Утка

Дуэль Сигизмунда и Севатара

2022-04-27T06:48:27.012Z

Чераут… Долгая и ожесточённая война. Здесь собрались воины пяти легионов, три примарха и миллионы смертных солдат. Месяцы одного из самых ожесточённых конфликтов, который когда-либо видел Великий крестовый поход. Осады, штурмы, потери… ярость и давление истекающих кровью людей, что не отступят, против воли и силы людей, которые не сдадутся. Позже эту войну будут помнить лишь из-за её последствий: расколе в братстве и трещин в идеологии, приведших к тому, что Конрад Кёрз пустил Дорну кровь и ступил в будущее, полное новых злодеяний. Позолота славы и чести, к которой стремился III легион Фулгрима, потускнеет. Эта война станет определённой уступкой, шагом назад, который многие предпочтут забыть, и ещё меньше останется тех, кто с тем же пылом поддержит знамя Великого похода.

На последних стадиях конфликта на северном, приполярном континенте пали последние города и крепости. Но они пали совсем не так, как остальная часть планеты, они не держали неделями и месяцами оборону. Последние города были уничтожены за несколько дней, один за другим, когда легионы стали наносить удары и с воздуха, и с земли. Защитники Чераута сопротивлялись как могли, но, в конце концов, каждый из них был лишь измученным и сломленным человеком, в то время как те, с кем они столкнулись, были кем угодно, только не людьми.

***

Боевой корабль с грохотом приземлился на площадь. Сигизмунд спрыгнул со штурмовой рампы и тяжёлой рокочущей поступью двинулся вперёд. Храмовник шёл с мечом наготове, сопровождаемый своими братьями.

В центре площади в свободном порядке стояли воины в тёмно-синем. Имперские Кулаки не замедлили шаг. Корабли VII взвизгнули, запустив двигатели, и снова взмыли в небо. Один из воинов в доспехах цвета полуночи поднял болтер в сторону Сигизмунда, в тот же миг бросившегося в его сторону.

Какая глупая ошибка. Сигизмунд мгновенно рассёк его оружие мечом. Болт-снаряды в казённике и магазине разорвались. Воин пошатнулся, и в следующую же секунду в него врезался щит Ранна; Имперские Кулаки клином вонзились в центр площади.

Фигура в шлеме-черепе зашагала навстречу Сигизмунду. На верхушке шлема красовался гребень из красных скелетоподобных крыльев, в кулаке завизжал цепной меч. Сигизмунд в ответ активировал силовое поле собственного клинка, нанёс удар по цепному мечу противника. Цепные зубья вместе с дорожкой взметнулись в воздух, Сигизмунд почувствовал, как лезвие его меча прошло сквозь оружие Повелителя Ночи, глаза в шлеме отпрыска Кёрза горели кроваво-красным. Храмовник отключил силовое поле за мгновение до того, как меч коснулся купола шлема врага. Если бы Сигизмунд не отключил силовое поле, клинок рассёк бы гребень, шлем и череп, а затем и грудь, разрезав туловище и выпустив внутренности; кровь и кишки хлынули бы наружу, а затем Храмовник поднял бы меч вновь, готовясь встретить следующего врага…

Повелитель Ночи пошатнулся. Меч Сигизмунда прошёл сквозь гребень шлема и расколол керамит, по стилизованной под череп лицевой пластине потекла кровь.

Пространство вокруг заполнили крики и вопли, но они существовали где-то в другом месте, в другом пространстве, где братья по щиту Ранна стояли плечом к плечу вместе с храмовниками. Всё, что чувствовал Сигизмунд, — бурлящая внутри кровь, и нить воли, которая единственная удерживала острие меча у горла Повелителя Ночи, валяющегося у его ног. Из решётки динамика доносился протестующий шум. Единственное усилие мышц и воли, и острие войдёт под подбородок шлема, дальше вверх, через рот, вглубь лежащего за ним мяса.

— Брат! — раздался голос Ранна, настойчивый и громогласный. Сигизмунд не пошевелился, однако вновь ощутил существование окружающего мира.

— Что ты творишь? — задыхался Повелитель Ночи. Сигизмунд посмотрел на него сверху вниз, затем поднял голову, осмотрев площадь и окутанный дымом город. Трупный дым, дым, пропитанный людским жиром. Площадь окружали металлические колья, вбитые в землю по всему её периметру. С них свисали пронзённые человеческие тела, одно на другом. Некоторые металлические шесты начали гнуться под их тяжестью. В центральном фонтане площади текла кровь, и в крови плавали кучи свежесодранной кожи.

— Выведите свои войска из этой зоны боевых действий, — проговорил Сигизмунд сквозь стиснутые зубы. — Сейчас же. Вы освобождены от своих обязанностей.

— «Освобождены от своих обязанностей»? — раздался насмешливый голос за спиной. — Интересно, по какому такому праву ты освободил нас от обязанностей?

Сигизмунд выпрямился и обернулся в сторону говорящего. Повелитель Ночи стоял чуть вдалеке, прислонившись к обгорелым руинам статуи и скрестив на груди руки; рядом покоилась цепная алебарда. Лицо сына Кёрза было очень бледным, его утонченные черты портила сетка шрамов, подобных трещинам в мраморе. Он посмотрел на Сигизмунда полными тьмы глазами.

— Согласно общепринятым конвенциям и правилам, регулирующим подобные вопросы, командую этой зоной боевых действий я. Так что, если у тебя нет новых распоряжений от вышестоящего начальства, от имени Восьмого легиона я буду вынужден отклонить твоё требование.

— Севатар, — прорычал Ранн.

— Фафнир, — улыбнулся Севатар, после чего кивнул Повелителю Ночи, все ещё валяющемуся на земле. — Вставай, Крукеш.

Сигизмунд шагнул к Севатару. На площади воцарилась напряжённая тишина.

— Что вы сотворили здесь? — вопросил Сигизмунд.

— Мы сделали то, что приказал лорд–отец: только то, что было необходимо.

— Это? — Сигизмунд указал мечом на клубящийся дым и место за кольями, где раньше стоял город. — В этом не было необходимости!

Севатар пожал плечами.

— Я не собираюсь спорить с тобой о философских вопросах. По правде говоря, я нахожу подобные рассуждения столь же утомительными, сколь бессмысленными.

Сигизмунд перевёл дыхание, но Севатар заговорил снова.

— Более того, они не имеют отношения к делу. Нам ещё нужно тут поработать. Если хочешь, можешь остаться с нами, но что-то подсказывает мне, что тебе это может показаться несколько… неприятным.

Севатар отвернулся, и Сигизмунд тут же взмахнул мечом. Глефа Севатара встретила удар, и оба космодесантника оказались лицом к лицу, скрестив оружие.

— Удар без предупреждения, — прошипел Севатар сквозь оскаленные зубы. — Разве это не противоречит принципам чести и справедливости? Пожалуйста, не давай мне надежду, что я недооценил тебя. Мне бы не хотелось, чтобы ты начал мне нравиться.

Сигизмунд посмотрел прямо в его чёрные глаза. Храмовник твёрдо держал меч.

Ухмылка Севатара дёрнулась.

— Я заметил, ты не активировал силовое поле. Переживаешь о моей безопасности или пытаешься что-то сказать? Что-то вроде… «Я благородный и справедливый, а ты безжалостный душегуб» ?

Глаза Севатара сверкнули над ухмылкой.

— Что ж, я могу избавить тебя от усилий в обоих случаях, брат. Во-первых, если бы на твоём месте был я, я бы не потрудился даже взмахнуть клинком без уверенности, что удар не достигнет цели. — Севатар изменил положение глефы, проведя ею по клинку Сигизмунда, и развернулся, плавно и быстро. Улыбка исчезла с его лица. Он посмотрел в сторону, где висел ближайший труп. Человеческие руки безвольно свисали вниз, униформа несчастного почернела от запекшейся крови, а из раскрытого рта торчал наконечник копья. — Во-вторых, мне нет до этого дела. И в-третьих, хотя я и пообещал, что остановлюсь на двух, ты действительно смертоносен и полон добродетели, но это не твоя война и никогда ею не была, Храмовник.

Сигизмунд сделал шаг вперёд и вонзил свой меч в землю у ног Севатара.

Облачённые в полночь Астартес рассмеялись. Севатар посмотрел на меч.

— Ты правда хочешь заняться этим?

— Здесь и сейчас.

Севатар оглядел круг Имперских Кулаков и Повелителей Ночи. Затем моргнул и покачал головой.

— Хорошо.

Сигизмунд поднял меч из земли и сделал шаг назад, к Ранну. Имперские Кулаки и Повелители Ночи образовали свободный круг.

Ранн безмолвно протянул руку, чтобы забрать меч у Сигизмунда, в то время как сам храмовник достал из сумки цепь и начал наматывать её на запястье. Он прислушался к звону туго натянутых звеньев. Штурмовой капитан протянул меч, и Сигизмунд кивнул Ранну в знак благодарности.

— Спасибо, брат мой.

— За то, что я не предупредил тебя о глупости этой затеи? — усмехнулся Ранн. — Не находись здесь ты, то, думаю, я пропустил бы процесс вызова на дуэль и просто посмотрел, что как этот гад заулыбается в грязи.

Сигизмунд приковал меч к цепи, сомкнул пальцы на рукояти, и проверил баланс клинка.

— Тебе ведь не нужно лишний раз напоминать, что он быстр, — прошептал Ранн. — Я видел его бой против кое-кого из Тринадцатого, не очень приятное зрелище. Я доверял бы Севатару меньше, чем скорпиону. Сигизмунд взглянул на Ранна, тот лишь пожал плечами. — Просто на случай, если ты об этом не подумал.

— Дело не в том, кто быстрее, или сильнее, брат, — пояснил Сигизмунд. Он положил руку на плечо Ранна, и продолжил тихим тоном. — Рассредоточьте наши силы по городу и проследите, чтобы это варварство прекратилось. Пошлите сообщение примарху. Он захочет поговорить с Ночным Призраком.

— Будет сделано, — ответил Ранн.

Сигизмунд склонил голову и прижал кулак к груди. Ранн ответил тем же, и затем Сигизмунд повернулся к Севатару, движение мира вокруг замедлилось в такт биению сердец. В своём сознании он слышал лишь гул надвигающейся бури, давней и далёкой.

Севатар двинулся вперёд, его движения были полны свободы. Повелитель Ночи держал глефу одной рукой, глаза наблюдали за Храмовником, губы изогнулись в улыбке.

— Бой будет продолжаться, пока один из нас не сдастся, — объявил Повелитель Ночи.

Сигизмунд кивнул.

— Согласен.

В нос Сигизмунда ударил запах уничтоженного города.

— Допускаются лишь удары оружием, — добавил Ранн.

Севатар поднял бровь, затем пожал плечами.

— Говорят, ты играл в собачьих ямах Двенадцатого. Мне вполне понятны возможные переживания, что он нахватался дурных привычек. Мы ведь не хотим, чтобы господин Храмовник ввязывался в грязные драки больше, чем нужно?

Сигизмунд уже не обращал внимания на слова. Он остановился, ощутив вес меча в руке. Биение сердец практически стихло. Где-то далеко в покоях своей памяти он слышал, как начал накрапывать дождь, и в дверь лачуги стучит ветер.

— Что ж... — произнёс Севатар, останавовившись на полпути, чтобы потянуться, снять шлем с пояса и надеть его. Теперь на Сигизмунда смотрел клыкастый череп из-под гребня алых крыльев. Засветились глазные линзы. — Покончим с этим.

Севатар начал движение, сделав стремительный выпад глефой. Быстро. Поразительно быстро. Сигизмунд тоже выдывинулся вперед и сумел парировать удар со звоном соприкоснувшейся стали. Он контратаковал, провернув меч и переложив его в одну руку, чтобы вложить в следующий удар весь возможный вес и скорость. Один удар — одно убийство, истинное и чистое. Даже без силового поля клинок пробьёт доспех и войдёт в плоть, если попадёт в нужную точку. Сигизмунд заметил, как чуть выше брюшной пластины Севатара открылась брешь. Ударь в место соединения пластин и кабелей, и клинок через кость и внутренности войдёт в туловище. Конечно, это не смертельный удар, не для космодесантника. Но его хватит для того, чтобы покончить с этим, достаточный, чтобы ранить, достаточный, чтобы оставить шрам.

