил Дуань Лин.

Лан Цзюнься, не открывая глаз, переспросил:

— Цай Вэнь? И он просто взял и ушел? А кто такой Цай Янь? Ты знаком с его братом?

— Ага, — сказал Дуань Лин и, подхватив теплый чайник, поднес носик к губам Лан Цзюнься, вливая ему в рот женьшеневый отвар. Поначалу тот поперхнулся, откашлялся, но затем успокоился и выпил все до капли.

— Старый горный женьшень, — голос Лан Цзюнься звучал спокойно и твердо. — Поддерживает дыхание, продлевает жизнь. Небеса не покинули меня. Есть еще? Добавь-ка.

— Нет, — ответил Дуань Лин. — Я украду... куплю еще.

— Не надо, — сказал Лан Цзюнься. — Слишком опасно.

— Тогда добавлю воды и заварю этот снова.

Лан Цзюнься умолк. Эта ночь казалась бесконечно долгой. Дуань Лин, устроившись у кана, боролся со сном, пока на огне кипел женьшеневый отвар.

— Лан Цзюнься?

Тот молчал.

— Ты в порядке? — испуганно переспросил Дуань Лин.

— Да, — сквозь сон ответил тот. — Пока не умер.

Камень упал с души Дуань Лина. За окном была темная ночь, и только огонь в очаге освещал их двоих, словно маленькое теплое солнце.

— Лан Цзюнься? — снова спросил Дуань Лин.

— Жив, — голос Лан Цзюнься был подобен звуку кузнечных мехов, словно вырываясь из самой глубины легких.

Дуань Лин уснул, положив голову на кан.

На следующее утро снегопад прекратился. Открыв глаза, Дуань Лин обнаружил, что лежит на кане, а рядом с ним — Лан Цзюнься, на лице которого уже проступил румянец.

Дуань Лин приподнялся и, нахмурившись, проверил его дыхание, словно обнюхивающий лицо маленький щенок. Глубоко вздохнув, Лан Цзюнься спросил:

— Который час?

«Слава небесам», —, с облегчением подумал Дуань Лин, глядя на него с тревогой.

— Тебе все еще плохо?

— Нет, — ответил Лан Цзюнься.

Настроение у Дуань Лина сразу поднялось.

— Я найду тебе что-нибудь поесть, — сказал он.

Встав и выглянув в заснеженный двор, он радостно воскликнул и собрался выбежать поиграть в снегу.

— Оденься, — сказал Лан Цзюнься. — Не простудись. Слышишь?

Дуань Лин накинул шубу, схватил бамбуковую палку и принялся сбивать сосульки под навесом, заливисто смеясь. Но оглянувшись, он увидел, как сидящий в комнате Лан Цзюнься снял пао, разрезал нижнюю рубаху и принялся перевязывать себе рану.

Дуань Лин отбросил палку и вбежал внутрь.

— Тебе лучше? — спросил он.

Лан Цзюнься кивнул. Дуань Лин увидел на животе мужчины три раны разной глубины: края их были темно-пурпурными, но уже покрылись струпьями. Он вскипятил воду, дал ему обтереться и присыпал раны лекарством.

На светлой коже сильного предплечья Лан Цзюнься виднелась странная татуировка, напоминавшая изображение тигра в древних письменах на бронзовых сосудах.

(прим.пер.: 金文 — скорее всего, речь здесь идет об иероглифических надписях, которые отливались или вырезались на бронзовых сосудах эпох Шан и Чжоу (XVI–III век до н. э.), как правило ритуальных. Такие письмена предшествовали современной каллиграфии и были более сложными и образными.)

Дуань Лин вспомнил о событиях прошлой ночи.

— Почему они хотели тебя убить? — спросил он.

— Хотели выведать кое о ком, — ответил Лан Цзюнься.

— О ком?

Лан Цзюнься посмотрел на него, на его губах появилась легкая улыбка, глаза прищурились.

— Не спрашивай, — сказал он. — Ни о чем не спрашивай. Со временем ты все узнаешь.

Дуань Лин, хоть и был встревожен, но от того, что Лан Цзюнься остался жив, все тревоги рассеялись, и это очень его радовало. Он сел рядом, разглядывая татуировку с тигриной головой на руке мужчины, и спросил:

— А это что?

— Белый Тигр, — объяснил Лан Цзюнься. — Белый Тигр западных пределов. Запад связан с металлом, который управляет ци оружия и убийства. Он — божество клинков и копий.

(прим.пер.: В системе у-син (五行, «пять стихий/первоэлементов») каждой стороне света соответствует своя стихия: востоку — дерево, югу — огонь, западу — металл, северу — вода, центру — земля. Ци (气) — основополагающее понятие китайской натурфилософии: жизненная сила, дыхание, тонкая субстанция, пронизывающая все сущее. Белый Тигр (白虎, Байху) — одно из четырех священных животных-стражей сторон света, покровитель запада, металла, осени и воинского начала.)

Дуань Лин не понял и спросил:

— Ты — мечник, да? Я видел твой меч, он очень острый.

Дуань Лин пошел поискать клинок, но его нигде не оказалось. Добежав до заднего двора, он вдруг вспомнил, что в конюшне все еще лежит тело, и его охватил страх. Он подошел ближе, но увидел, что сено переложили, а труп исчез. От ужаса у него душа ушла в пятки.

— Я его убрал, — сказал Лан Цзюнься. — Не бойся. Это был человек из Теневой стражи Южной Чэнь, у него с У Ду давние счеты. Хорошо, что вчера пришел он, а не У Ду, иначе не сидеть нам здесь сегодня.

Дуань Лин не стал спрашивать, как именно Лан Цзюнься «убрал» тело, и заметил, что окровавленная одежда, оставшаяся с прошлой ночи, тоже исчезла.

— Сходи купи что-нибудь поесть, — Лан Цзюнься протянул ему деньги. — Никому ничего не говори и ни о чем не спрашивай.

Солнце уже поднялось высоко. Дуань Лин купил на рынке баоцзы и маньтоу, немного риса и мяса и вернулся с покупками домой. Лан Цзюнься уже мог ходить. Они разделили между собой баоцзы и поели.

— Пока поживем так, — сказал Лан Цзюнься. — А когда вернешься в школу, я обустрою дом как следует.

— Ты снова уедешь? — спросил Дуань Лин.

— Нет, — ответил Лан Цзюнься.

— В первое число следующего месяца ты придешь за мной?

— Обещаю, что больше не опоздаю. Вчера это была моя вина.

— А ты можешь стать моим отцом? — неожиданно спросил Дуань Лин.

Лан Цзюнься на мгновение опешил, не зная смеяться ему или плакать, а затем сказал:

— Никому не говори такого.

Дуань Лин нахмурился.

— Твой отец придет за тобой, — добавил Лан Цзюнься.

— …

Эти слова прозвучали словно гром среди ясного неба.

— Мой отец... он еще жив?

— Да, — ответил Лан Цзюнься. — Жив.

— Где он? Если жив, почему не приходит за мной? — нетерпеливо спросил Дуань Лин.

Его обманывали насчет этого бесчисленное количество раз, но сейчас он знал: Лан Цзюнься не лжет. И не потому, что на это была какая-то причина, просто так подсказывало ему внутреннее чутье.

— Эти разговоры оставь на потом, спросишь у него сам, — сказал Лан Цзюнься. — Однажды он обязательно придет. Самое большее — через три года, а может, и через несколько месяцев. Поверь.

Дуань Лин, с миской в руках и открытым ртом, замер в полной растерянности. Это известие вызвало в нем смешанные чувства: он одновременно был и рад, и напуган. Лан Цзюнься подозвал его, дал опереться на свое плечо, погладил по голове и прижал к себе.

Снег постепенно таял. У Дуань Лина появился новый дом, и он был необычайно взволнован. Лан Цзюнься поначалу колебался, стоит ли нанимать слуг, но мальчик был против. В тот же день он носился туда-сюда как заведенный: развесил у входа фонарики с иероглифом «Дуань» и расчистил центр двора от снега, сметя его в стороны. Он напоминал щенка, которого принесли в новый дом, где все было в новинку и все хотелось исследовать — оббежал каждый уголок своего нового жилища, словно это был неизведанный сказочный мир.

Раны Лан Цзюнься еще не затянулись. Он намазал лекарством левый глаз Дуань Лина и позволил ему делать, что вздумается.

— А можно я что-нибудь здесь посажу? — спросил Дуань Лин, присев перед маленьким палисадником в центре двора.

— Конечно, — сказал Лан Цзюнься. — Этот дом полностью твой. Но сегодня уже поздно, потом схожу на рынок, куплю тебе семян.

Присевший на корточках Дуань Лин старательно рыхлил землю. Лан Цзюнься, опершись на деревянную палку и прислонившись к дверному косяку, наблюдал за ним. Так прошло почти полчаса, пока не начало смеркаться. Тогда он сказал:

— Ступай в дом. В Шанцзине слишком холодно, цветы здесь не приживутся.

Дуань Лин нехотя вернулся и увидел Лан Цзюнься, сидящего у печи и разжигающего огонь.

— Хочу проверить, чему ты научился в школе, — сказал он.

— Небо черно, земля желта, вселенная подобна хаосу.… — начал декламировать Дуань Лин «Тысячесловие». Короткие выходные подходили к концу, завтра нужно было возвращаться в школу.

Лан Цзюнься положил в миску немного свиной кожи, добавил воды, тростникового сахара и поставил на огонь.

Дуань Лин продекламировал «Тысячесловие» целиком. Крайне удивленный, Лан Цзюнься сказал:

— Ты всё выучил наизусть!

В середине Дуань Лин пропустил несколько иероглифов, но Лан Цзюнься не стал указывать на ошибки и серьезно произнес:

— Очень хорошо. У тебя определенно есть способности к учебе. Я еще не оправился от ран, так что не смогу сводить тебя прогуляться. На улице слишком холодно, да и развлечений здесь особых нет. Так что за мной долг. В следующем месяце, когда придет весна, поедем на прогулку.

— Не беда, ты, главное, лечись, — ответил Дуань Лин. — А что ты варишь? Я видел сахар, это что-то вкусное?

— Завтра узнаешь, — сказал Лан Цзюнься.

Дуань Лин уже заметил, что почти ни на один свой вопрос он не получал от Лан Цзюнься ответа, и постепенно привык к этому.

Ночью Лан Цзюнься наполнил несколько мисок цветами сливы и оставил их на улице.

(прим.пер.: казалось бы, откуда зимой цветы сливы? Оказывается, дикая слива мэйхуа расцветает в январе, тем самым символизируя окончание зимы и начало весны. Считается одним из «благородных» растений в китайской живописи)

На следующий день Лан Цзюнься проводил Дуань Лина до ворот Зала Прославления. На этот раз он не ушел первым, а решил дождаться, пока тот сделает это сам. Дуань Лин уже со всем смирился. Хотя на душе было тяжело, он все же старался казаться веселым и даже сказал:

— Возвращайся.

Через мгновение Лан Цзюнься, опираясь на палку, раскрыл объятия, и Дуань Лин обхватил его за талию, прижавшись лицом к его груди.

— В школе никому не рассказывай о наших делах, — Лан Цзюнься заметил, что стражник с интересом наблюдает за ними, и, обнимая Дуань Лина за плечи одной рукой, прошептал ему на ухо: — Не говори ничего. Внешность людей обманчива. Помни об этом.

— Это тебе, — он протянул Дуань Лину коробку с едой. — Съешь поскорее. В детстве мать часто готовила мне такое.

Дуань Лин кивнул и попрощался с Лан Цзюнься.

За все то время, что они были вместе, он чаще всего слышал две фразы: «Ни о чем не спрашивай» и «Ничего не говори». Лан Цзюнься был крайне осторожен, и Дуань Лин тоже исполнился растерянностью и тревогой, не задавая лишних вопросов.

К счастью, у детей богатое воображение. В голове Дуань Лина одна за другой рождались бесчисленные истории: прежние не успевали обрести целостность, как их уже сменяли новые. Лан Цзюнься в его фантазиях превращался из демона в бродягу, затем в богатого купца и, наконец, в мечника.

Он все еще думал о ночном незваном госте — Теневом страже, который охотился за Лан Цзюнься. Ситуация была опасной, но теперь все осталось позади. В противном случае Лан Цзюнься немедленно увез бы его, чтобы их не нашли.

Преследователи хотели выведать местонахождение другого человека. Кого именно? Может быть, его отца?

При этой мысли кровь Дуань Лина вскипела. Возможно, его отец был очень важным человеком и поэтому послал Лан Цзюнься забрать его и позаботиться о нем. А когда они встретятся, все само собой прояснится.

