yanella

«напиши за меня письмо»

2024-01-04T18:17:56.783Z

— Добро пожаловать, чем можем быть обязаны? — Акааши говорит это своим привычным спокойным голосом, который растворяется в шуршание бумаг и щелчках печатной машинки, — вам нужно отправить письмо или получить? — очки съезжают ниже, заставляя его слегка поморщить нос и наконец-то отвлечься от стопки бумаг, чтобы поправить очки и поднять взгляд на вошедшего гостя, — ох, здравствуйте, Бокуто-сан?

— Здравствуй, Акааши, — Бокуто все такой же странный рядом с ним, как и последние несколько лет с момента его третьего года в старшей школе — немного избегающий и неловкий, но все такой же шумный и липучий с этой улыбкой, глазами горящими и голосом, что заставлял по телу Акааши мурашки пробежаться, — я к тебе по делу, точнее по работе…

Под взглядом Кейджи он чувствует себя еще более неловко, просто потому что его друг не совсем его понимает — Бокуто не умеет выражаться словами так, чтобы описать все свои чувства и то, чего он хочет, ему проще показать и сделать, но с Акааши нужно по другому без всех этих громких заявлений и букетов огромных, за которыми ничего не видно. Он всегда говорил, что счастье любит тишину, а Котаро так не умеет — слишком сложно и не в его стиле. Поэтому он здесь и наверное эта ситуация такая глупая до жути, что его чуть на нервный смех не пробивает. Бокуто мог бы пойти к любому другому человеку, который занимается тем же чем Акааши — быть автозапоминающей куклой в их время достаточно популярно, а так же сложно. Он все еще очень хорошо помнит эти учебные дни, когда Кейджи сидел с ним бок о бок и пытался не только красиво изложить слова на бумаге, но еще передать истинные чувства заказчика. Такие люди, как Акааши Кейджи — невероятные, Бокуто правда ими восхищается, потому что лично он, даже себя понять нормально не может, а они видят самую суть человеческой души. Поэтому он и вправду мог пойти к любому другому человеку хоть в этом же отделе или поехать в совершенно другой — не имеет значения, но он стоит здесь перед Акааши, потому что, как бы то ни было, он знает его намного лучше остальных.

Акааши Кейджи понимает его лучше всех.

Акааши Кейджи…

У Бокуто в голове мысли путаются, заставляя его нервно сглотнуть и волосы свои взъерошить так, как он всегда делал, когда ужасно волновался. Это заставляет Акааши заволноваться и полностью бросить дело, которое до этого он все же пытался довести до конца. Он не может сказать, что Бокуто для него был как открытая книга, нет, просто он очень хорошо знает его привычки, которые не меняются уже очень много лет.

— Вы хотите, чтобы я написал письмо? — Кейджи прощупывает почву, потому что знает — если он не сделает это самостоятельно, то из Бокуто это придется вытаскивать чуть ли клещами еще несколько часов, — какое? — если честно, он не хочет получать на него ответ, потому что ужасно по глупому боится, ведь Акааши все еще не смирился — не смог, наоборот свои чувства не высказанные под сердцем хранит и лелеет день ото дня.

— Романтическое…

Между ними повисает тишина и только Акааши слышит, звук разбивающего стекла — это его душа превратилась в мириады осколков и впивается во внутренности, желая сделать только больнее. Это глупо. Любить безответно так глупо, но Акааши это делал изо дня в день, как будто это ритуал какой-то — пропустишь и все пойдет под откос.

Их фотография с выпуска Бокуто все еще стоит в рамочке на комоде в спальне.

Его рубашка, которую он забыл, оставаясь на ночь однажды.

Их встречи на выходных и быстрые телеграммы, когда Бокуто уезжает из города на пару недель.

Он все еще в его жизни — затесался так плотно и не желает уходить. Питает надежды, кормит своей улыбкой и теплыми взглядами, а потом приходит к нему и просит помощи в написании романтического письма. Кейджи хочется засмеяться, но он лишь показывает эту привычную для Котаро улыбку и рукой машет на стул по другую сторону стола.

— Признание? — Акааши не тычет пальцем в небо, просто он бы к нему начал приходить еще раньше, окажись это не романтическим признанием, Бокуто в ответ лишь кивает и садиться на стул, так что теперь они смотрят друг на друга, не отрывая взгляд, а их ноги то и дело соприкасаются под этим узким неудобным столом.

— Не думал попросить у начальства новый стол? — Котаро обводит взглядом стопки бумаг, которые украшали все пространство вокруг них, а потом возвращается все свое внимание на Акааши, который тяжело выдыхает, как будто это был очень болезненный для него вопрос.

— Я привык, настолько, что потеряюсь, будь у меня места немного больше, чем сейчас, — на его губах показывается легкая полуулыбка и Бокуто не может не улыбнуться в ответ, потому что с Акааши всегда так — тепло и уютно настолько, что об этом кричать хочется на каждом переулке, — вернемся к работе, а то я принял вас без записи, Бокуто-сан.

— Оу… — у Кейджи в глазах ноль осуждения, только звезды, которые может видеть только Бокуто, но даже так ему все равно неловко сбивать его с установленного рабочего режима, зная, как сильно ему это важно, — прости, я не займу много времени, — он снова волосы взъерошивает, пальцами закапываясь в них все глубже, чтобы у корней чуть сжать и мысли в порядок привести, — мне нужно что-то короткое, не слишком пестрое, больше простое, но цепляющее.

— Вот как, — сердце неприятно ноет и понятно почему — Бокуто действительно любит, причем так по-детски и тонко, что Акааши завидует, ведь это кто-то, кто не он и от этого так паршиво внутри становится, — какой он, этот человек?

— Акааши, он невероятный! — этот взгляд и голос говорит о многом — Котаро относится так только к тому, что ему действительно важно, говорит так, будто нашел самое настоящее золото, а глаза так и горят этим неподдельным восхищением, — он понимает меня с полуслова, всегда знает, чего я хочу! Он всегда рядом и поддерживает в трудный момент. Я хочу быть для него таким же человеком, чтобы он мог на меня положиться. Хочу, чтобы он знал, что я всегда рядом!

— Этот человек и вправду невероятный, Бокуто-сан, — слова льются тихо и спокойно, пропадая в щелчках клавиш печатной машинки.

Он кусает внутреннюю сторону щеки, и улыбается, когда Бокуто вновь привлекает его внимание громкими возгласами. В голове Акааши самый настоящий ад, где здравый смысл кричит ему отпустить и больше не возвращаться — просто потому что для Кейджи эта боль какая-то непосильная. Ему хочется сердце из груди вырвать и голову от воспоминаний отчистить, пока до его ушей доходят эти восхваления, а пальцы стучат по клавишам идиотским.

— А еще, у него глаза красивые — напоминают звездное небо.

«Акааши, у тебя глаза такие красивые, никогда таких не видел!»

На его губах на секунду помелькает грустная усмешка, пока Котаро увлеченно жестикулирует вспоминая еще какие-то мелкие детали. Он не знает, что расстраивает его больше, что теперь эти слова будет слышать кто-то другой или что этот «кто-то» даже не известный ему? Разве друзья не говорят о подобном? Это уже походило на какую-то огромную яму, которую Кейджи выкапывае себе своими беспрерывными размышлениями. Из нее будет не выбраться — один шаг и ты на самом дне.

«Он тебе не доверяет».

«Вы никогда не были друзьями».

«Он любить кого-то, кто не ты».

— Кому отправляем? — вопрос звучит вместе с последним щелчком клавиши, что разрезает эту короткую тишину, повисшую между ними.

Бокуто почему-то молчит. Не хочет говорить? Или ему не нравится текст, что вышел из под рук Акааши? Он перечитывает его раз за разом и улыбаться начинает еще больше — по-особенному ярко и влюбленно.

Это точка невозврата для Акааши Кейджи. Любовь оказывается умеет убивать.

— Я был прав, — Котаро проводит подушечками пальцев по строчкам, чуть размазывая еще не до конца высохшие чернила, — ты понимаешь меня лучше всех на свете, — Кейджи хочется засмеяться после этих слов, ведь человек, кому предназначен этот несчастный листок понимает Бокуто намного лучше него, — а получатель ты, Акааши.

И где-то здесь мир переворачивается и лист бумаги, протянутый обратно, уже не кажется ему таким дурацким. Акааши молчит, смотрит на текст, что сам напечатал пару секунд назад, а потом понимает, что некоторые буквы начинают в кляксы превращаться из-за слез, что беспрерывно стекают по щекам.

— И я люблю вас, Бокуто-сан.

Голос Акааши мешается с шелестом бумаг, оседая на пыльные полки в кабинете, но один единственный человек, что сидит перед ним сейчас, точно их услышал.

"Больше, чем ты можешь себе представить"

2023-12-28T22:54:01.648Z

Никто не знает точно, но недавно по Академии Сумеру стали ходить невероятные слухи. Кто-то говорит, что это бредни бедных секретарей, которых изматывает Великий Мудрец, другие же говорят, что они не только слышали, но еще и видели все это воочию. Студенты перешептываются между собой, прячась по углам Дома Даэны и собираясь в целые кружки по интересам в коридорах заведения.

“Поговариваю, что Великий Мудрец аль-Хайтам уходит в отпуск!”

“А кто будет его заменять?”

“Это вовсе не важно… Я слышала, что он не просто берет отпуск, а уезжает в путешествие с никем иным, как с Господином Кавехом!”

“Со знаменитым Светом Кшахревара?!”

“Да тише вы!...”

Кто бы знал, как аль-Хайтаму нравится слушать подобные разговоры. Улыбка то и дело появляется на его губах, а порой он и вовсе начинает напевать мотив песни, которую Кавех обычно слушает по утрам, потому что его душа радуется и ликует. Конечно, его желание поправить всех и напомнить, что он лишь “временный” Великий Мудрец очень высоко, но он действительно сдерживается, стараясь не испортить эту очень милую и правдивую цепочку, так называемых, слухов.

Раньше, все думали, что их предназначение в этой жизни заключается в том, чтобы так или иначе намекнуть на их плохие отношения с Кавехом или сделать акцент на том, что аль-Хайтам слишком предвзято к нему относится. Не обошлось и без тех, кто нарочито порочил имя Кавеха, рассказывая байки о том, как ранее талантливый архитектор настолько низко пал, что пришел обивать пороги дома аль-Хайтама. Но такие слухи долго не задерживались на территории Сумеру, а в последствии все попросту стали бояться упоминать это даже вскользь и уж тем более в присутствии “надоедливого соседа Кавеха”.

В любом случае нынешние разговоры были ничем иным, как самой настоящей правдой. Даже те, в которых люди говорили об излишне довольном аль-Хайтаме и его прекрасном настроение. Он совсем не обращал внимание на то, что стал приходить на работу заранее и уходить на пару часов позже – если это позволит ему без лишних проблем покинуть Сумеру на три самые чудесные недели в его жизни, то он переберет снизу доверху весь архив по нескольку раз. К счастью, таких подвигов не пришлось совершать, так что сон Хайтама не особо пострадал из-за резких изменений в его рабочем графике.

– Вы сегодня какой-то особенно счастливый, – Панах перебирает стопки документов на заваленном столе аль-Хайтама, пока тот проверяет порядок архивных папок и их содержимое.