Но Севатара уже не было на прежнем месте. Мгновение — и Сигизмунд лишь почувствовал, как его меч рассёк воздух, по инерции потянув всё тело вперёд, в то время как Севатар развернул глефу и взмахнул ею поперёк и вверх, направив лезвие в живот храмовника. Сигизмунд успел повернуться в момент удара и шагнул навстречу Севатара, приняв защитную стойку с мечом: Храмовник прочёл траекторию движения глефы, и два клинка зазвенели друг о друга вновь.

Дуэлянты наносили удары и резали друг друга всё время, пока солнце восходило по небу и изливало свои лучи сквозь завесу дыма. Вокруг сначала раздавались крики и радостные возгласы поддержки. Затем они стихли, сменившись напряжённой тишиной. Удар, ответный удар. В центре круга в танце меча кружились две фигуры, и Сигизмунду казалось, что пространство и время перестали существовать. Будто солнце, описывающее дугу над их головами, вращалось вокруг этого момента, словно их круг — и есть весь мир, мир правды и лжи, жизни и боли – всё совмещала в себе встреча их клинков.

Удар, парирование. Зубья глефы ловят острие меча поперёк и затем цепное лезвие устремляется вниз, к его ногам. Сигизмунд делает шаг назад и поднимает меч, вонзая его в возникшую брешь. Глефа летит навстречу клинку, цепной мотор на секунду оживает, и режущие зубья проворачивают клинок вместе с рукоятью в перчатках Сигизмунда. Однако Храмовник мгновенно перехватил инициативу в свои руки и нанёс ответный удар. Снова и снова; его сердца мерно бились, как отлаженные часы.

Один удар — одно убийство. Простая истина; первая, которую поведал ему меч. Если, конечно, он найдёт свою цель; если только враг не такой, как Севатар, жестокий и безразличный к идеалам, смертоносный и быстрый, подобно вспышке молнии между грозовым облаком и землёй. Одно мгновение, одна ошибка, и всё будет кончено.

Они сражались в полном молчании. Поначалу Сигизмунду казалось, что Севатар будет комментировать свои удары, но он этого не сделал; Повелитель Ночи просто сражался, без насмешек и хвастовства, но с невероятным рвением, подобно которому Сигизмунд никогда не встречал. Севатар был сосредоточен, но в то же время кипел, словно волны чёрного океана. Подобно непрекращающейся буре, Севатар не устанет, и Сигизмунд это знал. Он знал, что Севатар из тех, кто обычно бежит и отступает, сражается как трус, но здесь, в круге времени, он видел что-то ещё, что-то, чего, возможно, он не осознавал, что-то, что можно было почувствовать лишь скрестив клинки в поединке. Это было соприкосновение эпох, цивилизации и её падения, никогда не повторяющегося в конкретных деталях, но всегда проходящего по одному шаблону. Смерть и воин, рыцарь и его тень, снова и снова. Звенящие клинки, отсекающие моменты в настоящем. Однако, как всё имеет свой конец, так и дуэль закончится одним мгновением.

И оно вот-вот наступит. Он чувствовал это, словно мерцающий вдалеке свет, становящийся всё ярче с каждым шагом. Истина, отличная от той, которую, как он думал, имел в виду Аппий.

«По одному удару за раз, затем совершая следующий. Так мы создаём вечность.»

С того момента, как их клинки скрестились, он знал, что Севатар так просто не сдастся. Храмовник продолжил наносить удары, каждый раз оттачивая остроту своего сознания, совершенствуя способность предугадать следующие действия противника, его движения. Скоро он сможет нанести решающий удар, взломает защиту соперника, и тогда всё будет кончено. Тысяча ударов, чтобы нанести смертельный.

Солнце садилось, отсвечивая красным и огненно-оранжевым сквозь редеющий дым. Ещё чуть-чуть… ударить сверху, повернуть клинок, отразить парирование…

И вот долгожданный момент настал, брешь открылась, будто это не он держал в руках меч, чтобы нанести удар, а просто наблюдал со стороны. Сигизмунд принял удар клинком, почувствовал, как нарастает давление и сила хватки, почувствовал, как глефа скользнула к поперечной гарде меча, заблокировал глефу, резко дёрнул меч и взмахнул клинком, обратив блок в удар сверху, который в следующее мгновение обрушится на лицо Повелителя Ночи.

Севатар понял, что произойдёт в следующее мгновение. Сигизмунд почувствовал это, словно между ними пробежал электрический разряд взаимного понимания, будто взрывная волна, прошедшая по воде. Сын Кёрза осознал, что не сможет парировать этот удар, не сможет нанести ответный. Его линзы красными углями горели в глазницах черепа, пойманные в разворачивающееся мгновение настоящего, понятное только им, краткое и вечное.

Севатар наклонил голову и ударил гребнем шлема в лицо Сигизмунда одновременно с тем, как меч Храмовника рассёк его лицевую пластину, разбив керамит с декоративным черепом и визор шлема. Сигизмунд шагнул назад, прокрутив меч в руке. Севатар также отступил, стягивая шлем с окровавленного лица. Сигизмунд почувствовал привкус железа во рту. Он почувствовал тяжесть в конечностях, редкую для космодесантника; наконец увидел царапины и сколы на своей броне. Уже наступила ночь, над вершинами окружающих гор пробивался свет нового рассвета. В городе было тихо, пожары угасли, трупный дым рассеялся в воздухе.

— Первая кровь принадлежит мне, — объявил Севатар, ухмыляясь залитым кровью лицом.

— Ты дисквалифицирован, — крикнул Ранн.

— Пожалуй, — пожал плечами Севатар, — Однако я не проиграл.

Он сделал шаг в сторону Сигизмунда, так, чтобы лично прошептать ему следующие слова.

— В следующий раз, брат, помни, что даже если люди начинают что-либо с честью, под конец все про неё забывают. — Он снова ухмыльнулся. — Поверь мне.

Сигизмунд почувствовал, как с его губ сорвался глухой смешок, после чего Храмовник развернулся и зашагал прочь.

Сигизмунд против Абаддона, Первый чёрный крестовый поход, 781.M31

2022-02-10T15:10:14.742Z

Сигизмунд встал. Он держал в руках являвшийся символом его власти меч, который известен в Империуме как Меч Верховных маршалов. Черный Меч, бывший его любимым оружием на протяжении сотен лет, висел в ножнах на бедре. Меня поразило, как прямо он держит спину и какая мощь видна в его осанке, хотя десятки моих мертвых братьев на полу уже должны были бы лишить меня иллюзий насчет того, что с возрастом Сигизмунд ослаб. Он проложил себе дорогу сквозь нескольких из Вопящего Маскарада, однако, глядя глазами Амураэля, я не увидел среди убитых ни Телемахона, ни Заиду.

Абаддон сделал шаг ему навстречу и жестом велел нам опустить оружие. Сигизмунд подал такой же знак своим людям. Обоим командирам тут же повиновались, безумное затишье продолжалось, хотя «Вечный крестоносец» содрогался и горел вокруг нас. Я заметил, что оккулус настроен на наблюдение за «Мстительным духом». Наш флагман кружил в пустоте, из его ран изливались потоки огня и льда, а пушки исторгали в пустоту беззвучные вопли. Он вел бой с несколькими менее крупными звездолетами, поочередно разворачиваясь к каждому из них и методично кромсая их залпами лэнсов, которые сверкали в космосе, словно дуговые вспышки солнца Терры.

Я ощутил дрожь дезориентации, поскольку видел горящий корабль, где на троне Абаддона восседало мое тело, и он находился так далеко от места, где я смотрел глазами Амураэля. Это чувство неувязки быстро прошло. Умение приспосабливаться к подобным видам чувственного восприятия было одним из основных аспектов тизканской медитации. Этой технике меня обучили еще до моего восьмого дня рождения.

Абаддон обратился к приближающемуся рыцарю:

– Я вижу, время сделало твой доспех черным, как и наши.

Сигизмунд остановился на дистанции вытянутого меча, однако никто из них не поднял оружия.

– Я искал тебя, – сказал он моему повелителю. – Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить. Но я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.

Ярость Абаддона, всегда являвшаяся его величайшим оружием и серьезнейшим изъяном, покинула его. Я глядел на него глазами Амураэля, и он выглядел измученным.

– Не заставляй меня делать этого, – произнес Абаддон. – Не заставляй убивать тебя.

Его порыв был настолько силен, что он даже отбросил меч. Лязгнуло железо.

– Сигизмунд, ты же не мог прожить все эти сотни лет и совсем не видеть истины. Империум наш. Мы сражались за него. Мы строили его кровью, потом и гневом. Мы ковали его из миров, которые мы захватывали. Империя выстроена на фундаменте из костей наших братьев.

Старый рыцарь бесстрастно глядел на него.

– Вы утратили право говорить от лица Империума, когда повергли его на колени. Если бы вы любили его так пылко, как ты утверждаешь, Эзекиль, то не толкнули бы его на грань разрушения.

Мой повелитель затмевал собой Сигизмунда, намного превосходя его ростом в своем терминаторском доспехе. Он указал на воинов в зале, обведя их всех одним движением Когтя. Они сражались на разных сторонах, однако все носили черное.

– Мы – ангелы Императора. – Меня ужаснуло, что в голосе Абаддона слышалась мрачная сердечность. Сейчас, когда гнев требовался ему сильнее, чем когда-либо еще, он пытался вразумить единственного космодесантника, которого невозможно было вразумить. – Мы восстали не из мелочной озлобленности, Сигизмунд. Мы восстали потому, что наш повелитель и господин вел с нами нечестную игру. Мы были полезным орудием, чтобы приструнить Галактику, но он бы вычистил нас из Империума так же, как до нас вычистил Громовой легион, стерев всех нас из истории, словно нечистоты со своих золотых сапог.

Сигизмунд был похож на статую, лик которой высечен из цветного мрамора.

– Уверен, некоторые из вас убеждены, будто сбились с пути во имя чистых и достойных идеалов. У вас было много веков в вашем узилище, чтобы повторять самим себе эти утверждения. Но это ничего не меняет.

Мне случалось видеть, как Абаддон усмирял толпы и вселял страх в целые народы свирепостью своих слов, а также как он брал верх над некоторыми из наших злейших врагов при помощи своей пламенной харизмы, однако мне кажется, что в тот момент, когда он встал перед Сигизмундом и сошелся лицом к лицу с воплощением империи, которую мы выжгли и которую были вынуждены покинуть, он пережил редкий миг внутренней борьбы.

Сигизмунд был человеком, для которого долг и закон неотделимы от жизни и дыхания. Его совершенно не заботило, насколько мы правы. Он не назвал нас гордецами. Даже не сказал, что мы неправы, поскольку ему не было никакого дела до причин и оснований содеянного нами.

Мы были предателями. Мы нарушили свои обеты. Мы восстали против Императора. Этого было достаточно.

Он не мог – или не хотел – понять, что мы восстали против Императора ради Империума. И все же признаюсь, при виде того, как он стоял там, древний и царственный в своей абсолютной уверенности, я испытал то же сомнение, которое ощущал в Абаддоне.

Это чувство, отчетливое и холодное, длилось всего мгновение, не более. Возможно, его мимолетность была обусловлена тем, что я отвернулся от Императора не ради Империума и не ради какой-то выспренной истины. Я, равно как и мой легион, восстал, чтобы остаться в живых. Нас предали, так что мы обрекли себя на проклятие просто ради того, чтобы продолжать дышать. Причин восстать было столько же, сколько самих восставших.

Сохраняя неподвижность, Сигизмунд заговорил с бесконечно терпеливой интонацией:

– Эзекиль, ты все говоришь и говоришь. Неужели по мне кажется, будто я слушаю?