Прижимая к себе коробку с едой, которую дал ему Лан Цзюнься, Дуань Лин на ходу чуть не столкнулся с кем-то у входа в уединенный дворик. Это был Бату, который как раз выглядывал наружу.

— Что случилось? — удивился Бату. — Кто зарядил тебе в глаз?

— Да так... Ничего, — ответил Дуань Лин.

Он хотел направиться в свою комнату, однако Бату подошел ближе, желая помочь ему донести вещи. Дуань Лин крепко вцепился в коробку, боясь, что Бату отнимет ее и заглянет внутрь.

— Ты чего? — забеспокоился Дуань Лин.

— Он тебя обижал? — спросил Бату.

— Да нет же…

— Борджигин! — откуда-то позади раздался резкий голос. Это был Цай Янь. С холодным, угрожающим видом он неспешно приблизился к ним. Бату пришлось отпустить Дуань Лина. Он фыркнул.

— Зайди позже ко мне в комнату, — сказал Цай Янь Дуань Лину. — Есть разговор.

Дуань Лин кивнул. Бату перевел взгляд с одного на другого. Цай Янь ничего не сказал, видимо, рассчитывая, что тот оставит Дуань Лина в покое. Когда он ушел, Дуань Лин объяснил Бату:

— Это я сам по неосторожности ударился об угол стола.

— Тебя ударили кулаком, — сказал Бату. — Прямо в глаз. Я же вижу.

Дуань Лин растерялся.

— Неважно, — бросил Бату. — Все вы, ханьцы, заодно. А я — юаньский пес. Мне не следует лезть не свое дело. Ладно, я пошел.

— Бату! — крикнул Дуань Лин.

Бату ушел, не оборачиваясь. Дуань Лин вернулся в свою комнату и обнаружил, что его постель, оставленную им ранее в библиотеке, принесли обратно и аккуратно застелили.

Дуань Лин открыл коробку. Внутри оказались сладости, приготовленные Лан Цзюнься — нарезанные и аккуратно уложенные в ряд прозрачные кусочки тростникового сахара с застывшими в них цветами мэйхуа. Дуань Лин так залюбовался ими, что ему даже стало жалко их есть. Подумав, он оставил себе одну порцию, а остальное завернул, чтобы угостить Бату и Цай Яня.

Настал новый учебный день, но утренние занятия еще не начались. Во дворе было шумно, ученики обменивались между собой угощениями. Цай Янь стоял на заднем дворе Зала Прославления и вместе с несколькими мальчиками слушал наставления учителя.

— Руки выше, — строго сказал учитель. — Сгибайтесь только в пояснице.

Цай Янь и четверо других мальчиков одновременно подняли руки, сцепленные в замок над головой. Учитель по очереди оглядел каждого и недовольно произнес:

— Нет! Колени не сгибать! При поклоне колени должны оставаться неподвижными. Иначе это превращается в раболепие!

(прим.пер.: учитель здесь использует идиому 卑躬屈膝, дословно «низко кланяться, сгибая колени» — что означает раболепие, униженную угодливость. Поэтому, чтобы поклон был выполнен с достоинством благородного человека и не был истолкован как непочтительность, колени сгибать нельзя. Наверняка вы видели такое в исторических дорамах)

Цай Янь и остальные повторили поклоны несколько раз. Учитель продолжал наставлять:

— Благородный муж сдержан в словах, но скор в делах. Когда приедет Северный князь, меньше говорите и больше делайте.

(прим. пер.: учитель говорит здесь о главе Северного управления киданьской империи Ляо)

— Да, учитель.

Дуань Лин наблюдал, как мальчики учатся этикету. Ему показалось, что у Цай Яня это получалось особенно изящно — тот был подобен стройной сосне на ветру. Он тоже поднял руки и, повернувшись к стене, поклонился, подражая им. Учитель объявил перерыв, и Цай Янь, заметив Дуань Лина снаружи, подошел к нему. Дуань Лин достал припрятанную за пазухой сладость и протянул ему:

— Это тебе.

Цай Янь принял угощение, даже не спросив, что это, и сразу перешел к делу:

— Позавчера ночью мой старший брат обыскивал дома на вашей улице. У вас все в порядке?

Дуань Лин поспешно закивал и, указав на свой глаз, объяснил:

— Это я нечаянно ушибся.

Цай Янь посмотрел на него, слегка нахмурившись, и спросил:

— Разве ваша семья не занимается торговлей?

Дуань Лин растерянно кивнул.

Услышав рассказ брата о том, что дом Дуань Лина весьма убог, и у них даже нет слуг, а сам он, босиком и весь в синяках, вышел открывать ворота, Цай Янь проникся к нему сочувствием.

— С кем ты живешь? — спросил он. — С отцом?

— Я... — Дуань Лин не знал, как объяснить про Лан Цзюнься, и вдруг вспомнил фразу, которую когда-то услышал, сам не помня где. — С будущим мужем.

— …

(прим. пер.: дословно 童养相公 «детский муж». В средневековом Китае так иногда называли мальчика, взятого в дом для будущего супружества с кем-то из членов семьи, обычно с дочерью.)

— Где ты такое услышал? — спросил Цай Янь, потирая лоб. — Не говори ерунды. Это, должно быть, слуга.

Дуань Лин кивнул.

— А где твой отец? — снова спросил Цай Янь.

— Торгует на юге, — Дуань Лин повторил то, что велел ему Лан Цзюнься.

Цай Янь долго разглядывал его. Он заметил, что тот никогда не дерзит, с кем бы ни общался, и на все вопросы отвечает прямо. Он невольно улыбнулся:

— А ты послушный. Ладно, я позвал тебя, чтобы кое-что сказать. Старайся больше общаться с ханьцами. Если что, обращайся к нам. Читать уже умеешь?

Дуань Лин еще не знал, что ханьцы в Шанцзине держатся вместе, образуя свой круг общения, а у других народностей были свои общины. На все вопросы он лишь кивал головой.

— Ты знаком с Дин Чжи из «Сада нефритовых цветов»? — неожиданно сменил тему Цай Янь.

Дуань Лин не знал, как ответить. Судя по выражению его лица, Цай Янь понял, что они знакомы.

— У моего брата с ней случился разлад, — сказал он. — Как увидишь ее, замолви за него словечко, а то он места себе не находит.

Дуань Лин кивнул. В это мгновение во внутреннем дворе раздался кашель учителя, и Цай Янь поспешил обратно, боясь, что его накажут линейкой. Перед уходом он добавил:

— Если что-то непонятно, обращайся ко мне.

Дуань Лин украдкой издали наблюдал, как дети учатся этикету, пытаясь повторять за ними. Но вскоре он почувствовал холод за пазухой и вспомнил о лакомстве, которое вот-вот растает. Он поспешил найти Бату.

Тот боролся с каким-то рослым мальчиком. Вокруг собралось много детей, все галдели. Бату раскраснелся и был обнажен по пояс — на его теле уже проступали очертания юношеских мышц. Он толкал соперника, ставил подножки и опрокидывал, его движения были очень резкими. Внезапно он заметил подошедшего Дуань Лина и на мгновение отвлекся. Противник, воспользовавшись этим, перекинул его через себя, и Бату шлепнулся на спину.

<< Глава 7 | Оглавление | Глоссарий | Глава 9 >>

Избранник Небес, гордый и дерзкий. Глава 13. Стрела, взметнувшая пыль

2026-05-17T19:38:52.947Z

Чу Куан обосновался в доме Фан Цзинъюя.

Он переоделся в простое синее одеяние, спрятал когти и клыки и целыми днями, опустив голову, подметал двор и прибирался в комнатах. Фан Цзинъюй считал его подозреваемым и то и дело пытался выведать что-нибудь о его прошлом, однако рот Чу Куана был словно на замке: ни слова из него не вытянешь. Если же на Чу Куана давили слишком сильно, он закатывал глаза и начинал корчиться, будто вот-вот грохнется и забьется в припадке, бормоча: «Я же идиот с дырой в башке, знать не знаю о чем вы спрашиваете!»

Справиться с этим прохвостом Фан Цзинъюй никак не мог и ограничился строгим надзором. Но, к своему немалому удивлению, обнаружил, что Чу Куан весьма сноровист — и в шитье, и в колке дров, и в растопке очага. Пока Фан Цзинъюй отдыхал, его пахнущие мыльным бобом черные одежды лежали аккуратными стопками в шкафу, дрова были уложены ровными поленницами, земляной пол выметен до последней соринки. Фан Цзинъюй сидел в главной комнате и протирал меч хлопковой тряпицей, а Чу Куан пристроился у его ног и старательно шил — пальцы порхали над тканью, и под иглой распускался узор из вьющихся цветов.

Фан Цзинъюй искоса поглядывал на него. В теплом золотистом отблеске свечей преступник склонился над вышивкой. Черты его лица были утонченными и правильными, словно вырезанными из белого нефрита. Возраст его трудно было определить: иногда казалось, что он чуть старше самого Фан Цзинъюя, а иногда в нем проглядывало нечто дикое и совсем мальчишеское. И тогда у Фан Цзинъюя снова мелькнула мысль: он уже видел этого человека. Вот только где?..

— Ты что, больше не хочешь сбежать? — спросил он.

Чу Куан медленно поднял голову, захлопал глазами и усмехнулся:

— Я все обдумал. Умный человек умеет приспосабливаться. Раны мои еще не зажили, так зачем мокнуть под дождем на улице? Пока здесь кормят, я буду вести себя тихо и смирно, лошадь тебе подведу, стремя подержу.

— Ты не бежишь не потому, что передумал. Просто хочешь усыпить мою бдительность, а потом улизнуть.

Чу Куан, поняв, что его замысел раскрыт, не стал возражать, лишь хитро улыбнулся в мерцании свечи.

С появлением в доме работника Сяо Цзяо пришла в совершеннейший восторг. Несмотря на все свои безумные выходки, готовил Чу Куан отменно. Даже из подсохших кукурузных лепешек и паровых булочек, в которых тесто было толще начинки, он умудрялся сотворить нечто вкусное: добавлял кусочек свиного жира, немного соленых каперсов, и выходило свежо и ароматно, так что у Фан Цзинъюя и Сяо Цзяо слюнки текли (прим.пер.: соленые каперсы (咸雹突) — традиционное китайское соленье из почек каперсового растения, придающее блюдам пикантный вкус). Девушка уплетала стряпню Чу Куана за обе щеки, раздувавшиеся, как у золотистого оленя, и с набитым ртом бормотала Фан Цзинъюю:

— Тыква-молчун, где ты откопал такого хорошего работника?

— Довольна? — спросил он.

— Еще как!

— Раз довольна, присматривай за ним, не дай ему сбежать, — Фан Цзинъюй наклонился к ее уху и вполголоса добавил: — Я подозреваю, что он беглый преступник.

Сяо Цзяо встрепенулась, по ее коже побежали мурашки. Она поспешно проглотила булочку и спросила:

— Что за преступник? Из тех, за чью голову дают сто лянов?

Фан Цзинъюй не хотел рассказывать ей, что Чу Куан и есть тот самый убийца, напавший на Стража Юйцзи в павильоне «Цзуйчунь», чтобы не спугнуть добычу раньше времени. Потому лишь уклончиво ответил:

— Пока неясно. Просто приглядывай за ним.

Сяо Цзяо, однако, возразила:

— Он так вкусно готовит. Если он какая-то мелкая рыбешка, давай не будем сдавать его властям.

Фан Цзинъюй покачал головой: похоже, у этой девчонки мозг в желудок опустился, и ее подкупили в мгновение ока. Подумав, он сказал:

— Так не пойдет. Знаешь, сколько я заплатил за него?

— Сколько?

— Десять лянов серебра, — солгал Фан Цзинъюй.

— Десять лянов?! Тебя осел лягнул?! — взвилась Сяо Цзяо.

— Потому что я уверен, что этот преступник стоит куда больше десяти лянов, — Фан Цзинъюй щелкнул ее по лбу. — Понятно? Смотри, чтоб жареная утка не улетела.

Сяо Цзяо тут же насторожилась, принявшись внимательно следить за каждым движением Чу Куана. Тот прилежно разбирал лакированный сундук с таким примерным видом, что у Сяо Цзяо стали слипаться глаза. Она задремала, а через какое-то время приоткрыла один глаз и сказала:

— Тыква-молчун, давай забудем, что он преступник. Хорошего работника не сыщешь. К тому же, с хозяйством он управляется лучше тебя. Если его упекут в тюрьму, кто будет управляться по дому?