– Сегодня мой крайний день, – он говорит это спокойно, но на его губах расцветает такая нежная улыбка, что бедный Панах забывает, чем вообще занимался.

– Ох, и вправду.... – на самом деле он не мог сказать, что именно его поразило: сама аура аль-Хайтама, от которой буквально веяло любовью, или же то, что время, когда ему практически месяц придется не иронично жить на работе, настал так быстро, – тогда желаю вам хорошего отпуска.

– Уверяю, он будет самым чудесным.

Хайтам ставит последнюю подпись на, каком-то из пропущенных, бланков и, впервые за последнее время, просто испаряется со своего рабочего места настолько быстро, как будто его вообще там никогда не было. Панах успевает издать только молящий вздох перед тем, как двери в кабинет окончательно закроются. Все, что будет происходить дальше, аль-Хайтама не волнует, как минимум на ближайшие три недели, в течении которых он планирует лицезреть красивого и безумно счастливого Кавеха.

– Прости, я задержался, – Хайтам убирает обувь на полку, и проходит вглубь их дома, взглядом цепляясь за хаос, который развел архитектор везде, где только можно, – но я зашел к Ламбаду и купил нам ужин.

– Ужин это очень хорошо, я совсем про него забыл, – Кавех сидит на полу, обложившись всевозможными вещами в попытке отсортировать нужное от того, что им точно не пригодится, но по всей видимости это занятие скоро должно было свестись к огромному провалу, – я не понимаю, что нам нужно. Я никогда не ездил куда-то настолько надолго, тем более в другой регион, а что если мы забудем что-то очень важное? – у архитектора настал момент отчаяния, в котором он издает шумный вздох сомнения и падает назад в груду отброшенных вещей.

– Мне кажется, ты сильно заморачиваешься, – аль-Хайтам не может сдержать тихого смеха, потому что эта картина вызывает у него море теплых чувств внутри, которые он попросту не может, да и не хочет сдерживать, – наши зимние вещи я забрал вчера, а теплые плащи доставят завтра в десять утра, – его голос чуть повышается, чтобы Кавех имел возможность услышать его, пока он находится на кухне, дабы оставить там принесенную еду, – и даже если мы что-то забудем, то просто купим это там, не нужно так загружаться, – он возвращается обратно и садится рядом, начиная аккуратно перебирать его растрепанные волосы, – давай поужинаем, а потом вместе разберемся с этим, договорились?

– Я просто хочу, чтобы мы хорошо провели отпуск, отдохнули, побывали на всех новогодних ярмарках и фестивалях. Знаешь там, шарики, фонарики, салюты, все дела, а не бегали по магазинам, потому что я забыл что-то взять, – Кавех яро жестикулирует, взглядом сверля потолок, и говорит так, как будто из-за одной несчастной вещи может случится самый настоящий апокалипсис, но его поток рассуждений приходит в тупик, стоит ему перевести свое внимание с потолка на аль-Хайтама и столкнуться с его теплым взглядом, – договорились…

– Вот и славно.

Он наклоняется, дабы запечатлеть на его лбу поцелуй, но его шею обвивают руками, заставляя упасть рядом в эту груду вещей. Кавех смеется и тянется для настоящего поцелуя и кто аль-Хайтам такой, чтобы ему отказать? Ужин может еще немного подождать, а вещи от них никуда не убегут, тем более, по скромным подсчетам их отпуск уже начался, так что самое время отбросить все рутинные мысли и просто начать наслаждаться обществом друг друга.

***

На самом деле, аль-Хайтам хотел посетить с Кавехом праздник морских фонарей в Ли Юэ, но когда он услышал мечтательное: “я хочу увидеть снег”, то изначальный план сам по себе исчез из его головы. Он все еще помнит эти переливающиеся карминовые глаза, когда Кавех рассказывал ему о том, что слышал от торговцев из Снежной.

“Говорят там снега зимой столько же, сколько у нас в пустыне, представляешь!? Я догадывался, но не думал, что это действительно может быть так. А еще у них на Новый Год ставят красивую елку на главной площади – высокую-высокую и весь город украшают гирляндами. Проводят праздничные ярмарки и открывают большой каток. Снег… интересно какой он? Я бы хотел хоть раз увидеть его…”

Тогда они лежали поздним вечером в спальне, под тусклым светом торшера и аль-Хайтам впервые сказал ему, что он может взять отпуск в следующем месяце. Кавех говорил обо всем этом шепотом, боясь спугнуть эту нарастающую раннюю атмосферу их личного праздника, а Хайтам просто не мог отвести от него взгляда. Как и сейчас.

Кавех сиял, только в тот вечер его окружала мечтательная аура спокойствия, а сейчас, когда под их ногами хрустит белоснежный снег, а перед глазами простирается, горящая всеми красками мира, столица Снежной, архитектор сиял совершенно иначе. В его глазах детский восторг переливается красивее любого драгоценного камня. Он пытается поймать падающие снежинки языком и наблюдает за тем, как при выдохе образовывается облачко пара. Кавех неугомонный, несется вперед, крепко держа аль-Хайтама за руку, и даже не замечает, как наступает на лед. Они оба падают в снег – Кавех, потому что не хотел сопротивляться падению в сугроб, а Хайтам, потому что ему нарочито не позволили удержать их на месте и утащили вслед за собой.

– Кавех, вот сейчас вымокнешь и… – аль-Хайтам замолкает, чувствуя, как сердце начинает бешено стучать, когда до его ушей доходит счастливый смех Кавеха, глядящего на пасмурное небо, с которого падают красивые снежные хлопья.

– Снег совершенно не похож на песок, он такой мягкий, – Кавех совершенно не обращает внимания на, мимо проходящих, людей, которые странно смотрят на них, а уж тем более на летающего вокруг Махрака, находящегося в стадии записи счастливых моментов, он только голову в сторону аль-Хайтама поворачивает, улыбаясь так ярко, что никакая холодная зима не сможет заставить его замерзнуть, – правда, Хай?

– Правда, – он знает, что сейчас тоже улыбается, смотря на эти покрасневшие от холода щеки, глаза, в которых плещется море неподдельной любви, и улыбку на, излюбленных аль-Хайтамом, губах.

Они лежат так еще какое-то время, пока люди обходят их чемоданы, оставленные на дороге, а потом Хайтам помогает Кавеху подняться, потому что тот завалился в сугроб еще сильнее и не смог встать самостоятельно. Он отряхивает его красный плащ с мехом на капюшоне и запахивает его посильнее, когда слышит это тихое чиханье с его стороны. Кавех смеется над ним и говорит, что все хорошо, но аль-Хайтам как всегда непреклонен, поэтому ведет его к ближайшему ларьку с горячими напитками, где они заказывают два безалкогольных глинтвейна. В ожидании он греет раскрасневшиеся ледяные ладони Кавеха в своих, трепетно целуя его замерзшие пальцы.

– Прости, я забыл заказать нам варежки, – шепотом говорит он, в очередной раз обдавая теплым дыханием ладони Кавеха и оставляя на них поцелуй.

– Ты же сам сказал, что мы сможем купить все здесь в случае чего, – архитектор аккуратно вырывает свои руки из теплого замка родных ладоней и обнимает аль-Хайтама, пряча руки под его теплой накидкой, – смотри, там магазинчик с вязаными вещами, я думаю, что он нам как раз подходит.

Беспокойство аль-Хайтама в мгновенье улетучивается, и не потому что Кавех нашел нужный им магазин, а потому что он умеет в считанные секунды подарить ему спокойствие и уют простыми словами и теплыми объятиями. Теперь они греют руки о стаканчики с глинтвейном, пока Кавех разговаривает с милой девушкой, сделавшей им эти напитки. Он узнает у нее, как добраться до их гостиницы и попутно о местах, которые стоит посетить. Конечно после этого он замечает это по-детски расстроенное выражение лица Хайтама, который до этого расписал все места, куда бы хотел отвести Кавеха. Вот только его целуют в щеку и потом легко носом о нее трутся, с тихим смехом шепча на ухо: “не дуйся, твой план поездки ни с чем не сравнится”. Кажется, щеки писца стали более алыми, но уже вовсе не из-за холода, но Кавех это никак не комментирует – он и сам далеко от него не ушел.

– Смотри, тебе точно подойдет! – Кавех смеется, натягивая в магазинчике вязаную шапку-ушанку на голову аль-Хайтама, и целует его в нос, завидя это саркастичное выражение на его лице, – да ладно тебе, я себе такую же возьму!

Теперь у них одинаковые забавные шапки с помпоном на макушке – у аль-Хайтама темно-зеленая, а у Кавеха бордовая. Они даже варежки выбрали одинаковые. Возможно, они действительно напоминают среднестатистических туристов, но кого это волнует? Уж точно не Кавеха, который хочет зайти в каждый магазинчик по пути к отелю, и не Хайтама, который взгляда не может отвести от своего архитектора, крепче сжимая его ладонь. Когда они наконец-то добираются до гостиницы, таща с собой, помимо чемоданов, еще и кучу разных пакетов, аль-Хайтам уговаривает Кавеха немного отдохнуть, даже не потому что устал сам, а потому что кое-кто настолько взбудоражен первым днем, что просто не доживет до вечера, а потом будет весь следующий день ворчать, что ему приходится опять ждать, чтобы посмотреть на ту самую огромную нарядную елку, мерцающую разноцветными огоньками. Он даже не удивляется, когда слышит тихое сопение на своей груди через десять минут. Кавех практически не спал предыдущей ночью, потому что боялся пропустить виды Снежной издали, так что не удивительно, что сейчас он очень быстро уснул в объятьях аль-Хайтама, даже не переодевшись.

– Разбудишь нас через два часа? – тихо спрашивает Хайтам, проводя ладонью по металлическому корпусу Мехрака, и благодарно кивает, слыша в ответ такое же тихое пиканье.

***

— Эй, Хай, смотри! – Кавех тянет его за руку, пытаясь привлечь к себе внимание, на что писец смотрит на него непонимающе, ведь он и так всегда весь в его распоряжении от макушки до пят, – да не на меня, а на елку!

Кавех смеется, когда аль-Хайтам нос морщит смущенно и голову вверх поднимает, чтобы во всей красе разглядеть то, чем так восхищается Кавех, вот только эта елка не так красива, как он. Взгляд лазурных глаз вновь возвращается к архитектору, выглядевшему в свете этих разноцветных огней просто невероятно. Время для Хайтама будто замирает, а в его мире существует только счастливый Кавех, держащий его за руку. Мехрак рядом отлетает от своего владельца чуть в сторону, а после слышится тихий щелчок съемки, который возвращает аль-Хайтама в реальность. Кажется, их механический друг решил, что для архива нужно не только заснять на видео все счастливые моменты, как изначально попросил его архитектор, но и еще запечатлеть то, как Хайтам забвенно любуется Кавехом. Порой он думает, что эта машина намного умнее, чем им всем кажется.

– Ну вот опять, – Кавех разворачивается к нему, наигранно обижаясь, потому что в его груди расцветают цветы от этого взгляда, – мы пришли на елку смотреть, меня ты и так каждый день видишь, а…

– Я люблю тебя, – аль-Хайтам прерывает его и ближе подходит, заключая Кавеха в крепкие объятья, – больше, чем ты можешь себе представить.

