Светлана Тирская

Попутная песня

2026-06-20T09:13:11.010Z

Клуб выходного дня)

Чего только не найдешь попутно в фондах архива! Особенно в постреволюционных документах - писались они на обратках бланков дореволюционных, на листах с типографским браком, на кусках обоев... У меня есть папочка под названием "Интересное, ГААК". И вот в ней, например, находится сия красотка...

Есть и такая девушка, поскромнее:

Как вы думаете, какой продукт сии красавицы могли рекламировать? - с этим вопросом я обращалась к друзьям-товарищам. Не отгадали. А ларчик просто открывался...

Печатных листов "с фантиками" за все годы архивных изысканий находила я немало. Был, например, такой с весьма символическим браком: неладное что-то не только в датском королевстве, но и на всей планете зарождалось уже тогда, в начале прошлого века...

А вот за такие фантики современному производителю могли бы вчинить судебный иск:

Не знаю, что скажут орнитологи, но по-моему, сия птичка не шибко похожа на оригинал:

А вот груша узнаваема))

Но не токмо "сладкия картинки" находила я в архиве. Были и горькия:

Ежели кто сочтет малозначительными сии находки - не соглашусь, ибо они тоже приметы времени, факт истории. А уж ярым скептикам отвечу в духе Маленького принца. Помните, как он описывал красивый домик?.. Так вот, этим самым скептикам я предлагаю посмотреть, сколько стоит один подобный фантик на сайтах антикваров и коллекционеров.

Не антикварам рекомендую сей труд, он есть в Киберленинке:

СИДОРЧУК О.Н. ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ РОССИИ XIX–ХХ ВЕКОВ НА ОСНОВЕ КОНФЕТНЫХ ОБЁРТОК.

Фотографии сделаны автором в ГААК.

Моя странная - драгоценная...

2026-06-17T06:55:35.441Z

Я намерена здесь в дальнейшем рассказывать (и показывать, ессно)) раритеты из моей библиотеки. Добывала я их разными путями, чаще всего задорого (ну, по моим представлениям)). Кому-то сии приобретения, как и сама моя библиотека, могут показаться странными - иным такое и даром не нать) Но sapienti sat...

Да, я пыталась найти первого владельца сего конволюта - увы!..

PS Ежели в раритете обнаруживаются свидетельства времен - я их сохраняю.

#МояСтраннаяБиблиотека#Шумиловский

«Коргон - это на всю жизнь и на всю память…»

2026-06-11T03:21:25.035Z

Залыгин и Алтай, часть 6

Река Маралушка. Фото из открытого источника.

***

Мои архиВажные историйки пишутся месяцами-годами. Но и после публикации их я продолжаю «отслеживать» своих героев, искать новые документы, дополняю мозаику судЕб.

Все сопричастные к моим героям – родственники, земляки – чаще всего активно помогают мне в поисках. Но случаются и банальные отписки, и «фиолетовое» отношение. И сие особенно досадно: порой я много раз подступаюсь к поиску, а он упорно не дается, и мне помогла бы малейшая зацепка…

Такие «недоработанные» истории я обычно не публикую. Если только вовсе не отчаюсь и не понадеюсь - а вдруг кто-то в этом случае узнает в публикации своих родных и отзовется?..

И эта история – как раз такой случай…

Разный подход

Медведевых в Коргоне до революции было немало. В базе Переписи 1917-го я обнаружила такой список:

Медведев Кондратий Захарович

Медведев Елисей Антонович

Медведев Иван Макарович

Медведев Филимон Макарович

Медведев Лука Захарович

Медведев Абрам Емельянович

Медведев Парамон Трофимович

Медведев Василий Макарович

Медведева Прасковья Парфеновна

Медведев Антон Никитович

Медведев Михаил Трофимович

Медведева Лукерия Прокопьевна

Медведев Иван Иванович

Медведева Федосья Григорьевна

Медведев Емельян Захарович

Медведев Павел Захарович

Медведев Ларион Елисеевич

Медведев Ефим Иванович

Медведев Иван Трофимович

Медведев Даниил Евфимович

Медведев Зиновий Макарович

Медведев Онисим Иванович

И уже на начальной стадии поиска случился разнобой: искала я Филиппа Медведева, а нашла Филимона. Но совпадало главное - и тот, и другой были мараловодами, крепкими хозяевами. Полагаю, что здесь имеет место вариант аберрации памяти. Тем паче, что и отчество героя в источниках варьируется.

Замечательный исследователь Н.А.Фролов в своей книге «Пантовое оленеводство Алтая после 1917 года» опубликовал страшный «Список мараловодов и работников маралосовхозов, попавших под насилие со стороны государства в 1930–1940-х годах». В этом списке под номером 46 значится:

«Медведев Филипп Макарович колхозник колхоза «Мараловод» с. Коргон 1886, 21 февраля 1935 года, 10 лет лагерей»

Фролов дает такую характеристику тридцатых: «архивные материалы показывают, что строительство мараловодческих совхозов на Алтае с 1931 по 1940 годы никак не походило на победный марш советской экономики нового типа, но было этапом тяжелейшего труда работников маралохозяйств в условиях страха и бесхозяйственности нового советского строя».

Иное настроение прочитывается в «Истории с. Коргон», написанной современными энтузиастами:

«Богатые семьи имели свою землю, свои маральники. Людям приходилось наниматься к ним на работу за низкое жалование. Медведев Филип Иванович кулак, мараловод его маральник находился по логу, который и сейчас называется «Маралушка». Со слов старожилов села на берегу Чарыша он выстроил 2-х этажный дом, у него было много маралов, большая пасека, сад, подворье с амбарами и клетями. Были у богатых машины: жнейки, косилки, молотяги. Нанимая на работу, кулак давал задание и ставил условие, кто первым дожнет до логунка с пивом, поставленным далеко впереди, тот и забирает логун. Или бросит серп, его нужно было отыскать, скашивая хлеб. Богачей при советской власти раскулачивали, ссылали в Нарым, в Колпашево и другие места, их дома разбирали и сплавляли по реке в Чарышский район».

Вот так просто получается – «ссылали в Нарым, дома разбирали»…

Найдя в базе архива дело Медведева Ф.М., я было обрадовалась. Оказалось, лишенец, да не Филипп, не Филимон - Фадей...

Реальный из реальных

До 1896 года Коргон находился в составе Алтайского горного округа, позже – Алтайского края. С 1991 года Коргон, как часть Усть-Канского района, входит в состав Республики Алтай. Почему же я вдруг заинтересовалась судьбой мараловода «из соседнего государства»? Ларчик открывается просто: свое путешествие в Горный Алтай, Коргон, встречу с Филиппом Медведевым С.П. Залыгин помнил всю жизнь:

«В 1929 году весной я окончил семь классов 22-й барнаульской совшколы и решил осенью поступать в сельскохозяйственный техникум. Между весной и осенью предстояло то самое лето, о котором мы, выпускники седьмой «б» группы, так долго мечтали, к которому готовились, и не как-нибудь, а всерьез, зарабатывая деньги: в школе мыли полы, дежурили в платных гардеробах, а главное, самое главное, арендовали киносеансы. Это в ту пору можно было: надо было внести в кассу кино определенную сумму, а потом распространять билеты, и то, что набиралось сверх этой суммы, и было нашим заработком, в случае же недобора мы могли потерпеть и убыток. Но убытка мы не терпели, мы были активными распространителями билетов, а все другие школы нас поддерживали.

Так мы заработали деньги и пустились в довольно рискованное путешествие по Горному Алтаю. Рискованное, потому что маршрут мы выбрали трудный, отнюдь не туристический и потому что денег у нас все-таки было маловато, но мы решили, что еще подработаем в пути.

Мы делали ставку на пьесу «Стена» из времен гражданской войны - сплошная стрельба, сплошные подлости белых, сплошной героизм красных, финал же все-таки трагический. Догадался-таки я сделать его трагическим. Я был автором этой пьесы. Впрочем, я уже об этом писал где-то и когда-то, но вынужден повториться, чтобы объяснить, когда, как и в каких обстоятельствах мы, пятеро мальчишек и три девчонки, оказались в конечном пункте нашего путешествия - в большом старообрядческом и старожильческом селении Коргон в верховьях реки Чарыш, притока Верхней Оби.

Шестьдесят лет прошло с тех пор, почти шестьдесят, где я только не побывал за этот поистине грандиозный срок, чего не повидал в Европе и Азии, в Америке и Африке, но вот спросите: а что самое красивое из всего виденного мною? - и я без колебаний отвечу: верховья Чарыша там, где расположены селения Коргон и Кумир. Господи, какие красоты! Какие горы, какие леса, поля какие среди гор и лесов, реки и ручьи какие среди гор и лесов, маральники какие с быстроногими маралами среди гор и лесов, тропы какие среди гор и лесов, - нет, невозможно обо всем этом сказать! Я атеист, но что-то мнится мне неизменно, лишь только вспомню этот совершенно реальный из реальных земной рай, будто не обошлось тут без некоего божественного участия. Во всяком случае, не обошлось без участия тех сил и законов природы, которые никогда так и не будут уяснены человеком. Нельзя уяснить такой красоты, не под силу это человеку, только и можно что чувствовать и переживать ее всем своим, без остатка, существом. Не будь я уже и тогда атеистом, я знал бы, кого благодарить, но вот не знал, а невысказанная благодарность слишком легко присваивается человеком самому себе, и эта легкость оборачивается глупостью.

Не назову точно дату, когда мы пришли в Коргон (где-то в конце июля), и не скажу, что я в тот удивительный день чувствовал. Конечно, переживания и сама жизнь были тогда совсем другими, не такими, как нынче, когда день этот стал и далеким-далеким и таким близким воспоминанием. Но вот в чем дело: уже тогда, в тот день, я знал, догадывался, что Коргон - это на всю жизнь и на всю память, которая мне предстоит. И даже на ту, которая мне не предстояла, а как бы данную мне тогда же сверх меня самого...

Итак, придя в Коргон, мы направились в сельсовет, чтобы нас назначили на квартиру. Это надо объяснить: какие еще квартиры нужны путешественникам? Но нам они были нужны, таков был способ нашего путешествия: мы нанимали одну подводу, которая везла весь наш багаж, а иногда и наших девчонок, сами же шли пешком, налегке, выбирая самые интересные, а значит, и трудные тропы. Подводчики нанимались везти наш груз от деревни до деревни, это вопервых, во-вторых, палатки у нас были уж очень плохонькие, ночевать в них высоко в горах - мука мученическая. Наконец, мы более чем охотно общались с населением, кроме всего прочего, нам ведь нужны были еще и зрители наших спектаклей. Вот и сейчас я в подробностях помню деревни, в которых мы останавливались, начиная с Колыванского гранильно-шлифовального завода: Бугрышиха, Андреевское, Ионыш, Березовка, Сентелек, Коргон.

В Коргонском сельсовете на наш квартирный запрос ответили так:

- Станете на квартеру к Филиппу Медведеву. (Сказано было Медведёву.)

Идти улицей левой стороной до самого большого двухъярусного (то есть двухэтажного) дома, зеленого, под железом. Филиппов дом один такой. Еще было сказано: кулацкий дом.

А постройки в Коргоне были хороши, все больше крестовые, редко где встретится пятистенок, но медведёвские хоромы украшали и эту богатую улицу. И ограда была огромная, с несколькими воротами, внутри ограды бродили лошади, кое-какую травку щипали овцы и гуси, табунились здесь утки и куры, дымилась и постукивала кузня.

Из кузни и вышел к нам хозяин - мужик огромный, с огромной и в самом деле медвежьего цвета бородой, в кожаном фартуке. Ни о чем нас не спрашивая, негромко сказал:

- На квартеру? Ну и што - становитесь. - И тут же громко крикнул: - Ання!

Из дома выглянула немолодая уже женщина тоже в фартуке, в домашнем:

- Ась?

- Посчитай вот гостеванов-то к обеду.

- А скольки их?

- Посчитай.

- Нас восемь человек, - сказал кто-то из нас.

- А возница-то? Не считай, Ання. Ихних - девятеро...

Было очень теплое время, мы не пошли в дом, а разбили палатки в дальнем углу ограды, почти у самой реки.

Мы прожили на медведёвской ограде дней, наверное, десять, помогали хозяину косить, грести и метать сено в копны и в стога, в эти же дни коргонские мужики пантовали маралов, и мы помогали Медведёву загонять их в станки, мы дважды и с успехом ставили свой спектакль в коргонской избе-читальне и очень подружились с Филиппом Медведёвым. Он был человеком огромным, огромной физической силы, мрачноватым и добрым, держал человек пять-шесть работников, и когда все мы - вся его семья и все работники - садились за стол, получалось человек за двадцать. Перед обедом Филипп крестился на икону двумя перстами, жена его Анна тоже, потом они садились с торца стола, Медведёв говорил: «Ну а теперя - с богом!» - стукал по столу ложкой, и все начинали молча и активно хлебать щи с бараниной. Хозяин и хозяйка хлебали по старообрядческому обычаю - каждый из своей плошки, ребятишки и работники - из плошек общих, нам, городским, наливали тарелки - одну на двоих.

Прислуживали за столом хозяйские девчонки, прислуживали бойко, бесперебойно: и щи, и мясо вареное, и каша пшенная либо гречневая, и кружки с холодным молоком - все подавалось вовремя. Успевали за едоками девчонки едва-едва, но старались и успевали. Старшей было лет тринадцать, младшенькой не больше, наверное, восьми.

И все было бы хорошо, все прекрасно, если бы в доме не стояла тоска, тяжелое предчувствие, о котором не раз и не два заговаривал с нами Медведёв.

- Вот, ребяты, какой получился у меня в жизни страм, - говорил он, - страмят меня на кажном углу как богатея и кулака. Мало того - грозятся выселить с Коргона невесть куды. Грозится мне в том советская власть, и энто в то время, когда я за ее кровь проливал. Вот я вам сейчас и покажу... - И Филипп поднялся в верхние комнаты, а возвратился оттуда в новом черном пиджаке с орденом Красного Знамени на лацкане.

Мы внимательно орден рассматривали, Филипп и пощупать и погладить его позволял. Это в ту пору была такая редкость, я за свою жизнь раза два-три видел на ком-то ордена, и то издалека, а вблизи никогда.

Так оно и было: в гражданскую войну Филипп был в Красной Армии, он еще в 1922 году воевал с бароном Унгерном в Монголии, отвоевав, вернулся домой и в несколько лет сладил свое хозяйство и зеленый дом под железом.

- Уж я-то повоевал-то, - говорил он. - Уж как меня подранят, я дома золотым корнем напитаюсь - и обратно на войну. Так и раз и два. А теперя я лишенец. Вез правов на избирательство. Как это может быть, а? - недоумевал он. - Учили меня люди писать Калинину. Писал. Ответу нету. Вы, мальцы, грамотные - может, напишете на повторный раз?

И мы писали, я писал, поскольку в школе у меня неплохо обстояло дело с сочинениями на тему «Как я провел каникулы» и на другие темы тоже.

И вот ведь что оказалось: Медведев, которого я встретил в селении Коргон, конечно же, был героем моей пьесы «Стена». Но я не догадывался об этом. Только вот сейчас, с запозданием на шестьдесят лет, догадался. А тогда... тогда нам казалось - «все обойдется в жизни Медведева Филиппа, обойдется все, и писать никуда не надо, разве только потому, что человеку этого хочется. Ему хочется, а нам почему бы не написать? Мы люди грамотные! Кажется, только один из нас, Коля Дудкин, сын сельского фельдшера, понимал Филиппа Медведева. А остальные только и делали что купались в окружающей нас природе, воспринимая ее в счастье и в радости.

Мы природу искали на каждом шагу и, по сибирскому выражению, бегали вчетвером в верховья реки Коргон, а я один - еще и в селение Кумир и дальше вверх по реке Кумиру. Я надышался в тот раз той самой красотою, которая и сейчас сжимает мне горло, как только вспомню о ней. Семьдесят - восемьдесят километров каждый из этих маршрутов, двести пятьдесят тысяч шагов среди гор и лесов, среди чудес и счастья - вот чем были эти одно-двухдневные маршруты.

Ну а денег-то нам все-таки не хватило, и мы ради экономии решили купить какие-никакие лодки и сплавиться вниз по Чарышу. Деревенские нас провожали, натащили шанежек, женщины плакали:

- Утонут ить, глупые!

Вышел на берег и Филипп Медведёв, помахал нам лапой и, не дождавшись, пока мы отчалим, ушел.

А Чарыш здесь, в верховьях, считался сплавным только для плотиков, а для лодок - ни в коем случае, но мы рассудили так: если плавится плотик, почему бы не сплавиться и лодке? Мы все выросли на Оби, у нас были отличные рулевые. Нашим любимым занятием было плавать по Оби в бурю. Вот мы и поплыли весело и отчаянно через пороги и перекаты, раза два-три тонули, но не утонули. Был случай - Коля Дудкин спас меня из очень серьезного положения, он был у нас первым силачом.