— Всего несколько дней прошло, а ты уже размякла, как кость без мозга! — холодно бросил Фан Цзинъюй. Слова Сяо Цзяо отчего-то задели его, почти по-детски, и он нахмурился: — И еще, кто сказал, что он управляется лучше меня? Просто сейчас дел невпроворот и некогда тебе стряпать. Или ты забыла, кто тебя вырастил?

Сяо Цзяо громко фыркнула:

— Раз так хлопотно, не корми меня вовсе!

Несколько дней спустя к ним заглянул Чжэн Дэли. Увидев, что в доме Фан образцовый порядок, он только глаза вытаращил.

С нападения в павильоне «Цзуйчунь» прошло пять дней. Памятуя слова наставницы — Стража Юйинь, — Фан Цзинъюй отправился на тренировочный двор отбывать наказание, так что дома остались только Сяо Цзяо и Чу Куан.

Чжэн Дэли прошел в главную комнату. Жаровня горела вовсю, огонь освещал все стены, словно выкрасив их красным. Чу Куан лежал на кане и, нахмурившись, листал тетрадь с прописями Сяо Цзяо. Этот хитрый «ходячее мясо» был под круглосуточным надзором Фан Цзинъюя и Сяо Цзяо, а на руках и ногах таскал три-четыре десятка цзиней железных цепей. (прим.пер.: традиционная китайская единица веса, 1 цзинь - около 500 г.) Когда он оказывался вне поля их зрения, Фан Цзинъюй приковывал его в главной комнате. Чжэн Дэли подошел и нерешительно спросил:

— Эй, ты... ты меня помнишь?

Чу Куан поднял голову, прищурился, долго смотрел, а затем усмехнулся:

— А, тот самый трусливый слабак из павильона «Цзуйчунь».

Чжэн Дэли, видя, что тот прикован, осмелел и принялся наседать:

— У тебя еще хватает наглости издеваться надо мной?! В тот вечер я дал тебе плотницкий топор и помог сбежать. Ты обещал отомстить молодому господину Тао за мою служанку, а сам не сдержал слово. И из-за тебя меня наказал отец, я каждую ночь бил поклоны в родовом зале!

Чу Куан только сейчас вспомнил о том деле и стал отговариваться:

— Я не нарушал обещания, просто тогда меня поймал старик Юйцзи прежде, чем я успел что-либо сделать. Сбежать было никак. А сейчас я сижу здесь взаперти. Вот если замолвишь за меня словечко перед этим холодным чурбаном, я сразу же разберусь с твоим Тао и заставлю его убежать, поджав хвост.

Чжэн Дэли слышал предупреждение Фан Цзинъюя и прекрасно понимал, что преступник только ищет повод сбежать, поэтому сразу отказал.

Чу Куан спросил:

— Тогда зачем ты пришел ко мне, а не к этому истукану с лицом как у мертвеца?

Чжэн Дэли уныло вздохнул:

— Его Страж Юйинь вызвала на тренировочный двор упражняться с мечом. Неизвестно, когда он вернется. У Стража Юйинь настроение что погода: не угадаешь. Фан Цзинъюй может пропасть и на полмесяца, и на полгода. Не могу же я тут сидеть и ждать. Вот и выходит, что только на тебя надежда.

— Я заперт в этом дворе, как мне с чем-то снаружи разобраться? Разве что ты приведешь этого Тао сюда. Тогда я смогу что-нибудь сделать.

— Сюда?

— Ну да. Закроем ворота, и я заставлю его называть тебя дедушкой! — Чу Куан расхохотался, его смех был резким, словно звук разрываемого шелка.

Дело было непростое, и Чжэн Дэли внутренне поежился. Семья Тао из поколения в поколение занимала высокие должности, и при встрече с молодым господином Тао Чжэн Дэли всегда был вынужден перед ним пресмыкаться. Заставить этого наглеца добровольно прийти сюда было почти невозможно. К тому же это дом Фан Цзинъюя — если Чу Куан здесь что-то сделает, не навлечет ли это на Фан Цзинъюя неприятности? Мысли кружились в голове, как разноцветные узоры на бумажном фонаре. Наконец Чжэн Дэли удрученно сказал:

— Ладно, я подумал и решил, что сейчас мстить, пожалуй, не время.

— Отступаешь? — спросил Чу Куан. — Хотя я согласен. Тогда я погорячился, а теперь понял: сейчас это принесет тебе одни только неприятности.

— Почему?

— Сейчас связываться с семьей Тао — все равно что яйцом об камень биться. Ты за деревьями леса не видишь. Я могу за тебя отомстить, но кто потом будет разгребать последствия?

Чу Куан говорил на удивление спокойно. Его глаза были подобны темным, глубоким колодцам.

Чжэн Дэли и сам все это понимал, но стоило вспомнить печальное, бледное лицо служанки Сяо Фэн, ее одинокую фигурку, сидевшую при свечах за рукоделием, пережитые унижения, когда молодой господин Тао пинал его как хотел, — и все это снова поднималось из глубин его сердца. Неужели он так и будет терпеть всю жизнь?

Фан Цзинъюй, конечно, обещал привлечь Тао к ответу по законам Пэнлая, но Чжэн Дэли знал, насколько это трудно. Семья Тао в Пэнлае слишком влиятельна и может переходить дорогу кому угодно. Так что лучше положиться на этого преступника, чем втянуть Фан Цзинъюя в эту историю.

Слова вертелись у него на языке, но никак не выходили наружу. Наконец, Чжэн Дэли с трудом произнес:

— То есть ты передумал?

Чу Куан смотрел на него молча с непроницаемым видом.

Чжэн Дэли стиснул зубы:

— Нет. Ты должен мне помочь. Тао натворил такого и остался безнаказанным. Где же справедливость?

Он смотрел на Чу Куана почти умоляюще. Тот помолчал, а затем сказал:

— Ладно, я помогу. Но ты все равно должен заманить его сюда, иначе я ничего не смогу сделать.

Чжэн Дэли оживился, но все же не удержался:

— И как ты с ним поступишь?

Насмешка скользнула по губам Чу Куана, легкая, как перышко. Он жестом изобразил, будто натягивает лук.

— А что тут думать? — сказал он. — Одна стрела — и он обделается.

***

Настал день храмовой ярмарки. Улицы запрудили повозки, торговые лавки вытянулись вдоль всей дороги. Красные фонари висели гирляндами, словно спелые плоды. Благочестивые горожане тянули жребий и жгли благовония, дым поднимался клубами, застилая все вокруг легкой пеленой.

Чжэн Дэли с тревогой на сердце вышел на улицу. Он знал, что молодой господин Тао наверняка будет ошиваться у храма Цзиньшань, и направился туда.

Пройдя совсем немного, он в самом деле заметил толпу слуг в синих одеяниях, окруживших одного человека, словно звезды луну. Тот был одет в роскошное, двухцветное расшитое золотом одеяние, уши его прикрывали накладки из лисьего меха, а на голове — серебряная корона с изображением двух драконов, удерживающих драгоценный камень. Маленькие глазки, курносый нос — это и был молодой господин Тао, известный своими бесчинствами.

Перед храмом Цзиньшань располагалось несколько гадальных лотков; даосы в темно-красных одеждах сидели за столиками с табличками, сосудами для жребия, веерами и колокольчиками Трех Чистых.

(прим.пер.: колокольчик Трех Чистых (三清铃) — ритуальный инструмент даосских священнослужителей, используемый во время богослужений и гаданий. Представляет собой небольшой металлический колокольчик с ручкой, которым звонят при чтении молитв и заклинаний, чтобы призвать внимание божеств и отогнать нечистых духов.)

Молодой господин Тао, нахмурившись, наблюдал, как прорицатели раскладывают гадальные палочки и монеты для предсказаний. Этот ненасытный Тао помимо своей алчности и распутства также питал большую страсть к гаданию. Каждый раз, обращаясь к предсказателям, он спрашивал одно и то же: когда он унаследует семейное состояние. Семья Тао из поколения в поколение занимала высокие посты, некоторым ее членам государь даже даровал «эликсир бессмертия». У этой семьи было много потомков, и не всем из них доставалось отцовское расположение — молодой господин Тао как раз был у отца в небрежении. Однако тощий верблюд все равно крупнее лошади, и этот Тао в Пэнлае своевольничал почти безнаказанно.

Чжэн Дэли медленно подобрался поближе, делая вид, что смотрит на представление с девятью лотосовыми фонарями на сцене, а сам крепко сжал в руке кошелек с медными монетами. Он негромко охнул и как бы невзначай выронил кошелек прямо под ноги слугам Тао.

Взгляды слуг тут же устремились на упавший предмет. Один крепкий широкоплечий слуга нагнулся, поднял его, а раскрыв, увидел внутри монеты. Взвесив их на ладони, он расплылся в довольной ухмылке:

— Надо же, кошелек с деньгами! Прямо с неба свалился!

Чжэн Дэли поспешил подойти и робко пробормотал:

— Это... это моё.

Слуга тут же нахмурился:

— Твоё? А кто подтвердит? — и обернулся к остальным: — Ну-ка скажите, этот кошелек мой или этого хлюпика?

Слуги засмеялись:

— Что у тебя в руках, то и твое!

Смех привлек внимание молодого господина Тао. Вид у него был мрачный: только что он вытянул в храме гадальную палочку Гуаньинь, а потом еще погадал у прорицателя и оба раза получил неблагоприятное предсказание. Особенно его расстроила палочка «Су-нян бежит от беды», означающая намек на несчастья в доме и совет не начинать ничего нового.

(прим. пер.: «Су-нян бежит от беды» (苏娘走难) — седьмая палочка из набора «Священных гадательных палочек Гуаньинь». Основана на истории императрицы Су Ин эпохи Чжоу, которую оклеветали и вынудили бежать.)

Молодой господин Тао и без того был не в духе, а тут еще этот смех. Он пнул слугу:

— Идиоты! Чего ржете?! У меня неудача, а вам смешно?!

Слуги тут же захлопнули рты и втянули головы в плечи, словно мыши при виде кошки.

Молодой господин Тао выхватил кошелек у крепкого слуги, взвесил его в руке и краем глаза заметил жавшегося в сторонке Чжэн Дэли. Он ухмыльнулся:

— Ну надо же, тряпка Чжэн. Пришел ко мне с данью?

Чжэн Дэли замялся, не в силах выдавить ни слова, покивал, а потом замотал головой.

Молодой господин Тао раскрыл кошелек, заглянул внутрь и поморщился:

— В прошлый раз я велел принести денег на чайный дом, а ты, плешивый, только сейчас принес, да еще и так мало! Этого даже на визит в «Цзуйчунь» не хватит. Иди и принеси еще!

Он пнул Чжэн Дэли. Тот едва устоял на ногах, но в душе возликовал — именно этого он и ждал.

— Хорошо-хорошо, сейчас принесу, — он низко опустил голову, изобразив полную покорность, но всем видом показывая, что хочет поскорее улизнуть.

Он знал, что Тао не отпустит его одного и пойдет следом. Осталось лишь добраться до двора семьи Фан, а там уж можно будет свершить месть.

Но расчеты Чжэн Дэли не оправдались.

Молодой господин Тао похлопал по плечу коренастого слугу и кивнул на Чжэн Дэли:

— Проводи его домой, пусть принесет деньги. Я подожду. Одна нога здесь — другая там.

Чжэн Дэли похолодел:

— Вы... вы посылаете со мной слугу?

— Ну да. А что?

— Он украдет деньги! — Чжэн Дэли решился: сегодня надо во что бы то ни стало заманить Тао к дому Фан. Он ткнул пальцем в коренастого слугу: — Вы видели, как он схватил мой кошелек? Пока деньги до вас дойдут, он половину приберет к рукам!

Слуга взревел и замахнулся. Но молодой господин Тао холодно усмехнулся:

— Думаешь, я не понял, что ты задумал? Эта дорога ведет в переулок Цинъюань, там живет тот чиновник Стражи по фамилии Фан. И зачем ты хочешь меня туда заманить?

Молодой господин Тао при всей своей отталкивающей внешности оказался человеком сметливым. Чжэн Дэли понял, что его план раскрыт, — его словно окатили ледяной водой, по всему телу пробежала дрожь.

Казалось, солнце вмиг стало невыносимо палящим. Красные фонари вдоль улицы закачались перед глазами. Чжэн Дэли стиснул зубы: если сегодня он не отомстит, так и останется трусом навсегда. Терять нечего. Он прыгнул вперед и со всей силы зарядил молодому господину Тао кулаком в лицо.

Чжэн Дэли не был воином, но в этом ударе было столько злости, что Тао отлетел назад, захлебываясь кровью из разбитого носа. Пока слуги замерли в оцепенении, Чжэн Дэли бросился бежать.