– Вот же… – Кавех прячет свое лицо в его груди, потому что то, как он покраснел, нельзя списать ни на один мороз, – я тоже тебя люблю, – тихо бормочет он обнимая аль-Хайтама в ответ, – больше чем ты можешь себе представить…

арт от прекрасной @Dilyakum_

Недостающая часть

2023-12-26T12:26:34.336Z

– Как ты? – Тигнари щепетильно переклеивает наклейки на баночках с чаем, как будто от этого зависит его жизнь, ну как минимум теперь ему на работе будет более комфортно, чем до этого, потому что Коллеи заботливо заказала симпатичные, подходящие под общий антураж, наклейки-маркировки, а Кавех переписал каждое название от руки, ведь у Сайно почерк корявый, у Тигнари врачебный – размашистый, а у Кавеха до ужаса аккуратный, будто один из шрифтов в редакторе, – Кавех?

– Да, я, – он удивленно поднимает голову и пытается сфокусировать свой взгляд на недовольном выражении лица своего друга, чтобы вспомнить о чем они вообще говорили все это время, – прости, я увлекся, – Кавех откладывает маркер в сторону и начинает разминать онемевшее запястье с неловкой улыбкой на губах, будто он действительно провинился очень сильно, а не просто случайно упустил, предназначающийся для него, вопрос, хотя теперь, наверное, Тигнари догадывается, что все это время его кивки и тихое “угу” было по чистой случайности вставлено в нужное время без особых размышлений, – вообще, я в полном порядке. Вчера ходили с Хайтамом в новую кофейню, а потом он всю дорогу до метро бурчал, что бариста криворукие молоко взбивать не умеют.

Кавех смеется, копируя лицо хмурого Аль-Хайтама, а Тигнари остается лишь выдохнуть и головой покачать. Как можно говорить о человеке, с которым расстался после шести лет отношений так легко? Это было необъяснимо, так же как и сам факт их расставания. Не было никаких криков, фееричных сцен и разбитой посуды. Тигнари не держал коробку салфеток, успокаивая плачущего Кавеха, а Сайно не звонили, чтобы он забрал своего друга из бара, потому что пьяный Хайтам легко засыпает. Это было спокойно. Тигнари бы сказал настолько, что никто даже и не понял сначала, что это произошло. Аль-Хайтам помог Кавеху найти квартиру и съехать, они все так же берутся за совместные проекты и спокойно работают друг с другом. Ругаются как обычно и ходят в кофейни, как будто ничего не произошло.

Как будто Аль-Хайтам не смиряет Кавеха долгим взглядом, пока тот не видит.

Как будто Кавех не носит на цепочке одно из парных колец, пряча его под одеждой.

Ничего не спокойно, а примитивные отговорки “так получилось” не являются ответом.

“Я устал”.

“Я тоже”.

Кавех делает глоток чая, который успел превратиться во что-то покрепче виски, и морщится недовольно. Эта горечь не отрезвляет от дурацких воспоминаний, а только сильнее о них напоминает. Неприятная вязкость во рту, горечь, поселившаяся на дне души, собственное отражение в этой мутной глади. Кавех был определенно не в порядке, но уже как-то поздно это обсуждать. Прошло почти два года, их отношения все такие же теплые. Это просто было шесть лет одной огромной ошибки, которая закончилась одним треклятым выгоранием ко всему окружающемую. Но наверное, если бы Кавеха вернули в тот день опять, но уже со знанием конечного исхода, то он бы все равно согласился. Аль-Хайтам часть его жизни, а у нее бывают черные и белые полосы, так что это вполне нормально. Сходиться, расставаться, а на следующий день опять идти вместе с работы и пить кофе. Через пару дней позвонить друг другу из магазина, потому что Аль-Хайтам не помнит какие специи Кавех добавлял в блюдо, а Кавех, в свою очередь не помнит марки своего любимого вина, потому что его всегда покупал Аль-Хайтам.

Это абсолютно нормально. Жизнь идет дальше. Они не стоят на месте.

Кавех трет переносицу и откидывается на спинку барного стула. Сколько этой чайной лет? Кажется она открылась, когда он был на третьем курсе института. Если перечислять все события, которые произошли здесь, то можно сбиться со счету. Тигнари устроился сюда на подработку практически сразу после открытия. Удивительно, но он так и остался в этих стенах. Его уже успели три раза повысить, а потом чуть ли не насильно выгоняли, потому что “с твоим образованием работать тут грех”, но он все еще стоит за этой барной стойкой и переклеивает маркировки на чае. Здесь они впервые познакомились с Сайно. Ну как познакомились. Кавех его тогда огрел по голове книгой Аль-Хайтама, потому что ему показалось, что тот пристает к Тигнари. На самом деле он тогда был на стажировке и расспрашивал о недавнем грабеже соседнего магазинчика, конечно, в процессе, он опустил пару непонятных шуток, а потом попросил у Тигнари номер, но это уже другая история. А затем столиком, что стоит в углу с плохим освещением, Хайтам предложил ему встречаться. Было бы иронично, расстанься они здесь, но нет.

Кавех усмехается своим мыслям и возвращается в более удобное положение. Тигнари лишь смотрит на него косо, но ничего не говорит – бесполезно. Они никогда никого не слушали, как будто жили в своем персональном мире на двоих, да что уж там, до сих пор живут и никого близко не подпускают. У Кавеха в глазах волны ностальгии и какой-то беспросветной грусти, которая кричит за него надрываясь из последних сил, но вряд ли это поможет.

“Закончим?”.

“Давай”.

Было сказано слишком мало слов, чтобы оценить ситуацию здраво. Порой Кавех считает себя подростком, который не умеет решать такие сложные задачки, а потом понимает, что они просто одинаковые. Никто не додумался поговорить, найти проблему и предоставить компромиссы. Кавех надеялся, что это будет Аль-Хайтам, потому что в их дуэте он всегда был голосом разума, но как бы смешно это не звучало, сам Хайтам надеялся на обратное. На самом деле, складывалось впечатление, что он попросту был готов к этому исходу, и с одной стороны это действительно было так. Хайтам прекрасно знал, что такое может произойти, но с другой стороны надеялся, что до этого никогда не дойдет. Дилемма влюбленного разума, которая так и не смогла решиться.

Хай: “Ну и долго тебя еще ждать?”

– Черт! – Кавех в мгновенье подскакивает со своего места, напугав тем самым Тигнари, который уже собирал мусор с барной стойки, – я совсем забыл, что обещал Хайтаму закончить вечером один надоевший проект, – он надевает драповое пальто оверсайз и, не завязывая, накидывает на себя шарф, который Тигнари точно видел на Аль-Хайтаме на прошлой недели, – все, я побежал, зайду на днях!

И дверь за ним захлопывается, оставляя только привкус суматохи на кончике языка. В этом был весь Кавех и за это его любит Аль-Хайтам. Яркий и слишком громкий, везде где он всегда шумно, а еще от него пахнет солнцем. Кавех был той частичкой, которой не хватало в его жизни. Поэтому все произошедшее выглядит чертовски глупо и несуразно. Как будто кто-то придумал нелепую сказку с плохим концом.

Кавех правда был всем. То как он спорит с ним и находит ошибки в документах. Как раскидывает по всему офису листы с чертежами. Или как он по-хозяйски ложится на диван в кабинете так, что голова свисает вниз, а ноги закинуты на спинку. Он всегда грызет кончик карандаша, когда думает, очень громко и разочарованно издает нечленораздельные звуки, когда чего-то не понимает.

Кавех был всем для Аль-Хайтама.

– В следующий раз не забывай о встречах, я ненавижу работать допоздна, – Аль-Хайтам недовольно сводит брови к переносице, но Кавех слишком хорошо его знает, чтобы поверить в это наигранное раздражение.

– Если бы кто-то не витал в облаках мы бы закончили раньше, – Кавех разводит руки в стороны и обгоняет его на пару шагов с легкой усмешкой на губах, – а еще я нашел на одну твою ошибку больше чем у меня, так что ты должен мне кофе.

Если бы Кавех был более внимателен, то он бы заметил, что Аль-Хайтам не просто витал в облаках, а смотрел на него, хотя, возможно, он просто предпочитает об этом не говорить, кто знает. У Хайтама точно нет ответа на этот вопрос, потому что он не видит его лица. Он смотрит на сместившиеся красные заколки в его, вечно растрепанных, волосах и без задней мысли поправляет их, пока Кавех проверяет корпоративную почту. Или уже не проверяет.

– Ты чего делаешь? – он подскакивает на месте, разворачиваясь к нему лицом, и смотрит так, как будто Аль-Хайтам сейчас провел подушечками пальцев по его оголенной спине, а не заколки поправил.

– Твои волосы были похожи на стог сена, потом бы ныл, почему я это не исправил, – Хайтам пожимает плечами и, забирая у Кавеха сумку с ноутбуком, просто начинает идти в сторону кофейни, – перчатки надень, а то кожа потрескается

Кавех смотрит ему вслед нечитаемым взглядом, но телефон все равно в карман убирает, надевая вышеупомянутые перчатки. Какое-то время они идут молча, потому что Хайтам слушает голосовое сообщение от Сайно, а потом у них завязывается обычные повседневный диолог о прошедшем дне. Все как обычно, ничего не меняется, спустя столько лет.

– Я уже сбился со счету, сколько раз за все года я переписывал эти наклейки, – Кавех смеется и перепрыгивает через очередную лужу.

– На твоем месте, я бы запомнил все названия уже на второй раз, – он спокойно ведет плечом, и перехватывает сумку Кавеха поудобнее.

– Знаешь что, вот тебе если надо, ты и запоминай, – он бурчит в ответ недовольно и сильнее кутается в шарф, который прерывает его легкое раздражение, он ведь совсем забыл отдать его Аль-Хайтаму еще с прошлых выходных, – эй, Хайтам?

– Что? – его взгляд переводится на Кавеха и буквально замирает на нем, наблюдая, как эти карминовые глаза смотрят на этот темно-синий шарф, который к его бежевому пальто вообще не подходит.

– Что между нами происходит? – Кавех боится смотреть на него, как будто его вопрос может разбить эту хрупкую идиллию между ними, которую они пытались сохранить все эти два года после расставания.

– Не знаю, – ответ краткий и правдивый, потому что Хайтам действительно не знает, это было странно, непонятно и очень сумбурно, будто это все происходит не с ними, – но думаю, это пора заканчивать.

Они оба останавливаются на небольшом мосту. Кавех смотрит на протянутую ему руку и теперь пазл наконец-то складывается воедино. Это действительно пора заканчивать.

– У меня прибавилось цветов, – спокойно произносит Кавех, беря Аль-Хайтама за руку.

– О нет, придется убирать все свои “уродские” вазы, – он демонстративно закатывает глаза, сжимая ладонь Кавеха чуть сильнее, а тот смеется, так ярко и тепло, что у Аль-Хайтама мурашки по спине пробегают.

Теперь все на своих местах. Полки, что так и остались пустовать, после отъезда Кавеха, снова заполнены его вещами. В холодильнике появилось что-то помимо яиц, которые, к слову, Хайтам уже видеть не мог. На большой двуспальной кровати теперь вновь спят два человека, хотя они все равно занимают всего одну половину. Квартира вновь буквально ожила и вовсе не из-за многочисленных растений, которыми Кавех заставил весь дом, а потому что он сам был ее недостающей частью.