А тем временем год великого перелома вступал в свои права, в свое надругательство над правами человека, и мужики в деревнях, мимо которых мы плыли, уже не проявляли к нам никакого интереса, скорее даже проявляли враждебность. И пьесу «Стена» из времен героической гражданской войны мы больше нигде не показывали, плыли голодные и холодные. Опять-таки одна только природа - горы и леса, а потом и равнины - не изменила к нам своего отношения, и сияло над нами сибирское безоблачное, иссиня-синее небо… И мы, городские дети, были и веселы, и счастливы.

Спустя десятилетия... С. П. Залыгин на Алтае. Фото получено от дочери писателя.

А через тридцать с небольшим лет я принимал участие в лесной экспедиции Академии наук по Горному Алтаю, я уже говорил об этом, и вот однажды попросил своего начальника профессора Г. В. Крылова сделать небольшой крюк, заглянуть в Коргон и Кумир. Георгий Васильевич согласился и нашел какое-то задание в той стороне, так нашел, чтобы и Коргон и Кумир были нам по пути.

- Ну правда, - сказал мой профессор, - ничего интересного там нет, года три-четыре назад я там бывал - ничего нет!

Ехали мы на «газике» и все время разговаривали: незадолго до того я вернулся из Китая, вот о Китае я и рассказывал. Дорога была - хуже некуда: рытвины, грязь, камни, сосновые и кедровые хлысты валяются вдоль дороги. Справа от нее - облысенные горы, слев а - долина, тоже вырубленная-вытоптанная, вся в пеньках, с жилыми бараками вдоль реки, с неприглядными длинными и разбитыми улицами. «Ну, - думал я, - вот уж когда достигнем Коргона и Кумира... - А глядя на бараки: - Ну, дом-то Филиппа Медведёва, рубленный корабельно, конечно же, стоит как стоял -что ему может сделаться? Около него я и постою. И подумаю. И повспоминаю...»

Так мы ехали и ехали, тряслись по ухабам и тряслись, а я все рассказывал и рассказывал о Китае, пока не спросил:

- Да где же Коргон-то? Пора бы ему быть.

- Как где? - удивился водитель. - Вот бараки-то мы проехали, построечки на берегу - это и был Коргон. Теперь уже скоро и Кумир. Он точь-в-точь такой же. Может, не стоит и ехать?

Профессор смотрел на меня, молча спрашивал: стоит? не стоит? Я сказал:

- Не стоит... Едем обратно».

Справка из сети: Численность населения села Коргон составляет 134 человека, в том числе детей в возрасте до 6 лет - 4 человека, подростков (школьников) в возрасте от 7 до 17 лет - 6 человек, молодежи от 18 до 29 лет - 16 человек, взрослых в возрасте от 30 до 60 лет - 62 человека, пожилых людей от 60 лет - 39 человек, а долгожителей села Коргон старше 80 лет - 7 человек. Ранее, по итогам Всероссийской переписи населения 2020, численность населения Коргонского сельского поселения (включающего село Коргон и село Владимировка) составляла 475 человек. При этом в самом селе Коргон на тот момент проживало 333 человека.

Стиль и орфография приведенных документов сохранены.

Завещание Второва и девять возражений

2026-05-31T13:43:34.263Z

Очередной эксклюзив

Варианты и вариации

Отец и сын Второвы – фигуры на российском небосклоне сколь яркие, столь и противоречивые. Отношение к ним не может быть однозначным по многим причинам. Но исследования, достойного их масштаба – по влиянию на экономику страны! - до сих пор нет, а имеющиеся публикации грешат неточностями или откровенными ляпами. За редким исключением. Среди оных – интервью известного знатока московского купечества М.С. Дроздова, данное им десять лет назад.

https://m.rusmir.media/2016/04/01/vtorov

В этом интервью, в частности, Дроздов констатирует известный исследователям факт: «Второвы не были ни большими благотворителями, ни меценатами», потому о них не вспоминают так часто, как о Морозовых иль Рябушинских. И настоящим откровением стала для меня архивная находка, рассказывающая о завещании Второва-отца. Нет, не та его часть, которая сообщает, какую сумму он оставлял сыну Николаю, а «завещание десяти городам» - так я назвала его для себя.

Что за словосочетание я вдруг сочинила, спросите? А вы попробуйте загуглить «завещание Второва городам» - что из этого выйдет? Вот что, к примеру:

«По духовному завещанию… городам Иркутску и Луху было оставлено по 25 тысяч рублей. Условия завещания: проценты с этой суммы дважды в год - на Пасху и Рождество - должны были выдаваться нуждающимся горожанам. В тексте завещания Александра Федоровича Второва нет упоминания других городов.Однако известно, что у товарищества Второва были отделения в таких городах, как Екатеринбург, Томск, Новониколаевск, Петровский Завод, Верхнеудинск, Барнаул, Бийск, Троицкосавск, Сретенск, Камень, Чита».

«…завещал 25 тыс. руб. в пользу бедных, с которых 12% должны были выдаваться к Пасхе и Рождеству нуждающимся в городах, где работают отделения второвских фирм, и насельникам Троице-Сергиевой лавры. Отдельная сумма должна поступать в не забытый им Лух, откуда глава династии был родом».

Из лухского музея я получила такой ответ: «В своем завещании Александр Федорович написал: родному городу Луху, два раза в год, на Рождество и Пасху по 100 тыс. руб., Барнаулу, Иркутску, два раза в год по 25 тыс. руб, Томску - 10 тыс. руб. На проценты от этих денег оказывать помощь нуждающимся»...

Очень интересным в плане родословия Второвых оказался материал главного археографа Ивановского облархива кандидата исторических наук Е.С. Бутрина:

https://i3vestno.ru/article/2026/01/14/otec_russkih_supermarketov_aleksandr_vtorov_rodilsya_v_luhe

В нем автор, в частности, пишет: «Значительные суммы были пожертвованы Иркутску, но не забыл покойный и родной Лух – городская управа получила по его завещанию 100 тысяч рублей, проценты с которого должны были выдаваться нуждающимся на Пасху и Рождество. Всего в течение 1912-1915 годов деньги регулярно получали около 400 лухских граждан. Размеры пособий варьировались, исходя из степени нужды просителя – от 2 до 12 рублей».

Александр Федорович Второв. Фото из открытого источника.

Можно обнаружить в сети и другие варианты-перепевы. Согласитесь, информация в них неполная и разноречивая. Я же смею утверждать, что владею сведениями точными – и о городах-получателях, и о пожертвованных им суммах. Но откуда вдруг у меня появилась информация о «завещании десяти городам»? Я нашла ее в документах, хранящихся в Госархиве Алтайского края.

Неприкосновенный капитал

Первым в подборке документов, касающихся завещания А.Ф. Второва была эта телеграмма (написана она от руки и содержит исправления):

«Москва

Распорядителю Торговаго Дома Николаю Александровичу Второву.

Городская Дума ~~въ очередномъ~~ общемъ Собранiи гласныхъ 15 Декабря, выражая единогласно искреннюю благодарность запожертвованiе и чувства глубокаго уваженiя памяти ~~почтила~~ покойнаго Александра Федоровича Второва – ~~единогласно~~ почтила его вставанiемъ.

Объ ~~этомъ по порученiю считаю долгом~~ сообщить Вамъ (зд. исправлено карандашом: «чем телеграм. от 16 Декаб Город У уведом»)

Барнаульскiй Городской Голова.

Отпр. 16 ч. 16 Декаб. 1911 (приписка карандашом)»

Логично было обратиться к «Жизни Алтая». В номере за вышеупомянутую дату я нашла лишь эти строки в «Хронике»: «По духовному завещанiю Второва. Городской управой получено десять тысячъ рублей, завещанныхъ Барнаулу умершимъ А.Ф.Второвым». В номерах октябрьских я пока не обнаружила информации о кончине предпринимателя.

Листая бумаги управы, я нашла копию выписки из духовного завещания Второва в одном из документов. Вот ее текст:

«Выписка

Изъ духовнаго завещанiя Александра Федорова Второва

«шестое: внести въ распоряженiе городскихъ управленiй нижеименованныхъ городовъ деньгами или процентными бумагами для выдачи из процентовъ пособiй беднымъ два раза въ годъ передъ праздниками Св. Пасхи и Рождества Христова……..г. Барнаулу – десять тысяч рублей……. Съ темъ, чтобы капиталы эти были неприкосновенны». Выписка верна За секретаря при Прокуроре Московскаго Окружнаго Суда В.Носовъ

С подлинной верно:

И.д. Секретаря при Прокуроре

Барнаульскаго Окружнаго Суда»

В сей выписке – на то она и выписка – говорится лишь о Барнауле. Но как же я составила полный список городов, облагодетельствованных Второвым? Случилось это не сразу…

В архиве отложился документ, датированный январем-февралем уже 1912-го:

«Барнаульской Городской Управе.

Душеприкащики по завещанiю А.Ф. Второва имеютъ честь довести до сведенiя Городской Управы, что Московская Казенная Палата съ капиталовъ, завещанныхъ А.Ф. Второвымъ городамъ, исчислила пошлины въ размере 12%. Противъ этого исчисленiя душеприкащиками подано возраженiе, но желательно, чтобы Городскiя Управы съ своей стороны подали возраженiя по образцу, изложенному на обороте, или более подробныя. Возраженiе должно быть направлено въ Московскую Казенную Палату».

Под документом я разобрала подписи двух из трех «душеприкащиков» - Александра Ивановича Коновалова и Якова Ивановича Лицинтина. Первый, кстати, был мужем дочери А.Ф.Второва.

Николай Второв с детьми. Фото из открытого источника.

Разумеется, барнаульская Управа отправила в Москву «Возражение», в коем указывалась причина несогласия: «капиталъ завещанъ на благотворительныя цели и притомъ учрежденiю, ведающему призренiе бедныхъ».

А вот и первый документ, в котором я обнаружила список девяти городов. Почему девяти, а не десяти? В этом документе не упоминается самый главный «грантополучатель», родина Второва – Лух. Итак, это ответ Московской Казенной Палаты на «возражения», датированный 15 марта 1912 года:

«Въ Московскiй Окружный Судъ. –

Препровождая при семъ… девять возраженiй Городскихъ Управленiй городовъ: Бiйска, Троицкосавска (ныне Кяхта, Респ. Бурятия – СТ), Стретенска (зд. опечатка, Сретенск – город в Забайкальском крае - СТ), Екатеринбурга, Барнаула, Читы, Верхнеудинска (ныне Улан-Удэ – СТ), Томска и Иркутска на произведенный Казенною Палатою расчетъ наследственныхъ пошлинъ съ имущества умершаго Александра ВТОРОВА в части, касающейся обложенiя наследственною пошлиною завещанныхъ этимъ Городскимъ Управленiямъ умершимъ Второвымъ выдачъ, Казенная Палата имеет честь уведомить Окружный Судъ, что возраженiя эти не заслуживаютъ уваженiя, такъ какъ, въ силу неоднократныхъ разъясненiй Правительствующаго Сената, не могутъ быть признаны свободными отъ оплаты пошлиною капиталы, завещанные не точно определеннымъ самимъ завещателемъ благотворительнымъ учреждениямъ, а темъ более, когда капиталы эти предназначены не непосредственно благотворительнымъ учрежденiямъ, а черезъ посредство Городскихъ Управленiй, никакого благотворительнаго характера не имеющихъ».

Бюрократическая машина, как известно, неспешна-неповоротлива: повестка по делу была получена в мае 1912-го – слушание же было назначено на 15 сентября. Но я обнаружила документ, в котором говорится об июньском заседании Судебной Палаты. Это кассационная жалоба:

«В Правительствующiй Сенатъ

По Гражданскому Кассацiонному Департаменту

Барнаульской

Городской Управы

по делу

объ исчисленiи пошлин съ имущества умершаго А.Ф. Второва /Моск. Судебная Палата, 3 деп. ст. чл. Палаты А.А. Орлова. Дело №651 – 1912 года/,

Кассационная жалоба

Московская Судебная Палата въ заседанiи своемъ 9 iюня 1912 года признала подлежащими обложенiю наследственною пошлиною суммы, завещанныя по 6п. духовнаго завещанiя А.Ф. Второва Городскимъ Управленiямъ городовъ Луха, Иркутска, Томска, Верхнеудинска, Читы, Сретенска, Троицкосавска, Барнаула, Бийска и Екатеринбурга для выдачи пособiй беднымъ изъ %% съ нихъ.

Решенiе Московской Судебной Палаты Городская Управа находитъ неправильнымъ въ виду следующаго:

Московская Судебная Палата въ своемъ решенiи основывается на томъ, что отказы вышеназваннымъ городамъ подлежатъ обложенiю пошлиною, «как не сделанные въ пользу определенныхъ благотворительныхъ учрежденiй;» отсюда видно, что Московская Судебная Палата не считаетъ возможнымъ отнести городъ къ числу благотворительныхъ учрежденiй. Правительствующiй Сенатъ въ своихъ решенiяхъ по данному вопросу высказывался различно, такъ решенiю его №46 – 1904 года противопоставляется решенiе №71 1902 года, въ которомъ «къ благотворительнымъ учрежденiямъ относятся все учрежденiя, имеющiя своей целью оказанiе разнаго рода вспомоществованiй более или ~~менее обширному /а не ограниченному~~/ кругу лиц, находящихся въ нужде.

Согласно же п.V ст. 2 Город. Положенiя и ст.8 Уст. объ Общ. Призренiи «попеченiе о призренiи бедныхъ и прекращенiи нищенства въ (здесь: утрата текста, из документа следует – «городских поселенiях возлагается на городское общественное управление» - СТ).

Поэтому нетъ основанiя не признать, что въ известной отрасли своей деятельности города носятъ характеръ благотворительныхъ учрежденiй силою самого закона.

Московская Судебная Палата въ своемъ решенiи – въ нарушенiе раздела II Устава объ Общественномъ Призренiи – не отметила и не обсудила того различiя, которое существуетъ между благотворительнымъ заведенiемъ какъ известной отдельной организацiией и благотворительнымъ учрежденiемъ какъ способомъ достиженiя целей благотворенiя; къ благотворительнымъ учрежденiямъ и долженъ быть отнесенъ городъ въ техъ случаяхъ, когда онъ заменяетъ Приказъ Общественнаго Призренiя и несетъ на себе заботы о призренiи бедныхъ.

Но и не зависимо отъ вопроса о томъ – имеетъ ли городъ, какъ известная единица, благотворительный характеръ или нетъ – надо признать, что Московская Судебная Палата въ своемъ решенiи нарушила принципъ положенный въ основанiе ст.153 п.3 Уст. о Пошл. /ныне ст. 202 п.4/, согласно которому безмездность (ориг. – СТ) перехода имуществъ на надобности благотворенiя и просвещенiя имеетъ целью вообще расширенiе благотворительности за счет интереса казны, въ виду чего изъемлются отъ обложенiя все делаемыя для благотворительныхъ целей пожертвованiя /Мотивы Государственнаго Совета при обсужденiи в 1882 г. новаго Устава о Пошлинахъ/ Согласно решенiя Правительствующаго Сената №13 – 1902 года въ виду того, что благотворительныя цели должны стоять выше интереса фискальн/аго/, отказы по деламъ благотворительности освобождаются отъ обложенiя пошлиною независимо отъ того – совершаются ли они въ пользу определеннаго благотворительнаго заведенiя или через посредство другого учрежденiя, или черезъ посредство какого либо лица.

На основанiи изложеннаго, за нарушенiемъ п.V ст. 2 Город. Поло/ж/ 8 и 20 Уст. объ Общ. Призренiи, ст. 982 и 1092 т Х ч.1 и ст. 153(ст. 2020 п.4/ Уст. о Пошлинахъ, Городская Управа проситъ решенiе Московской Судебной Палаты отменить и дело для новаго разсмотренiя передать въ другой Департаментъ той же Палаты.

Прилагается копия настоящей жалобы Августа 1912 г.

Заступ. место Городского Головы

Секретарь (росписей нет – СТ)».

В деле имеется повестка, говорящая о вручении сей жалобы Московской Казенной Палате 26 октября 1912 года.

Весной началась реконструкция магазина Второва на ул. Л.Толстого в Барнауле. Фото автора.

Но откуда я узнала точную информацию о тех самых «десяти городах» и пожертвованных им суммах? Она содержится в документе, составленном через год после первого уведомления о завещании, 9 ноября 1912-го – в «Докладе Городской Управы №13 О принятiи капитала въ 10.000 руб. завещаннаго въ распоряженiе города А.Ф. Второвымъ».

В докладе пункт 6 завещания цитируется полнее, чем ранее:

«…шестой пунктъ означеннаго духовнаго завещанiя гласитъ: «внести въ распоряженiе городскихъ управленiй нижепоименованныхъ городовъ деньгами или процентными бумагами для выдачи из процентовъ пособiй беднымъ два раза въ годъ передъ праздниками Св. Пасхи и Рождества Христова: г. Лух, Костромской губ. – сто тысячъ рублей, г. Иркутску – двадцать пять тысяч рублей, г. Томску – двадцать пять тысяч рублей, г. Верхнеудинску – десять тысячъ рублей, г. Чите – десять тысячъ рублей, г. Сретенску – десять тысячъ рублей, г. Троицкосавску – десять тысячъ рублей, г. Барнаулу – десять тысяч рублей, г. Бийску – десять тысячь рублей, и г. Екатеринбургу – десять тысячъ рублей съ темъ, чтобы капиталы эти были неприкосновенны».