Молодой господин Тао потрогал лицо — нос съехал набок, руки окрасились кровью. Он в ужасе завопил:

— Умираю! Умираю!

Затем указал вслед Чжэн Дэли:

— Догнать эту мразь! У меня было прекрасное лицо, а он одним ударом его испортил!

Слуги бросились вперед, беря Чжэн Дэли в кольцо. Следом, зажимая нос, двинулся сам разъяренный Тао. Именно этого Чжэн Дэли и добивался.

Он мчался со всех ног к дому Фан. Только бы заманить Тао во двор, и тогда он отомстит за Сяо Фэн.

Но до переулка он не добежал: перед глазами вдруг потемнело, тень накрыла его, и чья-то рука железной хваткой сжала запястье. Чжэн Дэли подняли в воздух, словно цыпленка.

Слуги окружили его со всех сторон, образовав живую стену. Чжэн Дэли с ужасом понял, что его настигли, и теперь ему не сбежать.

Стена расступилась, и молодой господин Тао с окровавленным носом вышел вперед. Он скалился:

— Ну и ну. Не виделись пару дней, а ты уже кусаться научился! Я все разузнал: тот чиновник Фан уехал к Стражу Юйинь и еще долго не вернется. Кто тебя защитит? Убью тебя прямо здесь, и никто не поможет!

Молодой господин Тао расхохотался и с размаху ударил Чжэн Дэли кулаком в лицо. Во рту стало солоно, перед глазами заплясали искры.

Чжэн Дэли почувствовал, как его схватили за ворот и потащили к выходу из переулка. Ужас накатил с новой силой — его уводят все дальше от дома Фан!

Он не только не заманил Тао во двор, но еще и раскрылся. Если его утащат куда-нибудь в глухое место и отделают как следует — ему конец. Он никогда не сможет отомстить за Сяо Фэн.

Он отбивался все яростнее, а кулаки слуг сыпались на него все гуще. Щеки его раздулись, как недопекшиеся булочки. Его волокли прочь, и отчаяние накрыло его грозовой тучей.

Молодой господин Тао тащил его, оглядываясь и смеясь:

— Смирись! Пэнлай — как мой задний двор. Я из знатного рода, делаю, что хочу, никто не посмеет встать мне поперек! — затем он обернулся со зловещей ухмылкой, и взгляд его стал таким холодным, что Чжэн Дэли передернуло: — Скажи-ка, зачем ты нанял кого-то преподать мне урок? Чем я тебя так обидел?

Чжэн Дэли молчал. Тао пришел в ярость, схватил его за ворот, рванул к себе и пнул ногой в голову:

— Из тебя и так слова не вытянешь, а тут и вовсе язык проглотил!

Спустя мгновение Тао с мерзкой ухмылкой добавил:

— А, понял. Это из-за твоей служанки. Так?

Чжэн Дэли вздрогнул. Голос Тао гудел в ушах, как назойливое насекомое.

— Эта сучка просто дура! Сидит на иссохшем пне твоей семейки Чжэн, а могла бы взлететь на высокую ветку! Я предлагал ей пойти со мной, так она ни в какую. Безмозглая! — Тао процедил сквозь зубы: — Точно… точно, такой слепой дуре еще тогда надо было глаза выколоть!

Чжэн Дэли задрожал. Перед глазами стояло заплаканное, бледное лицо Сяо Фэн. Они прожили бок о бок больше десяти лет; и он видел в ней только кротость и мягкость. Даже когда ее пороли вместо него, она ни разу не заплакала при нем. Как он может сейчас смириться?! Ярость запылала в груди. Он зарычал, как разъяренный лев, и бросился на Тао.

Слуги навалились на него со всех сторон, удары кулаками и ногами посыпались градом. Боль пронизала его насквозь, и он едва не потерял сознание. Молодой господин Тао взбесился окончательно, поднял с земли острый камень и замахнулся, целясь Чжэн Дэли в голову.

Неужели ему суждено провести всю жизнь в полном отчаянии под каблуком Тао и никогда не подняться?

Чжэн Дэли закрыл глаза.

И вдруг воздух разорвал резкий свист, пронзительный, как крик коршуна.

Черная тень мелькнула вдалеке и со всей силой врезалась в спину молодому господину Тао. Тот вскрикнул и осел на землю.

Чжэн Дэли побледнел. Он увидел, что того поразила стрела, наконечник которой был затуплен, но все же вонзился в плоть. Он вздрогнул и торопливо поднял глаза, разыскивая, откуда она прилетела. Вдали, среди серых черепичных крыш, из двора Фан виднелась верхушка платана. На самой верхушке маячила фигурка размером с кунжутное семечко.

Чжэн Дэли ужаснулся. Он взглянул, куда попала стрела, — прямо в точку шэньюй на спине. С расстояния больше ста чжанов!

(прим.пер.: шэньюй (肾俞) — акупунктурная точка на пояснице на уровне второго поясничного позвонка. Воздействие на нее может вызвать временный паралич нижней части тела. Чжан — традиционная китайская мера длины, около 3,3 м. Сто чжанов — примерно 330 м.)

Даже лучший лучник конницы Пэнлая смог бы попасть лишь с половины такого расстояния, а этот преступник со ста чжанов с легкостью всадил ее в крохотную точку на теле!

Послышался невнятный стон. Чжэн Дэли опустил взгляд: молодой господин Тао с пеной у рта лежал без сознания, и от него уже исходил дурной запах испражнений. Стрела попала в нужное место, и теперь Тао вряд ли уже когда-нибудь сможет ходить.

Тем временем во дворе семьи Фан раздался звонкий голос:

— Эй, работник Чу, ты куда пропал?

Чу Куан как раз спускался с платана, держа в руках бамбуковый лук. Он нашел его в комнате Фан Цзинъюя завернутым в тонкую ткань. Лук был сделан из простых материалов: второсортный бамбук да воловьи жилы. В других руках из него стрелу не пустить и с половины того расстояния, с которого выстрелил Чу Куан.

Он скользнул по стволу вниз, спрятал лук за спину и согнулся, как обезьяна. Девушка в красном стояла посреди двора, уперев руки в бока, и, увидев его, закричала:

— Работник, ты зачем на дерево лез? Сбежать хотел?

Чу Куан был готов к такому вопросу. Сняв с ветки клетку для сверчков, сплетенную из листьев, он ухмыльнулся:

— Я искал листья для плетения! Через забор до соседской пальмы не достать, вот и пришлось залезть.

Сяо Цзяо была девушкой простодушной, клетка для сверчков тут же привлекла ее внимание. Она схватила ее и завертела в руках, радостно восклицая и будучи не в силах оторваться. А затем сказала:

— Все равно нельзя своевольничать. Тыква-молчун велел тебе сидеть дома. Идем!

Она ухватила цепь, свисавшую с шеи Чу Куана, и потянула его к флигелю.

Чу Куан смиренно сказал:

— Как прикажет хозяйка.

Он послушно шел за Сяо Цзяо, однако, когда они проходили мимо колодца, его запястье молнией метнулось в сторону, и бамбуковый лук беззвучно упал в воду.

Сяо Цзяо будто что-то почувствовала и обернулась, но ничего подозрительного не заметила. Чу Куан смотрел на нее с кроткой улыбкой, изображая полное непонимание, — ну вылитая комнатная собачонка.

<< Глава 12| Оглавление | Глава 14 >>

Десница Бога. Глава 5. Священный Град

2026-05-09T08:59:17.875Z

В Химе темнеет поздно.

Наверное, из-за того, что световой день здесь слишком длинный, а, может, из-за непривычной обстановки, я несколько дней подряд страдал бессонницей.

Этой ночью я уже третий или четвертый час ворочался без сна. В конце концов, я встал и принялся бродить по дому. Меня никогда особо не заботили условия проживания, и лишь спустя несколько дней я обнаружил, что на лестничной площадке есть балкон.

К тому времени уже почти стемнело. Город Света встретил очередную короткую ночь. Звезды усеяли темно-синий небосвод подобно гигантской сети. В воздухе плыли бархатистые облака, скрывая за полупрозрачной пеленой ослепительный Млечный Путь. Изящная хрустальная дверная рама обрамляла внешний мир и самый приметный из храмов, возвышавшийся вдали среди множества зданий. В этот миг сверкающие звезды озаряли его золотой купол и уходящий в облака серебряный крест над ним, словно все великолепие и сияние ночи были сосредоточены в нем одном.

Я толкнул хрустальную дверь и вышел на балкон. Передо мной предстало все великолепие Химы. Глядя с высоты на белоснежный город внизу, я ощутил себя словно в раю — никогда прежде это чувство не было столь сильным.

Днем занятия шли одно за другим, а Каро так и лип, не оставляя мне ни минуты личного времени. Я решил, пока все спят, прогуляться в одиночестве и направился к тому самому храму.

Только оказавшись у его ворот, я в полной мере осознал его величие. Даже белые колонны были толщиной в четыре-пять человеческих обхватов. Стоя у входа и глядя вверх, я почувствовал себя ничтожнее муравья. По обеим сторонам ворот мерцали золотые магические светильники. На светящейся каменной плите были высечены две строки:

Храм Люциэля

1 день 1 месяца 1 года 1000 эона

Судя по древнему эону и круглой дате, а также еще одной короткой надписи ниже, я понял, что храм был подарком Бога в День Сотворения в 1000-м эоне некоему ангелу по имени Люциэль.

Я быстро пробежал глазами надписи и перешагнул порог огромных распахнутых дверей.

Внутренний свод храма украшали фрески с изображением множества ангелов и самого Творца, тускло освещенные свисающими лампадами. Весь храм был заставлен свечами, они же окрашивали белые цветы у витражных окон в мягкий золотистый цвет. В нишах стен были размещены классические фрески, озаренные светящимися шарами.

В дальнем конце храма, под огромным крестом, неподвижно стоял человек.

Он был облачен в ниспадающее до пола белое одеяние, капюшон прикрывал волосы. Его высокая, стройная фигура, являющая собой одинокое белое пятно среди храмового великолепия, органично вписывалась в общую атмосферу, словно он был рожден и вырос здесь.

Усвоив урок с Рафаэлем, я больше не стал гадать, есть у него крылья или нет. Скорее всего, он просто их спрятал.

Казалось, он все смотрел на крест, не молясь и не шевелясь.

Яркий свет звезд проникал сквозь витражи, окутывая его.

Я неосознанно двинулся вперед, прошел по длинной ковровой дорожке и остановился у него за спиной.

— Извините… — тихо произнес я, боясь напугать его своим внезапным появлением, — вы…

Не успел я договорить, как он слегка повернул ко мне голову:

— Вон.

Он даже не взглянул на меня, и я не разглядел как следует его лица. Но одного короткого приказа и вида этого профиля оказалось достаточно, чтобы у меня на миг перехватило дыхание.

Это было совсем не похоже на то благоговение, которое я испытывал при виде других архангелов.

Голос, опущенные ресницы — все это заставило меня забыть, на что я смотрю: меня захлестнуло чувство удушья, будто отключились все органы чувств.

Я не знал, почему один лишь его профиль так на меня подействовал. Но в голове всплыли слова Каро: на Шестом Небе нужно быть осторожным, здесь можно встретить слишком много влиятельных фигур. Раз этот человек говорит со мной таким приказным тоном, значит, он не из простых. Я поспешно выпалил:

— Простите, я просто проходил мимо. Уже ухожу.

Но он быстро поднял на меня глаза и повернулся.

В тот миг, когда наши взгляды встретились, утихшее было ощущение вновь вернулось и усилилось в сотни раз, став почти невыносимым и исполненным отчаяния, будто невидимые когти сдавили мое сердце…

В голове зазвенело, боль охватила все тело: игнорировать ее было невозможно, и слезы едва не хлынули из моих глаз.

И тут он произнес:

— Исаэль…?

Я тряхнул головой, приходя в себя, и наконец разглядел его. У него были небесно-голубые глаза, из-под белого капюшона струились длинные золотистые волосы, и даже ресницы были бледно-золотыми, будто сотканными из звездного света. И ростом, и телосложением, и лицом, и статью он намного превосходил остальных архангелов. Настолько совершенный, что даже зависть не возникала.

Только тогда я запоздало поклонился:

— Ваша Светлость Люцифер.

В душе я обругал себя за то, что и правда заразился от Сяомэй: надо же, при виде красивого мужчины у меня захватывает дух, немеет затылок и выступают слезы… Что за любовное помешательство?

— Что ты здесь делаешь в столь поздний час? — бесстрастно осведомился Люцифер.