Частью жизни Аль-Хайтама. Такой же как и он был для него.

"Тебя мне вполне достаточно"

2023-12-25T18:55:23.654Z

«Что ты хочешь на Рождество?»

«Если мне что-то нужно — я сразу это покупаю. Можешь не за заморачиваться над моим подарком.»

— Чертов аль-Хайтам, — Кавех был готов рвать и метать, потому что кое-кто не удосужился даже подумать о какой-нибудь мелочи.

Он купил подарки всем. Не сказать, что они были какие-то ужасно дорогие, но зато выбранные и сделанные с душой. Кавех находил в этом свое собственное удовольствие — ему нравилось думать о том, как та или иная вещь сможет поднять его близким людям настроение, нравилось просто делать им приятно и уж тем более, когда это можно было красиво упаковать и преподнести в честь праздника.

Он провел целый месяц в приподнятом настроении, то и дело посещая большой базар и разговаривая с поставщиками из других стран. Так, у каждого из его друзей, сложился подарок из символичной и подходящей им вещи с дополнением от самого Кавеха — новая рубашка для карт, которую он сам нарисовал для Сайно, стопка красивых маркировочных наклеек для Тигнари, тоже вышедших из под его умелой руки, для Нилу он заказал ткань с золотой вышивкой, которую он очень долго продумывал, а для Коллеи он разработал свое собственное компактное устройство для сбора данных, которое поможет ей в работе дозорного и идеально подходит ей по дизайну. Вообщем, все было прекрасно, если не считать этого одного огромного «но» по имени аль-Хайтам, которому он не знал что дарить. Да, конечно его слова были логичными, потому что все что ему нужно писец покупает сам, но это не облегчало задачу и не делало лучше.

— Это же праздник, — Кавех в отчаяние наворачивает круги по их домашнему кабинету, готовый в любой момент начать вырывать волосы на своей голове, — если бы я знал, что тебе дарить, то не спрашивал бы. Почему нельзя было хоть немного подумать!?

Архитектор ударяет ладонью по столу и раздраженно выдыхает. Даже если аль-Хайтам не собирается никому ничего дарить, Кавех не хочет быть таким же. Он бы просто хочет сделать ему приятное и не обязательно получать что-то взамен. Вот только его сосед, по всей видимости, считал совершенно иначе, раз решил, что сам он ни в чем не нуждается.

— Дурацкий аль-Хайтам, — в очередной раз ругается Кавех, а потом замирает, взглядом цепляясь за потрепанную кожаную книгу на столе писца, — ты что, не можешь себе купить нормальный ежедневник?

Кавех вздыхает и неуверенно берет увесистый блокнот в руки. Он давно закончился, а количество вложенных страниц из разных тетрадей и блокнотов просто огромное. Хайтам будто не хочет расставаться с этой старой вещью, продолжая ее вести даже после окончания свободного места. Он крутит его в руках, пытаясь понять, что же в нем особенного, пока не замечает на внутреней стороне обложки выцветшие буквы.

«С Рождеством, Хай».

Это его почерк. Сейчас он пишет не так разборчиво, как во времена Академии, когда он выводил каждую букву в конспектах, но это определено его почерк — характерные завитки и смешное сердечко вместо точки.

Кавех проводит подушечками пальцев по надписи, поджимая губы, а потом возвращает ежедневник на свое место, покидая кабинет. Теперь он знает, что дарить «дурацкому» аль-Хайтаму.

***

— Я дома, — Хайтам кидает ключи на комод и снимает с себя плащ, вешая его в прихожей, — Кавех?

Дом встречает непривычной тишиной, а практически в каждой комнате горит свет будто архитектор до этого бродил по дому в поиске чего-то. Он вздыхает, сжимая в руке небольшую коробочку, и осматривает пару ближайших комнат, но нигде не находит Кавеха.

— Сегодня твоя очередь готовить ужин… — аль-Хайтам стучит пару раз, прежде чем открыть дверь и произнести эти слова, но он тут же замолкает, видя спящего Кавеха за своим столом, — и для кого кровать придумали?

Хайтам ворчит, но все равно легко улыбается, преступая порог комнаты и подходя к столу, за которым уснул его сосед. Рука тянется легко потрясти его за плечо, дабы разбудить и попросить перелечь в кровать, но этого не происходит. Он останавливает руку в миллиметре от него, потому что взглядом цепляется за то, чем был так усердно занят Кавех.

Все это еще не было завершено окончательно, а лишь являлось частями, которые нужно было собрать между собой, но даже так, можно понять, что должно выйти в итоге. Аккуратно сшитые между собой страницы, кропотливо пронумерованные от руки, более крепкий материал для внутренней части обложки был красиво расписан внутри золотыми красками, а на кожаной темно-зеленой части обложки, которую Кавех сжимал в руках виднелись вышитые буквы, которые постепенно складывались в имя аль-Хайтама.

— Я же сказал, что мне ничего не нужно, — он аккуратно убирает золотые пряди, что спадали на его лицо, а потом наклоняется, оставляя невесомый поцелуй на его губах, — тебя мне вполне достаточно.

Он хотел подарить ему свой подарок сейчас, а не их общем праздновании завтра в канун Рождества, но теперь придется повременить. Хайтам тихо покидает его комнату, бесшумно закрывая за собой дверь и создавая вид, что он вовсе не заходил к нему. Его взгляд падает на коробочку в своих руках, в которой лежало красиво золотое кольцо в виде лианы. Придется теперь купить еще один подарок, а признаться в своих чувствах после празднования, а то Сайно со своими шутками точно сведет его в могилу.

«Квинтэссенция моей жизни»

2023-11-24T17:54:06.695Z

— Только не говори мне, что ты записался в клуб к девчонкам, — один из однокурсников легко пихает Кавеха в плечо, падая рядом на пол в коридоре, но в ответ получает только ничего непонимающий взгляд с ноткой осуждения, — просто все прутся на философию только по одной причине, а ты не похож на человека, которому она нужна.

Кавех языком цокает, недовольно закатывая карминовые глаза. Весь этот ажиотаж вокруг молодого преподавателя по философии был еще той трагикомедией. На его лекции ходят все кому не попадя, чтобы просто мечтательно повздыхать и полюбоваться красивым зрелищем. Наверное, все они думают, что философия в конце семестра сама по себе появится в зачетке за красивые глаза и пару комплиментов, но Кавех, который на каждой паре нервно грыз кончик карандаша, уже тысячу раз успел пожалеть, что выбрал в свободный факультатив именно философию.

Аль-Хайтам был самым настоящим бедствием, которое рушило жизнь одного из своих студентов на множество маленьких кусочков. Это было так смешно и одновременно тупо, что Кавеху хотелось голову о стену разбить. Он без единой толики совести разбирал весь его мир словно пазл, потому что изначально не вписывался в концепцию дальнейшей жизни, которую Кавех выстраивал долгие годы. Он не мечтал ночами о человеке, который бы видел его на сквозь и уж тем более о том, кто бы трепал его нервы от лекции до лекции.

— Не неси бред, — Кавех отмахивается от него, возвращая взгляд на наброски в своем альбоме, — и вообще, не отвлекай меня, я, в отличии от некоторых, учусь, а не девушек по барам вожу.

— Зануда, — ему в ответ только недовольно фыркают, но потом наконец-то оставляют в покое, позволяя Кавеху наконец-то свободно выдохнуть.

Он старался держать свою жизнь в балансе, чтобы не приходилось карабкаться из последних сил. Просто потому что он уже устал, а выгорание приходило к нему вместе с малиновым закатом. Но самом деле у Кавеха было стойкое ощущение, что он жил в треклятом дне сурка. В шесть часов подъем, потому что общежитие находится на другом конце города, пары до четырех, а иногда вовсе допоздна, потом подработка шесть дней в неделю из семи, а между этим нужно успеть забежать к матери в больницу, на пороге своей комнаты он появляется за полночь и тихо садится за учебу, ложится, если повезет, в четыре утра и встает снова в шесть. И так каждый день, в независимости от времени года за окном и погодных условий.

— Тебе бы поспать, — перед ним останавливаются, причем настолько близко, что Кавех может разглядеть мелкие сладки на черных брюках, что видимо вовсе отказывались разглаживаться, — выглядишь так, как будто в следующую секунду упадаешь в обморок.

— А я и не знал, что преподаватель по философии записался в медики, — Кавех в ответ недовольно хмыкает и карандашом в его сторону тычет, смеряя раздраженным взглядом, — если у вас есть время, то поспите и за меня тоже, вдруг поможет.

Аль-Хайтам всегда врывался в его жизнь так, будто он знал о нем все и был знаком с ним чуть ли не с самого рождения, но это было вовсе не так. Они знают друг друга от силы месяца три, если не меньше, и это дико раздражало. Порой, создавалось впечатление, что даже Кавех не знал себя так хорошо, как знал его Аль-Хайтам. Он верил в собственные силы и идеалы даже когда нервы сдавали, а до истерики оставалась одна секунда. Хайтам же в него не верил, хотя это было не совсем так. Просто он считал, что Кавех может больше, если его ежедневный рацион бытовых шагов станет более умеренным. Но все что у них получалось в итоге это чистые распри на пустом месте, привлекающие других студентов.

— Вы случаем на пару не опаздываете? — Кавех выгибает правую бровь в намеке на издевку и желание поскорее покинуть его общество, — не в ваших правилах опаздывать на свои же пары.

— И правда, — Аль-Хайтам смотрит на циферблат наручных часов и разочарованно морщится, будто время сейчас отобрало у него что-то очень важное, — зайдите ко мне после пар, нужно обсудить ваш не сданный реферат.

— Не сданный?! — карандаш падает из рук вместе с тем, как эхо его недовольного возгласа разлетается по коридору, и стоит ему захотеть смерить своего преподавателя испепеляющим взглядом, как его внимание отвлекает, поставленный рядом с ним, стаканчик с нетронутым кофе, — ты… Вы издеваетесь?

— Отнюдь нет, — как же Кавеху хочется кинуть в его самодовольное лицо что-нибудь тяжелое, но он делает глубокий вдох и старается успокоиться, ровно до момента, когда ладонь Аль-Хайтама опускается на его макушку, взъерошивая светлые пряди, — надеюсь ты доживешь до вечера.

— Как же я его ненавижу, — с его губ срывается не то жалобный стон, не то недовольное подобие рыка, когда Аль-Хайтам скрывается за поворотом, а сам он откидывает голову назад, легко ударяясь затылком о стену, — я что, на клоуна похож? Идите куда шли! — студенты, что поглядывали на него с разных сторон в миг испарились, и стоило ему остаться в сомнительном одиночестве, как рука сама потянулась к, оставленному рядом, стаканчику, — да блять, горячо! Идиотский американо! Дурацкий препод!

В коридоре повисает тишина, в которой все медленно поворачиваются в сторону Кавеха. Это похоже на какое-то представление одного актера, в котором Кавеху предоставили главную и единственную роль. Он просто мечтает отдохнуть хоть немного, в тишине и спокойствии, но Аль-Хайтам оказывается слишком проницательным. Причем настолько, что ему хватило одного взгляда на Кавеха, чтобы сказать — сегодня у него точно выходной.