Я увидел, как изменилось выражение лица Абаддона, когда он отринул надежду на то, что Сигизмунд поймет наш путь. Также я заметил, как он скривился, упрекая себя в том, что посмел надеяться, будто Сигизмунд окажется в силах понять, почему мы отвернулись от Трона.

– Без жалости, без сожалений, без страха, – улыбнувшись, произнес Абаддон. – Блажен ум, что слишком мал для сомнений.

Ответа он дожидаться не стал. Он протянул руку, требуя меч. Вперед вышел Заиду, который подобрал оружие, вложил его в руку Абаддону, а затем попятился назад.

Сигизмунд повторил этот жест в обратном порядке, передав Меч Верховных маршалов одному из своих хускарлов, который отодвинулся, почтительно держа реликвию. Взамен Сигизмунд обнажил Черный Меч и поднял его, салютуя Абаддону все с тем же холодным формализмом, какой он постоянно демонстрировал до этого.

Абаддон вскинул клинок, и Амураэль дернулся – не по собственному желанию, а из-за напряжения моей воли. Внутри меня быстро пронесся инстинктивный порыв. Мне так яростно хотелось увидеть бой, что приходилось сдерживаться, чтобы не захватить контроль над телом брата и не сделать шаг вперед за него.

Длинный клинок Сигизмунда давал ему преимущество в длине выпада. Аббадон в своем терминаторском доспехе обладал преимуществом в силе. Моему повелителю предстояло сражаться, имея на уравновешивающей руке массивную помеху в виде Когтя, однако это же давало ему сокрушительное оружие, представься в поединке шанс им воспользоваться. Сигизмунд в изукрашенном силовом доспехе должен был быть быстрее, но никто не мог знать, насколько его замедлил возраст.

И все же воины, собравшиеся с обеих сторон в разрушенном зале, хранили благоговейное молчание. Похоже, людям-рабам сюда не было хода – по крайней мере, на мозаичном полу не лежали их трупы – вследствие чего я подумал, что это какое-то рыцарское святилище для ритуалов Черных Храмовников. Девять Братьев Меча Сигизмунда стояли против почти сорока наших воинов. Точное количество я определить не мог, не вынуждая Амураэля повернуть голову.

Клинки Абаддона и Сигизмунда встретились в первый раз, столкнувшись вскользь и осыпав обоих воинов искрами. Мне пришло в голову, что это могло бы стать для обеих сторон сигналом к атаке, чтобы мы вырезали элиту Сигизмунда, пока наши повелители ведут бой, однако подобного порыва не произошло.

Я почувствовал, как в кровеносной системе Амураэля едко брызжут адреналиновые наркотики, впрыснутые доспехом в ответ на его жажду битвы. Он вздрагивал и подергивался при сокрушительных ударах клинков военачальников, и он был не единственным, кто со свирепой сосредоточенностью следил за схваткой, вне всякого сомнения, представляя себе, будто это он, а не Абаддон орудует клинком.

Сшибающиеся клинки принесли в этом суровое мрачное место сияние грозы. Молнии расходились по стенам из растрескавшегося мрамора и озаряли витражные окна, обдавая холодные лица изваяний героев Черных Храмовников вспышками еще более холодного света. Каменные знаменитости оставались зрителями. Они выглядели лишь немного более стоически, чем наблюдавшие воины из обеих облаченных в черное армий.

В годы, последовавшие за этой дуэлью, те из нас, кому повезло ее лицезреть, описывали ее ход как банальностями, так и сложными терминами. Одно из любимых заявлений Заиду состояло в том, что Абаддон все время опережал Сигизмунда – что наш повелитель постоянно смеялся, играя с древним Черным Храмовником, прежде чем нанес смертельный удар. Именно эту историю пересказывают различные группировки Вопящего Маскарада, а Телемахон никогда против нее не возражал.

Амураэль однажды описал ее предпочитаемыми мною словами, сказав, что Сигизмунд был льдом и точностью, а Абаддон – пылом и пламенем. Это созвучно с тем, что я видел глазами самого Амураэля.

Сигизмунд знал, что умрет. Даже если бы он победил Абаддона, его и его воинов превосходили числом в четыре раза. Его корабль еще кружил в пустоте, продолжая гореть изнутри по мере того, как наши абордажные команды расходились по его жилам, словно яд по кровеносной системе, но если еще и было неясно, кто выиграет битву за «Вечный крестоносец», то финал игры в этом зале подобной загадкой не являлся. Даже убереги Сигизмунда судьба или чудо веры, от ярости сорока болтеров и клинков ему было не уйти.

А еще все-таки проявлялся возраст Сигизмунда. Из-за этого он, лучший дуэлянт из тех, кто когда-либо носил керамит, замедлил темп так, что не опережал Абаддона в его громадной терминаторской броне. У него не было той повышенной силы, которой обладал Эзекиль в этом огромном доспехе, а возраст и усталость лишали его еще большего. Он уже был покрыт кровью моих убитых братьев – сегодня это была у него далеко не первая битва. Его старые сердца работают с натугой? Подведут ли они его сейчас, разорвутся ли в его гордой груди? Такой конец предначертан судьбой величайшему из легендарных космодесантников?

Признаки старости Сигизмунда невольно показались мне трагичными – за что впоследствии Эзекиль надо мной смеялся, называя это симптомом моей «сентиментальной тизканской натуры». Он заметил, что мне следовало бы обратить большее внимание на тот факт, что Черный Рыцарь, находясь в возрасте тысячи настоящих лет, все еще не отставал практически ни от кого из воинов Девяти легионов и не уступал им на клинках. Годы замедлили Сигизмунда, но все, что им оказалось под силу – замедлить его до уровня остальных из нас.

Разумеется, я обратил на это внимание. Вопрос об исходе поединка не стоял, однако это не значило, что от моих глаз укрылось совершенное мастерство Сигизмунда. Прежде мне никогда не доводилось видеть его в бою. Мне было сомнительно, что даже тогда сразиться с ним и выжить смог бы кто-то, кроме лучших представителей элиты Девяти легионов, а находясь на пике формы, он бы поспорил с любым дышащим существом.

Мастерство, с которым Сигизмунд владел мечом, лучше всего характеризовала его манера двигаться. Чтобы выжить, дуэлянты парируют и отводят удары, если обладают соответствующим умением, а если его у них нет – или же они просто полагаются на силу, чтобы выиграть бой – то в схватке они атакуют при помощи более длинного двуручного меча, уповая на то, что его вес и мощь одолеют защиту врага. Сигизмунд не делал ни того, ни другого. Я ни разу не увидел, чтобы он просто парировал, поскольку при каждом его движении оборона плавно переходила в нападение. Каким-то образом он отводил удары Абаддона, завершая собственные атаки.

Даже Телемахон, который, возможно, является самым одаренным мастером клинка из виденных мною, парировал бы выпады оппонента. Он это делает с непринужденностью, которая граничит с небрежностью – подобное буквально ниже него, так что он действует инстинктивно – однако все-таки делает. Сигизмунд же атаковал, атаковал и атаковал, но при этом как-то отводил каждый удар. За каждым его движением прослеживалась кипящая агрессия.

И все же с каждой минутой Сигизмунд уставал все больше. Воздух с хрипом проходил сквозь его стиснутые зубы. Абаддон ревел, брызгал слюной и наносил ему страшные размашистые удары клинком и Когтем, не уставая и не сбавляя темпа. Сигизмунд, напротив, двигался все экономнее. Он уставал под напором ярости Абаддона. При свете разлетающихся искр от терзаемых силовых полей теперь было видно, что на его суровых чертах застыла гримаса напряжения. В столь многих битвах – неважно, ведут ли их два человека или две армии – возникает момент, когда равновесие неотвратимо смещается в одну из сторон: когда начинает прогибаться одна из стен щитов; когда начинается падение одной из территорий: когда у одного из боевых кораблей отключаются щиты или отказывают двигатели; когда один из бойцов в спешке совершает ошибку или начинает слабеть.

Я увидел, как это случилось в том поединке. Увидел, как Сигизмунд отступил на шаг назад – всего на один шаг, но этот шаг стал первым в дальнейшем ходе схватки. На озаряемом молниями лице Абаддона появилось жестокое и уверенное выражение злого веселья.

...

– Прежде, чем я уйду, – произнес я, – скажи мне одну вещь.

– Говори.

– Сигизмунд. Как он тебя ранил?

Абаддон умолк, злое оживление амбиций улетучивалось. Черный респиратор закрывал большую часть его черт, а муть отчасти скрадывала выражение лица, но мне кажется, что тогда я впервые увидел, как на лице моего повелителя мелькнуло что-то, похожее на стыд.

Как любопытно.

– Он не хотел умирать, – наконец, тихо и задумчиво проговорил Абаддон. – Просто не хотел умирать.

Мне не потребовалось читать его разум, чтобы все узнать. Я понял, что произошло, по одной его интонации.

– Он поймал тебя на приманку. Ты поддался ярости.

Я увидел, как челюсти и горло Абаддона напряглись – он скрежетнул зубами.

– Все закончилось еще до того, как я понял, что он по мне попал. Я не мог дышать. Боли я не чувствовал, но не мог дышать. Черный Меч вошел по самую рукоятку, как будто старик убрал его в мою грудь вместо ножен.

Голос Эзекиля тихо звучал из динамиков, приглушенный от горечи и увлеченности воспоминанием. Он произносил слова практически отрывистым шепотом, и каждое падало, словно капля кислоты на обнаженную плоть.

– Единственным способом убить меня было принять собственную смерть, и так он и сделал, как только представился шанс. Мы точно так же стояли лицом к лицу, а его клинок пронзал мое тело. Мой доспех заискрил. Отказал. Я ударил в ответ. Его кровь залила Коготь. Он упал.

Я хранил молчание, давая Абаддону продолжать рассказ. Его глаза глядели сквозь меня и видели не настоящее, а прошлое.

– Хайон, он не был мертв. Он лежал на полу: распластавшись, словно труп, выпотрошенный и разорванный надвое, но он был еще жив. Я стоял на коленях, заставляя свои мертвые легкие продолжать дышать, и сидел над ним, будто апотекарий. Черный Меч так и оставался во мне. Наши взгляды встретились. Он заговорил.

Я не стал просить Абаддона рассказать мне об этом. Я потянулся в его мысли, сперва пробуя, не отвергнет ли он мое присутствие.

А затем я прикрыл глаза и увидел.

Черного Рыцаря, павшего и разорванного на части. Его Братья Меча то ли ушли, то ли погибли – этого я не знал.
...

Табард Сигизмунда запятнан красным, красным же покрыт пол под ним и вокруг него. Краснота и в глазах Абаддона, она затуманивает ему зрение.

Кровь. Так много крови.

Теперь он, наконец, выглядел на все свои годы: лицо рассекли морщины от прошедшего времени. Он смотрел на изукрашенный потолок зала, подняв глаза, как будто выказывал почтение Повелителю Человечества, восседающему на своем золотом троне.

Рука Сигизмунда дрожала и продолжала подергиваться в поисках упавшего меча.

– Нет, – с братской мягкостью шепнул Абаддон, несмотря на то, как у него самого лилась кровь и тяжело вздымалась грудь. – Нет. Все кончено. Спи, потерпев заслуженную неудачу.

Кончики пальцев рыцаря царапнули эфес его меча. Так близко, но ему не хватало сил даже на это. Его лицо стало бескровно-синим, как у недавно умершего, но он продолжал дышать.

– Сигизмунд, – выговорил Абаддон губами, потемневшими от собственной крови, – этот коготь убил двух примархов. Он смертельно ранил Императора. Я бы не дал ему попробовать на вкус еще и твою жизнь. Если бы ты только мог увидеть то, что видел я.

Признаюсь, глядя глазами Абаддона, я ожидал услышать какой-нибудь банальный рыцарский обет, или же бормотание имени Императора напоследок. Но вместо этого изуродованное тело, некогда бывшее Первым капитаном Имперских Кулаков и Верховным маршалом Черных Храмовников, заговорило с полным ртом крови, тратя остаток своей жизни на то, чтобы отделить слова друг от друга и позаботиться, что каждое из них прозвучит отчетливо, несмотря на дрожь и кровь.