— Не спалось, вот и решил прогуляться. А Ваша Светлость?

Самое интересное, что черты его лица были точь-в-точь как у Ян Лу. Но глядя на Ян Лу, мне хотелось только ударить его, а перед Люцифером я был готов чуть ли не пасть на колени. Как у таких похожих лиц может быть настолько разная аура? Неужели, когда он падет и станет королем демонов, его аура тоже угаснет?

Я как раз размышлял, с чего начать разговор о возвращении в человеческий мир, как Люцифер, чуть сузив глаза, снова отвернулся:

— Вон.

— А?

— Я сказал, вон.

— Ваша Светлость, подождите! Вас так редко можно встретить, у меня есть к вам вопрос…

— Мне не о чем с тобой говорить, — холодно отрезал Люцифер. — Не заставляй меня повторять дважды.

И я вышел.

Он с одного взгляда узнал Исаэля, простого ангела-Власть, каких на Небесах пруд пруди, и даже смотреть на меня было ему тягостно. Похоже, Исаэль и правда изрядно его достал.

Но с какой стати я должен расплачиваться за его ошибки?! Меня сбила машина, я попал в этот мир, где нет ни людей, ни призраков — кто заплатит за мои мытарства?

Переполненный яростью, я вернулся домой и с размаху боднул головой Каро, который как раз смотрел эротический сон.

***

Несколько дней спустя.

Академия Божественной Магии.

Я прожил здесь совсем недолго, но уже понял: Химой правят деньги. Подумать только, даже в школе, чтобы пообедать, нужно заплатить пять серебряных монет, чтобы налить стакан воды — одну серебряную, и даже чтобы сходить в туалет — три медяка. Впрочем, качество и обстановка тут были безупречными: туалеты отделаны роскошней, чем мое жилище, пока делаешь свои дела, музыка арф заглушает деликатные звуки, автоматические смыв и сушка, а при мытье рук мыло подается из одного крана с водой…

Жизнь была прекрасна, вот только денег становилось все меньше. Небольшой мешочек с золотыми мы с Каро быстро потратили, так что я намекнул ему, что нам нужно найти работу.

Каро ответил:

— Исаэль, и долго ты собираешься притворяться?

— Не понимаю, о чем ты.

— Я слышал твой разговор с той торговкой в Иерусалиме. Какой-то Престол передал тебе золотые, — Каро прищурился. — Ты ведь на самом деле вовсе не потерял память? Просто прикидываешься, потому что кое с кем поссорился. Раз уж я согласился стать твоим прибежищем, то нечестно с твоей стороны придираться ко мне из-за денег.

Я растерялся:

— Тех денег, что дала мне торговка, не хватает. Давай просто найдем работу.

— Найти работу в Химе, чтобы прокормить себя? По-твоему, у тебя четыре или шесть крыльев? На Небесах строгая иерархия, здесь ты даже хуже скотины — какая еще зарплата? Архангелы разрешили тебе здесь учиться, так что они сами о тебе позаботятся. Поговори с Его Светлостью Метатроном — и не будет проблем…

— Каро, мы не станем побираться.

Не дослушав, что я собирался сказать дальше, Каро закатил глаза и поспешно удалился.

Меня несколько раздражало подобное отношение, поэтому я решил прогуляться по лесу, а заодно осмотреться. Едва войдя в рощу, я увидел, как с неба спустилась группа четырехкрылых ангелов и приземлилась среди деревьев. В кустах послышался шорох, а затем раздался девичий визг…

Я тайком пошел следом и увидел, как несколько четырехкрылых схватили за волосы спутника той девушки и прижали его лицо к земле.

— Рыпаться вздумал? — проговорил один из них.

Как только он это сказал, другой четырехкрылый погладил девушку по крыльям. Та вздрогнула, по ее щекам градом покатились слезы. Первый четырехкрылый отпустил мужчину и, скрестив руки на груди, усмехнулся:

— Даю тебе три секунды, чтобы убраться. Раз…

Не успел он договорить, как тот взмахнул крыльями и улетел.

— Ты… вернись! — крикнула девушка вслед своему избраннику, но его уже и след простыл.

Четырехкрылые обступили ее, продолжая бесцеремонно трогать ее крылья. Каро говорил, что крыльев разрешено касаться только самым близким людям и только после особо тесных отношений, в противном случае это считалось крайне невежливым и непристойным жестом. Я до сих пор так до конца и не понял причин этого, но, глядя на униженное выражение на лице девушки, наконец не выдержал и полетел к ним…

Приблизившись к поляне, я увидел пруд, по поверхности которого плавали хрустальные пузырьки и облачка. Посреди пруда возвышалась статуя — маленький ангел верхом на драконе. Позолоченный дракон выглядел как живой. У восседавшего на нем малыша были короткие золотистые волосы, пухлые, словно фарфоровые, щечки, а в ручках в белых перчатках он держал бледно-серое перо.

Я присмотрелся и понял, что «статуя» оказалась живым ребенком.

Солнечный свет падал на его маленькую фигурку, очерчивая легким золотистым контуром. Его светлые ресницы, слегка трепетавшие в ярких лучах солнца, казалось, впитали в себя сияние верхних Небес…

Но тут меня отвлек резкий голос хулигана:

— Эй, твой хахаль тебя бросил. Пошли с нами.

— Нет, он просто заблудился!

Малыш на золотом драконе, даже не взглянув на них, все так же спокойно разглядывал перо в своей руке, его маленькие сапожки сверкали золотом.

Ангелы и вовсе делали вид, что ребенка не существует, и снова потянули руки к крыльям девушки.

Я закричал:

— Отпустите ее!

Все уставились на меня, включая карапуза на золотом драконе.

Девушка сначала обрадовалась, но, увидев мои крылья, снова приуныла.

— Опа, глядите, кто это к нам пожаловал, — насмешливо протянул один из ангелов. — Да это же Исаэль, который пролез в Химу, примазываясь к архангелам.

Не говоря ни слова, я рванул вперед, схватил девушку за руку и потащил прочь из леса. Но не успели мы пробежать и нескольких шагов, как между деревьев шумно хлынул голубой магический водопад. Мы отступили назад, но водопад становился все шире и уже почти поглотил нас.

Я заслонил собой девушку и, указав куда-то за спины ангелов, крикнул:

— Смотрите! Позади вас Бог!

Они уставились на меня с таким видом, будто я рассказал анекдот от Метатрона. Я занервничал и тут же выпалил:

— Кстати, а вы знаете, почему Небесный Отец сделал арфу символом Небес?

Мне никто не ответил.

Я не унимался:

— На самом деле, в арфах заключены души. Об этом знает только Его Светлость Люцифер, это он рассказал мне. Вы ведь не знали, правда?

Тут они уже протянули руки ко мне. Мне ничего не оставалось, кроме как обхватить голову руками и использовать козырь:

— Его Светлость Люцифер — гей!!!

…

Час спустя.

— ...Говорят, когда Люцифер дружил с Рафаэлем, у него одновременно было пятьдесят три любовницы. В Академии Божественной Магии все знают: небесный язык он учил, чтобы писать любовные письма, божественное исчисление — чтобы считать золотые, магию — чтобы взрывать соперников, а историю трех миров — чтобы охмурять красоток по всему свету! В конце концов, Богу это надоело, и он перевел его в Академию Семи Небес. А там Люцифер за первую же неделю отрубил крылья семидесяти пяти ангелам...

— Серьезно? Ты не врешь?

— А какой мне смысл на него клеветать? — продолжал я нести чушь. — Знаете, его сексуальные предпочтения всегда оставались загадкой, но то, что его интересуют мужчины, не вызывает сомнений...

Люцифер, ты поступил со мной жестоко — и я с тобой так же. Сам виноват!

Я продолжал безбожно выдумывать всякую чепуху, но краем глаза заметил маленького золотоволосого ангела, который неизвестно когда и каким образом оказался у меня за спиной.

Он парил в воздухе, его короткие волосы, казалось, были припудрены золотистой пыльцой, а на макушке забавно торчал непослушный завиток, покачивающийся на ветру. Малыш был настолько ослепительным, что на него больно было смотреть. Его круглые сияющие глаза уставились на меня, словно осколки голубого сапфира. А два маленьких крыла имели странный цвет — вроде серебряные, но поярче, вроде золотые, но утонченнее, а еще от них исходило слабое свечение...

— Исаэль, а ты не трус, — произнес карапуз тоном маленького взрослого. — В Химе такие слухи распускать — тебе что, жить надоело?

Этот сопляк... да как он со мной разговаривает? Несносный!

Я хотел было огрызнуться, но тут раздался чей-то голос:

— К-к-кто э-это т-т-там?

Этот голос, напоминавший зажеванную аудиокассету, обладал удивительной силой. Четырехкрылые вокруг меня в страхе переглянулись, взмыли вверх и вмиг испарились.

— Эй, ты! — я поманил ангелочка пальцем. — Старший брат тебя не обидит, но сегодня придется научить тебя элементарным правилам приличия…

Не успел я договорить, как он прищурился и указал пальцем в небо.

Прямо с небес ударила молния. Я резко отскочил назад!

Бах! Раздался оглушительный гром, в земле оказалась прожжена огромная дыра, из которой поднимается густой белый дым.

Я весь покрылся холодным потом.

Молния, которую призвал этот маленький ангел, оказалась необычной: не только гром был особенно громким , но и сам разряд довольно мощным. Но самое главное — он не произнес заклинания, между движением его пальца и ударом молнии не прошло и секунды. На Шестом Небе действительно много могущественных личностей, даже такой ребенок…

Тут к нам приблизился мистер Зажеванная Кассета:

— К-кто т-т-там? В-в-выходи!

Я быстро подскочил к ангелочку и схватил его за обе руки, чтобы он не вздумал снова метать молнии. Он широко распахнул глаза, посмотрел на мои руки, затем на меня и звонким, как маленькая свирель, голосом произнес:

— Какая дерзость!

— Пха-ха-ха-ха-ха! — хватая его за руки, я расхохотался. — Мелкий сопляк, ты разговариваешь как маленький император! До чего ж забавный!

Маленький ангел, не в силах высвободить руки, выкрикнул:

— Сандальфон!

— Я-я-я з-здесь, и-и-и-ду…

Оказывается, «Зажеванная Кассета» был моим кумиром, Сандальфоном, автором книги «Грехи столичных развратников».

Из-за спины ко мне приближался высокий худощавый мужчина. У него была очень бледная, веснушчатая кожа, на голове венок из цветов, на плечи накинута черная мантия. Так вот что означали венок и мантия, изображенные на монете. Говорят, эта странная накидка была наполнена энергией, и чем больше людей на нее смотрят, тем больше энергии в ней накапливается. Неудивительно, что он взялся написать столь шокирующую книгу.

Я отпустил карапуза и поклонился своему кумиру:

— Ваша Светлость Сандальфон.

Тот небрежно кивнул и, подняв глаза на маленького ангела, поспешно вытер вспотевший лоб:

— В-в-вы к-как з-з-десь о-о-оказались? Н-н-ничего м-мне не с-с-сказали, м-молодой го-о-господин… Ой!

Маленький разряд молнии угодил Сандальфону прямо в лоб. Вскрикнув, тот быстро вернулся в свое прежнее квохчущее состояние:

— М-молодой г-г-господин, п-п-пойдемте со мной, в-в-вам о-одному н-н-небезопасно…

— Не пойду, — ангелочек пролетел немного вперед и вдруг, обернувшись, указал на меня. — Отруби ему крылья.

Это было сказано так небрежно, будто «купи мне по дороге яиц».

— П-п-п-п…

— Ты осмелишься ослушаться?

— Н-н-н-нет, что в-в-вы…

Я подавил клокотавшую во мне ярость, нацепил на лицо маску униженной покорности, подлетел к маленькому ангелу, схватил его за руку и выпалил:

— Простите меня, молодой господин.

(прим.пер.: здесь и ниже идет совершенно непереводимая с китайского игра слов, которую мне придется опустить в виду отсутствия аналогов в русском. На суть диалога это в целом не влияет, однако, для тех, кому интересно, поясню, о какой шутке Исаэля тут идет речь в оригинале: Сандальфон заикается, в попытке сказать фразу «сяошаое 小少爷 (молодой господин) он растягивает первые звуки, и это слышится примерно как «с-с-с-сяошаое 西西西小少爷», однако 西小少爷 также может означать «молодой господин Си». Исаэль наверняка понимает, что Сандальфон просто заикается, но при этом решает «подколоть» карапуза, называя его молодым господином Си)

Когда он отдернул руку, я мимоходом вырвал у него одно перышко и сунул в карман — потом изучу.