Теперь Кавеха весь день преследовали мысли о дурацком преподавателе философии. Это было похоже на какое-то наваждение, от которого никак нельзя было избавиться. Содержание лекций никак не укладывалось в его голове, а вместо схем из презентаций на страницах тетради красовались скетчи так или иначе связанные с Аль-Хайтамом. Стаканчик с кофе, который ему оставили несколькими часами ранее, его руки, держащие максимально убогий ежедневник (где он вообще его смог купить?), ключицы виднеющиеся из-за, расстегнутой на пару верхних пуговиц, рубашки, его профиль…

Кавех смотрит на то, что теперь украшает, ранее белоснежные, листы бумаги, моргает пару раз, как будто пытаясь привыкнуть к реальности, а потом тетрадь захлопывает, роняя голову на столешницу. Ему бы хотелось взвыть, но тогда на него точно будут смотреть все, как на умалишенного. Возможно все не так уж и плохо? Аль-Хайтам довольно красивый и Кавех действительно был бы не против его нарисовать, но сейчас он действительно хочет послать его к чертовой матери и больше никогда в жизни не видеть. Он вызывал в нем бурю непонятных эмоций и было ощущение, что уже все вокруг прочувствовали их химию, кроме самого Кавеха.

Да, они яро спорили на парах, пытаясь друг другу доказать свою точку зрения. Частенько пересекались в библиотеке и, только из-за того, что в там было запрещено шуметь, они делили один стол на двоих — Аль-Хайтам проверял рефераты, а Кавех их писал со скоростью света. Они даже в кофейне умудрялись пересекаться, но и там устраивали целое шоу.

«Кофеин вредит здоровью».

«Ему стакан молока».

«Спать надо больше».

Да что он вообще мог знать о нем? Возможно, Хайтам и читал его, как открытую книгу, но о его жизни он знал ровным счетом ничего. Но Кавех так же хорошо знает себя. Если бы ему был уж так ненавистен преподаватель по философии, то он бы просто игнорировал его существование и смог бы легко свести их общение к минимуму. Но Кавех этого не делает. Он продолжает легко вестись на его провокации, поддерживает диалог, сам порой заводит беседу в кофейне с утра пораньше, не отсаживается в библиотеке и ведет «непринужденный» и очень «формальный» диалог в личных сообщениях. Это было странно, но на самом деле так иронично глупо. Потому что Кавех ведется на эту мнимую заботу.

Ведется, потому что о нем никто давно так не пекся, как Аль-Хайтам.

Отца рано не стало, а мама вечно в больнице, от чего Кавеху приходилось все всегда тащить на себе. Он правда не жалуется, у кого-то бывает жизнь намного хуже, чем та, которая у него есть. Его родители души в нем не чаяли, руки ноги целы, а еще у него определенно есть талант, раз даже в двадцать пять лет смог выбить себе бюджетное место, когда матери стало немного получше и он мог какую-то часть времени отдать любимому делу. Просто Кавех устал. Ему не нужен был сон или что-то еще.

Ему хотелось просто выдохнуть хотя бы на секунду и скинуть эту тяжелую ношусо своих плеч на одно мгновенье.

С Аль-Хайтамом это было до жути просто. Стоило ему рот открыть, так весь мир переставал иметь значение. Кавеху хотелось смеяться из-за этого абсурдного факта, но он действительно забывал о том, насколько сильно забит его график, о том, что нужно сделать тысячу и одно дело, а еще в очередной раз пересчитать бюджет, чтобы на все хватило. Рядом с Хайтамом он забывал, что ему двадцать пять, а человеку напротив, как бы это смешно не звучало, двадцать четыре исполнится только через пару месяцев. Неужели квинтэссенция его жизни может заключаться в одном единственном человеке? Какой бред. Люди не могут быть настолько связаны.

— Я удивлен, — Аль-Хайтам что-то скрупулезно дописывает в своем ежедневнике и поднимает на него взгляд, только когда очередная графа в, идеально начерченной, таблице, была закончена, — думал, что ты не придешь.

— Сначала вы говорите мне, что не зачли мне реферат, а теперь удивляетесь тому, что я пришел? — Кавех кидает свои вещи на первую парту, которая встретилась ему на пути, а потом и сам приземляется на стул, разваливаясь на нем, как самое древнее уставшее создание в этой Вселенной, — только не говорите мне, что желание созерцать мое недовольное лицо заставило вас придумать столь глупую причину?

— Кавех, — он знал этот тон голоса, Аль-Хайтам говорил с ним так, стоило Кавеху начать перегибать палку в своей самоиронии, но когда его это останавливало, — просто зная тебя, ты мог не прийти, даже если бы я тебе сказал, что от этого зависит чья-то жизнь.

Кавех шумно выдыхает, запрокидывая голову назад и начиная качаться на стуле. Перед глазами мерцают противные лампы и потолок, украшенный в малиновый цвет из-за яркого заката — завтра будет холодно. Он, по правде говоря, не знает сколько времени уже прошло, но в аудитории стало чуть темнее, а из-за долгого качания на, чуть скрипучем, стуле уже начинало подташнивать. Это было довольно таки забавно, потому что Кавеху ничего не стоило собрать свои вещи и уйти, а Хайтам мог начать читать ему свои привычные морали, но они молчат. В этой небольшой аудитории даже часов настенных нет, чтобы они раздражали Кавеха своим звуком.

— Хэй, — ножки стула возвращаются в их привычное положение, а Кавех падает на парту, вытянув руки вперед, — может хотя бы для разнообразия позовешь меня на свидание?

— Уже на «ты»? — Аль-Хайтам снимает очки и легко усмехается, это была легкая подколка, ничего более, потому что их формальность всегда была натянута и не играла какой-то важной роли, — еще скажи, что ты согласился бы.

— Конечно бы я отказался, — Кавех восклицает это, на секунду поднимая голову и награждая Аль-Хайтама не читаемым горящим взглядом, — у меня две работы, мама в больнице, какой-то ворох по учебе, а еще сосед по комнате ужасно душный, прям как ты кстати, — он все это время рьяно жестикулирует и, кажется, хмурится, Аль-Хайтам уверен в этом, хоть Кавех и прижался щекой к столешнице, отвернувшись к окну, — но возможно я не огрею тебя тем букетом цветов, с которым ты встретишь меня после работы.

— Такое ощущение, что в твоей голове ты уже успел сыграть со мной свадьбу и прожить счастливую жизнь, — Аль-Хайтам встает со своего места и останавливается ровно у парты, за которой сидел Кавех, упираясь о нее бедрами, — я и не думал, что ты такой мечтатель.

— На себя посмотри, — он отмахивается от него и даже головы не поворачивает, знает, что если увидит его так близко, то внутри что-то определенно разобьется, — я реалист и понимаю, что у меня нет свободного дня для свидания, но ты все еще можешь проводить меня до дома.

— Скорее всего довезти.

Кавех поднимается и смеряет его очень тяжелым взглядом, а Хайтам в ответ лишь одну бровь вверх поднимает, молча спрашивая «что?».

— Я думал философы романтики, — Кавех разводит руки в стороны и взглядом ищет какой-то подвох, но его все еще нет, — ну там прогулка под ночным небом, шарф одолжить, потому что холодно, неловкие прощания у подъезда и все дела, нет?

— Я мыслю более широко, — Хайтам задумчиво хмыкает, а после, никак не комментируя свои действия, начинает собирать вещи Кавеха, брошенные рядом, — путь на машине значительно сокращает время, значит я могу купить перекусить чего-то вкусного и показать тебе вид со смотровой площадки, неловкое прощание происходит в машине, а значит кое-кто не заболеет, но если ты так сильно хочешь приватизировать мой шарф, я тебе и так его отдам.

— Да нафиг мне твоя тряпка сдалась? — Кавех ударяет себя ладонью по лицу, но больше для вида, чтобы скрыть поалевшие щеки, — и вообще, ты куда мои вещи тащишь?!

— Я думал план по организации нашего первого свидания наступает сейчас, — он спокойно жмет плечами и направляется в сторону выхода, — но если ты продолжишь так сидеть, то я просто закрою тебя в аудитории.

— Да, кто сказал, что я согласился?! — вопрос остается попросту без ответа, Аль-Хайтам только ждет его в дверном проеме секунд пять, прежде чем хмыкнуть тихо и начать закрывать дверь, — только попробуй меня здесь оставить! Аль-Хайтам!

Кажется, квинтэссенция жизни Кавеха, действительно может заключаться в одном единственном человеке. И пока его ход мыслей постепенно доходил до этой точки невозврата, Аль-Хайтам давно понял, что его квинтэссенция — это Кавех, потому что увидев его улыбку раз, теперь хочется видеть ее постоянно.

Микро послесловие: Кавех в итоге заснул в машине, а через месяц все же отжал так называемую «тряпку» у Хайтама

Снежные хлопья

2023-11-24T11:08:40.090Z

«Его Величество явно тронулся умом.»

«Может его просто одурачили?»

«Советники обязаны его образумить!»

Слуги то и дело шептались у Аль-Хайтама за спиной, сопровождая осуждающим, а порой и вовсе испуганным взглядом. Вот только создавалось впечатление, что Его Величество вовсе находится в какой-то, известной ему одному, прострации. На собраниях и в рабочей обстановке он все еще был тем самым холодным Королем, к которому все привыкли: ледяной взгляд прошибал до неприятной дрожи, голос низкий, заставляющий подчиняться, и никакого добродушия. До поры до времени все думали, что он самая настоящая ледяная глыба, подстать их королевству, погребенному под сверкающим снегом и толщей льда. Но стоило одному маленькому несносному существу проникнуть на территорию и попасться ему на глаза, как Аль-Хайтам по щелчку пальцев стал совершенно другим. Слуги, да и не только они, до ненавистной дрожи в руках терпеть не могли это чудо со сверкающим взглядом, которое смогло растопить лед и превратить их Короля во что-то теплое и нежное. Это было неправильно и ужасно непозволительно.

— Ваше Величество, прошу простить мою дерзость, но по моему мнению этот… — советник замолкает, видя как недовольно дергаются уши снежного барса, — но по ему мнению он может предоставлять вам огромную опасность.

— И какую же? — Аль-Хайтам не оборачивается на мужчину, но и не продолжает свой путь, так и застыв посреди огромного холодного коридора.

— Ну как же, — Сирадж нервно улыбается, начиная чувствовать себя полнейшим идиотом, — мы находимся на грани военного положения с его родным государством, какова вероятность того, что он не окажется шпионом? Это безрассудность чистой воды!

— Сирадж, — вот он, снова перед ним, тот самый холодный и непоколебимый Король ледяных земель, — помнится мне, у тебя было много работы, или я что-то путаю?

— Да, но… — он прекрасно знал этот тон голоса, тот самый, с которым дальнейшие распри были попросту бесполезны, — прошу простить мне мою дерзость, я сейчас же вернусь к своей работе.

— Вот и славно, — Хайтам одаривает его мимолетным взглядом, когда советник склоняется в небольшом поклоне, — передайте слугам, чтобы не беспокоили меня до ужина, если, конечно, дело не будет срочным.