– Ты умрешь, как умер твой слабый отец. Без души. Без чести. Рыдающим. Посрамленным.

Последнее слово Сигизмунда стало его же последним вздохом. Оно вышло из его уст и забрало с собой душу.

Сигизмунд против Абаддона, Первый чёрный крестовый поход, 781.M31

2022-01-30T17:31:14.911Z

Абаддон был перемазан кровью. Вокруг него кружили незримые и безмолвные души тех, с кем он расправился, чтобы добраться до этого зала – дымная аура горя, которая рассеивалась по мере того, как варп утягивал их в небытие своей пасти.

Сигизмунд встал. Он держал в руках являвшийся символом его власти меч, который известен в Империуме как Меч Верховных маршалов. Черный Меч, бывший его любимым оружием на протяжении сотен лет, висел в ножнах на бедре. Меня поразило, как прямо он держит спину и какая мощь видна в его осанке, хотя десятки моих мертвых братьев на полу уже должны были бы лишить меня иллюзий насчет того, что с возрастом Сигизмунд ослаб. Он проложил себе дорогу сквозь нескольких из Вопящего Маскарада, однако, глядя глазами Амураэля, я не увидел среди убитых ни Телемахона, ни Заиду.

Абаддон сделал шаг ему навстречу и жестом велел нам опустить оружие. Сигизмунд подал такой же знак своим людям. Обоим командирам тут же повиновались, безумное затишье продолжалось, хотя «Вечный крестоносец» содрогался и горел вокруг нас. Я заметил, что оккулус настроен на наблюдение за «Мстительным духом». Наш флагман кружил в пустоте, из его ран изливались потоки огня и льда, а пушки исторгали в пустоту беззвучные вопли. Он вел бой с несколькими менее крупными звездолетами, поочередно разворачиваясь к каждому из них и методично кромсая их залпами лэнсов, которые сверкали в космосе, словно дуговые вспышки солнца Терры.

Я ощутил дрожь дезориентации, поскольку видел горящий корабль, где на троне Абаддона восседало мое тело, и он находился так далеко от места, где я смотрел глазами Амураэля. Это чувство неувязки быстро прошло. Умение приспосабливаться к подобным видам чувственного восприятия было одним из основных аспектов тизканской медитации. Этой технике меня обучили еще до моего восьмого дня рождения.

Абаддон обратился к приближающемуся рыцарю:

– Я вижу, время сделало твой доспех черным, как и наши.

Сигизмунд остановился на дистанции вытянутого меча, однако никто из них не поднял оружия.

– Я искал тебя, – сказал он моему повелителю. – Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить. Но я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.

Ярость Абаддона, всегда являвшаяся его величайшим оружием и серьезнейшим изъяном, покинула его. Я глядел на него глазами Амураэля, и он выглядел измученным.

– Не заставляй меня делать этого, – произнес Абаддон. – Не заставляй убивать тебя.

Его порыв был настолько силен, что он даже отбросил меч. Лязгнуло железо.

– Сигизмунд, ты же не мог прожить все эти сотни лет и совсем не видеть истины. Империум наш. Мы сражались за него. Мы строили его кровью, потом и гневом. Мы ковали его из миров, которые мы захватывали. Империя выстроена на фундаменте из костей наших братьев.

Старый рыцарь бесстрастно глядел на него.

– Вы утратили право говорить от лица Империума, когда повергли его на колени. Если бы вы любили его так пылко, как ты утверждаешь, Эзекиль, то не толкнули бы его на грань разрушения.

Мой повелитель затмевал собой Сигизмунда, намного превосходя его ростом в своем терминаторском доспехе. Он указал на воинов в зале, обведя их всех одним движением Когтя. Они сражались на разных сторонах, однако все носили черное.

– Мы – ангелы Императора. – Меня ужаснуло, что в голосе Абаддона слышалась мрачная сердечность. Сейчас, когда гнев требовался ему сильнее, чем когда-либо еще, он пытался вразумить единственного космодесантника, которого невозможно было вразумить. – Мы восстали не из мелочной озлобленности, Сигизмунд. Мы восстали потому, что наш повелитель и господин вел с нами нечестную игру. Мы были полезным орудием, чтобы приструнить Галактику, но он бы вычистил нас из Империума так же, как до нас вычистил Громовой легион, стерев всех нас из истории, словно нечистоты со своих золотых сапог.

Сигизмунд был похож на статую, лик которой высечен из цветного мрамора.

– Уверен, некоторые из вас убеждены, будто сбились с пути во имя чистых и достойных идеалов. У вас было много веков в вашем узилище, чтобы повторять самим себе эти утверждения. Но это ничего не меняет.

Мне случалось видеть, как Абаддон усмирял толпы и вселял страх в целые народы свирепостью своих слов, а также как он брал верх над некоторыми из наших злейших врагов при помощи своей пламенной харизмы, однако мне кажется, что в тот момент, когда он встал перед Сигизмундом и сошелся лицом к лицу с воплощением империи, которую мы выжгли и которую были вынуждены покинуть, он пережил редкий миг внутренней борьбы.

Сигизмунд был человеком, для которого долг и закон неотделимы от жизни и дыхания. Его совершенно не заботило, насколько мы правы. Он не назвал нас гордецами. Даже не сказал, что мы неправы, поскольку ему не было никакого дела до причин и оснований содеянного нами.

Мы были предателями. Мы нарушили свои обеты. Мы восстали против Императора. Этого было достаточно.

Он не мог – или не хотел – понять, что мы восстали против Императора ради Империума. И все же признаюсь, при виде того, как он стоял там, древний и царственный в своей абсолютной уверенности, я испытал то же сомнение, которое ощущал в Абаддоне.

Это чувство, отчетливое и холодное, длилось всего мгновение, не более. Возможно, его мимолетность была обусловлена тем, что я отвернулся от Императора не ради Империума и не ради какой-то выспренной истины. Я, равно как и мой легион, восстал, чтобы остаться в живых. Нас предали, так что мы обрекли себя на проклятие просто ради того, чтобы продолжать дышать. Причин восстать было столько же, сколько самих восставших.

Сохраняя неподвижность, Сигизмунд заговорил с бесконечно терпеливой интонацией:

– Эзекиль, ты все говоришь и говоришь. Неужели по мне кажется, будто я слушаю?

Я увидел, как изменилось выражение лица Абаддона, когда он отринул надежду на то, что Сигизмунд поймет наш путь. Также я заметил, как он скривился, упрекая себя в том, что посмел надеяться, будто Сигизмунд окажется в силах понять, почему мы отвернулись от Трона.

– Без жалости, без сожалений, без страха, – улыбнувшись, произнес Абаддон. – Блажен ум, что слишком мал для сомнений.

Ответа он дожидаться не стал. Он протянул руку, требуя меч. Вперед вышел Заиду, который подобрал оружие, вложил его в руку Абаддону, а затем попятился назад.

Сигизмунд повторил этот жест в обратном порядке, передав Меч Верховных маршалов одному из своих хускарлов, который отодвинулся, почтительно держа реликвию. Взамен Сигизмунд обнажил Черный Меч и поднял его, салютуя Абаддону все с тем же холодным формализмом, какой он постоянно демонстрировал до этого.

Абаддон вскинул клинок, и Амураэль дернулся – не по собственному желанию, а из-за напряжения моей воли. Внутри меня быстро пронесся инстинктивный порыв. Мне так яростно хотелось увидеть бой, что приходилось сдерживаться, чтобы не захватить контроль над телом брата и не сделать шаг вперед за него.

Длинный клинок Сигизмунда давал ему преимущество в длине выпада. Аббадон в своем терминаторском доспехе обладал преимуществом в силе. Моему повелителю предстояло сражаться, имея на уравновешивающей руке массивную помеху в виде Когтя, однако это же давало ему сокрушительное оружие, представься в поединке шанс им воспользоваться. Сигизмунд в изукрашенном силовом доспехе должен был быть быстрее, но никто не мог знать, насколько его замедлил возраст.

И все же воины, собравшиеся с обеих сторон в разрушенном зале, хранили благоговейное молчание. Похоже, людям-рабам сюда не было хода – по крайней мере, на мозаичном полу не лежали их трупы – вследствие чего я подумал, что это какое-то рыцарское святилище для ритуалов Черных Храмовников. Девять Братьев Меча Сигизмунда стояли против почти сорока наших воинов. Точное количество я определить не мог, не вынуждая Амураэля повернуть голову.

Клинки Абаддона и Сигизмунда встретились в первый раз, столкнувшись вскользь и осыпав обоих воинов искрами. Мне пришло в голову, что это могло бы стать для обеих сторон сигналом к атаке, чтобы мы вырезали элиту Сигизмунда, пока наши повелители ведут бой, однако подобного порыва не произошло.

Я почувствовал, как в кровеносной системе Амураэля едко брызжут адреналиновые наркотики, впрыснутые доспехом в ответ на его жажду битвы. Он вздрагивал и подергивался при сокрушительных ударах клинков военачальников, и он был не единственным, кто со свирепой сосредоточенностью следил за схваткой, вне всякого сомнения, представляя себе, будто это он, а не Абаддон орудует клинком.

Сшибающиеся клинки принесли в этом суровое мрачное место сияние грозы. Молнии расходились по стенам из растрескавшегося мрамора и озаряли витражные окна, обдавая холодные лица изваяний героев Черных Храмовников вспышками еще более холодного света. Каменные знаменитости оставались зрителями. Они выглядели лишь немного более стоически, чем наблюдавшие воины из обеих облаченных в черное армий.

В годы, последовавшие за этой дуэлью, те из нас, кому повезло ее лицезреть, описывали ее ход как банальностями, так и сложными терминами. Одно из любимых заявлений Заиду состояло в том, что Абаддон все время опережал Сигизмунда – что наш повелитель постоянно смеялся, играя с древним Черным Храмовником, прежде чем нанес смертельный удар. Именно эту историю пересказывают различные группировки Вопящего Маскарада, а Телемахон никогда против нее не возражал.

Амураэль однажды описал ее предпочитаемыми мною словами, сказав, что Сигизмунд был льдом и точностью, а Абаддон – пылом и пламенем. Это созвучно с тем, что я видел глазами самого Амураэля.

Сигизмунд знал, что умрет. Даже если бы он победил Абаддона, его и его воинов превосходили числом в четыре раза. Его корабль еще кружил в пустоте, продолжая гореть изнутри по мере того, как наши абордажные команды расходились по его жилам, словно яд по кровеносной системе, но если еще и было неясно, кто выиграет битву за «Вечный крестоносец», то финал игры в этом зале подобной загадкой не являлся. Даже убереги Сигизмунда судьба или чудо веры, от ярости сорока болтеров и клинков ему было не уйти.

А еще все-таки проявлялся возраст Сигизмунда. Из-за этого он, лучший дуэлянт из тех, кто когда-либо носил керамит, замедлил темп так, что не опережал Абаддона в его громадной терминаторской броне. У него не было той повышенной силы, которой обладал Эзекиль в этом огромном доспехе, а возраст и усталость лишали его еще большего. Он уже был покрыт кровью моих убитых братьев – сегодня это была у него далеко не первая битва. Его старые сердца работают с натугой? Подведут ли они его сейчас, разорвутся ли в его гордой груди? Такой конец предначертан судьбой величайшему из легендарных космодесантников?

Признаки старости Сигизмунда невольно показались мне трагичными – за что впоследствии Эзекиль надо мной смеялся, называя это симптомом моей «сентиментальной тизканской натуры». Он заметил, что мне следовало бы обратить большее внимание на тот факт, что Черный Рыцарь, находясь в возрасте тысячи настоящих лет, все еще не отставал практически ни от кого из воинов Девяти легионов и не уступал им на клинках. Годы замедлили Сигизмунда, но все, что им оказалось под силу – замедлить его до уровня остальных из нас.