Проценты с капитала – так о какой же сумме шла речь? Ответ я нашла в послании Управы в комитет барнаульского Благотворительного общества. Из документа стало известно, что завещанный Второвым капитал был «по постановленiю Городской Думы внесенъ для приращенiя изъ процентовъ срочнымъ вкладомъ въ Городской Общественный имени В.Г.Бодунова Банкъ».

Также из этого документа я выяснила, что процент на 1 декабря 1912-го составил 285 рублей 83 копейки. Обращаясь к Благотворительному Обществу, Управа просила распределить и раздать бедным Барнаула именно эту сумму.

Но чем же закончилась тяжба с Московской Казенной Палатой по поводу пошлины с завещанного Второвым капитала? Пока документа, ставящего точку в сей тяжбе, я не обнаружила.

Встреча в Мариинском

2026-05-29T05:14:12.186Z

Представьте себе: приходите вы в театр, прохаживаетесь перед началом спектакля в фойе и вдруг видите свою ...пра(много раз)бабушку!

Такая встреча случилась у петербурженки Юлии Адамчевской, потомка Марии Тистровой-Коровяковой - внучки замечательного горного инженера Василия Ивановича Тистрова. Вот какие "картинки с выставки" я от Юлии получила:

Встреча в Мариинском.

Мария Тистрова (Фея Сапфиров) - на фото справа, стоит с жезлом.

Корону Феи Сапфиров тоже можно рассмотреть...

Костюмы были просто фантастические. На переднем плане - костюм Матильды Кшесинской к балету "Приказ короля". Мария Тистрова в этом балете тоже танцевала.

На выставке в Мариинском.

Красивое показываю)

2026-05-20T14:14:36.143Z

Просто автограф Носовича.

Нашла в описи указание, что в деле есть автограф - заказала оное. Но мне ж надо все толстое дело изучить, а не только указанную страницу... В результате обнаружила помимо вышеупомянутого автографа на документе "общего плана" еще и неучтенный документ, вышедший из-под пера Носовича!

#документ#находка

Трое благочинных, трое расстрелянных…

2026-05-16T06:39:33.214Z

Эксклюзив

(Я таки нашла время перенести сей огромный труд из ЖЖ. Ну, дабы не в одной той корзине - к тому ж, нынче неудачной - все лежало. И объединила здесь три материала "сериала".)

Шахматы К. Д. Костромина — музейный экспонат. Фото из открытого источника.

Династия священников Смирновых, несмотря на все трагедии лихих времен, оставила свой след на земле. В Барнауле и Новосибирске, Иркутске и Новокузнецке, в Израиле и Америке живут потомки славного рода. Многие из них – медицинские работники.

Сохраняется в России память и об ушедших врачах Смирновых. Пять лет назад руководство краевого перинатального центра «Дар» приняло решение о присвоении имени Александра Ивановича Смирнова акушерскому обсервационному отделению. В Амурской области больница г. Зея носит имя Бориса Евгеньевича Смирнова. В Новокузнецке есть улица имени Николая Николаевича Смирнова. Все эти выдающиеся врачи – представители одного рода. Того самого, священнического.

…Эта история для меня началась с одной архивной записи. Если точнее, с выписи из метрической книги Духосошественского храма села Локтевского. Именно с Локтевского завода идет отсчет славных 300 лет в истории края, потому в «метричках» можно встретить немало имен замечательных людей. На имена самих «летописцев», священнослужителей, я также обращала внимание.

Многие листы скопированных мной архивных документов подписаны именем священника Николая Смирнова. Сохранили локтевские «метрички» и факты событий семейной истории самого батюшки – рождение его сыновей. Именно эти свидетельства стали отправной точкой моего поиска. Потянув за ниточку, я понемногу стала разматывать клубок семейной истории Смирновых. Самое удивительное, что выяснила я в ходе этого поиска: потомки священнической династии живут сейчас в разных городах-весях и многие до недавнего времени даже не подозревали о своем родстве!

Духосошественский храм с. Локоть. Дата неизвестна. Фото из открытого источника.

Храм тот же, но год другой... С. Локоть, 1933. Фото из открытого источника.

Ревностное служение

Согласитесь, искать в стране и мире Смирновых – все равно что биться в поисках Ивановых-Петровых-Сидоровых. Да если учесть, как велики раньше были семьи…

Точная дата рождения священника Иоакима Смирнова пока не установлена, она весьма приблизительна - «1-я пол. XIX в.». Приблизительна и дата смерти – «между 1868 и 1870». Также пока неясно, когда и по какой причине он перебрался с семьей в Сибирь. Почему я сделала вывод о переселении? Потому что местом рождения старшего сына Иоакима, Иоанна, является село Затишье Рязанской губернии.

На данный момент известно о трех дочерях и трех сыновьях Иоакима Смирнова. Все три брата стали священниками. Из архивных документов известно, что сестры Акилина и Любовь в 1870 году жили с младшим братом Матвеем в с. Кабановском Бийского округа в семье брата Симеона. А сестра Мария в то время жила недалеко - в с. Ново-Тырышкинском, в семье Иоанна. То, что их отец Иоаким умер именно «между 1868 и 1870 годами», подтверждает запись в клировой ведомости: Мария получала пособие от епархиального попечительства о бедных духовного звания в размере 7 руб. в год. «Сиротствующая сестра его» - так обозначена степень родства Марии и Иоанна.

Младший из сыновей Иоакима, Матвей, умер рано, два же его старших брата оставили о себе добрую память. И Симеон, и Иоанн были благочинными.

После учебы в Томской духовной семинарии Симеон был в 1868 году рукоположен во священника, служил недолгое время в Томской губернии, а вот двадцатилетний период, до 1891 года «выпадает». Из документов видно, что он служил в Ташкентской и Туркестанской епархии, но подробностей пока нет. В 1891-м о. Симеон возвращается на родину, и до ухода из жизни в 1903-м он - священник, настоятель Троицкой церкви в Тюменцево; духовник причтов церквей благочиния; духовный следователь; благочинный церквей 35-го округа; председатель миссионерского комитета…

На сайте, посвященном православному духовенству, о. Симеона называют противораскольническим миссионером. В 1895-96 годах им было присоединено из раскола к Православной Церкви 30 человек, в 1896-97 - 37, в 1897-98 - 25 человек. В «Томских епархиальных ведомостях» я нашла сочинение о. Симеона под названием «Изъ обыденныхъ беседъ приходскаго священника съ раскольниками». Право же, оно весьма убедительно, основывается на доступных, жизненных примерах – и легко можно представить, какую силу имели слова священника для безграмотных крестьян.

Ушел из жизни о. Симеон в 1903-м. Старший брат пережил его.

«Обыкновенная биография в необыкновенное время» - этот штамп применим к героям первых пятилеток. Биография же о. Иоанна Смирнова успела состояться во времена сравнительно обыкновенные, на излете 19-го – в начале 20-го веков. Если посмотреть документы, то они расскажут о судьбе русского священника, каких было немало.

О. Иоанн обучался в Томской Духовной семинарии, по ее окончании служил в храмах Томской губернии. Был назначен исправляющим должность Благочинного Единоверческих церквей Бийского округа – в 1868-м.

В 1889-м по прошению был переведен к Градо-Барнаульской Богородице-Одигитриевской церкви, в 1892-м - к Градо-Барнаульскому Петро- Павловскому собору. Предложением Его Преосвященства Преосвященнейшего Макария Епископа Томского и Барнаульского для пользы службы церкви Божьей перемещен к Сретенской церкви села Берского Благочиния N 16, 1895 «апреля 13 дня». Но что интересно - по резолюции Преосвященного «в уважение к его просьбе, обоснованной особыми условиями его домохозяйства» перемещен к Покровской церкви Барнаула 1895 «апреля 28 дня». 23 февраля 1916-го переведен по прошению в Благовещенскую церковь при Барнаульском духовном училище. Получается, что 21 год о. Иоанн был священником, а позже настоятелем барнаульского Покровского храма.

Трудно даже перечислить все заслуги о. Иоанна. Он состоял сотрудником Томского Епархиального Попечительства о бедных духовного звания. Славно потрудился о. Иоанн на ниве образования: был законоучителем при церковной школе грамоты… при мужской одноклассной церковно-приходской школе… заведующим мужской и женской одноклассных церковно-приходских школ и законоучителем при женской школе. Проходил должность члена правления Барнаульского Духовного училища… состоял членом Барнаульского Уездного Отделения Епархиального Училищного Совета. «Протоиерей И. Смирнов по-прежнему усердно занимался в школе, и по-прежнему для нее отдавал весь свой досуг, всячески стараясь достигнуть внешнего благоустройства школы» - это упоминание сохранилось в «Томских епархиальных ведомостях». Наш герой пекся о строительстве каменного Покровского храма в Зайчанской слободе и церковно-приходской школы. За ревностное отношение к церковно-школьному делу было преподано о. Иоанну в 1900 году Архипастырское Благословение.

За заслуги по духовному ведомству он награждался набедренником, скуфьей, камилавкой, наперсным крестом. За двенадцатилетнюю непрерывную службу в должности Благочинного о. Иоанн был удостоен Ордена св. Анны 3 степени, позже, в 1914-м - ордена св. Анны 2 степени. За заслуги по Духовному ведомству удостоили нашего героя саном протоиерея, случилось сие в 1909-м.

Специальный шестирублевый взнос на вспоможение заштатным священно- церковнослужителям, их вдовам и сиротам о. Иоанн производил ежегодно со времени установления по 1903 год. С 1903-го делал взносы в кассу взаимопомощи.

Есть в характеристике о. Иоанна одно «но», которое можно истолковать двояко. В архивном документе читаем: «По службе исправен, о храме Божием рачителен, к школе церковной внимателен, но в мире жить со своими сослуживцами не может, не по разуму требователен к ним (курсив мой – авт.)»…

А сейчас мы подойдем к тому, что в резолюция Преосвященного, я полагаю, подразумевалось под «особыми условиями его домохозяйства». Вероятно, о. Иоанн в 1895-м не смог покинуть Барнаул по семейным обстоятельствам. Суть же их такова: у него было десять детей - пять сыновей и пять дочерей! Судьбы дочерей, как обычно, удалось установить гораздо позже, причем - лишь четырех из пяти. Потомков сыновей о. Иоанна я нашла раньше. Династию священников продолжили двое из них.

Начало династии врачей

Про Александра Ивановича Смирнова и его - первый в Барнауле роддом! - я, конечно же, знала давно. Но не думала тогда о связи врача и локтевского священника - уж больно фамилия распространенная…

Александр Иванович Смирнов. Фото из открытого источника.

Когда-то давно я сохранила файл - номер «Красного Алтая» от 29 января 1928 года: в газете весьма своеобразно сообщалось об юбилее доктора Смирнова. Не заостряя внимания на шестидесятилетии героя, его чтили за тридцатилетие врачебной деятельности. И этому было посвящено в газете сразу два материала, авторский и окрздрава. Оба они весьма дипломатично обыгрывали скользкие темы. Про отца-протоиерея не писали, лишь - «отец готовил своего сына к духовному званию». Сообщали, что Смирнов был гласным городской думы, но нужно было это ему, чтобы «с большими трудностями и трениями» провести постановление о постройке больницы. А за сочувствие революции 1905 года Смирнова якобы уволили без права восстановления… Еще отмечается «громадный интерес к советской общественности» доктора Смирнова.

http://irbis.akunb.altlib.ru:81/pm/pm000040/pm0000401928025.pdf

Все заслуги его перед здравоохранением и городом были забыты в 1937-м.

…Дело, хранящееся в спецхране ГААК, для потомков Смирновых представляет из себя «два в одном»: в нем содержатся документы об Александре Ивановиче и его сыне Сергее - двоих из четырнадцати осужденных.

На этот раз доктор А.И. Смирнов уже - «сын попа, быв. эсэр», руководитель контрреволюционной фашистско-диверсионной организации, которая готовила «проведение массовой бактериологической диверсии с человеческими жертвами». А «в области животноводства» намерена была уничтожить скот «путем искусственного распространения эпизоотических заболеваний – чумы, сибирской язвы и т.п.» Еще Смирнов якобы вербовал новых членов организации «для практического осуществления плана по отравлению населения через продукты питания»… готовил теракты «над краевым партийным-советским руководством»… Что нужно было сделать с человеком, чтобы он признал несуществующую вину?!

Вас интересуют вещественные доказательства «злодеяний» А.И. Смирнова? Их – традиционно! – нет. Что же есть? «Изобличается показаниями обвиняемых»…

А.И. Смирнов (крайний справа) с братом Иваном и, предположительно, с сестрами. Фото из архива С.Р.Смирнова.

"Расстрельные четвертушки" были даже меньше по размеру - экономили на бумаге, не на людях... Из архивно-следственного дела. Фонд ГААК.

Из этих самых обвиняемых одиннадцать были приговорены к расстрелу, трое получили 10 лет лагерей и 5 лет поражения в правах. В декабре 1940-го двое из троих подавали на пересмотр - «жалобы Смирнова и Кузьмина оставить без удовлетворения». Смирнов в этом документе – это не Александр Иванович, а его сын Сергей…

Его забрали через десять дней после ареста отца. Сергею Александровичу повезло: он не только выжил в лагере, за «высокие производственные показатели» ему скостили срок - на целых два с половиной года! Признаюсь, это первый известный мне случай за все годы архивных изысканий.

После своего освобождения в мае 1945-го Сергей Смирнов остался в Тайшете вольнонаемным, как и во время заключения продолжал работать врачом. В автобиографии он писал: «Об отце со дня ареста сведений не имею. Мать умерла в ноябре 1947 года, работала в городе Томске заместителем зав. сан.-эпид. станцией водного транспорта; жена Смирнова В.А. врач центральной больницы Тайшетского И.Т.Л.; брат Смирнов Б.А. зав. судебно-медицинской кафедрой медицинского института и краевой судебно-медицинский эксперт в гор. Красноярске; второй брат Смирнов К.А. хирург районной больницы в Каратузе Красноярского края». Кстати, в восьмидесятые годы прошлого века Константин Александрович Смирнов возглавлял санавиацию Алтайского края. Получается, династию медицинскую, начало коей положил Александр Иванович, продолжили его сыновья.

Сергей Александрович Смирнов. Фото из семейного архива предоставлено Ириной Егошиной.

Операция в медсанчасти комбината "Химволокно": хирург - Смирнов Константин Александрович, заведующий хирургическим отделением; ассистент - Андреев. 1961. Фото из фонда АГКМ.

В документах архивно-следственного дела я нашла автограф опера Костромина. В окаянные дни 1937-го, когда он допрашивал Сергея Смирнова, была арестована повар новосибирской столовой Евдокия Герасимкова – тетка Константина Дмитриевича Костромина, оперуполномоченного 4 отдела УГБ УНКВД по Алтайскому краю. Тетку расстреляли 28 января 1938-го. Костромина повысили – с 17 февраля он стал начальником 3 отделения 4 отдела УГБ УНКВД по Алтайскому краю. Но что интересно, как начальник этого самого отделения он подписал протокол Сергея Смирнова уже в ноябре 1937-го!

В марте 1939-го Костромина уволили в запас по болезни. Пока можно лишь строить предположения, была ли сия болезнь реальной, вызванной тяжелым трудом в застенках НКВД, иль продуманным гроссмейстерским ходом? Уцелел он и на Великой Отечественной.

Сейчас об энкавэдэшном прошлом Костромина никто и не вспоминает, а вот его самого чтут. Мало того, что в музее экспонаты выставили, так еще и «Мемориал Константина Костромина» в Камне-на-Оби проводят. Чтут шахматисты края своего первого чемпиона…

К.Д. Костромин. Фото с сайта Память народа.

Помню, я обратила внимание на такой факт: один из допросов вел начальник Курьинского райотдела младший лейтенант госбезопасности Афанасьев. Похоже, в Барнауле ощущался недостаток заплечных дел мастеров. Этого самого «мастера» я нашла в «Докладной записке секретаря Алтайского крайкома ВКП(б) Управлению кадров ЦК ВКП(б) «О результатах проверки начальников РО НКВД и начальников отделов управления НКВД Алтайского края» от 16 октября 1939 года. Цитирую: «Из 64 человек подлежащих проверке начальников РО НКВД, утверждено крайкомом 37 человек. Снято с работы и уволено из органов НКВД 18 человек по мотивам: Афанасьев Ф.И. - начальник Курьинского РО НКВД - как морально разложившийся, занимался систематической пьянкой и дебошем, в пьяном виде утерял револьвер. Втягивал своих подчиненных в групповые пьянки. Имел партвзыскание за пьянство и дебош». Афанасьева, как и Костромина, уволили вчистую, по ст.38 «в». Причина увольнения, эта самая «в» расшифровывается так – «невозможность использования на работе в Главном управлении государственной безопасности».

Протоколы допросов часто являются чуть ли не единственным источником информации по родословию. Признаюсь, я надеялась найти сведения о семье Смирновых в спецхране ГААК. Мои надежды оправдались.