— Молодой господин, я просто хотел спасти ту девушку, а не злить вас. Вы такой милый, наверное, и сердце у вас доброе. Не сердитесь на братика.

Ангелочек на мгновение задумался.

— Сандальфон, ступай.

— Д-д-д-да, у-у-хожу.

Я почтительно попрощался с Сандальфоном и, обернувшись, жалобно уставился на карапуза:

— Молодой господин, вы так добры!

Ангелочек нахмурился:

— Сегодня я тебя прощаю. В следующий раз — не факт. Хочешь выжить на Небесах — научись держать язык за зубами.

Этот сопляк явно не простого происхождения. Крылья у него маленькие, еще не сформировались толком, цвет разобрать трудно. Кто знает, сколько их потом вырастет?

Однако...

Мне уже и так досталось от Люцифера. Не хватало еще терпеть от какого-то малолетки!

— М-м-молодой г-господин, в-вы такой милый! Д-давайте старший брат заберет вас с собой! — я потрепал его мягкие золотистые волосенки и заодно щелкнул по торчавшей на макушке прядке. Ангелочек снова распахнул глаза, но не успел и рта раскрыть, как я перехватил его за руки и защипнул оба крыла:

— Ах ты сопляк неблагодарный! Совсем старших не уважаешь! Даже велел отрубить крылья брату, который намного тебя старше! Иди скажи маме, пусть отправит тебя на курсы этикета!

Увидев его надменный взгляд, я рассвирепел еще сильнее. Я покрутил его вокруг себя несколько раз и, перевернув вниз головой, немного встряхнул:

— Что, не нравится? Вздумал со мной тягаться? Кем ты себя возомнил? Люцифером? Только и слышу: «туда не смотри», «того не говори», «этого не делай», меня даже из храма выгнали! Кучка высокомерных ублюдков! Чего уставился? Давай, жахни в меня молнией! Не ударишь — значит, не мужик! Ударь…

И тут я запнулся.

Мягкие локоны перевернутого вверх ногами карапуза подпрыгнули, словно пружинки, и из прорези одежды на его спине выпало крыло.

Я еще раз встряхнул его — и выпало еще одно.

Встряхнул снова — и еще одно…

Крылья полились из него, как вода из ведра…

В итоге я их сосчитал.

Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Так и есть — шесть.

Цвет — смесь золота с серебром, к тому же, они светились.

Кто знает, может, этот ребенок действительно станет обладателем шести золотых крыльев, архангелом вроде Метатрона, и его будет ждать великое будущее.

И лицо его казалось смутно знакомым.

…Кого же он мне так напоминает?

В этот момент с неба спустилось ослепительное облако, и смесь радужных красок, сопровождаемая громом, ливнем, шквалистым ветром и огнем, устремилась прямо мне в лицо. Я медленно поднял голову…

Боже.

Я же говорил, дети не должны быть такими невоспитанными.

Ослепительный солнечный свет заставил меня открыть глаза.

Узоры на резном бежевом потолке из-за расстояния в несколько сотен метров казались несколько размытыми. Я понял только, что это еще один замок в готическом стиле с остроконечной крышей.

Осторожно повернувшись к источнику света, я тут же зажмурился от ослепительного золотого сияния. Отвернувшись, я какое-то время не мог видеть.

Когда я снова открыл глаза и посмотрел в другую сторону, то увидел бескрайние облака, а вдалеке — едва различимую стену. Над стеной возвышалась каменная статуя ангела, держащего сосуд, из которого струилась мерцающая голубоватыми отблесками вода. Поток каскадом стекал по барельефам на стене, образуя узоры с фигурками парящих ангелов.

Я протер глаза и, прикрыв их ладонью, снова взглянул на источник света.

Казалось, солнце висело прямо за окном размером во всю стену, и обрамляющая его золотая рама будто плавилась в этих лучах.

Вверху за окном — золотистое небо, внизу — безбрежные облака, через которые пробивались лучи света, медленно танцуя под высоким небосводом и озаряя весь золотой город.

В центре города возвышались несколько огромных ворот, поддерживаемых высокими римскими колоннами, над которыми раскинулись радужные дуги. С вершин колонн низвергались каскадные водопады. Радуга, облака и лучи света — все было полупрозрачным, легким и эфемерным, переплетаясь между собой. Когда сотни ангелов пролетали сквозь водяную завесу, она сама собой расступалась, словно ткань, которую можно раздвинуть рукой.

Бесчисленные дети Божьи парили над этим залитым золотым светом городом, взмахивая крыльями, из которых изредка выпадали прозрачные перья.

Я медленно приподнялся, завороженно глядя на открывшуюся передо мной красоту.

Внезапно стая белых голубей, словно изящно сплетенная сеть, пролетела сквозь водяную завесу, и капли разлетелись во все стороны россыпью мерцающих осколков. Одежды серафимов, что были мягче воды и невесомее паутины, развевались и кружились среди облаков…

— Т-т-ты н-наконец о-очнулся, — произнес вдруг появившийся из облаков Сандальфон.

Я невольно отпрянул:

— Ох… А где это я?

— В п-п-правом д-дворце С-с-священного Града — в с-спальне.

Осмотревшись, я увидел, что лежу прямо на облаке, и это казалось совершенно нереальным, словно меня подвесили в воздухе. И я был совершенно голым: не только торс, но и все остальное… Я поспешно прикрыл крыльями все самое важное, однако при малейшем движении крылья пронзала острая боль.

Сандальфон засуетился:

— Н-н-не шевелись! Т-т-твои крылья еще не в-в-восстановились.

Тут я вспомнил разноцветную молнию, которой меня поразил тот мелкий ангел. В тот момент больно не было, я даже не заметил, как она попала в меня, и просто потерял сознание.

Я невольно вздрогнул. Что это за скорость? Быстрее, чем нервный импульс доходит до мозга…

Я сглотнул и спросил:

— Какое… сегодня число?

— Т-т-третье.

Я облегченно выдохнул.

— Ф-ф-февраля.

Я лег и снова попытался заснуть.

— И-и-исаэль, в-вставай быстрее, и-и-иначе опоздаешь.

— И-и-исаэль спит. Н-н-не надо говорить с И-и-исаэлем.

Чем больше я размышлял, тем более странным мне все казалось. Я снова выглянул в окно и вдруг понял, что никогда прежде не видел такой красоты. Я побывал на всех шести Небесах, но ни одно из них не было столь светлым.

Я посмотрел на пролетающих мимо ангелов.

У всех было… по шесть крыльев…

Сквозь тонкий слой облаков можно было разглядеть белоснежные здания внизу. Единственный город, где все было белоснежным, — это Хима.

В голове загудело, я утратил способность соображать.

Сандальфон, хлопая крыльями, подлетел ко мне:

— Х-х-хорошо еще, что м-молодой г-г-господин был не в форме последние дни, и-иначе т-тебя бы р-разнесло н-н-на куски. В-в следующий раз с-следи за словами.

—…На каком я сейчас Небе? И где ваш молодой господин?

— Еще с-с-спрашиваешь? Д-дворец С-с-священного Града — он, к-к-конечно, на С-с-седьмом Небе.

Седьмое Небо.

Я на Седьмом Небе!

Что же я натворил и почему я здесь? Нет, если бы я провинился, то был бы уже мертв, меня бы не стали спасать.

Шатаясь, я поднялся на ноги и, не забыв прикрыть срамоту крыльями, сделал несколько шагов. Глянув вниз, я чуть снова не рухнул. Оказывается, то огромное, безбрежное облако было лишь малой частью этого зала. А внизу простиралось целое футбольное поле! Шестьдесят или семьдесят ангелов стояли по обе стороны зала, и все — Престолы с шестью белыми крыльями.

— Где моя одежда? — спросил я, мотая одуревшей головой, и обернулся к Сандальфону.

Тот, словно фокусник, извлек откуда-то одежду:

— Т-т-твоя одежда р-р-развеялась в п-п-пепел.

Я думал, что превратился в обугленную пережареную курицу, но тело мое оказалось белым и чистым. Раз я смог выжить после такого, значит, небесная медицина действительно на высоте.

Раньше Каро говорил мне, что «серафим» на языке небожителей — это высший чин, титул, который могут носить лишь самые авторитетные ангелы на Небесах. И самый величественный архитектурный ансамбль Небес тоже называется «Серафим». Три дворца, размером больше египетских пирамид, находятся на самой вершине Седьмого Неба — это главные здания Серафима. Средний — самый большой, правый — второй по величине, левый — меньший из них. Левый дворец называется Храмом Господа, средний — Священным Храмом, а правый — Чертогом Света.

Значит, мы в Чертоге Света.

Кто хозяин Священного Храма — и так ясно, Храмом Господа владеет Иисус. А вот относительно Чертога Света был вопрос.

Но тут можно было воспользоваться методом исключения.

Стиснув зубы от дикой боли в спине, я полетел вниз сквозь облака.

Куда подевался этот сопляк? У него шесть крыльев, но магия его не настолько сильна, чтобы убить мгновенно. А его лицо показалось мне смутно знакомым…

Неужели он… внебрачный сын Люцифера?

…

Я держал в руках внебрачного сына Люцифера и тряс его!

Я остановился, а эхо все еще продолжало разноситься по дворцу. Вокруг неподвижно и безмолвно, словно изваяния, стояли ангелы, прижав крылья к телу.

Я попытался выведать у Сандальфона, где этот «молодой господин», но понял, что общаться с ним довольно сложно, поэтому сдался.

Следующие несколько минут я был сам не свой.

Люцифер был моей единственной зацепкой, но я нервничал, и мне все время хотелось сбежать. Та наша встреча в храме врезалась в память: необъяснимая боль, которую я испытал при виде него, а затем — чувство утраты… Не знаю, почему я так остро отреагировал на едва знакомого человека, но Люцифер определенно меня пугал.

Каково будет снова его увидеть?...

Я задумался, как вдруг у входа послышался голос:

— Небесный Отец не установил временных рамок. Вашей Светлости не нужно торопиться.

Передо мной стоял шестикрылый ангел, только что сложивший крылья. На нем была длинная черно-белая мантия, на груди — огромный крест на длинной серебряной цепочке. В руках он держал толстую книгу. На носу — очки, на хрустальные линзы которых падали медовые пряди волос. А за ними — пленительные, бездонные глаза... Я залюбовался его утонченностью, когда вдруг понял: это же Метатрон.

Метатрон на мгновение замер и нахмурился:

— Ты пропал на целый месяц и вот где оказался?

Я кивнул.

Метатрон прижал книгу к груди, его взгляд стал загадочным. Но он лишь приподнял бровь и совершенно серьезно сказал:

— Значит, ты здесь. А мы уж думали, ты превратился в голубя и улетел.

По просторному залу разнесся звук размеренных шагов.

— Метатрон, имя для женщины я уже придумал. А для мужчины — нет, — раздался голос мужчины лет двадцати — чистый, но не торопливый, дикция его была безупречной.

От этого голоса меня снова охватило чувство тревоги и неловкости. Я затаил дыхание и медленно приблизился к дверям.

Метатрон тут же обернулся:

— Как насчет Юджина?

— Небесный Отец сказал, имя должно символизировать силу и новую жизнь, вдохновлять и наполнять людей страстью.

— Прямо как Ваша Светлость, — подхватил Метатрон, — который, в отличие от всех остальных новорожденных, явиться в этот мир с улыбкой, не так ли?

Ответа не последовало.

Но в следующий миг в зал вошел Люцифер.

Говорят, в арсенале мужской привлекательности есть два клинка: внешность и власть. Шестикрылый ангел, стоявший передо мной, владел обоими. Все, к чему он прикасался, мгновенно теряло свой блеск, а бесчисленные города ввергались во мрак.

Он подошел к окну и взглянул на столицу Небес — Священный Град.

Его шесть крыльев не походили на крылья обычных шестикрылых ангелов. Они сияли ослепительнее солнца и были прозрачнее драгоценных камней, казалось, стоило их расправить, и они вобрали бы в себя весь свет утренней зари. Но, войдя в зал, он сложил крылья. Длинные золотистые волосы струились по спине вдоль золотой полосы на его мантии. Вобрав в себя сияние, проникающее из окон, они стали настолько ослепительными, что невозможно было смотреть.

— Первый человек… Какое же имя ему дать? — спросил он.

— Адам, — вырвалось у меня.

Он повернулся ко мне. Его лазурные глаза были подобны морю и небу, и на его губах появилась едва заметная улыбка:

— Хорошее имя, — помолчав, он снова обратился к Метатрону. — Пусть будет Адам.

У меня отвисла челюсть.