Разумеется, я обратил на это внимание. Вопрос об исходе поединка не стоял, однако это не значило, что от моих глаз укрылось совершенное мастерство Сигизмунда. Прежде мне никогда не доводилось видеть его в бою. Мне было сомнительно, что даже тогда сразиться с ним и выжить смог бы кто-то, кроме лучших представителей элиты Девяти легионов, а находясь на пике формы, он бы поспорил с любым дышащим существом.

Мастерство, с которым Сигизмунд владел мечом, лучше всего характеризовала его манера двигаться. Чтобы выжить, дуэлянты парируют и отводят удары, если обладают соответствующим умением, а если его у них нет – или же они просто полагаются на силу, чтобы выиграть бой – то в схватке они атакуют при помощи более длинного двуручного меча, уповая на то, что его вес и мощь одолеют защиту врага. Сигизмунд не делал ни того, ни другого. Я ни разу не увидел, чтобы он просто парировал, поскольку при каждом его движении оборона плавно переходила в нападение. Каким-то образом он отводил удары Абаддона, завершая собственные атаки.

Даже Телемахон, который, возможно, является самым одаренным мастером клинка из виденных мною, парировал бы выпады оппонента. Он это делает с непринужденностью, которая граничит с небрежностью – подобное буквально ниже него, так что он действует инстинктивно – однако все-таки делает. Сигизмунд же атаковал, атаковал и атаковал, но при этом как-то отводил каждый удар. За каждым его движением прослеживалась кипящая агрессия.

И все же с каждой минутой Сигизмунд уставал все больше. Воздух с хрипом проходил сквозь его стиснутые зубы. Абаддон ревел, брызгал слюной и наносил ему страшные размашистые удары клинком и Когтем, не уставая и не сбавляя темпа. Сигизмунд, напротив, двигался все экономнее. Он уставал под напором ярости Абаддона. При свете разлетающихся искр от терзаемых силовых полей теперь было видно, что на его суровых чертах застыла гримаса напряжения. В столь многих битвах – неважно, ведут ли их два человека или две армии – возникает момент, когда равновесие неотвратимо смещается в одну из сторон: когда начинает прогибаться одна из стен щитов; когда начинается падение одной из территорий: когда у одного из боевых кораблей отключаются щиты или отказывают двигатели; когда один из бойцов в спешке совершает ошибку или начинает слабеть.

Я увидел, как это случилось в том поединке. Увидел, как Сигизмунд отступил на шаг назад – всего на один шаг, но этот шаг стал первым в дальнейшем ходе схватки. На озаряемом молниями лице Абаддона появилось жестокое и уверенное выражение злого веселья.
...

Табард Сигизмунда запятнан красным, красным же покрыт пол под ним и вокруг него. Краснота и в глазах Абаддона, она затуманивает ему зрение.

Кровь. Так много крови.

Теперь он, наконец, выглядел на все свои годы: лицо рассекли морщины от прошедшего времени. Он смотрел на изукрашенный потолок зала, подняв глаза, как будто выказывал почтение Повелителю Человечества, восседающему на своем золотом троне.

Рука Сигизмунда дрожала и продолжала подергиваться в поисках упавшего меча.

– Нет, – с братской мягкостью шепнул Абаддон, несмотря на то, как у него самого лилась кровь и тяжело вздымалась грудь. – Нет. Все кончено. Спи, потерпев заслуженную неудачу.

Кончики пальцев рыцаря царапнули эфес его меча. Так близко, но ему не хватало сил даже на это. Его лицо стало бескровно-синим, как у недавно умершего, но он продолжал дышать.

– Сигизмунд, – выговорил Абаддон губами, потемневшими от собственной крови, – этот коготь убил двух примархов. Он смертельно ранил Императора. Я бы не дал ему попробовать на вкус еще и твою жизнь. Если бы ты только мог увидеть то, что видел я.

Признаюсь, глядя глазами Абаддона, я ожидал услышать какой-нибудь банальный рыцарский обет, или же бормотание имени Императора напоследок. Но вместо этого изуродованное тело, некогда бывшее Первым капитаном Имперских Кулаков и Верховным маршалом Черных Храмовников, заговорило с полным ртом крови, тратя остаток своей жизни на то, чтобы отделить слова друг от друга и позаботиться, что каждое из них прозвучит отчетливо, несмотря на дрожь и кровь.

– Ты умрешь, как умер твой слабый отец. Без души. Без чести. Рыдающим. Посрамленным.

Последнее слово Сигизмунда стало его же последним вздохом. Оно вышло из его уст и забрало с собой душу.