Именно в протоколе допроса Александра Ивановича я нашла информацию, которая позволила мне продолжить поиски:

«братья: Николай Иванович Смирнов в гор. Новосибирске был попом в настоящее время находится на иждивении дочери которая работает врачем, Евгений Иванович – 64 л. бывший поп проживал в селах Алтайского края точный адрес не знает, Алексей Иванович Смирнов – 52 л. врач проживает в гор. Иркутске, Иван Иванович – 48 л. геолог проживает в гор. Иркутске. сестры: Елизавета Ивановна Федулова – 60 л. жена Барнаульского купца в 1917 году сбежали за границу в Китай. Зинаида Ивановна Бутович – 59 л. учительница проживает в гор. Новосибирске. Клавдия Ивановна Ранх (в действительности «Ранг» - прим. авт.) – 53 л. работает плановиком проживает в Новосибирске. Елена Ивановна Еленевская – 40 л. домохозяйка жена профессора по животноводству в гор. Воронеже».

Своего внука крестил о. Иоанн, а крестными были его сын Иван и дочь Зинаида. Выпись из метрической книги о рождении у А.И. Смирнова и его жены Марии Ивановны сына Владимира. Фото из семейного архива предоставлено Ириной Егошиной.

Священник, ученый, врач…

Итак, Алексей Иванович Смирнов был вторым в династии врачей Смирновых. О нем помнят наши соседи. Иркипедия сообщает: «...главный врач Иркутской областной клинической больницы. Основатель школы хирургов-урологов в Иркутске… Многие годы возглавлял хирургическое отделение Иркутской областной клинической больницы. Позднее работал хирургом-консультантом в военном госпитале и больницах Улан-Удэ, Новокузнецка и других. Награжден орденом Ленина, заслуженный врач РСФСР».

Бурятское издание рассказывает о том, как трудился Алексей Иванович Смирнов во время Великой Отечественной: «Работа Алексея Ивановича в Областной больнице началась еще до войны, в 1939 году. А уже к концу 1941 года счет проведенных Смирновым операций в Бурятии приближался к 19 тысячам, об этом писала газета «БурятМонгольская правда». И все четыре страшных года войны он не снимал белого халата. Просто делал свое дело, за что в 1943 году был удостоен почетного звания «Заслуженный врач РСФСР», в 1945 году награжден орденом Красной Звезды, а в 1946 году – медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.». Тысячи операций – а ведь во время войны Алексею Ивановичу было уже за шестьдесят…

В послевоенное время семья Смирновых перебралась в Новокузнецк - там Алексей Иванович преподавал в медицинском училище. Умер наш герой в 1964(5) году, похоронен в Могилеве.

Алексей Иванович Смирнов с племянником Сергеем. Фото из семейного архива предоставлено Ириной Егошиной.

Сергей Смирнов с женой Валентиной и дядей. Фото из семейного архива предоставлено Ириной Егошиной.

Алексей Иванович Смирнов с семьей. Фото из семейного архива предоставлено Ириной Егошиной.

Два сына о. Иоанна были врачами, два – священниками, а вот самый младший стал ученым. Вероятно, оперу, допрашивавшему А.И. Смирнова, наука «почвоведение» была неизвестна, потому указал он профессию Ивана Ивановича словом «геолог».

«Почвовед Смирнов Иван Иванович (1887-1938) (Биография в контексте времени и судеб современников)» - эта книга Андрея Васильева вышла в Перми в 2019-м. И крайняя дата в биографии Ивана Смирнова означает то, что он был одной из миллионов жертв репрессий. Взяли его перед самым Новым годом, 27 декабря, а расстреляли 11 февраля 1938-го. Статья, разумеется, все та же, 58-ая…

Иван Иванович Смирнов. Фото с сайта "Бессмертный барак".

Расстреляли и Евгения Ивановича Смирнова, священника. Тройка при Управлении НКВД по Новосибирской области в 1937-м сочинила ему «участие в контрреволюционной церковно-монархической шпионско-террористической организации». Шел нашему герою уже 66-й год… Кстати сказать, это был третий благочинный в семье Смирновых. Он служил в Барнауле, в Сузуне, сидел в барнаульской тюрьме, выселялся за границы Барнаульского уезда в 1920-м, был специалистом по пчеловодству в Бийском уземкоме, счетоводом заготконторы в Маслянино. Арестовали его в 1937-м, когда он был регентом Вознесенской церкви Новосибирска. (Кстати, сыновья его – Владимир, Николай и Борис – получали среднее образование в Барнауле).

О том, как сложилась при советской власти судьба локтевского священника Николая Ивановича Смирнова - с которого и начался мой поиск - известно пока мало. То, что сказал о нем на допросе брат Александр (Из допроса: «был попом в настоящее время находится на иждивении дочери») и еще то, что написал в автобиографии перед войной сын Николай: «Отец до 1919 г. был священником. С 1919 г. работал счетоводом; в настоящее время инвалид… мать живут у сына Владимира».

Дочери о. Иоанна

Повторюсь, протоколы допросов часто служат источником информации по родословию. До того, как я прочитала сообщение А. И. Смирнова о семье, я почти ничего не знала о его сестрах. Оно и понятно – выйдя замуж, девушки чаще всего меняют фамилию.

«Почти ничего не знала» в данном случае означает, что раньше всего я нашла информацию о самой старшей из сестер. Потому что она была указана в клировой ведомости о. Иоанна: «дочь - Федулова (Смирнова) Елизавета Ивановна. Муж - Петр Иванович Федулов, технолог».

На самом деле Петр Иванович, представитель известной в Барнауле купеческой семьи, технологом был по образованию – он окончил Петербургский технологический институт. Известно, что в семье Петра и Елизаветы было три дочери и сын. Следы двух детей обнаружились в Америке. О Вадиме Петровиче информация пока минимальна, о Маргарите Петровне я знаю чуть больше. Ее имя выбито на мемориальной доске университета Индианы среди многих имен преподавателей-эмигрантов, сыгравших огромную роль в истории кафедры славянских языков и литературы.

Быть может, среди этих детей большой семьи Федуловых, снятых прим. в 1912-м на даче в Повалихе, есть и потомки протоиерея — дети Елизаветы Ивановны Федуловой (Смирновой). Известно, что крайний справа на фото — Иннокентий Федулов, слева от него сестра Екатерина, в центре - Галина. Фото из фонда АГКМ.

В судьбе дочерей о. Иоанна Зинаиды и Клавдии имелось общее, а именно — новониколаевское реальное училище имени Дома Романова. Зинаида Ивановна Бутович была начальницей подготовительного отделения и супругой директора училища Григория Антоновича Бутовича. Сестра нашей героини, Клавдия Ивановна Ранг, была замужем за замечательным преподавателем этого учебного заведения Евгением Евгеньевичем Рангом. Крайне печально и весьма показательно для нашей истории то, что живущие в Новосибирске потомки Александра Ивановича Смирнова до недавнего времени не знали ни о Бутовичах, ни о Рангах…

Новониколаевск. Реальное училище имени Дома Романовых. Фото из открытого источника.

Педагоги Новониколаевского реального училища им. Дома Романовых. Можно предположить, что в центре — директор с супругой. Фото из открытого источника.

Дольше всего я искала след «Елены Ивановны Еленевской… домохозяйки жены профессора по животноводству». И когда уже почти отчаялась, мне ответила представительница рода Еленевских Вера Лопатникова. Трудно переоценить значение документов, которые я получила от нее.

И трудно было мне представить, что дочь протоиерея, выпускница барнаульской гимназии изучала на Московских высших женских курсах, например, «синтетическую теорию конических сечений» или «аналитическую геометрию в пространстве». Само объяснение сути сих дисциплин, признаюсь, для меня, гуманитария, делало их еще более непонятными и пугающими. Прежде чем поступить на МЖК, Елена год была слушательницей экономического отделения Коммерческого института. Во время учебы на физмате (1909-1915 годы), она в 1912-м вышла замуж за сына священника, потомственного почетного гражданина Сергея Семеновича Еленевского – в будущем профессора, доктора сельскохозяйственных наук заслуженного деятеля науки РСФСР, одного из основателей научной школы.

Елена Смирнова, ученица 5-го класса 1-й Барнаульской женской гимназии. Фото из фонда ГМИЛИКА.

Сергей Семенович Еленевский — студент. Фото из семейного архива предоставлено Верой Лопатниковой.

Метрическая запись о браке Елены Смирновой и Сергея Еленевского. Фото предоставлено Верой Лопатниковой.

Семья Еленевских. Воронеж, 1923 год. Фото предоставлено Верой Лопатниковой.

Что интересно, из записи о браке Сергея и Елены я узнала следующее: одним из свидетелей «по невесте» был Ростислав Ильин. Имя показалось мне знакомым, и Андрей Васильев, автор книги о почвоведе И.И. Смирнове, подтвердил мою догадку: «Иван Смирнов и Ростислав Ильин - однокурсники - почвоведы по Московскому университету. В 1912 году вместе проходили производственную практику в составе Черниговской экспедиции Н. А. Димо. В Томске они продолжили свою дружбу и сотрудничество, работу на кафедре почвоведения (очень короткое время). Ростислав Ильин - выдающийся ученый-энциклопедист, который опередил время. Увы, как и многие, был расстрелян, чуть раньше Ивана Ивановича Смирнова».

У меня родилось такое предположение: редким для того времени именем «Ростислав» Иван Смирнов мог назвать своего сына в честь друга. Внук Ивана Ивановича, ученый-филолог Сергей Ростиславович Смирнов посчитал мою версию заслуживающей внимания.

В браке Сергея и Елены Еленевских родились дети, судьбы их пока устанавливаются. В Российской государственной библиотеке я обнаружила информацию об автореферате диссертации на соискание ученой степени кандидата медицинских наук (Второй Моск. гос. мед. ин-т им. И. В. Сталина. – Москва, 1956). Соискателем была Нина Сергеевна Еленевская. След же самой Елены Ивановны теряется. Известно, что С.С. Еленевский в 1948 году заключил второй брак.

Таким образом, удалось установить подробности биографии всех сыновей о. Иоанна и четырех из пяти его дочерей. Об Анне Ивановне Смирновой известно совсем немного: она родилась в 1876 году, окончила томскую Мариинскую женскую гимназию, в 1909 году «находилась при отце». В своих показаниях на допросе Александр Иванович эту сестру не упоминает – вероятно, в 1937-м ее уже не было в живых.

Внуки протоиерея

Николай Николаевич Смирнов был первым найденным мной потомком о. Иоанна. Началось все, как я уже писала, с метрической записи. Она сообщала о рождении у священника Локтевской Духосошественской церкви Николая Иоанновича Смирнова и жены его Екатерины Никитичны сына Николая. Случилось это в январе 1900-го, а крестными мальчика были священник Старо-Алейской Покровской церкви Николай Поспелов и жена управляющего Локтевским имением Анна Буловас.

Запись в метрической книге Духосошественского храма с. Локоть о рождении у священника Николая Иоанновича Смирнова и жены его Екатерины Никитичны сына Николая. Из фонда Госархива Алтайского края.

Дальнейший поиск был делом техники. И в результате я получила информации больше, чем о любом другом члене рода Смирновых: архивные документы, музейные экспонаты, статьи, книги, фотографии, немалое количество видеосюжетов.

Но почему на меня обрушился девятый вал информации о Н.Н. Смирнове? Все объяснимо: сын локтевского священника был выдающимся человеком - организатором здравоохранения Новокузнецка. Имя Николая Смирнова носит улица Новокузнецка. Это имя можно увидеть и на стеле в сквере Жукова, на памятных знаках перед первой горбольницей.

Конечно же, вы можете почерпнуть море информации о нашем герое из сотен источников, но для меня всегда важны были живые воспоминания, полученные из первых уст – от родных и друзей. Прочитайте рассказ его внука Анатолия Смирнова. Я думаю, даже если вы и знали о Смирнове-враче, то Смирнова-человека вы во многом откроете заново.

— Мой дед был поистине легендарной личностью - лучшим хирургом за всю историю Новокузнецка. Это был врач такого же уровня, как герой книги «Казус Кукоцкого» Людмилы Улицкой. Даже спустя много лет после его смерти в 1964 году я продолжал встречать людей, вспоминавших его с искренним восхищением. В основном, это были врачи и медицинские сестры. Он был не «героем по назначению», не навязанной свыше фигурой, а подлинным любимцем народа. Попасть на операционный стол к нему считалось большой удачей для пациента.

В семье было трое детей: Любовь, Маргарита и Павел. В начале Великой Отечественной войны дед с бабушкой усыновили двух племянников - Юрия и Иосифа, сыновей погибшего брата бабушки. Чтобы разместить большую семью, при строительстве дома объединили две соседние квартиры - получилась большая пятикомнатная.

Семья поддерживала дружеские отношения с Григорием Ефимовичем Казарновским, одним из руководителей строительства Кузнецкого металлургического комбината. Моя мама, Маргарита Николаевна - дочь Н.Н.Смирнова, - звала Казарновского «дядя Гриша». Он подарил ей золотые часы с браслетом, которые она носила долгое время.

У деда была обширная библиотека, которую он постоянно пополнял, выписывая книги, в том числе и из-за границы. Коллеги-врачи приходили к нему, чтобы почитать ту или иную книгу из его собрания. У меня до сих пор хранится специальный нож для разрезания страниц с монограммой подарившего.

Семья всегда заботилась о Екатерине, дочери деда от первого брака. Его первую жену все звали тетей Гелей, а ее дочь - тетей Катей. Они жили в Новосибирске. При планировании семейного бюджета дед и бабушка неизменно откладывали определенную сумму для Кати, считавшейся самой близкой родственницей.

На 60-летие деду подарили множество вещей: бювары, статуэтки, подставки. Сохранилась, например, подставка для ручек в виде доменной печи, которая теперь хранится в музее Новокузнецкой городской клинической больницы №1, где он работал много лет. В этом музее большая экспозиция посвящена Н.Н. Смирнову. В доме было много изделий каслинского литья. До сих пор у меня стоит большой бюст Пушкина из каслинского чугуна, на обороте которого закреплена пластина со списком дарителей.

В годы репрессий дед и бабушка почти каждое утро звонили знакомым, чтобы узнать, все ли на месте.

Я был знаком с сестрой деда, тетей Верой. Она жила в Москве, раньше работала врачом. Однажды мы с мамой и братом гостили у нее на большой даче в Тайнинке, в другой раз - в ее квартире недалеко от ВДНХ. В Новокузнецке жил Юрий Борисович Смирнов, сын брата деда. Мы всегда поддерживали с ним, его супругой Тоней и их сыном Мишей теплые отношения.

Игра в преферанс стала семейной традицией. Дед любил эту игру и научил сына Павла, а дядя Павлик - нас с братом и своего сына Николая. Время от времени мы все собирались за игрой, иногда играли и с дядей Юрой (Ю.Б. Смирновым). Позже я научил преферансу и своих детей.

Дед любил технические новинки. В доме долго использовалась необычная, довольно громоздкая стиральная машина цилиндрической формы с длинным рычагом - такой конструкции я больше нигде не встречал.

Поскольку дед и бабушка много работали, они не могли уделять детям столько внимания, сколько хотели. Из пятерых детей только Маргарита получила высшее медицинское образование и всю жизнь проработала врачом. Любовь и Павел окончили медицинское училище, а Юрий, поступив в Кемеровский медицинский институт, проучился там недолго.

Вероятно, дед владел гипнозом: перед операцией он беседовал с больными, успокаивал их, и те засыпали.

После смерти деда бабушка долго планировала установить на его могиле достойный памятник. Этот вопрос много раз обсуждался, и памятник был поставлен лишь спустя годы. Посещение кладбища до сих пор остается для нашей семьи важным ритуалом.

Николай Николаевич Смирнов. Фото из открытого источника.

"Занимаемой должности соответствует". Учетно-послужная карточка Н.Н. Смирнова. Фонд ЦАМО.

Николай Николаевич Смирнов с супругой Зельдой Иосифовной Шамис. Фото из открытого источника.

Анатолий Смирнов у экспозиции, посвященной его деду Н.Н. Смирнову. Музей Новокузнецкой городской клинической больницы №1. Фото предоставлено А. Смирновым.

В Интернете давно гуляет – в разных вариациях - рассказ о подвиге хирурга, который провел уникальную операцию, извлек из спины солдата… вражескую мину! Больница в городе Зея Амурской области носит имя этого героя – врача Бориса Евгеньевича Смирнова!

Да, это сын расстрелянного священника, благочинного Евгения Ивановича Смирнова. Борис Евгеньевич ушел из жизни рано, в 1959-м. Но память о нем жива и поныне. Об этом написано на мемориальной доске, что установлена на его доме: «В этом доме с 1937 по 1959 годы жил Борис Евгеньевич Смирнов – заслуженный врач РСФСР, чье имя хранит благодарная человеческая память».

Увы, сейчас не найти тех, кто знал его лично. Но есть воспоминания людей, работавших с Борисом Смирновым. Вот каким запомнил замечательного хирурга Николай Сачков:

«По окончании вуза был направлен в Зею – в малоизвестный тогда, в довоенное время, небольшой таежный городок. Его оставляли в Чите, предлагали работу в других крупных городах России. Но он был предан своему родному городу, где его уважали и любили. Но а кроме этого, Борис Евгеньевич был заядлым охотником и рыбаком, а еще – и пчеловодом: имел свои ульи.

