vecho

Jingle Hells! Спецзаказ для Шницеля

2025-12-30T13:10:48.537Z

Одинокая снежинка, выписывая пируэты в сером небе, медленно спланировала вниз, чтобы совершить мокрое самоубийство на разгоряченной щеке Тилла.

Он стоял на балконе, прижавшись спиной к ледяным перилам, и с мрачным удовлетворением наблюдал, как она тает, превращаясь в крошечную каплю. Здесь, снаружи, мир казался нормальным: холодным, серым и, главное, тихим. Стеклянная балконная дверь надежно отрезала его от филиала ада, разверзшегося в гостиной. Там, за стеклом, воздух был густым, как застывшая карамель, и пах мандаринами вперемешку с дешевым шоколадом.

Тилл сдернул с головы ободок с плюшевыми рогами, который последние два часа безбожно давил на виски. Весь этот маскарад бесил неимоверно: темно-коричневые штаны, бархатный жилет в тон, напяленный поверх его вечной черной футболки (белых вещей в гардеробе Тилла просто не водилось, как бы Мизи ни возмущалась), и эти ублюдские перчатки без пальцев, отороченные искусственным мехом. Он потер переносицу, стараясь не размазать грим — черный нос и пятнышки на скулах, — и с наслаждением вдохнул морозный воздух. Рука в пушистой митенке привычно скользнула в карман, нащупывая пачку.

Наконец-то. Никаких «Jingle Bells». Никаких визгов. Только он, никотин и благословенная пустота.

Щелкнула зажигалка. Огонек заплясал на ветру, и Тилл уже почти коснулся его кончиком сигареты, когда тишину разорвал требовательный голос:

— Эй, олень!

Тилл замер. Огонек погас. Он медленно повернул голову, чувствуя, как дергается левый глаз.

Перед ним стоял пухлый, наглый «пирожок» лет семи, упакованный в костюм человека-паука, который трещал по швам. Ребенок смотрел на Тилла не как на сказочного персонажа, а как на нерадивого сотрудника сферы услуг.

— Покатай, — безапелляционно заявил мелкий, тыча липким от конфет пальцем в сторону Тилла. — Ты же олень. Ты должен катать детей.

Тилл тяжело вздохнул, пряча сигарету обратно. Мир снова был против него. Он огляделся — взрослых на горизонте не наблюдалось. Свидетелей нет. Отлично.

Он присел на корточки, оказываясь на одном уровне с наглым «пирожком», и натянул на разрисованное лицо самую кривую, плотоядную ухмылку, на которую был способен.

— Слушай сюда, мелочь, — зашипел он, понизив голос до заговорщического шепота. — Ты правда думаешь, что Санта — это добрый дедушка с мешком подарков?

Ребенок нахмурился. Его уверенность пошатнулась, но «Человек-паук» не сдавался:

— Да! Он дарит лего!

— О, это только прикрытие, чтобы усыпить бдительность, — Тилл зловеще округлил глаза, наклоняясь ближе. — На самом деле Санта — тот ещё мясник. Он ходит по домам, ищет таких вот… крикливых, истеричных детей, которые требуют, чтобы их покатали. Хватает их, запихивает в мешок… — Тилл выдержал паузу, наслаждаясь тем, как расширяются зрачки пацана. — А потом скармливает их нам. Свежее мясо, понимаешь? Мы, олени, просто обожаем пухленьких мальчиков. Косточки так приятно хрустят…

Тилл медленно, с чувством облизнулся, глядя на ребенка, как голодный волк на отбивную.

Секунда тишины. Потом — визг, и «пирожок» пулей вылетел с балкона, едва не снеся головой дверной косяк. Тилл хмыкнул, довольный своей педагогической работой, и снова потянулся к зажигалке.

— А сейчас наш волшебный олень покажет вам кое-что особенное! — раздался из гостиной звонкий, до омерзения бодрый голос Суа.

Твою же мать.

Его выдернули обратно. Пришлось нацепить рога на место, поправить жилет и шагнуть в тепло, где на него тут же обрушилась волна света и звука. В центре комнаты, на бархатном кресле, словно на троне, восседал Иван.

И, надо признать, этот ублюдок был рожден для лжи. Белоснежная борода, идеально сидящий красный кафтан и эта улыбка — мягкая и обволакивающая. Иван произнес бархатное «Хо-хо-хо», вручая подарок какой-то девочке, и Тилл заметил, как одна из мамочек (а их тут собралось подозрительно много) томно вздохнула, поправляя прическу.

— А вот и он! — Иван поднял голову. Его черные глаза встретились с глазами Тилла. В них плясали не рождественские огоньки, а самые настоящие черти. — Шницель немного застеснялся, но он очень хочет станцевать свой фирменный танец. Правда, Шницель?