Фулгрим против Рогала Дорна, засада Детей Императора

2021-12-24T07:29:02.050Z

Мадий видел всё это. Прижавшись к сломанной колонне, он наблюдал, как вырвался наружу гнев Преторианца.
— Твоя красивая стена сломана, Рогал! — заявил Фулгрим. Он нанёс хлёсткий удар клинком по щиту Дорна, отколов несколько осколков. — Твоя знаменитая крепость разрушена! Это…
Удар Дорна выбил из его рта следующие слова. Фулгрим споткнулся. Меч Дорна врезался ему в рёбра. Фулгрим нанёс ответный удар, но снова попал только в щит.
— Ты — человек в разрушенной башне! — усмехнулся Фулгрим, выплёвывая кровь. — Ты стоишь такой гордый и непокорный, не обращая внимания на то, что башня рушится вокруг тебя! Это будет…
Ещё один удар. Фулгрим отшатнулся, затем развернулся с опущенной головой с развевавшимися волосами, сохраняя дистанцию. Дорн всё равно сделал выпад, впечатав щит в тело и лицо. Фулгрим оттолкнул брата и отскочил в сторону.
— Всё молчишь, Рогал, — промурлыкал он. — Никаких возражений? Не умоляешь меня сойти с глупых путей и вернуться к тебе? Можешь сказать, что ещё не поздно. Можешь пообещать мне сладкое прощение.
Дорн врезался в него, сломал щитом защиту и вонзил клинок в плечо Фулгрима, а затем швырнул его на платформу.
— Дела — вот мои слова, — произнёс Дорн.
Фулгрим кивнул и снова сплюнул кровь.
— Всегда, — согласился он, облизывая окровавленные зубы. — Ты никогда не отличался сообразительностью. Никогда не был склонен к изысканной беседе. Только тяжёлая работа и…
Дорн снова пробил его защиту очередным выпадом и отсёк кусок доспехов с бока Фулгрима. Фулгрим рванулся вперёд и нанёс девять быстрых ударов, каждый из которых был мастерским и убийственным. Дорн заблокировал каждый. Их клинки порхали, звеня друг о друга и высекая искры.
Фулгрим танцевал, отступая. Дорн наступал.
Фулгрим вытер рот тыльной стороной ладони и размазал кровь по щеке.
— Ты и в самом деле не собираешься пытаться убедить меня, — спросил Фулгрим, — что я совершил ошибку? Вернуть меня в семью, где я могу загладить вину?
Дорн бросился вперёд и нанёс два быстрых удара, которые Фулгрим с трудом парировал.
— Нет, — сказал Дорн.
Он атаковал снова, нанёс низкий удар, который Фулгрим отразил, затем высокий обратный удар, который разорвал горжет Фулгрима и разбросал сломанные кольца золотой кольчуги.
— Я просто убью тебя, — произнёс Дорн.
Фениксиец зарычал и сделал два шага вперёд. Первый удар Дорн встретил щитом, второй — клинком. Третий он парировал, четвёртый отклонил в фонтане искр визжащее стали.
Фулгрим отступил, развёл руки и закружился.
— Неужели? — сказал Фулгрим. — Как смело. Как бесполезно. Оглянись.
Дорн не отрывал взгляда от Фулгрима. Он сделал обманный шаг, Фулгрим заглотнул приманку, и затем врезал щит в Фениксийца и нанёс два мощных удара рукоятью по рёбрам, прежде чем они снова отступили друг от друга.
— Я сказал, оглянись! — взревел Фулгрим. Кровь струилась из его ран, стекая по иссечённой броне. Часть попала ему на волосы. Он перебросил меч из руки в руку, затем сжал рукоять обеими руками и нанёс рубящий удар. Дорн блокировал атаку поднятым щитом, развернулся и глубоко рассёк клинком грудь Фулгрима. Фулгрим споткнулся.
— Оглянись! Оглянись! — завизжал Фулгрим. — Посмотри, что происходит, дурень Рогал! Твоя башня рушится! Больше тебе не бегать к папочке и кричать: «Смотри! Смотри, что я построил!» Тебе понадобились годы, чтобы создать всё, и за одну ночь я обрушиваюсь на тебя, ломаю твой щит и создаю плацдарм для…
Дорн шагнул к нему, и они обменялись четырьмя быстрыми ударами, которые звенели, как колокола.
— Оглянуться? — произнёс Дорн. Он не сводил взгляда с лица Фулгрима. — Мне ненужно. Я уже всё это видел.
— Что всё? — прорычал Фулгрим. Он замахнулся. Дорн отвёл клинок в сторону.
— Я вижу, как твои осадные машины горят у подножия стены, — сказал Дорн. — Я вижу, как твоё звуковое оружие замолчало. Я вижу, как твоё воинство, по глупости приведённое в полном составе, вливается на стены, которые могут удержать силы в десять раз меньше.
Их клинки сверкнули и зазвенели снова. Дорн лишился куска щита. Фулгрим получил рваную рану в плече.
— И удерживаются силами в десять раз меньше, — спокойно продолжил Дорн. — Имперские Кулаки, теперь подкреплённые двумя сотнями ветеранов Легионес Астартес, которых я привёл с собой. Двести ветеранов, опытных во всех военных доктринах. Которые сплотили гарнизон и стену, а теперь вырезают авангард, который ты так бессмысленно привёл. Они благодарны тебе за то, что ты предоставил им столько тел для жатвы. Нет у тебя никакого плацдарма.
— Есть! — взревел Фулгрим. Он обрушил клинок на Дорна в серии яростных ударов. Дорн парировал их. Только один прорвался и помял его наплечник.
— Нет, — сказал Дорн, когда они снова закружились. — Ты прекрасный боец, но никудышный стратег. Ты сделал всё возможное, чтобы нельзя было удержаться. Ты сжёг цвет своего воинства ни за что. Превратил их в пушечное мясо. Девять тысяч убитых и это число продолжает расти. Я знаю, Фулгрим. Я всё знаю.
— Ты ничего не знаешь! — закричал Фулгрим. Он бросился вперёд, и его сверкающее лезвие рассекло кожу над правым глазом Дорна. Дорн ответил ударом краем щита по рёбрам и рукоятью меча по лицу, и отшвырнул его назад.
— Ты позволил использовать себя в качестве отвлекающего манёвра, — произнёс Дорн, не сводя взгляда со своего противника и не обращая внимания на текущую по лицу кровь. — Ты позволил уничтожить своё воинство. Ни за что. Сатурнианская хитрость — я знаю и о ней — провалилась. Пертурабо сделал свой ход, и потерял фигуру. Ты просто пешка. Это Повелитель Железа обманул тебя? Луперкаль? Абаддон? Ты, похоже, и сам бы не против. Ты заскучал? Наконечник копья сломан. Тебе не для кого удерживать ворота. Ты просто идиот, стоящий на стене.
Глаза Фулгрима немного расширились.
— Провалилась? — прошептал он.
Дорн сделал выпад. Фулгрим отскочил назад. Дорн нанёс резкий удар, Фулгрим отпрыгнул невредимым.
— Я не в ловушке, — сказал Дорн. — Сегодня не я в осаде. Ты. И поэтому я собираюсь убить тебя.
Преторианец широко замахнулся. Фулгрим парировал. Дорн не остановился, и меч разорвал щёку Фулгрима. Фениксиец сделал отчаянный выпад, раскалывая доспехи и разрывая бок Дорна. Ответным ударом Дорн почти отсёк Фулгриму левое запястье, так что рука осталось висеть на клочке плоти.
Дорн вогнал клинок на всю длину в живот Фулгрима.
Они стояли мгновение, словно обнявшись, меч Дорна торчал из позвоночника Фулгрима, от лезвия поднимался пар.
Фулгрим положил окровавленную щёку на плечо Дорна и вздохнул.
Дорн вырвал меч и отошёл.
— Ну и ну, — прошептал Фулгрим, и кровь брызнула у него изо рта. — Какой беспорядок. — Он выпрямился, кровь стекала с его разодранного лица и пробитых доспехов. — Он и в самом деле провалился? План Морниваля?
— Провалился. Они все мертвы.
— О. — Фулгрим улыбнулся настолько широко, насколько позволяло изуродованное лицо. Сквозь рассечённую щёку виднелись зубы. — Ты прекрасно поработал, — сказал он.
— Я хотел скальп, — сказал Дорн. — Я хотел его голову. Луперкаля. Но вместо него пришёл ты. Примарх-предатель. Я займусь тобой.
— Ты так много знаешь, — сказал Фулгрим. — Такой способный и информированный. Но есть вещи, которые тебе не известны.
— Назови хоть одну, — сказал Дорн.
— Во-первых, — произнёс Фулгрим. — Я не могу умереть.
Он посмотрел на Дорна. Его раны закрылись, кожа срослась без единого шрама. Болтавшаяся рука снова стала целой. Его доспехи восстановились и обрели прежний блеск. Кровь высохла и развеялась, словно пыль.
— Во-вторых, — сказал он. — Меня тошнит от всего этого. Всего. Остальные найдут способ стереть тебя порошок и разрушить твою крепость. Я не могу умереть, но я чувствую боль, и больше не хочу её терпеть.
Он убрал клинок в ножны. Его тело начало расти, растягиваться с таинственным внутренним светом. Ноги слились, словно расплавленный воск, и ниже пояса он превратился в гигантского змея. Толстые петли его змеящейся нижней половины извивались по каменной кладке, чешуя блестела перламутром. Он вытянулся, его подобное ламии тело возвышалось над Преторианцем. Вокруг глаз и щёк виднелись чешуйки, язык раздвоился.
Дорн не отрываясь смотрел на него. Он не отступил ни на шаг, только прищурился и крепче сжал меч. Нельзя было подобрать слов, чтобы описать невозможность того, что он видел собственными глазами.
— В-третьих, — продолжил Фулгрим, больше не улыбаясь. — Надеюсь, наш отец сгорит, когда придёт время. Надеюсь, Луперкаль превратит Его в кричащий труп. Но ты этого не увидишь, Рогал. Это ты здесь умрёшь.
Фениксиец повернулся, и его огромная фигура скользнула к парапету. Он сорвался с края. Черные лепестки роз раскрылись в воздухе, поглотили его и исчезли вместе с ним.
Дорн медленно повернулся.
Они окружили его. Эйдолон, Вон Калда, Лек Фодион, Джаркон Дарол, Кине Милоссар, Нуно ДеДонна и ещё пятьдесят блистательных воинов элитной гвардии Детей Императора.
Дорн повёл плечами, и поднял меч и щит.
— Попробуйте, — произнёс он.
Они бросились на его.
Они испытывали его. Эйдолон был самым опасным. Воющий лорд-командор расколол боевые доспехи Дорна своими многоголосыми криками. Его клинок дважды вонзился в Преторианца. Эйдолон обладал силой примарха.
Дорн прикончил шестнадцать убийц. Они набрасывались на него по двое или по трое, рубили и кололи. Щит Дорна, уже серьёзно повреждённый, зацепила одна из хромированных сабель Кине Милоссара. Досягаемость клинка Милоссара была невероятной. Дорн знал, что должен убить его быстро, чтобы сосредоточиться на остальных.
Голова Милоссара закружилась в фонтане павлиньих перьев. Струи крови из его разрубленной шеи взлетели в воздух на несколько метров.
Сигизмунд ничего не сказал и отвернулся от упавшего тела Милоссара, чтобы вонзить клинок в Джанвара Келла. Когда Келл рухнул, Храмовник издал бессловесный боевой клич. Это был просто вопль вызова. Он сразил чемпиона Джаркона Дарола двумя рубящими ударами.
Преторианец и Храмовник встали спина к спине, прикрывая друг друга, поворачиваясь вместе, чтобы оттеснить кольцо убийц. Они отражали рубящие и колющие удары, ломали золотые копья и выдерживали пронзительные, сотрясавшие душу крики.
— Во славу Его на Земле! — взревел Дорн.
— До последней капли крови! — воскликнул Сигизмунд.
Они повергали безвкусно ярких смертоносных чемпионов III одного за другим: Вон Калду, с детского лица которого сорвался взрослый предсмертный крик; Иллара, который несколько секунд ползал на четвереньках, разыскивая свою отрубленную голову; Симмома, тело которого распалось на две части, когда Дорн разрубил его; Зенеба Зенара, упавшего на колени и попытавшегося обеими руками удержать своё изрезанное тело; Лека Фодиона, вексиллярия, который кувыркаясь отлетел кровавым месивом.
Когда Эйдолон снова атаковал, Сигизмунд вытолкнул его из круга, отбросив остальных. Они сражались как фурии на самом краю стены, оба одержимые, но только один демоном. Когда ликующий Эйдолон вонзил меч Сигизмунду в ключицу, Сигизмунд зарычал, схватил пронзивший его обнажённый клинок, и использовал вес своего тела, чтобы вырвать оружие из пальцев Эйдолона.
Эйдолон выглядел потрясённым, когда Сигизмунд наступал на него с застрявшем в плече мечом. Он попятился назад. Прикованный цепью клинок Храмовника разрубил розовые доспехи Эйдолона. Напоминавшая ртуть кровь, словно жидкий хром брызнула и залила броню Сигизмунда.
Эйдолон закричал. Сигизмунд ударом ноги сбросил его с края. Размахивающее руками тело лорда-командора полетело на тысячу сто метров вниз, в объятую пламенем темноту под Сатурнианской стеной.
К тому времени Дорн поверг мечом ещё девятерых. Их тела лежали вокруг него, напоминая содержимое шкатулки с драгоценностями. Нуно ДеДонна, известный своей хитростью, попытался проскользнуть за спину Дорна, пока Преторианец отбивался от двух других.
Максим Тэйн проломил спину ДеДонны молотом, а затем на всякий случай разбил его голову о стену.
Стенная стража, состоявшая из Имперских Кулаков и подразделений Ауксилии, во главе с истребительными командами Преданный и Гелиос, зачистила нижние галереи и выбила Детей Императора со стены либо в ночь, либо в объятия смерти. Внизу, опустошённое воинство III легиона, возможно, в ответ на какой–то недовольный призыв их сбежавшего лорда, начало отступать. Они оставили около восемнадцати тысяч своих убитых.
Последние погибли на вершине стены, когда гарнизон Тэйна зачищал недобитые очаги сопротивления под горящими стенами Оаннской орудийной башни. С ними был Боэмонд, он шагал и рычал, сверкая огнём орудийных стволов и выкашивая последние остатки убийственной элиты, угрожавшей его любимому Лорду-Преторианцу.
Раздались ликующие возгласы, когда пустотные щиты над головой вспыхнули вновь, закрыв брешь. Усталые и окровавленные люди выстроились вдоль стены под похожим на полярное мерцание сиянием, вызывающе выкрикивая боевой клич VII в ночь за стеной. Несколько последних подтверждающих выстрелов эхом прокатились по укреплениям.
Дорн склонился над истерзанным телом молодого Мадия.
— Апотекарии близко, сын мой, — сказал он ему.
— Мы выиграли, милорд? — спросил Мадий.
— Вот как выглядит победа, магистр стены, — сказал Дорн. — Я чертовски уверен, что ты проживёшь достаточно долго, чтобы привыкнуть к этому.
— Что мы выиграли, Преторианец? — спросил капитан сквозь плёнку собственной крови.
— Ещё один день, — спокойно ответил Дорн.

Сигизмунд после убийства Кхарна

2021-12-06T13:18:57.929Z

Обрати любую преданность в ничто. Уничтожь её, забудь. Только тогда останется чистая вера.

Сигизмунд уставился на чёрный клинок. Сражение давно закончилось, но меч до сих пор оставался обнажённым. Первый капитан раскачивался в такт движению бронетранспортера, двигатели которого уносили его прочь от поединка, наконец-то доведённого им до совершенства. Его выжившие братья-храмовники сидели рядом. Уровень потерь был выше, чем в большинстве сражений, в которых он участвовал. Но число убитых ими, в свою очередь, было… совершенно поразительно. Сигизмунд убирал ключевые фигуры врага – капитанов, преторов – сколько их было и не сосчитать. Теперь за ним придут другие чемпионы. Они устремятся навстречу своему концу через острие его клинка.

Для него не существовало больших различий между убийствами. Он, конечно, помнил Кхарна, потому что его убийство было действительно трудным. Но даже тогда он мало что чувствовал по этому поводу – только то, что теперь все кончено – что он победил, и ещё одна угроза Трону устранена. Он не испытывал гордости за победу над противником, даже таким, который его превосходил, потому что гордость осталась в прошлом. Стыд, да – он всё ещё мог его чувствовать. Но гордость казалась неким анахронизмом, частью мира светских условностей, но не духовным стержнем.

– Я даже не был уверен, подчинишься ли ты приказу, – сказал Ранн, сев напротив. – Отступить.

Сигизмунд не поднял глаз. Его взгляд был прикован к мечу.

– Это был приказ, – решительно сказал он.

Слово его примарха все еще что–то значило для него. Святость этого в прошлом могла быть следствием связи между ними: генетическим прародителем и подчинённым. Теперь это было нечто более глубокое. Теперь Дорн являлся для Сигизмунда не столько отцом, сколько сыном Императора – живым воплощением воли Трона. Не могло быть и речи о том, чтобы не подчиниться его приказу. Не только из-за субординации внутри Легиона, но и потому, что примархи находились всего в одном шаге от источника всецелой праведности. Они были созданы Им по Своему образу и подобию на Земле, дабы вдохнуть решимость в слабых.

Наконец Сигизмунд вернул клинок в ножны и посмотрел на Ранна. Штурмовой капитан получил несколько тяжелых ранений. Без шлема его лицо представляло собой сплошной грязно-желтый кровоподтек из ушибленных тканей, укрытый лоскутным одеялом из струпьев и шрамов.

– Но ты хорошо повеселился, – сказал Ранн.

Может быть, в прошлом это и вызвало бы скупую улыбку. Но не сейчас. Сигизмунд уже думал о следующей операции. Им придется пополнить запасы в пределах Палатинской зоны, если предположить, что они там еще остались. Получить указания Бхаба о том, что им предстоит, наметить план действий и нанести как можно больше разрушений.

– Это… не имеет значения, – прошептал он вслух, сам того не желая.

– Что?

– Они... животные. – Сигизмунд снова вернулся к мыслям о Кхарне, о том, как тот истекал слюнями и рычал. Он думал о других сражённых им ужасах и демонах.

– Тогда чего ты хочешь? – спросил Ранн. Он выглядел так, словно даже его безграничное терпение истощалось под напором этой ледяной угрюмости.

Сигизмунд задумался. Чего он хочет? Теперь, когда он сбросил с себя ограничения, наложенные им самим, и его трансформация завершилась, он всё ещё чувствовал потребность развиваться, оттачивать и дальше свои способности.

Ему нужен был противник, достойный траты его времени. Космический десантник, а не монстр, поглощенный варпом. Кто-то из старой гвардии, а не выскочка-лейтенант в капитанских доспехах. Он хотел положить к подножию самого Трона достойный трофей и объявить, что творцы этой галактической ереси наконец получили по заслугам.

– Абаддон, – мрачно сказал он, сцепляя пальцы в окровавленных перчатках. – Вот кто мне нужен.

Транспорт начал замедлять ход. Они приближались к воротам бастиона. Там они высадятся, вооружатся и снова отправятся в бой.

– Отныне я не познаю покоя, – начал Сигизмунд достаточно спокойно, но с чувством такой непоколебимой уверенности, от которой обдало бы холодом даже тех, кто сражался на его стороне. – Я не познаю покоя ни в этом мире, ни в пустоте, пока не найду Первого Капитана.