Неужели имя Адаму дали вот так? Его выбрал я?

Значит, я сплагиатил историю или история сплагиатила меня?

— И-и-исаэль, с-скорее п-п-поклонись, — Сандальфон потянул меня вниз за одежду.

Не успев опомниться, я уже опустился на колени. И тут же пожалел до глубины души: зачем я преклонил колени перед Люцифером?

— Встань, — Люцифер окинул меня безмятежным взглядом. — Исаэль, иди сюда.

Сегодня он выглядел совсем иначе, чем в прошлую нашу встречу в храме. На голове его красовалось перо — символ архангела, одет он был в белую мантию с широкими рукавами до локтя, из-под которой виднелось облегающее нижнее светло-голубое одеяние с длинным рукавом. Поверх белых перчаток красовались серебряные браслеты-цепочки, и весь он был увешан драгоценностями стоимостью в целое состояние.

Я будто в трансе двинулся к Люциферу. Но с каждым шагом голова становилась все тяжелее. Чем ближе я подходил, тем больше меня одолевал страх. Приблизившись к нему, я уже почти втянул голову в плечи.

— Подними голову.

Я тихо ахнул и поднял на него взгляд. Но, не выдержав и секунды, тут же опустил. Видимо, из-за того, что обстановка была другой, сегодня Люцифер казался намного неприступнее, чем в прошлый раз.

— Не нервничай, — спокойно сказал Люцифер.

И вовсе я и не нервничал… Вот только почему ноги подкашиваются?

— Когда ты очнулся?

— Т-только что.

Наконец-то я понял, почему Сандальфон заикается. Должно быть, после того, как он написал ту книгу, Люцифер взял его в свою свиту, и со временем он стал таким.

Люцифер немного помолчал, глядя на меня, а затем неожиданно улыбнулся:

— Постарайся хорошо сыграть в спектакле Метатрона.

Я энергично закивал.

Люцифер похлопал меня по плечу, и я словно окаменел.

— Сандальфон, проводи его на Шестое Небо.

— Подождите… — я тут же поднял глаза. — Ваша Светлость Люцифер… вы знаете Ян Лу?

— Не знаю.

Ответ был таким уверенным, что я растерялся и не знал, что сказать. Тогда я спросил:

— А… молодой господин… это кто?

Люцифер равнодушно произнес:

— Не знаю.

Заглянув ему в глаза, я снова вспомнил нашу прошлую встречу в храме и его ледяной тон. Моя спина покрылась холодным потом. Я сделал шаг назад, затем еще один и подбежал к Сандальфону.

Ладно, задам вопросы в следующий раз. Сейчас вокруг столько народу, да и это выражение лица Люцифера… Я не знал, с чего и начать…

— Исаэль, — Метатрон поправил очки, достал из-за пазухи сверток пергамента и бросил его мне. — Ты месяц не ходил на учебу, тебе грозит наказание.

Я поймал его на лету.

— Отнеси это на первый этаж Молитвенного замка. Считай, что пропустил по болезни.

Я кивнул, поблагодарил его и последовал за Сандальфоном.

В просторном зале Чертога Света я ощущал себя маленькой лодчонкой посреди океана. Мои крылья еще не зажили, и мне оставалось лишь медленно идти к выходу. Дойдя до дверей, я уже совсем выбился из сил.

Едва я переступил порог, как Метатрон легко расправил огромные золотые крылья и взлетел прямо передо мной:

— Юный Исаэль, ты все еще хочешь стать «сломангелом»?

Мне потребовалось немало времени, чтобы вспомнить, что за «сломангел».

— Вовсе нет.

— Не хочешь — тогда учись прилежно. Если сдашь экзамены, то после того, как отыграешь в спектакле, сможешь остаться в Химе. Потому что Академия Божественной Магии и Академия Семи Небес — самые престижные школы. Как только сдашь на шестой уровень в любой из них, сразу получишь четыре белых крыла. Сдашь на седьмой — четыре синих крыла. А на восьмой — это уже целых шесть крыльев, знаешь ли!

— Ладно, я постараюсь остаться.

— Вообще-то сейчас на Небесах нет войн, поэтому ангелов, увлекающихся магией, развелось много, а махать мечом никто не хочет. Я могу перевести тебя в Академию Семи Небес, там конкуренция послабее.

Я вспомнил Каро, который остался в Академии Божественной Магии. Если я переведусь в Академию Семи Небес, у меня, вероятно, совсем не останется друзей.

— Нет, я лучше останусь в Академии Божественной Магии. Но если Его Светлость Метатрон может, то помогите мне найти работу.

— Тебе нужны деньги?

— Очень нужны.

Метатрон тотчас достал свернутый бумажный свиток, перевязанный серебряной нитью, расписался на нем и протянул мне:

— Рядом с Академией Божественной Магии есть пункт обмена денег «Серафима», сходи туда и получи.

Это оказался легендарный небесный чек на пергаменте из бычьей кожи. Я остолбенел и поспешно вернул его Метатрону.

Тот приподнял бровь:

— Ой-ой, снова церемонишься? Подпись на нем очень ценная, на нее можно купить целый Иерусалим.

— Я так не могу.

Метатрон на мгновение растерялся, взял чек обратно, снял очки и протер их:

— Юный Исаэль, быть слишком праведным — это плохо. Ты и раньше таким был, и все никак не усвоишь урок. К тому же, ты что, хочешь так и остаться низшим ангелом?

— А почему Его Светлость смотрит свысока на низших ангелов? Подумаешь, на пару крыльев меньше.

Стоп, мне не послышалось? Исаэль — праведный? Да скорее с неба черный снег пойдет.

— Ладно-ладно, признаю свою ошибку, ты прав, — Метатрон взъерошил мне волосы. — Исаэль, Хима не так непорочна, как кажется на первый взгляд. Запомни: что бы ты ни увидел или ни услышал — никак не реагируй. Это лучший способ защитить себя.

Я кивнул.

— И еще, — добавил Метатрон. — Не открывай душу первому встречному.

— В Химе у меня только один друг — Каро. Больше я ни с кем не общаюсь.

Метатрон помолчал и вдруг загадочно улыбнулся:

— Если что-то понадобится, просто обращайся ко мне. Я сделаю так, что ты голубем воспаришь в небеса от счастья.

Я всегда считал Метатрона легкомысленным повесой, но теперь понял, что он из тех, кто только прикидывается дурачком, но сам себе на уме, и тут же проникся к нему большей симпатией. Да и мужчина мужчину всегда поймет быстрее, поэтому я заметил, что он испытывает к Исаэлю некоторую слабость. Но Исаэлю, похоже, нравился только Люцифер. Может, потому что Метатрон может выписать ему чек, в то время как вся казна Небес принадлежит Люциферу.

Судя по характеру Люцифера, быть с ним — не значит быть счастливым, в отличие от Метатрона.

Наверное, геи и натуралы действительно разные. На месте Исаэля я бы выбрал Метатрона.

Крылья еще не восстановились, и сквозь облака мне было не пробиться, пришлось спускаться вниз по лестнице от башни с мостом. Ангелы, обитающие в Священном Граде — народ, прошедший через огонь и воду, и ко многому относились спокойно. Поэтому появление двукрылого ангела не вызывало у них такого переполоха, как на нижних Небесах. Мне полегчало.

Заодно я увидел «самую дорогую улицу Небес». По обеим ее сторонам располагались здания, похожие на золотые замки. Не небоскребы, конечно, но этажи в них были в несколько раз выше обычного. Самый большой замок в центре — легендарный «Дар Люцифера». Снаружи можно было разглядеть, что внутри он отделан, как роскошный дворец. Посетителей там было немало, но тишина царила могильная.

Рядом располагался магазин очков. На самой толстой подушечке лежали те самые очки, что носил Метатрон. Под оправой красовалась надпись:

«Выбор Правителя ангелов — магазин очков Мии.»

А под ней — подпись Метатрона, настолько витиеватая, что без внимательного рассмотрения казалась совершенно неразборчивой.

Увидев Сандальфона, хозяин магазина тотчас расплылся в любезной улыбке:

— Это лимитированная модель этого года в Священном Граде. На всех Небесах всего три пары. Две у нас, а третья — вы и сами знаете, у кого. Вашей Светлости Сандальфону мы можем подобрать линзы бесплатно, скидка на оправу — десять процентов. Знаете, эти очки стоят как две золотые кареты и четыре пегаса в придачу. Разница в том, что их можно носить на носу.

Сандальфон отнесся к подобной рекламе с явным пренебрежением. Он всегда презирал Метатрона.

А я, услышав цену, впал в прострацию.

Даже когда мы дошли до центра Химы и ступили на винтовую лестницу из лунно-белого светящегося камня, я все еще опасался, что разобью ступеньку, а столичные капиталисты-кровопийцы заставят меня за нее платить.

Глава 4| Оглавление | Глава 6

Радость встречи. Глава 7. Ночное нападение

2026-05-05T19:42:51.136Z

— Лан Цзюнься! — Дуань Лин отчаянно тряс его и звал по имени, но мужчина не подавал признаков жизни. С сосны осыпался снег, покрыв Дуань Лина с ног до головы.

В тот момент у него даже не было времени обдумать случившееся. Страх промелькнул в голове лишь на миг, прежде чем его вытеснила более важная мысль — должно быть, Лан Цзюнься замерз и потерял сознание. Дуань Лин не мог объяснить, откуда на одежде мужчины взялась кровь, и понятия не имел, что с ним случилось, но был полон решимости привести его в чувство.

Он с огромным трудом перетащил Лан Цзюнься в зал дома. Но это отняло у него все силы, а Лан Цзюнься так и не подал никаких признаков пробуждения. Дуань Лин окликнул его еще несколько раз и склонился, чтобы проверить дыхание. Мужчина дышал ровно, но губы его побелели.

«Нужно разжечь огонь», — подумал Дуань Лин, оглядываясь по сторонам. Обыскав дом, он нашел у очага древесный уголь и старую глиняную жаровню и разжег огонь прямо в зале.

В комнате оказалось постельное белье. Он подложил его под Лан Цзюнься, как вдруг заметил, что тот истекает кровью.

Кровавый след тянулся через зал к порогу и от закрытой двери яркой полосой уходил на заснеженный двор. Капли крови вели через весь двор, далее к длинному переулку, из которого они пришли, и терялись где-то у поворота на главную улицу.

Дуань Лин обыскал Лан Цзюнься в поисках снадобья, но нашел только небольшой холщовый мешочек со своей грамотой о рождении. Что же делать? Лан Цзюнься был бледен и явно слаб, к тому же у него начался жар. Дуань Лину ничего не оставалось, кроме как взять немного серебра и отправиться за лекарем.

Если заболел, надо позвать лекаря, выявить хворь и купить снадобья. В доме Дуаней все раздавали ему поручения, и он часто бегал в травяную лавку.

Даже в самые тихие ночные часы по улицам Шанцзина бродили таинственные тени. Этой холодной ночью неизвестно откуда появился У Ду — высокий и худощавый, в рваном стеганом пао и бамбуковой шляпе. В пальцах он вертел кинжал, прохаживаясь от дома к дому и время от времени прислушиваясь.

За ним следовал человек в черном, подозрительно оглядываясь по сторонам.

— Если заметишь что-нибудь, не вздумай действовать без меня, — сказал У Ду.

Тот усмехнулся:

— У Ду, не забывай, что это тебе генерал приказал помогать мне! Он ранен, далеко не уйдет.

— Не смею мешать брату Чжу в его стремлении заполучить эту заслугу, — ответил У Ду. — Если считаешь, что я только мешаю, иди и ищи сам.

Человек в черном быстро скользнул по нему взглядом, усмехнулся и, не говоря ни слова, скрылся в одном из дворов.

У Ду задумчиво постоял, глядя вдаль, а затем направился в сторону рынка на главной улице.

Дуань Лин постучался в заднюю дверь лекарской лавки «Процветание и благоденствие» и, прикрываясь от снежной круговерти, юркнул внутрь.

— Лекарь ушел на вызов. Что стряслось?

— Кровотечение! — взмолился Дуань Лин. — Человек лишился чувств! Когда лекарь вернется?

— От чего рана? — нетерпеливо спросил лавочник. — Мужчина или женщина? Каков возраст?

Дуань Лин, едва сдерживая слезы, принялся объяснять и нервно жестикулировать. Лавочник, с затуманенным после попойки взглядом, ответил, что лекарь живет не здесь, а в двух кварталах отсюда, и сегодня вечером его позвали принимать сложные роды у одной женщины на Восточной улице. Из какой именно семьи, он не уточнил.