Сирадж только еще раз молча кланяется, поспешно удаляясь, и только когда дверь за его спиной оглушительны захлопывается, говоря о том, что Король покинул замок и направился во внутренний двор, он останавливается, обращая свой взгляд за окно, именно на то, что все время разговора приковывало к себе внимание Его Величества. И от этой картины губы сжимаются в тонкую линию со злости и ненависти к одному единственному существу, что в стенах замка выглядел, как белая ворона. Кавех был действительно очень примечательным. Его неестественно алые глаза приковывали внимание, светлая макушка и заячьи уши так и вовсе вызывали одну негативную реакцию. Его комплекция намного меньше, чем у жителей этой страны, а кожа молочная, кажется вовсе переливалась в лучах этого морозного солнца. Он выглядел несуразно в огромной меховой накидке Короля, когда бегал по заснеженному саду, радуясь огромным хлопьям снега, падающим с неба. Кавех был как будто не от мира сего. В его голове информации столько же, сколько снега помещается в его маленьких ладошках: имя, возраст и обрывочные воспоминания из далекого детства. Создавалось впечатление, что он свалился Аль-Хайтаму на голову, подобно этому снегу. Сирадж ужасно злился, как и все остальные в королевстве. Не бывает так. Он помнит день, когда Его Величество принес этого чертового кролика, завернутого в его меховую накидку. Помнит, как тот собрал над ним всех врачей, которых только имел подле себя, потому что у Кавеха на голове была кровоточащая рана, как будто тот приложился о камень с хорошей силой, и жар все никак не спадал. Этот кролик никогда не видел темницы, расположеной под дворцом, его «тюремная камера», до выяснения обстоятельств, была соседней комнатой покоев Его Величества. О том, что Кавех сейчас живет в этой самой комнате, принадлежащей Аль-Хайтаму, никто и думать не хочет. Эта мысль вызывала в Сирадже волну неконтролируемого гнева.

— Каве, сколько раз тебе говорить, не выходи на улицу без шапки, — скрип снега под тяжелыми шагами Аль-Хайтама заставляет заячьи уши легко дрогнуть, а его владельца отвлечься от беспрерывного созерцания падающего снега, — у тебя слабый иммунитет.

— Но ты только посмотри! — Кавех запинается об свою же ногу из-за огромной накидки, которая мешает его обзору, но вопреки испугу Короля, он не падает лицом в снег, а успешно сокращает между ними расстояние, — Смотри какой снег! Я боялся пропустить и в спешке не нашел шапку!

— Но у тебя все еще есть капюшон, — губы Аль-Хайтама трогает теплая улыбка, с которой он оставляет на его лбу поцелуй, в том самом месте, где на молочной коже виднелся белоснежный шрам, — ты обещал меня слушаться, но все равно забываешь такие элементарные вещи.

В его голосе не было и капли злобы. Для Кавеха он был соткан из тепла и заботы, которым он окутывал его изо дня в день, защищая от всех невзгод. Порой казалось, что снежный барс готов объявить самую настоящую войну даже этой вечной зиме, потому что она угрожала Кавеху простудой. Вот только кролик все равно отвлекается, потому что на его, покрасневший от мороза, нос падает крупная снежинка и он пытается скосить глаза, чтобы посмотреть на нее пока она не растаяла. Это вызывает у Хайтама легкий смешок, с которым он сгребает Кавеха в объятья, начиная зацеловывать его ледяное лицо под его тихое смущенное фырчанье. В конечном итоге капюшон на его светлую непоседливую макушку все же натянули, так еще и обмотали шарфом, оставив торчать только глаза, а уже алые и онемевшие ладони Аль-Хайтам решил согреть в своих руках.

— Ты же хотел заняться сегодня рисованием, — произносит Хайтам, наблюдая за этими, горящими от восторга, алыми глазами, — я думал, что к вечеру увижу твое произведение искусства.

— Ну во-первых, картины так быстро не рисуются, — Кавех поднимает указательный палец вверх, а потом тыкает им в щеку Короля, — а во-вторых мне отказали в красках, потому что я могу что-то ненароком испачкать и, в принципе, они правы.

— Да хоть вся комната и вещи будут залиты красками, — Аль-Хайтам меняется в лице, замечая эту явную грусть во взгляде напротив, — я самолично принесу тебе все нужное и отчитаю тех, кто не выполнил твою просьбу.

— Не надо никого отчитывать! — Кавех испуганно подпрыгивает, когда до его ушей доходит явное внутриутробное рычание снежного барса, — все хорошо, они ведь действительно правы, мне бы не хотелось что-то испортить, даже если ты говоришь, что в этом нет ничего страшного!

— Раз так, то я выделю тебе отдельную комнату для этого, надо будет найти не далеко от спальни и чтобы была такая же теплая, — гнев внутри утихает так же быстро, как и возникает, потому что рядом с Кавехом он попросту не мог долго злиться, — скоро настанут совсем холодные дни.

— И тогда нельзя будет выходить на улицу? — каждое слово произносится тише другого, а в глазах такая вселенская грусть и досада появляется, что у Аль-Хайтама сердце сжимается.

— Можно, но если ты будешь очень тепло одеваться, — Хайтам улыбается с того, как Кавех очень яростно кивает несколько раз подряд, а потом падает в его объятья, пряча лицо в груди, видимо в надежде, что его тихий чих не дойдет до ушей снежного барса, — а сейчас быстро в замок греться.

— Ну еще немного, я совсем не замерз! — вот только он снова чихает, под осуждающим взглядом янтарных глаз, чей обладатель, долго не думая поднимает его на руки утаскивая с улицы обратно в свои покои, — зануда!

— Вот когда перестанешь болеть от любого дуновения ветра, тогда и поговорим.

Кавех еще долго будет на него дуться, вплоть до ночи, пока сам не замерзнет и не подобьется к нему под бок, пытаясь отогреть свои ледяные ноги и руки о его горячее тело. Это он еще ни разу не садился за рисование. Что же случится с Аль-Хайтамом когда это кроличье чудо будет дни напролет проводить в выделенной ему комнате, напрочь забывая про еду? Возможно об этом он подумает позже, а пока кое-кто снова заболел и еще долго будет находиться под личным надзором Его Величества. Кто-бы мог подумать, что снежные барсы могут быть настолько собственническими?

Встреча в поезде

2023-11-24T11:05:48.218Z

аль-хайтам любил поезда. тихий стук колес о рельсы. сменяющиеся за окном пейзажи. горячий чай и новая книга в руках. ему всегда казалось, что время в поезде останавливается, пока за окном все летит с бешеной скоростью. пропадает ощущение какой-то спешки и исчезает тревога, сковывающая до этого все тело. возможно, по воле обычного случая, а может у него просто аура такая, но ему вечно выпадала возможность либо ехать в пустом купе, либо быть с временным попутчиком, который был тише воды и ниже травы. хайтам часто был в рабочих разъездах, но при этом вечно игнорировал самолеты. ощущение полета точно было не его, а секретарь уже смирился, что его начальник исчезает из кабинета на два, а порой даже на три, дня раньше встречи.

аль-хайтаму нужен был отдых от бесконечных дел и рутинных серых будней.

— прошу прошения, — дверь в купе открывается с громким хлопком, заставляя его вздрогнуть и оторваться от чтения, — извините, одну минуточку, — с губ незнакомому ему парня бесконечно слетают извинения, пока он пытается затащить во внутрь три огромных чемодана и дать наконец-то людям пройти, — еще раз извините! — он коротко кивает, виновато улыбаясь, и наконец-то закрывает за собой дверь, устало опираясь на склад своих вещей, — фух, наконец-то!

— и вам добрый день, — выдает внезапно аль-хайтам, от чего парень подпрыгивает на месте и резко разворачивается, награждая его испуганным взглядом.

— архонты, ты всегда здесь был?! — он демонстративно хватается за сердце, пытаясь перевести дух, — я чуть от сердечного приступа не умер.

— аль-хайтам, — все так же спокойно чеканит он, захлопывая книгу, а потом добавляет, чувствуя на себе, ничего непонимающий, взгляд, — после того, как вы представитесь, мы сможем перейти на «ты».

— ой… — веснушчатые щеки в мгновенье заливаются румянцем, — кавех, приятно познакомиться.

— если в следующий раз, ты обещаешь не хлопать дверью так громко, то будет взаимно, — на его губах проскальзывает легкая усмешка, которая явно заставляет глаз кавеха чуть дернуться, — я не зануда, просто не терплю громкие звуки.

— с телепатами я раньше не знакомился, — со смешком отвечает кавех, падая на противоположное от хайтама место, — может ты узнал, что-то еще?

— ты опоздал на самолет, поэтому купил билеты на поезд, так как следующий рейс будет только завтра вечером и на поезде добраться будет в разы быстрее, — аль-хайтам пожимает плечами и прячет улыбку за кружкой чая.

— да как?! — кавех подскакивает со своего места, но тут же оседает обратно, потому что со всей силы ударяется головой о верхнюю полку, — ой… как больно то…

— я не телепат, просто у тебя все на лице написано и твои чемоданы замотаны пленкой, а единственная наклейка на них это штамп названия города, значит улететь ты не смог, плюсом ты выглядишь так, как будто бежал через весь город со скоростью света и залетел в вагон за секунду до отправления поезда, — состав, на этих словах, дергается и начинает свое движение, — а еще ты жутко невнимательный и неуклюжий, настолько, что у меня уже успел возникнуть вопрос, как ты дожил до своих лет.

лицо кавеха изменяется в градации от искажения болью к удивлению, а потом приходит к явному недовольству из-за последних слов аль-хайтама, после которых он только фыркает и решает, что с попутчиком разговаривать больше не будет. это даже забавлят немного, потому что кавех не выглядит, как человек, который может молчать больше получаса. хайтам даже ради интереса смотрит на наручные часы, засекая время.

— ну и куда мистер всезнайка едет? — голос кавеха доходит до ушей через четырнадцать минут тридцать семь секунд, от чего с губ хайтама срывается еле слышный смешок, — я сказал что-то смешное?

— отнюдь, просто ты забавный, — если бы кавех видел себя в зеркало в данную минуту, то смог бы убедиться, что он стал похож на кипящий чайник, — по рабочим делам в будапешт.

— какое совпадение, — кавех улыбается и почему-то сердце аль-хайтама на секунду замирает, — я тоже еду туда на рабочую встречу. вообще, я должен был встретиться с заказчиком в мадриде, но у меня возникли некоторые нюансы, а он согласился встретиться в удобном для меня городе.

— и в стране, — любезно заметил хайтам, отпивая еще немного чая, — наверное ты знаток своего дела, раз заказчик пошел тебе на такой уступок.

— да не совсем, — он неловко трет шею и переводит свой взгляд на мелькающие маленькие домики за окном, — ничего выдающегося, просто немного повезло.

после этого тему работы они больше не затрагивали, хотя хайтам был готов сказать пару слов о принижении своих талантов, но кавех оказался профессионалом по смене темы разговора, поэтому последующие часы они разговаривали о книгах эрнеста хемингуэя, спорили о недавних политических новостях, а потом вовсе перешли на какие-то дебаты, пытаясь выяснить какое вино лучше. кавех за это время семь раз ударился головой о верхнюю полку, дважды чуть не перевернул на себя чемодан, потому что каждый раз, не без помощи хайтама, убирал их наверх, а потом вспоминал о каких-то мелких вещах, которые забыл достать, пятнадцать раз назвал аль-хайтама мистером всезнайкой и восемь раз занудой, пять раз у хайтама учащалось сердцебиение из-за его смеха и улыбки и три раза он зависал, смотря на его, увлеченное чем-то, лицо. другими словами двадцать часов в поезде вышли слишком насыщенными и успели перевернуть мир хайтама несколько раз.