Шел 1930 год. Зейская больница в то время имела всего 15 коек. Но благодаря умелому руководству нового главного врача и хирурга больница в нашем городе через некоторое время превратилась в крупное лечебное учреждение. И всю свою трудовую жизнь Борис Евгеньевич проработал главврачом ЦРБ и ее ведущим хирургом. С одним только перерывом: во время Великой Отечественной войны он был главным хирургом эвакогоспиталя в Чите – находясь с 1941-го года на службе в армии. Но а демобилизовавшись в мае 1945-го – снова вернулся в Зею на прежнюю работу…

Авторитет врача был велик: когда больной узнавал, что к нему в глухомань летит «спаситель наш», он уже сам наполовину выздоравливал… Борис Евгеньевич был увлеченным человеком. Он прекрасно знал русскую и зарубежную литературу, произведения музыкальной классики, имел хороший голос, увлеченно пел, подыгрывал себе на гитаре. Был организатором и активным участником художественной самодеятельности. Играл в любительских спектаклях.

Девизом Бориса Евгеньевича были слова: «Свети, сгорая!»…

Роста Борис Смирнов был чуть выше среднего, полноватый, розовощекий, в белой шелковой рубашке, со жгучими черными глазами, с ослепительной улыбкой. Смеялся громко, заразительно. С людьми он всегда был вежлив, обходителен, внимателен. Его неиссякаемый оптимизм, шутки-прибаутки вселяли в больных чувство уверенности, укрепляли их бодрость духа. Много людей спас за свою жизнь хирург Смирнов. Врачевал и работников метеостанций, затерянных в далекой тайге, и оленеводов, и геологов, и лесорубов, и охотников. Тысячи операций, малых и больших, были сделаны им… В глухих таежных зимовьях обстоятельства порой заставляли решаться на такие операции, какие осмеливаются делать лишь в крупных клиниках страны. Но он был хирургом от Бога – и происходило чудо.

Он был нетерпим к явлениям недисциплинированности, расхлябанности, нерадивости в работе. С нарушителями трудовой дисциплины был крут. Зато очень любил и уважал людей трудолюбивых, инициативных – особенно среди молодежи. В этих случаях он всегда был другом и наставником, всегда готовым поддержать, помочь и словом и дело.

Борис Евгеньевич учил людей работать, и сам постоянно учился, проводя свои отпуска не на курортах и в санаториях, а в клиниках ведущих хирургов страны, осваивая новые методы операций».

Борис Евгеньевич Смирнов. Фото с сайта "Память народа".

Продолжение следует…

Конечно же, в одном материале не рассказать о всех достойных потомках протоиерея Иоанна. В Новосибирске нашлись потомки Александра Ивановича Смирнова – его внучка Ольга Сергеевна тоже долгие годы отдала медицине! Но не найдены пока в этом сибирском городе потомки Зинаиды Ивановны Бутович и Клавдии Ивановны Ранг. «Есть контакт» с внуком Ивана Ивановича Смирнова – иркутянином, ученым Сергеем Ростиславовичем Смирновым, но не найдены в Амурской области потомки Евгения Ивановича Смирнова, в Самаре – Елены Ивановны Еленевской… Будем надеяться, что птенцы «гнезда протоиерея» когда-нибудь откликнутся. И узнают, какие замечательные у их рода корни. Мы же – я убеждена в этом! – познакомимся с новыми поколениями представителей рода Смирновых. Рода священников, врачей, ученых.

Финалом же нашей саги о Смирновых станет эта история…

«В 1942 году в Воронеже я окончил 9 классов средней школы. Шла смертельная война с фашистской Германией. Летом немцы прорвали наш фронт и двигались к Сталинграду. На их пути оказался Воронеж, и в конце июня они уже захватили его окраины. Ночью под бомбежкой и обстрелами мы ушли из города. После долгих мытарств наша семья оказалась в далеком селе Рязаново Ульяновской области.

За три месяца я самостоятельно одолел программу десятого класса и, сдав на «отлично» 11 экзаменов экстерном, получил красный аттестат об окончании школы. В то время романтика авиации влекла к себе молодежь, и я не был исключением. Случайно до меня дошел слух, что в Куйбышеве открылся авиационный институт, и я решил попытать счастья поступить в него».

Дмитрий Сергеевич Еленевский. Фото из открытого источника.

Это был отрывок из воспоминаний сына Елены Ивановны Еленевской (Смирновой). 8 ноября прошлого года исполнилось 100 лет со дня рождения Дмитрия Сергеевича Еленевского – бывшего директора Самарского научно-инженерного центра автоматизированных прочностных испытаний и диагностики машин Российской академии наук и Росавиакосмоса, доктора технических наук, лауреата премии Совета министров СССР, премии Правительства РФ, Губернской премии в области науки и техники. Окончившего Куйбышевский авиационный институт в 1947 году.

На этом я было закончила сию "эпопею", но...

Чудеса случаются

Я ждала этой встречи неделю, боялась – а вдруг сорвется, все-таки дамы немолоды. И когда в намеченный день дочь одной из них написала мне, что не может дозвониться до другой… Но оказалось, что та просто была в бассейне. И встреча состоялась!

При чем тут восклицательный знак, спросите? А вот без него никак не обойтись…

Они жили в одном городе, ходили по одним улицам, даже плаваньем занимались в одном бассейне - в одни и те же дни недели(!), но в разное время. И не подозревали о существовании друг друга. Две правнучки о. Иоанна Смирнова, протоиерея, благочинного, долгие годы служившего в храмах Томской губернии – в том числе, более тридцати лет в Барнауле (в Богородице-Одигитриевском, Петро-Павловском и Покровском соборах). И вот на днях они встретились в Новосибирске, Вера Дмитриевна Косова, внучка Клавдии Ивановны Смирновой-Ранг и Ольга Сергеевна Попова, внучка Александра Ивановича Смирнова.

В этой встрече принимала участие дочь Ольги Сергеевны, Ирина. И уже во время разговора двух сестер она начала мне присылать фотографии с комментариями. Я впервые увидела многих своих героев, а Ирина с матерью – своих предков.

- Вера Дмитриевна - живая, не выглядящая на свои годы, с великолепной памятью, светлого ума человек! Она ведь инженер про профессии, и к ней до сих пор обращаются с вопросами по проектированию систем кондиционирования и водоснабжения! – Ирина явно была впечатлена.

Пришли Ольга Сергеевна и Ирина в гости с фотографиями своих предков, разглядывали снимки вместе с Верой Дмитриевной, пытались узнать родных. Она разложила перед ними на столе свое богатство… Еще когда родные только нашлись и созвонились, первый мой вопрос к Ирине после их телефонного разговора был «а есть ли у Веры Дмитриевны фото о. Иоанна?» Оказалось, есть. И Ольга Сергеевна, и Ирина сначала, а мы теперь впервые видим о. Иоанна:

О. Иоанн Смирнов с женой Варварой Исидоровной и внуком Дмитрием Рангом. Фото из архива В.Д. Косовой.

Как я рассказывала раньше, у о. Иоанна было пять сыновей и пять дочерей. И, снова повторюсь, потомки не ведали о многих своих предках… И иркутские, и новосибирские, и барнаульские, и новокузнецкие только сейчас узнают, какие мощные у их родословного древа корни.

Дочь Клавдии Ивановны Смирновой-Ранг, Вера Дмитриевна тоже впервые узнала о многих своих родных. Из всех пяти братьев известен ей был только Алексей Иванович Смирнов, врач. Она не знала ни о локтевском священнике о. Николае, ни о трех расстрелянных братьях бабушки – благочинном, враче и ученом. Из четырех сестер Клавдии Ивановны знала Вера Дмитриевна лишь Анну Ивановну. Та окончила в Москве консерваторию, потом у нее умер муж и Клавдия Ивановна забрала ее в Новосибирск. Они какое-то время жили вместе, но потом рассорились – обе были дамы с характером. Помнит наша героиня, что одна из дочерей Елизаветы Федуловой, Лидия, была репрессирована. Поиск следов и Людмилы, и Лидии - в девичестве Федуловых - затруднен по обычной причине: неизвестны их фамилии после заключения брака.

Фото из архива В.Д. Косовой.

Клавдия Смирнова-Ранг с братом Алексеем. Фото из архива В.Д.Косовой.

Сергей Еленевский и Клавдия Ранг. Фото из архива В.Д. Косовой.

Клавдия на переднем плане, крайний справа — Иван, самый младший из братьев Смирновых, будущий ученый-почвовед. Фото из архива В.Д. Косовой.

Не может не удивлять такой факт: внучка Клавдии Ивановны только из моего очерка узнала о родстве своей бабушки и Зинаиды Бутович! А ведь и сама Клавдия, и ее муж работали в Новониколаевском реальном училище, директором которой был муж Зинаиды! И Зинаида работала там тоже…

Адрес неизвестен

В большом очерке о судьбе семьи Смирновых я лишь вскользь упомянула о Елизавете Смирновой-Федуловой. Сегодня же, благодаря краеведу Виктору Суманосову и с его разрешения я публикую документы, проливающие свет на очередную трагическую страницу в биографии рода Смирновых. Эти бесценные свидетельства истории сохранились в фонде БРЭМ («Главное бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи»).

Некоторые считали, что Петр и Елизавета Федуловы эмигрировали в Америку. Но подтверждений этому пока не нашлось. Тяжело думать, что умерли они на китайской земле – не зная, что сталось с их двумя дочерьми в СССР, как живется сыну в США и что будет с одинокой дочерью Маргаритой в Харбине…

О трагедии семьи пусть расскажут сами ее участники. Итак, история семьи, история страны – языком документов…

Петр Иванович Федулов. Фото из фонда БРЭМ.

«АВТОБИОГРАФIЯ

Инженер-технолога Петра Ивановича ФЕДУЛОВА.

Я родился в гор. Барнауле Томской губ. в купеческой семье в 1870 году 14 дек.. В 1889 году окончил Томское реальное училище, а в 1890 году поступил в С-Петербургскiй Технологическiй Институт, который окончил в 1895 году со званiем Инженер-технолога. В этом же году призывался и был зачислен в ратники ополченiя второго разряда.

В 1896 году ставил на мельницу турбину, а осенью поступил инженером в Мельнично-строительную контору А.Эрлангер и К в Томске.

В 1900 году отец учредил Торговый дом для эксплоатацiи принадлежащей ему мельницы, и я был назначен членом распорядителем.

В теченiи десяти лет я развивал порученное мне дело, и из маленькой мельницы работавшей 60 тыс. пудов в год, мы имели уже предпрiяiие перерабатывающее свыше миллiона пудов пшеницы за год. Наша крупчатка была распространена от Барнаула до Читы. В Барнауле я прожил до 1917 года. В 1917 году семья переехала в Томск, так как две дочери уже учились в Университете.

Во время моей жизни в Барнауле я был постоянно гласным Барнаульской городск. думы и принимал деятельное участiе в работе различных комиссiй. Под моим руководством и наблюденiем была построена Барнаульская телефонная станция. В 1915 году приступили к постройке городского водопровода и я на собственные средства ездил в несколько городов Сибири чтобы изучить постановку водопроводного дела. Дочери учились в местной гимназiи и я несколько лет был председателем Родительского комитета. Потом был председателем Попечительского совета Барнаульской Торговой школы, при коей создал товарный музей, почти исключительно на свои средства.

Со дня открытiя Барнаульской Биржи и до 1919 года был ея председателем и товарищем председателя.

Как известно осенью 1916 года была введена хлебная монополiя, я освободился от комерческих (так в оригинале – прим авт.) дел и в начале 1917 года уехал в Одессу, где был Уполномоченным Союза Городов (заведывал отделом снабж. Румынск. фронта). В Томск я возвратился в октябре 1917 г. -Зиму 1917-1918 года прожил отчасти в Томске, отчасти в Барнауле, наблюдая за работой мельницы.

В феврале 1918 года товарищи хотели меня арестовать в Барнауле, в товарном поезде я уехал в Томск, здесь тоже было опасно оставаться и я уехал на курорт Аршан на юг озера Байкала, здесь было спокойно среди казачьяго населения. Но жена писала, что в Томске ей угрожают арестом. Пришлось к пасхе вернуться в Томск а в конце Пасхи уже скрывались и жили нелегально у одного знакомаго. В начале мая мы уехали в Омск, а оттуда на пароходе вверх по Иртышу на Алтай в казачью станицу Алтайская подле Като-Карагая. Здесь мы прожили до конца Iюня, пока не получили из Барнаула телеграмму о сверженiи большевиков.

Половину 18 и 19 год прожил в Барнауле деятельно помогая власти Верховнаго Правителя. В Iюле 1919 года прiехала в отпуск старшая дочь, которая была сестрой милосердiя на передовых позицiях за Пермью. Ея рассказы о том как таяла белая армiя после эвакуацiи Перми, произвели на нас такое впечатленiе, что я решил увести (так в оригинале – прим.авт.) семью на восток. В конце августа мы были в Никольске Уссурiйском.

Я вернулся в Барнаул, как по моральным так и комерческим соображенiям здесь я задержался и мог выехать только с эшелоном поляков. Под Клюквенной они сдались красным, это верстах в ста от Красноярска.

Я уехал на лошадях в Красноярск и здесь поступил в Губпродком (мне много помог мой инженерскiй паспорт). В марте я был командирован в Минусинск, где вскоре перешол на работу в Центросоюз, который дал командировку в Иркутск. В этом городе я пробыл не долго – был назначен следить за заготовкой сена на тракте Мысовая Желтура (Мысова – город в Иркутской области, Желтура – сейчас: село в Республике Бурятия – прим. авт.), последняя лежит на границе с Монголiей. Заготовка сена производилась и в Монголiи и я мог легально выехать туда и там распрощался с товарищами. В начале января 1921 г. я был уже в Харбине.

С 15 марта 1921 г. до 15 марта 1924 г. я служил управляющим на мельнице Русск. Муком. Товар. на Первой речки близь Владивостока. В марте 1924 г. профсоюзы меня разъяснили и сократили, после долгих хлопот я и семья получили заграничный паспорт и выехали в Харбин. Здесь я имел пекарню под вывеской «бывш. Моржаилова» на Стрелк. ул., но работа была слишком тяжела, я ее /про/дал весной 1927 г. а осенью поступил лаборантом в Главн. Мастерск. СМЖД. В конфликт 1929 года я служил и потому был уволен 30 дек. 1930 г.

Вторую половину 30 года и 31 год служил агентом по закупкам для сах/нрзб/ завода в Ашихе. 1933-35 год был лаборантом в Техникуме. Теперь после продажи КВЖД я безработный».

Елизавета Ивановна Федулова. Фото из фонда БРЭМ.

Что можно узнать из документов Елизаветы Ивановны Федуловой? Родилась она в 1873 году в селе Тырышкино, в 1892 году окончила томскую гимназию. В 1893-1894 годах была учительницей в Барнаульской прогимназии, вышла замуж, занималась воспитанием детей. «До 1917 года имела школу для детей беженцев в Барнауле». Что было дальше, мы уже знаем…

Вот что Елизавета Ивановна писала в графе анкеты о своей семье:

«Муж, Петръ Ивановичъ Федулов, родился в 1870м году, подданный СССР, возбуд. ходатайство о переходе в эмигрантство, безработный. Дочь Маргарита Петровна Федулова, род. в 1901 г., безработная, прожив. в Шанхае. Дочь Лидiя Петровна Федулова, эвакуировалась в СССР. Адрес и заработки (их нужно было указать в анкете – прим. авт.) неизвестны, родилась в 1902м г. Сын Вадим Петрович Федулов, родился в 1909 году, проживает в Америки, в С-Франциско, определенного заработка не имеет. Дочь Людмила, род. 1898 году, проживает в СССР, замужняя, адрес неизвестен. Двоюродный брат, Сергей Георгiевич Поспелов, эмигрант, бывш. офицер Русской Армiи, живет в С-Франциско, шофер. Сестры и братья в СССР. Их адреса и состоянiе неизвестно».

Отношение Елизаветы Ивановны к новому строю прочитывается в ее документах. До 1930-го у нее был советский паспорт, ибо муж трудился на КВЖД. Позже она не стала его продлять - мужа уволили, а она «не желала быть в этом подданстве». Причину выхода из подданства указывает: «отрицательное отношение к коммунизму». В другой графе анкеты читаем о причине выезда из СССР: «не желала жить под властью Советов». Политические убеждения – «монархистка». На 57 пункт «почему вы не выехали в СССР с массовой эвакуацией советских граждан», Елизавета Ивановна снова повторяет: «Потому, что отношусь враждебно к их строю».

Маргарита Петровна Федулова. Фото из фонда БРЭМ.

Со стариками-родителями в эмиграции жила Маргарита...

«Харбин. 23/I 1936 г.

Я родилась в 1901 г. в гор. Барнауле Томской губ. Там я окончила 7 классов гимназии, 8-й класс кончила в г. Томске. В июле 1919 г. я с родителями бежала от большевиков во Владивосток В 1922 г. я окончила Университет по Историко-филологическому факультету в г. Владивостоке.