Видя, что Дуань Лин вот-вот сойдет с ума от беспокойства, захмелевший лавочник неторопливо проговорил:

— Не беда, не беда. Дам-ка я тебе кровоостанавливающего порошка и пару снадобий, чтобы раны затягивались и крови прибывало. Придешь домой, сделаешь отвар — жар спадет, и все пройдет...

Шатаясь, он поднялся наверх за лекарствами. Дуань Лин стоял у прилавка, не находя себе места, и вдруг вспомнил, как кто-то однажды говорил, что женьшень лечит все болезни. Он придвинул стул к шкафам и забрался на него в поисках корня.

В этот момент раздался стук в дверь.

— Есть кто? — послышался низкий хрипловатый голос.

Дуань Лин, с лампой в одной руке и старым корнем женьшеня в другой, замер в нерешительности. За дверью послышался щелчок, и кто-то вошел, хотя дверь была заперта. Дуань Лин поспешно спустился, встал коленями на стул, поставил лампу и выглянул из-за прилавка.

Вошедший оказался молодым человеком. Он весь был в снегу. Левую руку мужчина держал за пазухой, словно сжимая что-то, а правую, покрасневшую от холода, не прятал.

Пальцы у него были длинные и тонкие. Повернувшись боком и опершись локтем на прилавок, он наклонился и сверху донизу оглядел Дуань Лина, пристально глядя ему в глаза. Дуань Лин был слишком мал, из-за прилавка виднелась лишь половина его лица. В тот же миг он ощутил исходящую от этого человека угрозу.

Лицо мужчины было худощавым, глаза глубоко посаженными, скулы высокими, а кожа смугловатой. Густые черные брови разлетались в стороны, подобно росчеркам кисти. На шее, сбоку, виднелась татуировка в виде древней печати, напоминающая силуэт мифического зверя.

— Где лекарь? — невозмутимо спросил молодой человек. Он щелкнул пальцами, явив между ними сверкающую золотую бусину. Очарованный, Дуань Лин уставился на нее, а затем перевел взгляд на мужчину. Тот закрутил бусину указательным и средним пальцами, и она заплясала на прилавке.

— Лекарь... ушел принимать роды, — ответил Дуань Лин, почти ослепленный сверканием бусины. — На Восточной улице... в одной семье трудные роды.

Мужчина легонько подтолкнул бусину, и та подкатилась прямо к Дуань Лину. Незнакомец жестом предложил мальчику взять ее.

— Кроме той семьи, кто-нибудь еще сегодня искал лекаря?

— Нет, — не раздумывая, ответил Дуань Лин.

От этого человека веяло опасностью. Дуань Лин не осмелился взять бусину: что-то здесь явно было не так, и пережитые им в детстве невзгоды научили его быть настороже.

— Лекарь — твой отец? — спросил мужчина.

— Нет, — Дуань Лин отступил на шаг и оглядел его с головы до ног.

— А что в руке? — незнакомец перевел взгляд на корень. Дуань Лин не мог признаться, что украл его, поэтому показал и на ходу соврал:

— Женьшень для роженицы.

Молодой человек на мгновение замер. Дуань Лин, опасаясь, что лавочник спустится и разоблачит его ложь, поспешно спросил:

— Вам еще что-нибудь нужно?

— Нет, — на губах мужчины заиграла лукавая улыбка. Он положил руку на прилавок и ритмично постучал пальцами. В то же мгновение золотая бусина развернулась, превратившись в сороконожку со сверкающим золотым панцирем и пестрым узором на брюшке!

Она метнулась к Дуань Лину, и тот, вскрикнув от страха, отшатнулся. Мужчина рассмеялся, поймал сороконожку в ладонь и скрылся за дверью в ночной метели.

Дуань Лин поспешно поднялся наверх. Лавочник лежал без чувств у шкафа, сжимая в руке мешочек с рассыпавшимися снадобьями. У Дуань Лина отлегло от сердца. Он бесшумно перебрал лекарства, нашел среди них кровоостанавливающий порошок и той же дорогой отправился обратно.

Следы крови, оставленные Лан Цзюнься, замело снегом. Ночная улица была ярко освещена, конь все еще стоял у ворот. Заметив, что животное дрожит от холода, Дуань Лин отвел его в конюшню во дворе, подложил сена и сказал:

— Я скоро вернусь.

Едва он развернулся, как чья-то рука схватила его, приподняв над землей. Он хотел было закричать, но его рот оказался зажат грубой ладонью.

— М-м-м! — Дуань Лин отчаянно забился, однако хватка человека позади него была железной. К его шее оказался приставлен сверкающий кинжал, слегка вонзившись в кожу. Глаза Дуань Лина округлились от ужаса, и он замер, не смея пошевелиться.

— Где Лан Цзюнься? — спросил человек позади него.

Сквозь отражение в сосульках Дуань Лин увидел, что его схватил человек в черном одеянии убийцы и с маской на лице. Он взял себя в руки и плотно сжал губы, не проронив ни слова.

— Показывай дорогу! Где он?! Не скажешь — убью! — тихо пригрозил тот.

Дуань Лин указал на задний двор, обдумывая, как увести этого человека подальше, а может, громким криком предупредить Лан Цзюнься. Крепко схватив мальчика одной рукой, убийца последовал в указанном направлении. Земля под ногами была покрыта льдом, и когда он пересекал галерею, Дуань Лин внезапно открыл рот и изо всех сил вцепился зубами в его мизинец.

Застигнутый врасплох, убийца вскрикнул от боли. Он отдернул руку и занес кинжал, чтобы нанести удар, но Дуань Лин уже вырвался и, кубарем перекатившись по земле, бросился прочь. Нападавший, понимая, что тот побежал звать на помощь, неторопливо последовал за ним.

Дуань Лин оказался достаточно умен, чтобы не бежать туда, где находился Лан Цзюнься. Он пронесся через галерею, колотя во все двери и крича:

— Убивают! Убивают!

Затем он бросился к конюшне, изо всех сил стремясь выбраться наружу и опасаясь, что убийца обнаружит следы Лан Цзюнься.

Нападавший рассчитывал, что с помощью Дуань Лина выманит Лан Цзюнься. Но, увидев, что мальчишка намеревается выбежать на улицу, понял, что дело принимает дурной оборот. Он рывком бросился вперед, пытаясь схватить Дуань Лина за шиворот...

В тот же миг из-за боковой колонны сверкнуло лезвие меча. Убийца мгновенно выхватил кинжал, пытаясь парировать удар, но раздался лязг металла, лезвие переломилось надвое, и тут же последовал еще один удар мечом наискось. Бледный и ослабевший Лан Цзюнься, пошатываясь, нанес удар, но ноги его плохо слушались, и лезвие прошло в полцуне от цели. (прим. пер.: цунь — традиционная китайская единица длины, около 3,33 см)

Убийца избежал смертельного удара. У Лан Цзюнься, сделавшего неверный шаг, потемнело в глазах, и он рухнул на землю. Дуань Лин с криком бросился к нему, прикрывая собой его спину.

Усмехнувшись, убийца подошел и отшвырнул ногой валявшийся на земле меч. Он схватил Дуань Лина и, развернув, с силой приложил ему кулаком по лицу. Дуань Лин едва успел отвернуться, как следующий удар огромного кулака пришелся прямо в глазницу. В голове загудело, из глаз посыпались искры, и он упал.

Убийца схватил Лан Цзюнься за волосы, приподнял его голову и, выхватив второй кинжал, приставил к горлу.

— Где Ли Цзяньхун? — прошептал он.

— Не трогай мальца... и я скажу... — едва прошевелил губами Лан Цзюнься.

Дуань Лин, с трудом поднявшись, почувствовал, что глаз его словно вдавили в череп, но, несмотря на это, он из последних сил протянул руку и схватил валявшийся на земле меч.

Убийца недооценил его выносливость. То, насколько человек может быть живуч на грани жизни и смерти, напрямую зависит от того, сколько ударов он перенес за свою жизнь. Дуань Лин с детства прошел через множество побоев: его били головой об стену, в него кидались камнями, наносили пощечины и колотили кулаками. Он давно уяснил, что, когда тебя бьют по лицу, нужно беречь переносицу и виски, вместо этого подставляя под удар глазницы.

Убийца наклонился ближе и в ясных глазах Лан Цзюнься увидел свое отражение: позади него Дуань Лин поднял меч и бросился вперед...

Едва он собрался обернуться, как Дуань Лин в мгновение ока вонзил меч ему в затылок. Клинок с тихим звоном вошел в плоть, повалив противника на землю.

— Я...

Зрачки неприятеля расширились. Он никак не мог поверить, что погиб от руки щуплого мальчишки. Его пальцы пару раз судорожно сжались на снегу, но меч пронзил затылок и трахею насквозь, и он тут же обмяк.

Последний вздох убийцы затих, вокруг осталась лишь бескрайняя снежная гладь. Это было первое убийство Дуань Лина. Его лицо и руки окрасились кровью. Он смотрел на мертвеца не в силах поверить в случившееся, а затем подполз к Лан Цзюнься и обнял его.

Мужчина, не открывая глаз, прижал мальчика к себе. Дуань Лин с ужасом оглянулся — убитый все еще смотрел на них остекленевшим взглядом. Лан Цзюнься поднял руку, прикрывая Дуань Лину глаза ладонью, и прошептал:

— Не смотри.

Спустя час.

— Кто там?!

Над городом кружили ястребы. Ночные дозорные наконец заметили молодого человека и пришпорили лошадей, бросившись за ним. Мужчина поднес пальцы к губам и несколько раз пронзительно свистнул, но из снежной круговерти ему никто не ответил.

Стражников становилось все больше, они перекликались птичьими свистами, окружая его со всех сторон. Молодой человек спрыгнул с крыши, скрылся в узком переулке, но едва выскочил из него, как наткнулся на очередную волну преследователей.

Он не стал ввязываться в бой и решил отступить, оставляя на снегу легкие, словно рябь на воде, следы. Но впереди его уже ждал отряд стражников, натягивающих луки. Им не хватило лишь мгновения, чтобы выстроиться в боевой порядок, как мужчина, развернувшись, взмахом рукава выпустил из своего одеяния град черных, тонких, как иглы, дротиков.

Дозорный выскочил перед ним верхом на лошади и взревел:

— Кто посмел бесчинствовать в Шанцзине?!

Они уже почти столкнулись, как вдруг мужчина снял бамбуковую шляпу и ловко метнул ее. Дозорный тут же вылетел из седла. Сделав круг, шляпа вернулась обратно к владельцу, тот поймал ее и надел на голову. Не говоря ни слова, он скользнул в переулок и бесследно исчез.

Шумиха улеглась. Дозорные принялись обходить дом за домом в поисках сообщников преступника.

Тем временем, Дуань Лин развел огонь в доме, уложил Лан Цзюнься на кровать, присыпал раны кровоостанавливающим порошком и бросил в котелок нарезанные кусочки женьшеня.

— Откуда женьшень? — не открывая глаз, спросил Лан Цзюнься.

— Украл в лекарской лавке, — ответил Дуань Лин. — Почему тебя хотели убить? Это был плохой человек?

Лан Цзюнься ответил:

— Двенадцать дней назад я отправился по делам в город Хучан. Убийца У Ду выследил меня. Я хотел воспользоваться случаем и убить его, но он оказался слишком хитер. Я угодил в ловушку и в поспешной схватке был серьезно ранен. С большим трудом я сбросил его с хвоста у подножия Алтыншаня. (прим.пер.: горный хребет на западе Китая)

— Это... тот убитый в черном? — спросил Дуань Лин.

— Нет, — не открывая глаз, Лан Цзюнься продолжил: — Убитого звали Чжу, он из Теневой стражи Южной Чэнь. У них с У Ду давние счеты. Видимо, он выследил меня до Шанцзина и хотел присвоить себе все заслуги. Но по случайности погиб от твоей руки.

Значит, Лан Цзюнься не пришел за ним, потому что уезжал по делам. А где находится город Хучан? У Дуань Лина возникло много вопросов, но прежде чем он успел их задать, Лан Цзюнься сказал:

— Спрячь тело в конюшне и прикрой сеном. Убери снег с пятнами крови и переоденься.

Дуань Лин немного испугался, но сделал все, как было велено. Глаза мертвеца все еще были открыты, и он подумал, а не обернется ли тот призраком и не придет ли ночью отомстить. Едва он все закончил, снял с себя пропитанное кровью верхнее пао и переоделся в легкое одеяние, как за воротами раздался стук копыт.

— Дозорная управа! Немедленно откройте! — крикнул снаружи стражник.

<< Глава 6 | Оглавление | Глоссарий | Глава 8 >>