— надо заехать в гостиницу, оставить вещи, найти где позавтракать, съездить на площадку, а потом на встречу с заказчиком, не опоздать на вторую встречу… — кавех загибает пальцы и бурчит себе под нос, пытаясь понять не забыл ли он ничего из очень важных моментов, а потом тихо ойкает, когда на его голову натягивают кепку чуть ли не на глаза, — да что такое?!

— сказал же, проверь ничего ли ты не забыл в купе, — аль-хайтам отходит на незначительное расстояние, останавливаясь под табличкой «место для курения» и закуривает первую за сутки сигарету, — растяпа.

— мистер всезнайка опять ворчит, — фыркает кавех, поправляя кепку на голове, — спасибо.

— всегда пожалуйста, — на его губах появляется улыбка и он смотрит на наручные часы, — ты вроде опаздывал.

— точно! — кавех начинает в панике цепляться за все свои вещи и уже собирается бежать к выходу, как останавливается, оборачиваясь на хайтама буквально уже около выхода в город, — хай! удачи!

— хай?… — пепел с сигареты падает на асфальт, пока взгляд аль-хайтама прикован к месту, где секунду назад был кавех со своей лучезарной улыбкой, — вот же, чудной.

остаток дня до встречи проходит скудно. он ничем не отличается от его обычного времяпровождения, но после встречи с кавехом все происходящее кажется слишком блеклым на его фоне. хайтам уставши пьет уже вторую кружку кофе, потому что человек, с которым у него была назначена встреча опаздывает на двадцать минут. взгляд в сотый раз проходится по интерьеру небольшого кафе ровно до того момента, как дверь с оглушительным звуком не раскрывается, а к его столику не подбегает запыхавшийся кавех.

— прошу простить за опоздания, я заблудился… ты?— карминовые глаза расширяются в удивлении, а их обладатель замирает, пытаясь сложить два плюс два в голове.

— вы опоздали на двадцать минут, не думал, что в двадцать первом веке навигатор это что-то не постижимое, — аль-хайтам сдерживает смех, наблюдая за спектром эмоций на лице кавеха.

— а можно как-то без формальностей? — наконец-то выдает он, падая на соседний стул.

— вы опять оглушительно хлопнули дверью, — пожимают плечами аль-хайтам, ставя чашку на стол.

— я передумал, ты теперь не мистер всезнайка, а месье зануда, — фырчит кавех и скрещивает руки на груди — и вообще, ты что не знал с кем твоя компания заключает договор?

— друг посоветовал мне тебя, как лучшего архитектора, поэтому я не стал углубляться в остальные детали и решил, что можно будет познакомится при встрече, хотя в поезде у меня возникла мысль, что это можешь быть ты, — официант приносит им два меню и обещает вернуться через пять минут, — теперь месье зануда хотел бы обсудить план постройки нового комплекса, а потом попытаться пригласить тебя вечером в ресторан в надежде, что великий архитектор сможет воспользоваться навигатором и не потеряться.

— ты… архонты, ну извини, что я опоздал, — кавех обиженно сжимает губы в тонкую линию, утыкаясь взглядом в столешницу, пока до него доходит смысл слов, сказанных аль-хайтамом, — подожди, ресторан?!

— так что, кофе или чай? — совершенно беззаботно спрашивает аль-хайтам пододвигая меню к кавеху.

— не игнорируй меня!

— хочу сказать, что кофе здесь действительно хороший.

— хай!?

— но вроде и чай тоже ничего.

кавех страдальчески выдыхает, закрывая красное лицо руками, а хайтам снова чувствует, как его сердце останавливается.

Тыквенный пирог

2023-11-24T11:02:58.879Z

Люди слагали о Кавехе целые легенды. Чего он только о себе не слышал на протяжение очень многих лет. Кто-то рассказывал целые истории о могущественной бессмертной ведьме, что спасала простых людей. Другие наоборот запугивали своих детей страшилами о ведьме, что может проклясть человека одним взглядом. Историй было ужасно много, а Кавех всего навсего один. Что-то из этого, конечно, было правдой. Например, он действительно являлся бессмертной ведьмой, повидавший за свою жизнь слишком много людских войн. Но Кавех был непоседлив и другие ему подобные вовсе его не принимали в свои круга. Они считали его изгоем и белой вороной, потому что в нем не было ничего таинственного, темного и устрашающего. Кавех был ведьмой, но на самом деле от нее у него была только огромная шляпа, да ворох всяких зельев дома ни больше ни меньше. Ну и конечно же кот, без него ни одна ведьма не может существовать. Только вот в случае с Кавехом и здесь произошел промах — кот то был серый, а не черный, как смоль.

— Ну и пусть они на своем шабаше гуляют! — Кавех остервенело ставит кружку с чаем на стол, да так, что на нем все банки и склянки дребезжать начинают, — больно надо!

— И все же ты расстроен, — Аль-Хайтам констатирует это как факт, легко дергая своими ушами и взгляд не отрывая от какой-то книги, вытащенной с самой дальней полки из библиотеки Кавеха, — твои слова никогда не вяжутся с реальностью.

— Да кто бы говорил! — Кавех фырчит в его сторону, а потом падает в кресло, сползая вниз чуть ли не до лежачего положения, скрещивая руки на груди и дуясь забавно, будто он не ведьма, а ребенок какой-то, — и вообще, с каких это пор ты стал так долго в человеческой форме ходить? Я до этого столько всего перепробовал и все бестолку, а сейчас прям цветешь и пахнешь.

— Лень было, — спокойно пожимает плечами Хайтам, а его хвост начинает игриво качаться в разные стороны, — тем более твои потуги были смешными и я никак не мог отказаться от их созерцания.

— Ах ты облезлый кошак! — Кавех резко садится на кресле, встречаясь с этим ярким кошачьим взглядом, но практически сразу же падает обратно, щелкая пальцами, перемещая к себе одеяло со спальни, — да ну тебя, такой же противный как все эти зазнавшиеся змеюки.

Они редко ругались, да, частенько спорили, но до ярких обид доходило редко. Аль-Хайтам за последние пятьдесят лет привык к этому неуклюжему бедствию, а сам Кавех души в нем не чаял, потому что Хайтам был его первым и единственным другом за всю его жизнь. Конечно, горе ведьма даже и подумать не могла, что подобрав в сугробе котенка получит в итоге _это_. Мало того что разговаривает и спорит с ним, так еще и в человека превращается. Не жизнь, а сказка, хотя не Кавеху тут сетовать на такое стечение обстоятельств.

Хайтам устало выдыхает, захлопывая книгу и окидывая этот огромный кокон на кресле нечитаемым взглядом. На самом деле, он понятия не имеет, как Кавех смог дожить до этого времени. Проблема вовсе не в том, что про него шептались на каждом шагу и могли в любой момент устроить на него охоту, это вовсе не волновало Аль-Хайтама, так как это чудо в огромной шляпе он в обиду никому не даст. Просто Кавех был катастрофой. Он мог спокойно перепутать простейшие заклинания или ингредиенты в зельях. Недавно Кавех совершенно случайно вместо чизкейка себе к чаю наколдовал огромного змея в доме. Он был самой ужасной ведьмой на всем белом свете, но единственной, кто смог дожить до сегодняшнего дня с тех самых давних времен. Новое поколение его вовсе не любило. Ведьмы смеялись над ним и на своих сборищах вечно перемывали бедному старшему каждую косточку. А Кавех что? Ничего, заперся в своем доме и единственным его собеседником остался лишь Хайтам, который по своему, но заботился о нем.

Кавех отвратительно готовил. Самым смешным в этом всем было то, что на вид его блюда были похожи на произведение искусства, но стоило ложку в рот взять, как смерть тут же начинала оббивать пороги дома. Поэтому готовил в их доме Хайтам. Самому помереть не хотелось, да и счастливое лицо Кавеха радовало его душу. Хаос так вообще был его вторым я. Когда Аль-Хайтама впервые принесли в этот огромный, скрытый от глаз других, дом, он не знал куда лапу поставить, поэтому по ночам, когда ведьма засыпала везде, где не попадя, он принимал человеческий облик, разгребая всю эту свалку по полочкам. Другими словами, Хайтам действительно не имел ни малейшего понятия, как Кавех не загнулся и не умер под горой банок в один прекрасный день.

Конечно, у всех есть свои секреты и Хайтам не был исключением. Его кошачья жизнь была что-то сродни наказанию, посланного с небес. Он знал, что за свои чувства надо отвечать, но иногда так паршиво на душе становилось от идиотского осознания, что за любовь тоже нужно платить.

Аль-Хайтам влюбился в Кавеха много лет назад. Утонул в своей любви к тому, с кем встретился на одном из городских фестивалей. Кавех тогда был еще более беззаботен, чем сейчас. Ему нравилась людская жизнь, нравились танцы под ночным небом и пьянки, устраиваемые жителями на праздники. У него было много знакомых, имена которых, Хайтам уверен, он все еще сможет произнести без запинки. А еще Кавех был наивен, настолько, что его инстинкт самосохранения даже не издал тревогу об огромнейшем бедствии, когда с его губ однажды слетело: «я ведьма, круто да?». Люди так не считали, а у Хайтама тогда сердце на тысячу осколков разбилось. Не потому что Кавех оказался не человеком, а потому что он прекрасно понимал, что последует за этими словами. Тот хаос было невозможно забыть, как и кровь на собственных руках. Он отчаянно хотел защитить то, что было ему дорого, но жизнь порой ужасно не справедлива, а Боги не приемлют любви к такому порочному существу, каким являлся Кавех, хотя Хайтам никогда не сможет согласится с этим. Сейчас же, он не уверен, делает ли Кавех вид, что не знает его или он действительно не помнит кто он такой. Да, внешность немного поменялась, да и характер уже не такой легкий, как был раньше, но он все еще был тем, кто нес в себе эту огромную любовь к нему, которая из года в год росла все больше.

— И долго ты будешь там прятаться? — с губ Хайтама срывается смешок, когда он присаживается на подлокотник того самого кресла, — или ты уже не хочешь праздновать Хэллоуин? Жаль, тыквенный пирог скоро будет готов, но видимо придется его съесть в одиночку.

— Я тебе съем, — его светлая макушка выглядывает из под пухового одеяла, а потом на свет белый показываются его чуть слезящиеся глаза и покрасневший нос — все таки плакал, — это мой пирог.

— Да, я приготовил его специально для тебя, но не для плаксивой ведьмочки, — Аль-Хайтам склоняется над ним, оставляя поцелуй на лбу, а потом щелкает его по носу, слыша в ответ недовольное рычание, — в следующий раз укушу за нос.

— Кто кого еще укусит, — бурчит Кавех, но все равно растирает ладонями оставшиеся слезы, — наглый кошак.

— Какой есть, такой есть.