Сигизмунд против Кхарна. Вторая битва. Смерть Кхарна.

2021-11-04T15:19:04.673Z

Рыцарь и зверь. Уверовавший и неверный.

Кхарн обогнул груду обугленных металлических ограждений, набирая скорость. Сигизмунд бросил на него последний взгляд, прежде чем наконец поднять клинок на изготовку. От того человека, которого он знал когда-то, практически ничего не осталось. В былые времена они сражались друг с другом в недрах «Завоевателя» без доспехов. Тогда это было испытанием доблести, и, отказываясь от всяких преимуществ технологии и магии, они сражались как люди. Однако безумный гигант, с грохотом приближающийся к нему, больше походил на какую-то полуразрушенную боевую машину, чем на космического десантника. Кхарн был облачён в потрескавшийся доспех, покрытый разводами запекшейся крови. Он намного превосходил Сигизмунда ростом и стал даже крупнее, чем тогда, на флагмане примарха. Сам воздух бурлил вокруг окутанной паром брони Пожирателя Миров. Цепной топор, абсурдно большой даже в его огромных руках, уже ревел, выплескивая капли горячего масла и оставшуюся от последнего убийства кровь. От него воняло так же, как и на стенах Львиных Врат, — горелой медью и гниющей плотью, — так остро, что этот запах заглушал сотни других запахов битвы.

Сигизмунд твёрдо стоял на ногах, приготовившись к удару, и вот они столкнулись. Цепной топор налетел на длинный меч, взвизгнув, когда его зубья прошлись по чёрному клинку. Сигизмунд шагнул в сторону, погасив импульс атаки, и Кхарну пришлось развернуться, чтобы напасть снова.

Весь остальной мир для этих двоих перестал существовать. До них доносились слабые крики и звуки битвы, но это уже ничего не значило — дуэль поглотила обоих. Концентрация Сигизмунда достигла предела, он погрузился в мир меча, став единым целым со своим клинком. Его конечности двигались бессознательно: жизнь в постоянных боях довела движения до автоматизма. Он уже не обдумывал технику — сейчас все происходило на инстинктивном уровне, автоматически, по мышечной памяти. Цельный образ мира перед ним распался, Сигизмунд видел лишь фрагменты: край шлема, отблеск одного из зубов слюдяного дракона в топоре, ржавый блеск штифта на наплечнике.

— Ты, — прорычал Кхарн; его голос был напряжен до предела и скорее напоминал хриплое бормотание, вырываясь из стиснутых окровавленных зубов и разбитых губ. — Снова.

Сколько раз они сражались раньше? Дюжину? Больше? Все изменилось у крепостных стен Львиных Врат. Там поменялись правила игры и сама игра. Тогда Сигизмунд вступил в бой с физическим телом перед ним, но почувствовал бесконечную силу, клубком свернувшуюся под его кожей, — жестокое колдовство, вырывающееся из каждой раны на нем. Ударь, пролей его кровь, и на тебя выльется ещё больше безумия.

Поэтому Сигизмунд не стал ничего говорить. Хватит слов — только не для этой твари. Хватит воспоминаний об их прошлых отношениях.

Я больше не сражаюсь за старый Империум.

Он повернулся, нанёс удар. Отступил, парировал. Блокировал удар, оттолкнул. Изогнулся, избежал удара. Автоматически. Быстрее. Сильнее. Теперь Сигизмунд был способен и на большее. Пустота внутри почти поглотила его — больше не осталось ни былого братства, ни смеха, ни состязания, одни инстинкты: движение, действие, реакция, сдави, задуши, изгони жизнь врага, растопчи его, сожги его, накажи его.

— Я... искромсал тебя... на тех стенах, — невнятно проговорил Кхарн. — Я бы... убил тебя... тогда…

Почему он заговорил? Почему он пытался заговорить? Хотел снова начать спор, который вместе с предыдущим поединком прервало вмешательство примарха?

Слишком поздно. Все доводы давно высказаны. В этом и заключалась разница — Сигизмунду больше нечего было добавить. По крайней мере, на словах.

Взмах, удар, удар по корпусу, уворот, удар, удар сбоку. В прошлом, возможно, у него было какое-то представление о техниках нападения и защиты. Теперь обе они слились воедино. Он увидел, как черное пятно его клинка промелькнуло перед глазами, словно рукоятью двигали не его руки. Он чувствовал себя отстранённым от поединка, будто наблюдал за боем со стороны. Сигизмунд начал осознавать, что это лишь начало пути, лишенного любого смысла, кроме необходимости следовать ему. Пустая безликая дорога, навсегда уходящая вдаль.

— Что… в тебе… изменилось? — Кхарн зарычал, яростно продолжая рубить, приходя в бешенство в попытках прорваться сквозь бесстрастную стену атаки и защиты. Он будто действительно дрался со стеной. — Ты… уже… мёртв?

Да, быть может. Джубал давным-давно посоветовал ему освободиться от сковывающих его цепей и получать какую-то радость от собственных действий. Долгое время он пытался последовать этому совету. Но сейчас ему нужны были цепи. Цепи приковали его к этому прекрасному, ужасающему мечу, к клинку, который помог ему познать правду, к оружию, которое так безупречно подходило ему, что Сигизмунд даже подумывал, не было ли оно создано для него одного, а затем, запертое в неведомой темнице, ожидало дня, когда надежда проявится, как химера, и станет ясно, что у дороги нет конечной цели, ибо важен лишь путь.

Он первым пустил Кхарну кровь. Удар мечом разрубил доспех и вырвал большой кусок кожи и мышц. Пожиратель Миров отшатнулся, поражённый; на мгновение его натиск остановился.

«Сейчас был момент», подумал Сигизмунд. Был момент, когда он мог бы что-то сказать своему старому партнёру по спаррингу — немного утешить, признав, что все они превратились в чудовищ в результате этой войны. Или разозлиться, выплеснуть гнев, который он так долго сдерживал, проклиная количество смертей, случившихся из-за предательства, и вспоминая, что они когда-то вместе хотели построить.

Это было последним искушением, которое когда-либо испытал Сигизмунд. Но он не разомкнул губ.

Я сражаюсь за Империум, каким он станет в будущем.

Кхарн снова вступил в бой, его топор взревел, конечности двигались, кровь и пот смешивались в паре, который вырывался из его изрубленной брони. И Чёрный Меч встретил его стойко и безмолвно, холодно и бесстрастно, как могильный камень.

Он не произнёс ни слова. Ни одного. На протяжении всего поединка Чёрный Меч не произнёс ни слова.

Чудовище. Привидение. Не более чем оболочка.

Что может быть хуже? Это ли не истинная смерть? Какое разочарование, какое отчаяние может быть сильнее?

Осознание этого привело Кхарна в ещё большее бешенство. Пожиратель Миров взвыл от ярости, набрасываясь на противника снова и снова и не замечая собственных ран. Он хотел вернуть прежнего Сигизмунда. Того Сигизмунда, у которого в жилах тёк огонь. Ему хотелось увидеть хотя бы немного бодрости духа в сопернике. Просто проблеск чего-нибудь — чего угодно, — но не эту каменную, железную непоколебимость.

Они смеялись вместе. Они дрались в ямах, сражаясь друг с другом, но в конце всегда падали в крови на солому и смеялись. Даже Гвозди не могли избавить его от этого чувства: в бою Гвозди всегда показывали истинную суть вещей.

— Злись! — проревел он, с грохотом приближаясь вновь. — Живи!

Потому что убить можно только то, что живо. Нельзя убить призрака, — только провести топором по его очертаниям. Он не чувствовал ничего; лишь разочарование, лишь большее безумие от того, что снова и снова приходилось биться о холодную стену.

Его грызли Гвозди. Он боролся сильнее. Он сражался быстрее. Его мышцы разрывались на части и сращивались вновь. Его кровеносные сосуды лопались и восстанавливались. Он почувствовал, как по его телу разливается жар, более обжигающий и горячий, чем любой, который он когда-либо испытывал.

Чёрный Меч выдерживал давление молча, неумолимо, и это приводило Кхарна в неистовство. Это было похоже на борьбу с концом Вселенной. Ничто не могло поколебать его веру. Он был слеп ко всему, кроме самого себя, эгоистичен, словно похититель драгоценностей в сокровищнице.

При новой атаке Кхарна цепной топор взревел с невиданной доселе дикостью, воспламенив пары прометия в воздухе. Брызги крови кровавыми хлыстами разлетелись с топора. И вот новые удары достигли цели. Он ранил призрака. Он заставил его пошатнуться, нарушил ритм его дыхания. В теле бушевал жар, ускоряя биение сердец. Он услышал хриплый шёпот Великого Бога в повреждённых ушах.

Сделай это. Сделай это. Сделай это ради меня.

Призрак пришёл за ним, высокий и тёмный, его лоб потрескивал от вспышек молний, а доспех поглощал свет так же, как и клинок.

Вид противника привёл Кхарна в экстаз: никогда ещё он не чувствовал себя более совершенным. Неистовые удары, которые он обрушил на Сигизмунда, отозвались хором бесконечной радости. Земля под ногами раскололась, и они оба рухнули в груду обломков. И даже когда они упали на землю, поединок тут же возобновился. Они продолжали двигаться и наносить друг другу удары, мимоходом уничтожая все, что попадалось на пути меча и топора.

— Я... ис... — едва выговорил он, чувствуя, как приливная волна усталости накатывает даже на его наделённые божественной силой конечности.

Тогда он понял суть содеянного. В разгар безумия, когда Великий Бог изливал себя в его чудовищное тело, он понял природу произошедших изменений.

Весь Двенадцатый твердил после Нуцерии, что именно Империум создал Пожирателей Миров такими, какие они есть. Это была не их вина. Несправедливость, насилие — всё это породило жажду войны и бесконечных повторений гладиаторских игр, словно некое религиозное поклонение давно и заслуженно умершим божествам. Это давало оправдание каждому зверству, каждому акту бессмысленного кровопролития, ведь Империум сделал с ними то же самое.

— Я... ис...

Но теперь Кхарн осознал, что круг замкнулся. Он понял, что семь лет всепоглощающей войны сделали с Империумом. Он видел, во что превратились его воины. И в разгар самой напряжённой и разрывающей лёгкие битвы, в которой ему доводилось сражаться, его посетило видение тысяч воинов в такой же чёрной броне, марширующих из крепостей бесконечного мрака, каждый из которых был таким же непреклонным, мёртвым душой и фанатичным, как этот. Они никогда не сдадутся. Но не по какой-либо разумной причине, а просто потому, что они буквально забыли, что значит «отступить».

И тогда он увидел, насколько могущественным может быть это чувство, и как долго это может тянуться, и какие новые страдания это принесёт Галактике, уже дрожащей под молотом безграничных мучений, и в тот миг он, — даже он, даже Кхарн Верный, — содрогнулся до глубины души.

— Я... ис...

Он продолжал сражаться, но теперь им двигало дикое отчаяние, потому что этому нельзя было позволить случиться, нельзя было смириться с этим. Ведь всё ещё существовало удовольствие, всё ещё существовало тепло, существовали честь и наслаждение от хорошего убийства, и всё это утонет в мрачном потоке, если не остановить это здесь, на Терре, где впервые был создан их вид, где начался великий парад высокомерия.

Он должен держаться. Должен сопротивляться. Ради человечности, ради жизни, прожитой со страстью, ради великолепного пульса боли, ощущений… ради всего.

— Я... испорчен... — он задыхался, зрение затуманилось, а руки ослабли, — не...

Чёрный Меч обрушивался на него снова и снова. Невозможно. Этот способ борьбы — слишком совершенный, слишком бескомпромиссный, без капли жалости, без крупицы сожаления. Он даже не заметил смертельного удара — острия меча, направленного со всей тяжестью пустоты, скоростью вечности, столь величественной в своем нигилизме, что даже Великий Бог внутри него мог только наблюдать за происходящим.