В 1923 г. приехала в Харбин для приискания службы. Не найдя таковой, я начала давать уроки музыки и репетировала учеников. В июне 1929 г. я поступила на службу в иностранную контору Лейфунг-Экспорт в качестве русской, немецкой и английской машинистки. После ликвидации этой конторы перешла на службу в контору Цукерман, где также заняла место машинистки. Затем я болела и должна была оставить службу. С начала 1931 года я получила часовую работу одновременно в конторах Цукерман и Гершкович в качестве немецкой переводчицы и стенографистки. С 1932 г. занималась исключительно уроками и репетированием».

Последняя запись в документах Маргариты датирована январем 1943-го. Как мы помним, след Маргариты я нашла в Америке.

Этот мой материал, полагаю, может быть не последним в сериале о Смирновых. Потому что очень хочется узнать, как сложилась судьба Федуловых-американцев, найти потомков Елены Ивановны Смирновой-Еленевской, узнать подробности жизни детей расстрелянного священника о.Евгения Смирнова…

PS В большой семье Смирновых, разумеется, есть и интригующие, загадочные истории. Какие-то я не стану выносить на всеобщее «обозрение», но вот одна может быть весьма интересна. В «брэмовских» документах Петр Иванович указывает в ряду своих детей «Ирину 1914 г. в Шанхае». Но у Елизаветы Ивановны в анкете этой дочери нет…

Стиль и орфография приведенных документов сохранены.

Автор благодарит за помощь Андрея Васильева (Пермь), Ирину Егошину и Ольгу Попову (Новосибирск), Катерину Краевскую (Уссурийск), Веру Лопатникову (Раменское), Ларису Маматову (Санкт-Петербург), Анатолия Смирнова (Новокузнецк), Сергея Смирнова (Иркутск), Марию Стрыгину (Барнаул), Виктора Суманосова (Барнаул).

ПРО ЖЕНЮ Из серии "Залыгин и Алтай"

2026-05-14T04:27:02.875Z

Женя Зеленков. Фото получено от дочери С.П. Залыгина.

Подпись на обороте фотографии.

Варианты

«Женька Зеленков пришел в нашу школу после начала учебного года. Он был тихий, большеухий и большеглазый. Осмотрел школу и сказал:

- Плохая…

- Как? Двадцать вторая советская плохая?! Знаешь ли, что за это бывает?

Женька узнал, что за это бывает, стал очень грустным и очень грустно сказал:

- Плохая…

Тогда мы заинтересовались:

- Почему – плохая?

- Деревянная…

- По-одумаешь! Первая советская – каменная, а весь город знает, что она хуже двадцать второй. Но все-таки сходи и посмотри первую. Угол Томской и Московского. А напротив – шикарные горелые дома!

Женька побывал на углу Томской и Московского, посмотрел первую школу, пришел и сказал:

- Плохая…

- Почему???

- Двухэтажная…

- Ну и что же из этого?

- Трехэтажная лучше…

Мы задумались… Потом посоветовали:

- Посмотри шестую школу. Сколько ты сосчитаешь в шестой школе этажей? У нее один этаж можно сосчитать под землей, а можно над землей.

Женька сходил, посмотрел.

- Ну, как? – спросили мы его.

- Плохая… - И пояснил: - Вокруг все сгорело.

Молча, не сговариваясь, мы решили, что Женька – чудак.

А он вдруг закрыл глаза и с закрытыми глазами показал нам руками:

- Школа должна быть очень красивая!

Глаза открыл и с удивлением и даже как будто с радостью посмотрел на то, что было у него в руках.

И, странно, кажется, я увидел в его руках сказочно красивую школу: каменную, трехэтажную, светлую, просторную.

- Где же такая школа?

- В городе Енисейске».

Первая публикация рассказа. Фото из открытого источника.

Так начинается рассказ Сергея Залыгина «Самый главный дом». Я прочитала его в двух вариантах. Первый, полагаю, был опубликован в 1963-м в «Огоньке» (а затем и в «Библиотеке Огонька» - помните копеечные книжечки размером с ладонь?) Почему я сделала такой вывод? Знакомое оформление страниц, формат, шрифт, художник-иллюстратор Богаткин в шестидесятые работал в «Огоньке»… Второй же вариант рассказа Залыгина нашелся в издании «Современника» 1974 года. И эти два варианта одного произведения весьма различаются. Но о различиях вспомним позже. Объединяет же разные версии общий герой – тот самый Женька Зеленков…

Бывшая мужская гимназия, после революции - школа. Енисейск, 2012 год. Фото из открытого источника.

Воспоминания

Про Женю я узнала впервые не из произведения Залыгина, а из рассказа дочери писателя. Вот он:

«Как мало я теперь помню из многочисленных рассказов папы о школьном друге! Женя был главным действующим лицом в рассказах о Барнауле, о школе, о путешествии по Горному Алтаю по окончании школы. Я уверена была, что эти последние никогда не забуду, просила рассказывать еще и еще, и вот - оказалось, что забыла!..

«Замечательный математик», Женя сдавал математику за всю группу (класс), такая была в двадцатых система (не знаю уж, насколько распространенная): группа делилась на звенья, и экзамены за все звено сдавал один человек, в папином звене математику сдавал Женя, ему не было равных не только в звене, но и во всей школе; папа сдавал географию, русский, литературу и что-то еще, кажется, и Коле Дудкину что-то оставалось, но про Колю я помню больше из рассказов об Алтайском путешествии.

Путешествие было необычным. Предполагался небольшой турпоход классом (в основном именно звеном, с несколькими ребятами из других звеньев) в горы, в сопровождении учителя, так сказано было родителям, но в горах учителю объявили: его подопечные не намерены ограничиться простеньким двухнедельным маршрутом, у них более серьезные намерения, они собираются забраться гораздо дальше в горы и сплавиться оттуда - вот даже и забыла, по какой реке, чудовищно, что забыла, так долго помнила названия всех немногочисленных сел и всех гор и ущелий этого маршрута, сами имена эти мне нравилось повторять, они звучали музыкой, - и вот даже реку забыла, кажется Чулышман и потом Катунь, Катунь почти наверняка, разработан он был, помнится, в основном Женей и еще кем-то в тех местах ранее бывавшим. Маршрут серьезный, потом бывалые туристы говорили папе, что новичкам пройти по нему - почти невозможно, трудно поверить. Но - прошли и остались живы.

Учителю предложено было либо возвращаться в Барнаул одному, либо идти с ними, пошел, конечно, но что-то про него почти ничего не помню в рассказах, а все больше про Женю и Колю Дудкина, которые были главными руководителями. Снаряжены были недостаточно для такого похода. Подрабатывали по пути в горы и, в частности, приготовили спектакль (по написанной папой пьесе), который ставили в селах, за что щедро бывали вознаграждены продуктами. Сплавлялись на плотах.

Не помню даже, что делал Женя после школы, хотя бабушка рассказывала, она всегда выделяла его среди папиных школьных друзей, часто у них бывавших, но только и помню теперь, что Женя жил не с родителями, а с тетей почему-то, бабушка с ней была хорошо знакома… Женя Зеленков погиб на войне.

В начале 60-х однажды к нам в Новосибирске зашел человек папиных лет, спросил папу; дома была одна бабушка, она ответила, что папа в отъезде и будет в Новосибирске только через три недели,

- Это поздно для меня… в сущности, я разыскиваю его одноклассника Женю Зеленкова

- Но Женя погиб на фронте!

Визитер ничего не сказал, кивнул прощально и быстро сбежал по лестнице, но на площадке, прежде чем исчезнуть, обернулся и крикнул все еще стоящей в дверях бабушке:

- Женя не погиб, он жив, знайте!

Папа потом упрекал бабушку - ну что же ты не остановила его, не расспросила?

- Не успела, он крикнул и исчез.

Папа потом писал знакомым и в Барнауле к кому-то заезжал, пытаясь узнать, нет ли и в самом деле новостей о Жене, но никто ничего нового не знал».

Дочь писателя очень надеялась, что кто-нибудь откликнется на публикацию в сети ее рассказа о Жене, но увы…

Под уклон

Наш герой действительно жил в семье тети. Вот что поведал о друге писатель в своем давнем рассказе - причем, этот фрагмент сохранен без изменений в обоих вариантах публикации:

«Женька воспитывался в большой семье. В этой семье были: дед, когда-то сосланный в Енисейск за участие в польском восстании; бабка из енисейских жительниц; их старшая дочь и Женькина старшая тетка – врач и глава всей семьи; муж этой тетки – столяр и студент; и еще две тетки, одна из которых, Леля, была всего на несколько лет старше нас с Женькой. Семья была большая, но в ней не хватало двух человек: Женькиной матери и отца.

Нас – Женькиных товарищей и друзей – это совершенно не смущало. А его?

Мы не скоро поняли, почему Женька так долго собирается пойти в гости к кому-нибудь из нас, обещает и все откладывает. Почему, когда все-таки приходит, он становится вдруг грустным. А главное, почему у себя дома Женька такой послушный.

Кое в чем мы даже завидовали ему: у него была тетка, эта тетка была Лелькой, а с Лелькой Женьку отпускали куда угодно. Не только его, но и меня: ведь тетка!

Мы втроем с нетерпением ждали ветреных дней, когда по Оби начинали разгуливать волны, и в маленькой лодчонке выплывали на середину реки. Если мне становилось страшно, Женька и Лелька кричали:

- Ты думаешь, это буря?! Вот у нас в Енисейске!»

Надеюсь, мне удастся найти этот снимок в лучшем качестве. Фото из книги "Сергей Залыгин. Собеседования" ("Молодая гвардия", 1982).

Вспомним, что именно «тихий» Женька руководил маленькой флотилией, был капитаном «Красина» (так ребята назвали лодку) на сплаве в Горном Алтае… Но он же и остался в школе, когда одноклассники дружно покинули ее после окончания семилетки. Случилось это потому, что в двадцать второй решили сделать «педагогический уклон». Сергею Залыгину со товарищи это никак не подходило – ребята мечтали о настоящих мужских профессиях; своего бывшего капитана они даже прозвали «тетей Женей-воспитательницей».

А ведь кто-то именно «из-за уклона» пришел в девятый класс этой школы. Кто? Я вдруг выяснила, что наш герой наверняка был знаком с отцом космонавта: по настоянию Адриана Митрофановича Топорова поступил в двадцать вторую Степан Титов! В 1929 году ему выдали удостоверение, благодаря которому Титов мог преподавать в начальных классах. В документе говорилось, что юноша «работал по принятому в школе педагогическому уклону, причем приобрел знания, навыки в объеме курса, установленного программой Наркомпроса для школ с педагогическим уклоном, по следующим предметам: содержание и методы работы в школе I ступени; методика родного языка и математики; педология».

Но Женя Зеленков в педагогику не пошел. Вот что о его выборе написал Залыгин в первом варианте рассказа – здесь наш юный капитан снова предстает «тихим»:

«И все-таки в конце концов Женька решил поступить на завод, а сначала – в фабзавуч.

Но он стеснялся идти и говорить с директором фабзавуча о себе: с ним ходил я. Как же, я был студентом сельхозтехникума и расторопно объяснял директору, кто такой Женька Зеленков, а он стоял тут же у порога и краснел.

Ну вот, должно быть, как раз от этого самого порога и разошлись наши с Женькой Зеленковым дороги… Мы стали встречаться все реже и реже, потом поехали учиться в разные города: он в Томск, а я - в Омск».

…Возвращаясь к различиям в публикации рассказа. Называется он, как вы помните, «Самый главный дом». И в первом варианте это название воспринимается, как бывает в СМИ, декларативно – еще и потому, что в этом случае не сокращен весьма значительный кусок текста. В котором рассказывается о том, какие возможности открыла перед малыми народами Севера советская школа. Но при сокращении этого фрагмента в варианте втором с водой был выплеснут и ребенок. Судите сами: «...я, кажется, постарел. И здорово постарел, если забыл то, чему учил меня Женька Зеленков… А он учил меня везде находить самый главный, самый красивый дом, но я забыл его науку!» Мне кажется, что эти слова писателя применимы не только к школе – ко всякому главному в жизни.

Родители и Курочкин

В характеристике, данной Жене в 1940-м на производстве, я прочитала: «Сам тов. Зеленков является дисциплинированным и выдержанным товарищем. Компрометирующего к себе со стороны родственников ничего не имеет». Вот только я глубоко убеждена, что нет в нашей стране семьи, которой бы не коснулись репрессии; если вы так считаете, значит, вы просто не занимались своей родословной. Это во-первых. А во-вторых, мать Жени, Татьяна Александровна урожденная Ольшевская была… потомственной дворянкой! Сей факт зафиксирован, в частности, в метрической выписи о ее браке со студентом-медиком Ефимом Зеленковым. Дед же был чиновником акцизного ведомства, по карьерной лестнице дошагал до надворного советника. Вот такое «компрометирующее со стороны»...

Очень интересна биография отца Жени, Ефима Ивановича Зеленкова. Сын крестьянина Енисейской губернии родился 19 декабря 1889 года в деревне Борчанской Яланской волости Енисейского уезда и губернии. Учился в енисейской гимназии с августа 1907-го по июнь 1911-го, при отличном поведении обнаружил отличные же знания – «четверка» только по латыни! – за что и удостоился серебряной медали. Казалось бы, редко, но случалось подобное с крестьянскими детьми. Хотя… В семье не сохранилось ни воспоминаний, ни легенд, объясняющих причину того участия, какое принял в судьбе мальчика Влас Михайлович Курочкин. Когда в 1905-м Ефим не просто крестился, а был «присоединен к православию из австрийской секты чрез с. миропомазание», крестным отцом его стал именно Курочкин.

Информацию об этом человеке я нашла на сайте, посвященном Поместному Собору 1917-18 гг.:

«Курочкин Власий Михайлович

член Собора по избранию от мирян Енисейской епархии. Родился в 1853 г. в Красноярске в семье мещанина. Окончил семь классов гимназии в 1883 г. С 1883 г. преподаватель в Енисейском духовном училище, преподаватель в Енисейском уездном училище, его инспектор, преподаватель в мужской прогимназии и в женской гимназии Енисейска, надворный советник, член Енисейского отделения епархиального училищного совета.

Участвовал в заседаниях первой сессии Собора. Дальнейшая судьба пока неизвестна».

Что интересно, в одно время коллегой В.М. Курочкина была учитель немецкого языка енисейской гимназии Вера Александровна Ольшевская. Являлась ли она родственницей Татьяне Ольшевской-Зеленковой, пока неизвестно.

Почему семья Ольшевских перебралась в Барнаул, пока неизвестно тоже. Но вот Влас Курочкин в Барнауле побывал еще до революции. Об этом рассказала заметка в хронике «Жизни Алтая» от 6 июня 1914-го. Мне захотелось привести ее полностью, а не только те строки, в которых упоминается Курочкин. Ибо информация вельми любопытная (к тому же, описанное происходило буквально накануне Великой войны):

«Учительские курсы.

С 15 июня по 20 июля в Барнауле будут открыты педагогические курсы. Всего на курсы должно прибыть 80 человек народных учителей Барнаульскаго уезда. Цель курсов – подготовить недавно поступивших на службу учителей к педагогической деятельности, усовершенствовать в преподавании неуспешных и познакомить учащих (так называли педагогов – СТ) с новейшими методами преподавания. На устройство курсов отпущено министерством 5 т. рублей. Учащие народных училищ, вызванные на курсы, получат безплатныя квартиры. Учителя будут помещены в Николаевском училище, а учительницы – во втором четырехклассном.

Столоваться учащим будет предложено в общежитии курсисток.

Прибывшим на курсы будут даны прогоны вперед и обратно, от места службы до г. Барнаула. Кроме того, учащим будет выдаваться по рублю суточных.

Наблюдателем курсов назначен инспектор 2 района Томской губ. В.М.Курочкин. Руководители курсов будут: по арифметике – инспектор 7 района г. Голенович, по русскому и славянскому языкам – инспектор 1 района г. Воинов и по чистописанию – учитель городского училища г. Шахтарин.

Кто будет приглашен руководить преподаванием закона Божия и пения, - пока не выяснено».

Но вернемся к родителям нашего героя. Ефимий Зеленков сочетался браком 13 октября 1913 года в возрасте 23-х лет со слушательницей Высших женских курсов Татьяной Александровной Ольшевской, 20-ти лет. Причем – полагаю, таков был порядок - студент 3 курса медицинского факультета испрашивал разрешения на брак у «Его Превосходительства Господина Ректора Императорскаго Томскаго Университета». Более того, в деле сохранился типографский бланк, заполненный Ефимом – «Сведенiя прилагаемыя по ходатайствамъ студентовъ Императорскаго Томскаго Университета о разрешенiи вступить въ бракъ».

В сих «Сведениях» содержится информация о женихе и невесте. В частности, мы узнаем, что Ефим содержится в университете «на средства крестнаго отца учителя Курочкина». На пункт 3 «На какiя средства предполагаютъ содержать себя до окончанiя курса въ университете» (вот как серьезно подходили к студенческому браку!) ответ был таков: «На помощь отъ крестнаго отца и ея родителей и на средства, добываемыя уроками и летними зароботками».