Он разводит руки в стороны с легкой усмешкой, а потом уходит на кухню, пока кончик его хвоста все еще игриво дергается туда сюда. Кавех же пару раз моргает, уставившись на его спину и впервые за долгое время ловит это яркое чувство дежавю, потому что кое-кто очень много лет назад уже говорил ему эти слова и готовил самый вкусный в его жизни тыквенный пирог…

У аритмии есть свои причины

2023-11-23T21:10:43.154Z

На самом деле, он не совсем понимал, как опираясь на характер человека и его поведение в совершенно незнакомом ему обществе, можно сделать подобные выводы. Возможно, Сяо не был душой компании и не имел в кармане тысячу и одну историю о своих похождениях, но это ничем не отличало его от обычного человека. Он так же ходит на работу (магазинчик музыкальных инструментов стал ему уже как родной), гуляет с друзьями и даже мало-мальски, но ведет соцсети, пополняя их, запавшими в душу, фотографиями.

Сяо двадцать пять лет и он уверен, что его жизнь намного интереснее и насыщеннее, чем у многих других людей.

Например Венти. Человек с калейдоскопом мелочей за пазухой, яркой улыбкой и запахом виноградных сигарет. Он не может сказать, что они слишком уж и близки, по крайней мере у него есть люди, которые знают его намного лучше, чем он. Но Венти внес в его жизнь достаточно значимый вклад, от чего Сяо не может не выделить его, как очень важную часть своей повседневности.

Они знакомы довольно давно, для того чтобы обращаться на «ты», но не так близко, чтобы день через день интересоваться, как у друг друга дела. Это не было какой-то невидимой чертой, которую провел кто-то из них. Скорее просто разный ритм жизни. Сяо действительно не поспевал за сменой событий, которые проследовали Венти, но это его не расстраивало. Ему не за чем было бежать. Пытаться догнать Венти соизмеримо с поворотом на незнакомую тропинку через лес — всегда непредсказуемо и непонятно, что произойдет через три секунды.

Венти для него — лучший учитель по игре на гитаре, интересный собеседник и человек, из-за которого у него начинается приступ бешеной аритмии.

Это было необъяснимое чувство и Сяо очень долго не мог дать ему определенное название. Поначалу он все списывал на погоду и количество выпитого кофе, от чего как-то отказался от вечерней традиции — прогулки с Гань Юй и стаканчиком капучино. Потом выбор пал на восхищение, но остановился он на этом ненадолго, так как восхищался Сяо многими, но ни к кому из них не ощущал чего-то подобного. В итоге очередной приход Венти к нему на работу закончился, совершенно неожиданным, вердиктом — влюбленность.

Сяо всегда задавался вопросом: «что такое любить». В книгах это чувство описывали совсем не так, как рассказывали ему друзья и что он, в принципе, слышал от знакомых ему людей. Но смотря на Венти, он остро ощущал, что его чувство больше похоже на то нереальное из фильмов и книг, нежели на что-то более приземленное. И даже то, что Венти всегда уходил и возвращался в его жизнь, никогда не бывая постоянной переменной, не заставляло Сяо чувствовать, как его влюбленность прыгает по той же кардиограмме.

У Венти была дурацкая привычка срываться сломя голову хоть на другой конец света, собирая нереальный список номеров в своей контактной книжке, а потом пытаться вспомнить где и с кем он познакомился, потому что имя абонента, приславшего ему приглашение на какую-то вечеринку, вовсе ни о чем не говорило. Сяо шутил, что ему нужно подписывать каждого человека не только именем, но и городом, местом встречи и, желательно, временем. Венти на такое прекращал свой словесный поток информации, подолгу смотрел на него, а потом скрещивал руки на груди и с наигранной обидой выдавал: «Мне двадцать семь, а не семьдесят, прекрати меня оскорблять».

Ему не дашь двадцать семь лет. Сяо может постараться приписать ему максимум двадцать, а если соврать и извернуться, то с натяжкой двадцать два. И дело вовсе не во внешности, хоть Венти действительно не выглядел на свой возраст, а в самой душе. За его плечами много опыта в отношениях, два высших образования и покупка собственной квартиры, но внутри Венти был и всегда будет подростком, у которого еще вся жизнь впереди.

Вообщем-то Сяо мог просто составить огромный послужной список причин, почему он любит Венти. Вот только написать то напишет, а сказать лично — язык не повернется. Наверное, все так и останется в этом вечном круговороте, в котором крутится один лишь Венти, а Сяо останется той самой постоянной константой, потому что из них двоих хоть кто-то должен быть на этом почетном месте.

— Какой-то ты сегодня задумчивый.

— А ты как-то зачастил.

Венти на такой ответ смеется, так звонко, что у Сяо на кончиках пальцев приятно покалывать начинает. Приступ аритмии вновь дает о себе знать, а взгляд неотрывно следует за ним, как будто в мире больше нет ничего более интересного, чем Венти.

— И правда, что-то я стал чаще заглядывать.

Во взгляде его малахитовых глаз переливается что-то совершенно новое. Такое Сяо еще никогда в нем не замечал. Это что-то — несвойственная Венти, приземленность. Он в момент резко оказался ни где-то там, за тридевять земель, а именно здесь. И телом, и душой. Такое не могло не удивлять, но заострять внимание тоже не совсем хотелось. Потому что это был просто Венти. Сегодня ему захочется сделать передышку, а завтра моргнуть не успеешь — его уже и след простыл.

— Я тут понял, мы с тобой давно никуда не ходили. Может по чашечке кофе после твоей смены?

— Не могу, у меня аритмия.

— Правда? Какое совпадение. Тоже таким страдаю в последнее время.

Венти позволяет смешку слететь с его губ перед тем, как откинуть голову на спинку маленького диванчика и зацепиться взглядом за точечки на потолочной плитке. Его короткие крашенные волосы теперь разбросаны во все стороны, а челка начинает лезть в глаза и неприятно щекотать нос — убрать лень, вот и терпит.

— Тогда предлагаю взять попкорн и пойти на дурацкую комедию.

— На последнее ряды?

— Не, в центре. В такое время в залах никого и посередине намного романтичнее, чем на галерке.

Он легко поворачивает голову, чтобы зацепиться своим малахитовым взглядом за Сяо. На его лице нет ни грамма волнения, лишь смирение с собственной аритмией, которая заставила его замедлить свой ход и позволить Сяо задуматься — догнать ли его теперь или все еще нет.

— Как скажешь. Но кофе все же тоже возьмем.

— Аритмия же?

— Мне и с ней хорошо.

Легкая улыбка касается его губ, заставляя аритмию Венти в одну секунду превратиться в мерцательную. Кажется, пора заканчивать с вечеринками — стареть начинает. Но ему даже нравится.

«Хочешь, я покажу тебе фокус?»

2023-11-23T21:08:22.326Z

Ночи всегда холодные. Это не зависит от времени года за окном и от количества одеял, которыми можно укрыться с головой так, что тебя в них никогда не найдут. Страх прокрадывается под кожу ледяными иглами, заставляя поджать пальцы на ногах и обнять себя покрепче, только бы мелкая дрожь перестала пробивать все тело.

Линетт ненавидит ночь. Она раскрывает дверцы шкафа, позволяя сокрытому вылезти наружу и напомнить о себе в самых ярких красках этого мира. У нее никогда не получалось позвать на помощь. Слова застревали в горле и тиканье часов становилось слишком оглушающим. В этой тьме есть только она и ее кошмары, которые никуда не денутся, сколько бы лет ни прошло. Но даже так, все эти липкие воспоминания не могли подойти слишком близко и вцепиться за нее мертвой хваткой. Они сами боялись, только вовсе не ее, а единственный источник тепла, который всегда ее охранял.

— Хочешь, я покажу фокус?

Шепот Лини всегда был еле слышным, но от того, что он предназначался только ей одной, Линетт не пропускала ни одного слова мимо ушей. Для нее это был маленький лучик света, который никогда не оставлял ее одну в этом ночном болоте, кишащим монстрами.

— Хочу.

Линетт знает каждый фокус наизусть, но даже так, она готова смотреть их вечно, даже если изо дня в день они будут повторяться. Смысл был вовсе не в том, чтобы удивить. Это останется для сцены и града оваций с тысячью взглядов. Фокусы, которые Лини показывал ей, были крупицей волшебства в их поломанной жизни. Не важно какой будет в этот раз — цветок, появившийся у нее в волосах, или маленькие искры на кончиках его пальцев. Это правда не имело никакого значения — каждый из них заставлял тепло, исходящее от Лини, поселиться в глубоко в сердце, согревая Линетт своим существованием.

В этом мире их двое. Он и она. Больше никого нет и вряд ли появится. Никто не увидит, как Лини бережно поправляет ее волосы, убирая мешавшую челку с лица. Не увидит, как он достанет из пшеничных прядей ламповый колокольчик, который она так любит, не смотря на его значение. И не сможет узреть, как подброшенный цветок превращается в множество разных звездочек под потолком. Это маленькое представление лишь для одной Линетт. Она неотрывно следит за каждым его движением, а потом взгляд не сводит с этой иллюзии звездного неба, позволяя ему отражаться в своих глазах.

— Наверное, они тебе уже наскучили.

Лини переводит на нее взгляд с извиняющийся улыбкой, но видит только ее искрящиеся глаза и, легко дергающиеся от счастья, уши, которые до этого были прижаты к голове. Лини не знает, сколько они так пролежали, держа друг друга за руку. Он неотрывно смотрел на нее, не в силах даже на секунду отвести взгляд, а Линетт наблюдала за, постепенно исчезающими, искрами так, как будто видит это впервые в жизни.

Раньше он думал, что все может стать лучше, если в их жизни появятся добрые люди, которые будут ценить и любить их в ответ, не меньше чем они сами. Но чем быстрее проходит время, тем больше Лини понимает — никто им с Линетт не нужен. Сколько бы поклонников у них не было и со сколькими людьми он не познакомился бы. Ничего не имеет смысла. Ему нужна только Линетт рядом. Иногда язвящая, пропускающая ужины из-за сладостей, порой слишком ответственная, даже если дело не требует столько сил. Ему не нужны друзья, признание и горы богатств. Хотя, возможно, от парочки сокровищ он бы не отказался. Если бы они у него были, то он бы скупил все сладости этого мира, чтобы Линетт была счастлива. Он даже не может сдержать тихого смешка, представляя, как она довольно виляла бы своим хвостом при виде целого стола разнообразных десертов.

— Чего смеешься?

— Подумал, что будь у меня несметные богатства, то я бы скупил тебе все сладости этого мира.

— Ты дурак, братец.

И вправду, Лини тот еще дурак, ведь Линетт никогда не мечтала о нескончаемой горе сладкого, и о огромном состоянии тоже. Вовсе не потому что ей не хотелось мечтать о несбыточном, просто для счастья все это не нужно. У Линетт с самого детства только одно заветное желание — чтобы Лини был рядом и она в любой момент смогла взять его за руку.

— А теперь давай спать, а то опять пропустишь завтрак.

Линетт в ответ только вздыхает, провожая последнюю «звезду» уже немного сонным взглядом, и разворачивается лицом к нему, позволяя Лини заключить себяв теплые объятья. Ее хвост обвивается вокруг его ноги, а уши вновь прижимаются в голове, только уже в сонном жесте. Лини не забывает оставить поцелуй на ее макушке — давнишняя привычка, без которой Линетт не может уснуть; и начинает выводить замысловатые узоры на ее плечах и спине, постепенно проваливаясь в сон в след за ней.

— Доброй ночи, Линетт, я буду охранять твой сон до самого утра.

— Доброй ночи, братец.

В этом мире кроме них никого нет. Только они вдвоем и фокусы перед сном, отпугивающие кошмары.