Так был убит Кхарн. От него избавились в тишине, сразили с холодным презрением, зарубили и втоптали в пепел цивилизации, его горло было раздавлено, череп разбит, а грудная клетка проломлена. Он продолжал сражаться, даже когда от его конечностей остались лишь кровавые обрубки, даже когда реактор в его вибрирующем от варпа доспехе погас. Он буйствовал и дёргался до самого конца, но к тому времени было уже поздно. Последнее, что он увидел, по крайней мере, в этом мире, был огромный тёмный профиль его убийцы, чёрного храмовника, разворачивающего свой безупречный меч острием вниз и готовящегося закончить последний бой, в котором они сражались.

— Я... испорчен... — выдохнул Кхарн в муке, большей, чем когда-либо могли причинить ему Гвозди, но с явственным пониманием бесцельной жестокости вселенной, — не так сильно... как... ты...

Затем меч опустился, и Бог покинул его, оставив труп среди руин старого дома.

Телеграм-канал Warhammer Citation

Предательство Лютера

2021-08-21T08:52:39.076Z

— У тебя отняли славу, которая принадлежала тебе по праву, — взял слово Эреб. Он осушил бокал одним большим глотком и провел по его ножке своими массивными пальцами. Голос первого капеллана Несущих Слово был мягким, но глубоким, и напомнил мне Лорда Хранителя Факелов и меня самого — человека, которым я был много-много лет назад. — Мы лишь хотим, чтобы ты знал: тебя уважают в других легионах. Неодобрение Льва не лишило ценности твой подвиг, и твои деяния должны быть вознаграждены.
— Такое чувство, будто меня вербуют, — ответил я, снова взяв бокал. Несмотря на то, что я прекрасно распознал лесть, мне было приятно, что они посчитали меня достойным даже такого внимания, хоть я и не принимал его всерьез.
— Я же говорил, у него острый ум, — улыбнулся Калас. — И, я уверен, открытый для новых идей.
Я задумался, что бы это могло значить, но прежде чем успел спросить, Эреб достал из-под своей робы не очень толстую книгу. Я сразу же узнал узор на обложке — восьмиугольная остроконечная звезда, пересеченная окружностью. Такую же я видел в одной из книг, которые вынес из библиотеки рыцарей Люпуса.
— Что это? Где вы его взяли? — спросил я, протягивая руку, чтобы взять предложенную книгу. — Это трактат о варпе?
Эреб был поражен, и Калас рассмеялся, глядя на выражение его лица.
— Ты видел этот символ раньше? — спросил Несущий Слово, переведя взгляд с меня на Каласа.
— На Калибане тоже есть свои знания, — ответил я. Затем открыл книгу и перелистал ее страницы, набранные убористым шрифтом. В ней не было ни символов, ни диаграмм, ни изображений фантастических зверей. Только слова. Слова, пленившие меня так же, как и книги из моей собственной коллекции.
— Она объясняет все? — прошептал я, глядя на Эреба одновременно с удивлением и шоком. Теперь настала очередь Несущего Слово рассмеяться.
— Все? Ничто не объяснит тебе все, — он положил руку на книгу, закрыв ее. — Но это — начало понимания... путеводитель? Букварь. Источник как вопросов, так и ответов.
— Но если задавать правильные вопросы, — начал Калас, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал тепло его тела, — например, «Кто такой Император?» и «Что такое примарх?». Вопросы, которые могут прийти тебе в голову, а могут и не прийти.
Действительно, именно такие вопросы и приходили мне в голову во время чтения книг моей библиотеки. Нельзя находиться в присутствии полубогов и не интересоваться, как подобные существа появились на свет. Если только кто-то не ограничил ваше сознание, чтобы вы не задавались подобными вопросами. Будучи аугментированным, но не легионером, я не подвергался большей части терапии, которая заменяла прошлую личность будущего легионера нерушимой преданностью Легиону.
Хотя, возможно, должен был.
Мои подозрения вернулись с еще большей силой, и я резко захлопнул книгу.
— Если я приму ее, то останусь у тебя в долгу, — ответил я Эребу. — Стану твоим должником, так сказать. Не могу похвалить вас за искусность, с которой вы подошли к этому делу, потому как я не узнал ничего нового. Вы видели, как меня подкосило наказание Льва, и считаете меня слабым, отставшим членом стада, на которого можно напасть. Так вот, вы ошиблись.
И все же, несмотря на свои слова, я не спешил вернуть Несущему Слово книгу. Он задумчиво посмотрел на меня и пожал плечами.
— Ты и прав, и не прав, — ответил он. — Мы, в свою очередь, видим в тебе не слабость, а силу. Никто другой не смог бы, стоя перед примархом, вытерпеть такое унижение. И если ты считаешь наш подход слишком грубым, то это лишь потому, что нам попросту недостает времени. Предположив, что с тобой можно говорить прямо, мы оказываем тебе честь. Но ты верно догадался, что мы хотели бы видеть тебя своим союзником там, где у нас их пока нет.
— Книга — наш дар, — продолжил Калас. — Первая доска моста, что будет построен между нами. Она поможет тебе понять, почему мы хотим видеть тебя в нашем братстве. И вино, кстати сказать, мы предложили с искренним сочувствием.
— В своих вещах ты найдешь еще несколько избранных томов, — добавил Эреб. — Тексты в них более… определенные.
— А кто их написал? — спросил я, повертев тонкую книгу в руках. — Чьи это слова?
— Мои, — гордо ответил Эреб. — Но это лишь сокращенный вариант книги гораздо более длинной и достойной. Книги, написанной не кем иным, как Лоргаром, Словом и Булавой.
— Ты хочешь сказать, ее написал сам примарх? — мне померещилось, будто пол подо мной пришел в движение, прямо как когда я впервые прочел труды из библиотеки Люпуса. Факт, меняющий мир. — Ты имеешь в виду Лоргара Семнадцатого?
— Именно. Он провидец, Лютер. Кому еще суждено видеть Вселенную лучше остальных, если не тому, кто создан ее завоевать?
— Но ведь... — мне было трудно уложить в голове мысли о запретных силах, неизвестной варп-сущности и о поклоняющемся Императору владыке Несущих Слово. Даже на Калибане мы слышали рассказы о том, как XVII Легион воздвигает грандиозные памятники Императору на каждом приведенном им к Согласию мире.
— Все взаимосвязано, — словно отвечая на мой вопрос, промолвил Калас, вставая. Он сцепил мясистые пальцы обеих рук вместе, образовав единый кулак. — Наш мир — царство, которое ты знаешь, и варп. Силы, Император, примархи. Даже Калибан.
— И Фенрис, и Олимпия, и любой другой мир, куда попали примархи, — с лукавой улыбкой на лице добавил Эреб. — Каждый из них бурлит своим собственным типом энергии, и каждый взывает к своему примарху.
— Познать эмпиреи — значит познать себя, — продолжил Калас. — Если мы до сих пор не в силах разобраться, что есть надежда и что — отчаяние, что есть сила и слабость, как в таком случае мы можем претендовать на знание чего-то более материального?
Эти слова были для меня медом, сладкие и соблазнительные. Именно такие, какими они и задумывались, как я теперь могу судить. Иной вид лести, но в то же время нечто гораздо большее. Калас не ошибся, сказав, что знает, как я себя чувствую, как одиночество пожирает мою душу изнутри. Немногие сначала стояли по правую руку от полубога, а затем впали в немилость.
Книга предложила мне надежду, смутную, но желанную. Она предложила мне знание, объяснение, как случилось, что я упал с такой высоты.
И средство исправить это зло. Лестницу, чтобы забраться обратно на вершину. Инструмент. Оружие. И многое другое.
И все это в книге не толще, чем учебники по фехтованию из моей юности!
Я вспомнил о случившемся на Сароше. Решение, радикально повлиявшее на мой взгляд на мир. Если бы вы сейчас предложили мне возможность вернуться и изменить одно решение, на Сароше или на борту «Мстительного Духа», я не смогу ответить, какое из них было неверным. До сих пор не знаю. Возможно, оба. Точно так же, как в тот момент в лесу, когда ход Вселенной зависел от решения одного человека, мне представился шанс увидеть развилку на пути.
Одна вела к примирению со Львом. Я раскрою заговор и использую Каласа и Эреба как разменную монету, чтобы вернуть его расположение. Было ясно, как Высокое Озеро, из которого Альдурук черпал воду — эти двое были лишь верхушкой чего-то более масштабного. Я вспомнил о тайном братстве, куда пытался меня завести Абаддон, и удивился, насколько прогнил дух Легионов. Но Лоргар? Неужели злой умысел прокрался в разум одного из повелителей Легионов?
Книга в моих руках неопровержимо доказывала, что в Великом Крестовом Походе что-то пошло не так.
И все же, если я признаюсь в ее хранении и отдамся на милость Льва, какого суда мне ожидать? Рассказать об этой книге значило рассказать и о многих других, что я держал в руках на Калибане, ибо если ты исповедуешься, то исповедуешься полностью и с чистым сердцем. Я бы мог рассказать ему о своей обиде, но тогда я был должен признать, что Лев оказался прав, изгнав меня. Я ведь поставил его жизнь на одну чашу весов против собственных амбиций на другой. Ужасное преступление, если подумать.
Я взглянул на Эреба и заметил, как Несущий Слово внимательно меня изучает. Затем его взгляд на долю секунды метнулся от меня к Каласу. Выражение лица Тифона было бесстрастным, прямо образцом нейтральности, но в единственном взгляде я прочитал целый сценарий последовательных реакций, ибо я не тупица.
Калас поручился за меня, это было ясно. Он имел какой-то важный чин в их секретной организации, помимо звания старшего офицера Гвардии Смерти. Но Эреб, этот капеллан из другого легиона, был, безусловно, влиятельнее. Возможно, самым влиятельным. Или все-таки он отчитывался перед Лоргаром?
Такой способ вербовки сопряжен с огромным риском. Я ведь уже говорил, что давно страдал паранойей из-за боязни, что мои книги обнаружат, и потому знал, что единственное непродуманное решение или момент слабости сделает меня уязвимым. Если бы Лев не появился на корабле, возможно, их предложение стало бы тоньше, а воздействие — продолжительнее, как и утверждал Эреб. Но вместо этого у заговорщиков появилась возможность нанести смертельный удар, пока горечь унижения еще пылала в моем сердце. Но она бы утихла, как только я оказался бы на Калибане.
Калас поручился за меня, и Эреб также поставил на мое участие.
Если бы у них появились какие-то сомнения на мой счет, любой намек, что я раскрою их заговор, — и моей жизни пришел бы конец. Даже я, Великий Магистр Ордена Калибана, заместитель командующего Первым Легионом Темных Ангелов, не скрылся бы от возмездия. Кроме абсолютной уверенности этих двух заговорщиков в том, что я поддержу их дело, ничто не спасло бы меня от какого-нибудь несчастного случая после нашей встречи.
Я вновь вспомнил обнаруженную на Сароше бомбу… Кроме запретных книг, поджидает ли меня что-нибудь еще на пути к транспорту? Что-то взрывоопасное не столько в духовном смысле, сколько в прямом?
Когда я рассуждаю об этом сейчас, может показаться, что и тогда я спокойно размышлял о своей судьбе, взвешивая факты и делая выводы. Но верно и обратное. Взгляд Эреба вызвал в моем сознании внезапное озарение, и лишь спустя какое-то время я смог разобраться в последовательности собственных мыслей.
Будь я проклят, если соглашусь. Но я погибну, если не сделаю этого.
Учитывая дальнейший ход событий, неудивительно, что я предпочел проклятие смерти, и сделал это добровольно. Хотя даже в этом случае я оценивал свои шансы остаться в живых как сомнительные, я отдавал себе отчет, что уже ступил на эту дорожку задолго до того, как Калас или Эреб впервые обратились ко мне.
Я встал на путь предательства в момент, когда забрал книги из Вульфгарда.
— Похоже, вы и есть те союзники, в которых я так нуждался, — наконец, дал я им свой ответ.