Как у студента, у Ефима Зеленкова была отсрочка от призыва, но во время войны старшекурсники медицинского факультета служили в лазаретах. Призвали и Ефима в мае 1915-го; служил в лазарете зауряд-врачом, в декабре 1917-го вернулся в университет на 5 курс.

В этом поиске мне очень повезло. Как только я нашла того, кто мог бы мне сделать копии дела Ефима Зеленкова в томском архиве – случилось чудо: нашла я и потомка брата Жени! Причем, у него уже имелись копии того самого дела! К счастью, Роман оказался из числа хранителей памяти рода. И поиски он ведет уже много лет.

Роман живет в Самаре – именно туда был направлен служить его дед, подполковник авиации Виктор Ефимович Зеленков, младший брат нашего героя.

Виктор Ефимович Зеленков. Фото получено от потомков В.Е.Зеленкова.

От первого лица

В финале повествования я хотела бы дать слово… самому герою. В Госархиве края я нашла его личное дело. В нем содержится написанная рукой Жени…

«Краткая автобиография

Я, Зеленков Евгений Ефимович, родился в 1913 г. 28 августа в гор. Томске Новосиб. обл. Отец мой – сирота, воспитанник учителя гимназии, умер в 1916 г. (на самом деле в 1917-м отец еще был жив – СТ) от скоротечной чахотки, будучи студентом Томского медицинского института.

Мать с 1915 г. и по настоящее время работает на Томской ж.д. на ст. Тайга. С двухлетнего возраста живу у бабушки (учительница) в г. Енисейске.

В 1926 г. живу в г. Барнауле у тетки (врач), учусь в 22й Совшколе (9летке).

В 1929 году окончил 9тилетку.

В 1930 году (с этого года живу самостоятельно) поступаю в шк. ФЗУ при Барнаульском ПВРЗ. В 1932 г. оканчиваю эту школу по специальности слесаря-монтажника. По окончании ФЗУ остаюсь при этой же школе инструктором производственного обучения. С мая 1933 г. по март 1935 г. работаю в этой же школе освобожденным секретарем к-та ВЛКСМ. С марта 1935 г. работаю старшим слесарем-инструктором по ремонту механического оборудования в этой же школе и одновременно учусь на IV курсе вечернего рабфака. В августе 1935 г. по решению комсомольской и партийной организации отпущен на учебу в Томский Транспортный институт, который оканчиваю в 1940 г., получив звание инженера-механика паровозного х-ва.

Приказом НКПС назначен на работу в паровозное депо ст. Барнаул.

В настоящее время работаю инженером по безопасности паровозного отделения ст. Барнаул Томской ж.д.

В Комсомоле состоял с 1931 по 1939 г.

Кандидат ВКП(б) с 15/XII 1939 года.

Партийных и административных взысканий не имел и не имею.

Мое семейное положение: женат, двое детей (3 ½ и 5 лет).

Жена – окончила шк. ФЗУ по специальности электромонтера, в настоящее время учится на V курсе химического фак. Томского Гос. Университета.

Из близких родственников имею:

мать – работает на ст. Тайга в эксплоатационном отделении;

брат – летчик-инструктор аэроклуба на ст. Тайга.

Из родственников моих и со стороны жены репрессированных нет.

16/X-40 г. Зеленков (роспись)».

Что было дальше? В 1941-м Женя окончил курсы в Военно-Политической Академии в Москве. Первый его наградной датирован 1942-м: политрук минометной роты 116 Гвардейского стрелкового полка представлялся к ордену Ленина, но получил Орден Красного Знамени. В 1942-м наш герой заслужил медаль «За оборону Сталинграда». В июле 1943-го он был ранен. В начале 1944-го Женю представляли к Ордену Отечественной войны 1 степени, но дали II степени. Получала этот орден уже его вдова…

Семья Евгения Зеленкова. Фото получено от потомков В.Е.Зеленкова.

***

Признаюсь, когда я веду поиск своих героев, то нередко слышу вопрос «а он ваш родственник? нет? а почему вы его ищете?» Все очень просто – мне это нужно. Надеюсь, окажется нужным школьникам барнаульской двадцать второй, енисейской первой, иркутского лицея.

Евгений Зеленков. Фото из открытого источника.

Стиль и орфография приведенных документов сохранены.

Автор выражает благодарность за помощь в поиске Галине Ильиченко (Томск) и потомкам В.Е.Зеленкова (Самара).

9 мая 1945 года

2026-05-07T11:34:56.352Z

Эта фотография, которую я сохраняю в своих "закромах" уже несколько лет, связана с одним из моих поисков - юный гвардии майор был уроженцем Барнаула. (Фото из открытого источника).

Залыгин и Алтай

2026-05-03T12:00:53.172Z

В этой организации работал Павел Иванович Залыгин. Барнаул, здание Алтайсоюза на бывшем Московском проспекте. Из Госкаталога РФ.

СТОЛИЦА КРАЯ СТО ЛЕТ НАЗАД: "Барнаул - это вовси не город..."

"Залыгинский сериал" коротким не будет. Сегодня же я просто процитирую воспоминания писателя о Барнауле, "вычлененные" мной из его произведений.

"...другая оценка - порядочность"

"А вообще-то я видел многих дореволюционных интеллигентов (они были моими учителями в школе, а отчасти и в институте), и у меня сложилось впечатление, что самыми идеалистическими, самыми бескорыстными и самыми неустроенными в жизни были не потомственные, а интеллигенты именно первого поколения, выходцы из «низов».

Собственно говоря, в этом меня убеждала вся моя детская жизнь в Барнауле. Барнаул был тогда городом ссыльных - и еще дореволюционных, и тех, кто ссылался уже советской властью. Ссыльное население чувствовало себя чем-то единым независимо от политических взглядов: меньшевик ты, или эсер, или анархист - не имело значения. Я даже и не помню их политических взглядов, была другая оценка - порядочность. Порядочность собственная и всего того клана, к которому ты принадлежал.

В детстве я много болел, перенес ряд инфекций, и к нам домой систематически приходили врачи Элисберг и Казаков (Элисберг вскоре был расстрелян), но я не помню случая, чтобы возник вопрос о вознаграждении врачебного визита.

Отец тоже много болел и ходил к тем же врачам, они и ему помогали как могли, устраивали его в больницу.

Мы жили бедно, можно сказать, нищенски, иногда занимали комнатушку в коммуналке, а нередко жили в углах, то есть в комнатах проходных. При всем том я не помню случая, чтобы отец или мать посетовали на судьбу, поставили своей задачей изменить ее к лучшему. Они были непротивленцами".

"На побег товарищу"

"И отец и мать много читали (вслед за ними и я). Любимым писателем матери был Лев Толстой, отца - Владимир Короленко.

Вспоминаю еще, что Ленина, Троцкого, Луначарского и Чичерина родители иногда поминали словом «предатель», то есть предатель интеллигенции. Семашко, народный комиссар здравоохранения, так не обзывался - он на любом посту оставался «доктором».

Каждую весну по семьям таких вот интеллигентов ходил какой-нибудь молодой человек и просил на «побег товарищу», и мать уже в январе вздыхала: скоро весна, надо как-то выкроить полтинничек на «побег товарищу». Чаще всего беглецом оказывался Гвиздон - маленький, рыженький меньшевик, польский еврей, лодзинский портной. Он «бегал» каждую весну, и каждую осень его возвращали с польской границы с прибавлением срока ссылки. (В конце концов он, конечно же, был расстрелян.)

Он говорил на множестве языков (некоторое время был еще и механиком на океанском корабле, побывал по всему свету), но говорил так, что с первого раза его трудно было понять даже по-русски и, видимо, по-польски. В Барнауле он слыл неплохим портным.

Отец не раз говорил Гвиздону:

- Ну чего тебе неймется? Каждый год бегаешь - и все напрасно!

- Павел Иванович! - отвечал Гвиздон. - Я все равно убегу в Польшу, в город Лодзь. Я выпишу туда свою жену с деточками, - (у Гвиздона была русская жена-громадина, она каждый год рожала ему маленьких), - а тебе сошью костюм - ты в жизни не носил, носить не будешь, если я не убегу. Все еще не понимаешь? Вижу - не понимаешь… Жаль, жаль!

- Костюм ты мог бы сшить мне и в Барнауле!

- В Барнауле? Ты в уме ли? Да разве может быть в Барнауле такой матерьял, как в Лодзи? Да в твоем Барнауле и утюга-то настоящего портновского не было и нет! Швы разгладить во всем городе негде! А называется «город»!

При всем том Гвиздон был очень начитанным и знающим политиком, участником ранних лодзинских рабочих организаций. Маркса он знал назубок.

Каждую неделю ссыльные ходили в ГПУ отмечаться, и Гвиздон при отметке спрашивал:

- Товарищ! Гражданин! Я тут перевоспитываюсь на платформу советской власти, Маркса студирую, а у меня случай случился: никак не пойму Маркса насчет труда и капитала. Честное слово - столбняк! Будьте добры, у кого бы, у настоящего партийца, мне получить разъяснение? Прямо необходимо, иначе - могила, и больше ничего!

Настоящего партийца не находилось даже в окружкоме ВКП(б), где его ненавидели лютой ненавистью.

Мой же отец не имел никакой специальности и в конце концов стал продавцом единственного тогда в городе книжного магазина, мать работала далеко не всегда, так как ухаживала за больным отцом, если же отец оказывался без работы, она устраивалась библиотекаршей в детскую библиотеку - там всегда находилось хотя бы и временное место, а я радовался: книг, самых интересных, у меня становилось навалом.

И книжный магазин, и библиотека были теми местами, куда ссыльные интеллигенты сходились «поговорить», вполне, я думаю, безобидно, просто ради обычного общения.

Таким образом, мои родители были как бы связными. Я же был посыльным у одной совершенно необычной фигуры - ссыльного Георгия Сергеевича Кузнецова, меньшевика, активного члена Второго Интернационала, лично знакомого с Плехановым (а Плеханов и Мартов были чуть ли не единственными политиками, признаваемыми кланом барнаульских ссыльных).

Род мастеров Кузнецовых начинался со времен адмирала Ушакова, под руководством которого деревенские братья Кузнецовы строили русский флот в Одессе, а потом пошло и пошло - Кузнецовы стали выдающимися, великими мастерами. Георгий Сергеевич трудился на самых крупных предприятиях России - в Екатеринбурге, в Екатеринославе, в Питере. Путилов заключал с ним контракты, в которых предусматривалось, что сыновья-гимназисты Кузнецова имеют право входа в любые цеха Путиловского завода в любое время: Кузнецов хотел воспитать их все в том же потомственно-мастеровом духе. Это не удалось, его уже взрослые сыновья жили в Барнауле с отцом, но неизвестно, чем занимались, по-моему, ничем. Георгия же Сергеевича советское начальство вынуждено было уважать и даже любить, он мог восстановить разрушенный цех, с первого взгляда оценить любую новую машину - на что она способна и какой ей требуется уход. Был такой случай, когда он починил мотор самолета, хотя до этого никогда в жизни самолетов не видел. Он знал несколько европейских языков, так как не раз бывал в эмиграции и обладал удивительной памятью: помнил каждую страницу прочитанной книги и очень удивлялся тому, что далеко не все могут так же. Где-то к концу двадцатых годов была введена практика, в соответствии с которой меньшевик или эсер выступал в печати с письмом по поводу своих прошлых ошибок и заблуждений и с признанием советской власти. В газете «Красный Алтай» опубликовал такое письмо и Кузнецов. Ему тут же подали вагон, в котором он уехал на Украину и стал там директором одного из крупнейших заводов, через три года он был расстрелян. Хотя он и не вел со мной никаких разговоров, я все равно был подавлен этим человеком, его неторопливой, неразговорчивой умелостью. Ничего подобного в нашем клане (не нахожу другого слова) не было, он представлялся мне волшебником: невысокого роста человек, седеющий, даже седой, очень не любивший что-либо рассказывать о себе, о своих встречах с Плехановым, с Мартовым, с Вандервельде - а я уже знал эти имена, - с глуховатым голосом и помнивший все на свете.

Я разносил его записки (телефонов же не было) в разные учреждения и разным лицам. Я уверен, что в записках, которые я передавал, не было ничего политического, он никогда бы не позволил себе подставить меня, а через меня и моих родителей.

Индустриализация России была его мечтой, я думаю, именно поэтому он и написал свое письмо в «Красный Алтай» и согласился стать директором советского предприятия".

Еще о Гвиздоне и прочих - в другом произведении Залыгина. Есть повторения, но есть и нюансы:

"Я жил в Барнауле, густо заселенном политическими ссыльными, с которыми мои родители поддерживали добрые отношения: интересные люди! Интересные люди были и меньшевиками, и эсерами, и «новая» ссылка в лице большевиков — уклонистов, оппортунистов, оппозиционеров. Все они воспринимались тогда просто, естественно, без той злобы и непримиримости, которую открыл год 1929, год «великого перелома». Ссылками Россию — а Сибирь особенно — не удивишь. Вот я и вспоминаю, какие были тогда занятные фигуры. Не самые выдающиеся личности, нет, а именно занятные приходят прежде всего на память.

Ну вот был такой польский бундовец и меньшевик Гвиздон, маленький, рыженький, с невероятным каким-то акцентом, в прошлом судовой механик, а в еще более отдаленном прошлом люблинский портной. Именно портновское мастерство было его страстью, но в Барнауле он шить не хотел, шил, конечно, но безо всякого энтузиазма, мечтая о Варшаве, на худой конец о Люблине.

Была у Гвиздона жена - здоровенная сибирячка Евдокия, она приносила ему рыженьких младенцев круглым счетом по два каждые три года. Однако это не мешало Гвиздону пускаться каждую весну в бега, он достигал-таки очень неспокойной в те времена польской границы, там его ловили и возвращали в Барнаул с добавкой нескольких лет к сроку ссылки. Но Гвиздон свои сроки и не считал: десять или пятнадцать лет - какая ему разница?!

Весна - и нет Гвиздона в Барнауле, в его портновской мастерской по улице Гоголевской, и снова вздыхает Евдокия:

- Мой-то - обратно убег...

И это, эти побеги, тоже никем не воспринималось как ЧП. Больше того - они входили в наш барнаульский быт того времени, и в конце зимы по домам и домишкам улиц Алтайских (мы жили на Третьей Алтайской) ходил какой-нибудь человек, затевал с жильцами разговор о том о сем, потом распахивал шубейку - там у него висела церковная жестяная кружка - и говорил:

- На побег товарищу...

Мать уже с января начинала беспокоиться: скоро март, а у нас на побег товарищу и полтинничка нет, нехорошо, надо как-то сэкономить.

...А при очередной встрече с Гвиздоном происходил такого рода зондаж:

- Ты чего это бегаешь-то, Гвиздон? - спрашивал отец. - Если уж бегаешь, так и убежал хотя бы один раз!

- A-эх, Павил Иванович, Павил Иванович, - грустно вздыхал Гвиздон, - мичта! Ты понимаишь ли, что такое есть мичта?

- Ну а если реально - в чем твоя мечта? На самых первых порах в чем она?

- Сшить костьюм! Сшить костьюм и смотреть, как человик идет в моем костьюме по прошпекту Варшавскому в Люблине, совсем хорошо - по Люблинскому прошпекту в Варшаве! Он идет на засиданье министров. О-о-о! Это, Павил Иванович, это картина! Это, если так, если так, это Рубенс!

- На кого же ты хочешь шить, Гвиздон? На Пилсудского, что ли? На Рубенса?

- Тьфу-тьфу! Пилсудский - польский черносотиниц, как можно!

- Тогда на кого?

- Конично, на кто-нибудь руководителя моей партии. Только!

- Руководитель социалистической партии никогда не интересуется покроем своих костюмов!

- Заинтирисуится! - отвечал дальновидный Гвиздон. - О-о! Как заинтирисуится! Я заинтирисую!

- Хороший костюм можно сшить и в Барнауле.

- В Барнауле? Как это, по-твоему, по-русски я хочу сказать, - в зас... Барнауле? Никогда! Костьюм нужен шить на фигуру, конечно, но шить на фигуру - этому мало дела. Много дела - шить к обстановке, могу сказать - нужен шить на дворец польского сейма, на оперный театр Варшава, на костел святого Креста. Скажите мне, вот ты и Любовь Тимофейна скажите: на какого и такого святого можно шить в Барнауле? На какого и такого, если Барнаул - это вовси не город, а только один городской юмор? Какой и такой костьюм можно шить на юмор?

Таков был Гвиздон. Людей неимущих, ссыльных прежде всего, он обшивал бесплатно и, как помнится, в спорах на политические темы был находчив и умен. Это уже из того следовало, что нередко он говорил:

- Надо бы убижать. Надо успивать, пока ваш неп не кончался... Надо бы успивать звать Варшаву Евдокию Петровну з детками...

Но убежать Гвиздон вовремя не успел. С 1931 года он бегать перестал, а в 1937 году его вообще не стало.

Так мне рассказывали позже.

***

Ну а чего стоил Георгий Сергеевич Кузнецов, деятель II Интернационала, рабочий-металлист, удивительный мастер на все руки! (Он послужил мне как прототип, когда я писал Казанцева в романе «После бури».) Лишь только через газету «Красный Алтай» он выразил желание сотрудничать с советской властью, как его тут же назначили директором крупного завода на Украине, кажется в Кривом Роге. Но там Георгий Сергеевич не дожил и до 1937 года.

А врач Матвей Павлович Элисберг! Этот ссыльных бесплатно пользовал, да и нашу семью тоже. Мать так и говорила отцу:

- Пойдем, Павлуша, к Элисбергам. Поговорим, а он заодно и Сережу послушает...

«Поговорим», «поговорить», «давно не говорили», «вот уж поговорили так поговорили», «мы с ним всегда разговариваем», «я при нем молчу» - это было исчерпывающей характеристикой тех отношений, которые складывались между людьми. Радио не было, о телевидении и речи нет - были только разговоры. И не так уж просто было «разговаривать», это стоило риска. Особенно в зимнее время. Вот в каком смысле.

Собирались в каком-нибудь доме по предварительному уговору (домашних телефонов не было ни у кого, служебных раз-два и обчелся) попить чайку. Взрослые пели русские народные песни, дети веселились сами по себе, потом все вместе играли в шарады, а настало время расходиться по домам - и лица у гостей озабоченные: как бы по дороге не раздели! Риск большой, особенно на окраинах - а все наши знакомые жили на окраинах, - глубокой же ночью раздевали и в самом центре города. И при встречах знакомые спрашивали друг друга: «Ну как здоровье? А на ваших улицах нынче раздевают?»

Отчасти всех утешал доктор Элисберг.

- Ничего, - говорил он, - если разденут - я постараюсь, чтобы шубы нашли и вернули.

Доктор Элисберг работал еще и в тюрьме, в каменных постройках бывшего женского монастыря (позже в этих постройках побывали многие, если уж не все ссыльные, доктор Элисберг тоже. Погиб же он в трюме корабля, на котором заключенных перевозили на Камчатку, - так я слышал.) Воры и грабители всего города Элисберга отлично знали и часто предлагали ему свои услуги по розыску украденного или снятого. Однажды был раздет и сам доктор, но ему его шубу - с двумя большими кусками сала в придачу - принесли домой с глубокими извинениями сами грабители.

Все мы это знали, все доктору верили, но мать говорила:

- У Сережи здоровье плохое... Простудится ведь. Раздетый-то..."

"Сводить концы с началами"

"Дома меня очень рано приучили к труду - лет шести-семи я уже подрабатывал: кормил соседских кур и поросят, таскал по полведра помоев на помойку, если соседка стирала или мыла полы.

Будучи учащимся техникума, студентом вуза, я обязательно где-то работал всерьез, в штате (то ли в газете, то ли в вечерней школе, то ли при каком-нибудь состоятельном клубе вел литкружок), и так я мог помогать родителям.

Другую свою особенность я, наверное, приобрел тогда же, в детстве: это нелюбовь к политике.

Я читаю политические статьи, иные - с большим интересом, но не представляю себе политика, да еще и карьериста - а это вещи почти однозначные - как человека. Я никогда не написал бы толком политика как героя своего произведения, не смог бы. (И многие писатели, я знаю, этого не могут.)

В детстве, да и в юности отец несколько раз пытался просветить меня на этот счет, но мама была категорически против:

- Вырастет - сам разберется!

Я вырос, но не разобрался. И не жалею: у меня есть другие, более существенные для меня интересы.

Бывало, отец приносил домой нелегальные социал-демократические издания, советовал прочесть. Мать, наоборот, читать не советовала:

- Нужно очень многое знать, чтобы понимать в политике. Просто так, с ходу, это невозможно! Просто так - очень легко искалечиться!

* * *

Должно быть, я слишком много места отвожу своему детству, но это потому, что оно было демократичным - опять-таки не в политическом, а в чисто житейском отношении.

Я столько повидал хороших русских людей, подлинных интеллигентов - дай Бог каждому! Все они в поведении своем - демократы.

Не могу сказать, что я всю жизнь руководствовался детскими впечатлениями, - нет, я забыл о них на долгие десятилетия, никогда не вспоминал их. Но теперь, уже стариком, я не без удивления сознаю - детство-то больше всего мне и запомнилось. Вот говорят: старики впадают в детство; говорят, и даже сокрушаются по этому поводу. Но сводить концы с началами - это прекрасная мудрость природы!"

"Родители - при чем"

"Собственно говоря, то, что я пишу о своем детстве, больше относится к тем взрослым, которые меня окружали, которых я знал.

Я воспринял от них некий - демократический - стиль поведения, и где бы мне впоследствии ни приходилось быть и жить - в деревне ли, за границей, в академических кругах или на работе, - стиль этот оказывался к месту, был тем, что нужно, мне легко было с людьми, разве только при посещении ЦК КПСС у меня возникало ощущение, что здесь я - посторонний и держаться мне надо как постороннему, как посетителю.

Мне казалось, что я таким родился, а мои родители тут ни при чем, и только недавно до меня дошло: родители - при чем. А «детская» демократия существует (или не существует) в разных сословиях и семьях по-разному, и мне повезло, что окружающие меня в детстве взрослые тоже в какой-то степени несли в себе детскость, если хотите - качество, свойственное демократии вообще.

Конечно, и сейчас я встречаюсь и рука об руку работаю с демократами, людьми очень близкими мне по духу, но, повторяю, все-таки самые большие впечатления произвела на меня демократия детства, как я ее нынче называю. А то, что старики идеализируют детство, это естественно: детство ведь тоже идеализирует и всю окружающую жизнь, и самое себя".

"Седни нам недосуг"

"Нэп помню - это уже вполне сознательно и как бы даже участвуя в нем. Я учился в барнаульском сельхозтехникуме - старинное, еще демидовское здание окнами на ту же самую площадь. В этом здании проходили нередко заседания правления Алтайского союза кооперативов. Мужики-правленцы в посконных рубахах с витыми поясками беседовали друг с другом.

После того мало где и мало от кого я слышал такие же выразительные и такие толковые речи. Бестолковых речей там не было, ораторов, если они говорили не по делу, тут же сгоняли с трибуны: «Седни нам недосуг. Завтре доскажешь!»

И коллективизацию помню. Как проходила она в Барнаульском районе, в Бельмесовском кусте - все в мельчайших подробностях. Она проходила при самом активном участии все тех же мужиков и без особых потерь на раскулачивание - этот район, как говорится, бог (относительно) миловал. К тому же и урожай от «первой большевистской весны» 1931 года вышел в наших краях отменный, и его убрали. Ну, правда, молотили до весны.

"Кодекс интеллигентности"

"Нынче, когда я вспоминаю все это, когда думаю, что это были за люди, я определяю их одним словом - «утописты», иногда и двумя: «русские утописты».

О чем они в ту пору вели свои бесконечные разговоры? Советской властью сосланные в Сибирь, они эту власть не ругали, нет. Несогласие было, ругани не было. Главными упреками были - жестокость гражданской войны и отсутствие многопартийной системы после войны. Но и к однопартийности присматривались внимательно: а вдруг получится? Ведь уже и получается кое-что, и вполне может быть, что на каком-то этапе единовластие и единодушие достигнут большего, чем может достигнуть многопартийность и разноголосица. Надо, надо посмотреть. Надо пожить. Материальная сторона этого «пожить» мало кого интересовала.

И вот еще что: все верили в светлое будущее, причем не столь уж и отдаленное. Если большевики одни не будут справляться, что же, вот тогда они и призовут на помощь меньшевиков и эсеров, а может быть, даже оставшихся в живых кадетов. Надо, надо посмотреть, будущее России в ее собственных руках, в этом сомнений не было: от интервентов Россия отбилась.

Ну и такой вопрос: а власти-то, барнаульские большевистские власти того времени как относились ко всей этой ссыльной публике? С которой они то и дело были знакомы лично, с которой лет двенадцать, а то лет восемь тому назад, при царском правительстве, они, бывало, вместе сиживали в одних тюрьмах, в одних камерах, путешествовали в одних арестантских этапах?

Я на этот счет вспоминаю такой случай, точнее случаи. Когда мы жили на Третьей Алтайской, окно нашей комнаты выходило в палисадник соседнего дома, хозяйка которого содержала пансионат для ссыльных. Она, офицерская вдова, сдавала им комнаты и углы, готовила нехитрую пищу, стирала бельишко. А в палисаднике у нее стояли скамьи и топором рубленный длинный стол - все лето за этим столом и шли «разговоры», иногда очень громкие. Мать этот шум очень переживала: не дают, негодяи, спать Павлуше, а ему завтра на работу! Сердиться-то она сердилась, но сказать негодяям хоть слово, остановить гам и шум так ни разу и не решилась, стеснялась. Гам особенно усиливался в те субботние вечера и ночи, когда к этой компании присоединялся... секретарь окружкома ВКП(б) товарищ Нахимсон (кажется, так). Вот уж тут был шум так шум - все набрасывались на одного, один на всех. Не смогу передать существо этих споров, не помню, да и проходили они ночью, но вот когда они вдруг смолкали, я просыпался, выглядывал в окно и видел, как товарищ Нахимсон усаживается в незамысловатую пролетку, а его собеседники, провожая, стоят вокруг. Кучер кричит: «Ну, ну, Гнедко, шевелись-ка-а-а!» - и увозит Нахимсона (на Гору, где тогда уже была окружкомовская дача), а кто-нибудь из его недавних собеседников провожает Нахимсона так:

- Узурпатор! Приезжай, узурпатор, в следующую субботу - посмотришь, что от тебя останется!

В следующую субботу Нахимсон приезжал, и все повторялось сначала. Ну а если почему-то он в субботу не приезжал, вся компания заметно скучала. Одна только моя мать и бывала довольна:

- Слава богу, хоть потише будет и пораньше разойдутся!

Я же не знал такого слова «узурпатор», в нашем ребячьем лексиконе оно не значилось, и я думал, что это страшное какое-то ругательство, и стеснялся спросить у взрослых, что оно значит.

***

Русская интеллигенция, как мы теперь понимаем, в значительной мере была утопична в поисках своей духовности, в мечтах о свободе, равенстве и братстве, и это нынче опять-таки само собой разумеется, разумеется часто с усмешкой и удивлением. Но вот еще в чем дело: человек, именующий себя интеллигентом, тем самым брал на себя совершенно определенные моральные обязательства. Мерилом интеллигентности были не только убеждения, и мораль, и творчество как таковые, но и поступки.

Человек, оскорбивший прислугу, незнакомого прохожего, мужика, приехавшего на базар, нищего, сапожника, кондуктора, в интеллигентной среде не принимался, от него отворачивались, но тот же человек, надерзивший начальству, а то и плюнувший ему в лицо (тогда говорилось «в физиономию»), вызывал полное доверие.

Но доносить нельзя было ни на кого, даже на начальника. На начальника можно было подать официальную жалобу, еще лучше подать заявление об уходе с работы с изложением причины ухода: не хочу служить под начальством взяточника или еще что-то в этом роде. Вообще грубость не допускалась нигде, кроме как в отношениях с начальством, - странно, но факт.

Карьеризм ни в какой степени не поощрялся, но в отдельных случаях был терпим: если карьерист «не забывал бедных и своего собственного достоинства» - примерно такое было правило.

Обогащение было презираемо, особенно в тех случаях, когда разбогатевший человек никому не оказывал материальной помощи. К богатому человеку не зазорно было прийти если уж не с требованием, так с настойчивой просьбой пожертвовать на такие-то и такие-то общественные и благие нужды.

Именно потому, что интеллигентность предусматривала мораль поступка и образа жизни, она и не была сословностью, и граф Толстой был интеллигентом, и мастеровой был им.

Удивительно было и то, что подавляющее большинство этих людей были интеллигентами в первом поколении - дети крестьян и мещан, дети рабочих и рабочие, поповичи и поповны, купеческие отпрыски, порвавшие со своим сословием. Интеллигенты потомственные были даже более свободны в своих поступках и часто имели увлечения - театральные, музыкальные, туристические или какие-то другие. Для интеллигентов же первого поколения интеллигентность была их самым сильным увлечением, если на то пошло - своеобразным патриотизмом. Я знаю это по своим родителям.

Кодекс интеллигентности никогда и нигде не был написан, но понятен был всем, кто хотел его понять, тот и знал, что такое хорошо, а что такое плохо, что можно, а чего нельзя.

Кроме того, интеллигентность обозначала еще и товарищество, взаимопомощь и совет. Совет в том смысле, что в любом затруднительном случае жизни человек обращался за советом к близким людям. Я помню, как моя мать говорила: «Все-таки очень жаль, что товарищ Сталин оказался малоинтеллигентным человеком. Но неужели у него нет товарищей, которые бы его поправили?» Вообще когда чей-то поступок осуждался, очень серьезным обвинением было и такое: «Поступил очень плохо, и представьте себе - ни с кем не посоветовался!» Давать советы было очень ответственным делом, люди ночами не спали - думали: вот ведь какой случай - не знаешь, что и посоветовать! К советчику шли и с упреками: вы посоветовали, а вышло вот как плохо. Вот и поставьте себя на место человека, которому вы дали свой совет!

И еще такой был неписаный порядок: всякого рода осуждение, порицание, недовольство по отношению друг к другу редко высказывались вслух, тем более многословно, это считалось плохим тоном. Хороший тон был - дать понять. Дать понять тем, что человека переставали приглашать в гости и не приходили к нему, сухо с ним здоровались или не здоровались совсем, но это уже в самых крайних случаях. Кроме того, в каждой компании был человек, который «не стеснялся». Он и произносил в лицо осуждение тому, кто, по общему мнению, это заслужил. К такому нестеснительному относились с уважением: он может!

И еще была такая черта, как доверие. Вспоминаю, каким прямо-таки беспредельным и даже наивным бывало доверие одного человека к другому, и до сих пор удивляюсь этому.

В Барнауле зимой, в конце 1919 года, шла артиллерийская перестрелка между красными, которые занимали привокзальную часть, и белыми, закрепившимися на Горе. Снаряды летели через весь город, в котором не было ни тех, ни других. Казалось, вообще никого.

Моя мать работала библиотекаршей на Горе и каждый день ходила в расположение белых, полагая, что женщину никто не может, не имеет морального права обидеть.

И вот однажды вечером, уже темно было, мать вернулась с работы не одна, а в сопровождении белого офицера. Меня особенно поразили его блестящие сапоги. Все мы ходили в пимах (валенках), а этот щеголял в сапожках умопомрачительного блеска.

Офицер представился отцу.

- Сударь, - сказал офицер, - вашей жене небезопасно ходить вечером одной. Поэтому, пока это возможно, я буду провожать ее. Для меня это не составляет труда - моя батарея стоит рядом с ее библиотекой.

- Лучше не надо, - сказал отец.- Пусть уж Любочка ходит одна или совсем не ходит. Я уговариваю ее не ходить на работу, но она непослушная.

- Вы мне не доверяете? - спросил офицер. - Но, поверьте, я же интеллигентный человек!

- Откуда вы родом?

- Из Харькова.

- Ах из Харькова! Действительно очень интеллигентный город.

И офицер несколько дней провожал маму домой. Потом красные заняли весь город, белые отступили на восток.

Но это еще не все.

Хозяин нашего дома, у которого мы жили, который и не скрывал своих белых убеждений, настучал красным: у меня квартирантка, так вот ее каждый день провожал с Горы офицер-улан! И уже поздно вечером, перед самым сном, к нам пришли два красноармейца выяснять что к чему. Хозяин стоял за занавеской - наш угол был отделен от коридора только занавеской - и слушал разговор. А разговор был такой.

- Вы Залыгин Павел Иванович? - спрашивал красноармеец постарше.

- Да, я...

- Где работаете? Кем?

- Я делопроизводитель в Алтайском союзе кооперативов.

- Почему в постели?

- Я болен.

- А это ваша жена?

- Это моя жена.

- А почему ежедневно ее провожал белый офицер? Это был ваш знакомый?

- Он был из Харькова. Больше я ничего о нем не знаю.

- Почему белый офицер провожал вас?

- Как это почему? - удивилась мать, оставаясь при этом совершенно спокойной. Не в пример болезненному и нервному отцу, она никогда и ничего не боялась (так, безбоязненно, и дожила до девяноста лет).

- Наверное, потому, что этот офицер был интеллигентным человеком... - Потом она посмотрела на старшего красноармейца и спросила его: - А вы не с Урала? Произношение у вас уральское.

- С Урала... - подтвердил тот. - Рабочий. Доменщик. А как зовут вас?

- Так я и думала! Так я и думала, что вы тоже интеллигентный человек. Все доменщики - интеллигентные люди. Но тогда зачем же вы спрашиваете, почему меня кто-то провожал с наступлением темноты, да еще при перестрелке белых с красными, красных с белыми?.. Зовут меня Любовь Тимофеевна. Но вы меня очень удивили!

- Вот и хорошо, - сказал старший красноармеец. - До свидания, Любовь Тимофеевна. До свидания, Павел Иванович. Будь здоров, мальчуган.

И красноармейцы вышли за занавеску, и я слышал, как младший красноармеец сказал хозяину нашего дома:

- Ты - падла, старик! Гляди, еще раз - и мы тебя прямо в твоей же ограде...

Ограда по сибирскому говору значит двор".