В комнате повисла тишина ожидания. Мизи и Суа, запыхавшиеся, но сияющие профессиональным энтузиазмом, уже выстроились по бокам.

Тилл почувствовал, как мышца на щеке начинает жить своей жизнью. Он медленно выдохнул через нос.

«Убью. Я тебя точно убью. Задушу этой мишурой и прикопаю в сугробе».

Заиграла мелодия. Какая-то идиотская, ускоренная версия «Jingle Bells» с колокольчиками.

Тилл начал двигаться. Это было похоже на безумную джигу-дрыгу Шляпника, исполненную человеком, который мечтает, чтобы земля разверзлась у него под ногами. Его ноги зажили своей жизнью: он скользил по паркету, неестественно выворачивая лодыжки, колени ходили ходуном, выписывая ломаные кренделя, словно суставов там и вовсе не было. Тело изгибалось, руки болтались как бескостные плети, а голова моталась из стороны в сторону с такой скоростью, что бубенцы на ошейнике слились в сплошной, истеричный звон.

Самое жуткое в этом зрелище было то, что при всем безумии акробатики лицо Тилла оставалось каменным. Ни тени улыбки, ни намека на веселье — только вселенская скорбь и обещание кровавой расправы во взгляде. Дети визжали от восторга, думая, что «сердитый олень» — это такая изюминка.

Иван наблюдал за этим с нескрываемым наслаждением. Он сидел, вальяжно откинувшись в кресле, и уголок его губ подрагивал в едва заметной, издевательской ухмылке, предназначенной исключительно для Тилла.

Когда музыка наконец стихла, и дети, потеряв интерес к «бешеному оленю», бросились собирать конфетти, к ним подошла хозяйка дома — дама с высокой прической и бокалом шампанского. Она выглядела слегка ошарашенной, но довольной.

— Ох, это было… безумно! — выдохнула она, переводя взгляд с невозмутимого Санты на Тилла. — Никогда не видела такой хореографии. Столько экспрессии! Это что-то современное? Контемпорари?

Тилл вытер тыльной стороной ладони пот со лба, случайно размазывая черную краску на носу, и криво усмехнулся.

— Ага, почти, — хрипло отозвался он. — Стиль называется «Агония на льду». Я просто представлял, что пол усеян деталями от Лего, а выход замурован. Чистая импровизация на тему безысходности.

Женщина моргнула. Её улыбка дрогнула и начала медленно сползать с лица. И тут в игру вступил Иван.

Он по-хозяйски положил руку в белой перчатке на плечо Тилла, слегка сжав его — то ли в знак поддержки, то ли предупреждая, чтобы тот заткнулся.

— Шницель у нас известный шутник, — бархатный голос Ивана тут же заполнил пространство, действуя на хозяйку как успокоительное. — На самом деле он просто очень стесняется комплиментов. Это древний ритуальный танец эльфов, призывающий удачу в финансах. Мы называем его «Вихрь благополучия».

— О! — лицо женщины тут же просветлело. — Ритуальный танец! Надо же, как аутентично…

— Именно, — кивнул Иван. — Мы стараемся соблюдать традиции.

Пока Иван очаровывал хозяйку разговорами о традициях Северного полюса, Тилл лишь закатил глаза и тихо фыркнул, пробормотав себе под нос: «Вихрь благополучия, ага. Скорее вихрь идиотизма». Но спорить не стал — Иван снова спас их чаевые.

***

Прощание с заказчиками напоминало освобождение заложников. Хозяйка квартиры, все еще пребывая под гипнозом баритона Санты, всучила им конверт с наличными. Тилл фальшиво улыбнулся, мечтая лишь об одном — оказаться как можно дальше от этого пряничного дурдома.

Когда дверь подъезда наконец отсекла их от мира «Jingle Bells», все четверо одновременно выдохнули. Облачка пара поднялись в морозный воздух, словно дым после битвы.

В машине царил благословенный полумрак. Печка гудела, разгоняя тепло, смешанное с запахом кожаного салона и влажных салфеток. Тилл, плюхнувшись на переднее сиденье, первым делом закинул ноги в грубых ботинках прямо на приборную панель, демонстративно игнорируя тяжелый взгляд Ивана.

— Убери, — спокойно попросил Иван, выруливая со двора.

— Мешают обзору? — огрызнулся Тилл, не меняя позы. Он яростно тер щеку влажной салфеткой, пытаясь уничтожить следы своего унижения — черный нос и нарисованные веснушки. — Или портят эстетику твоего катафалка?

— Портят обивку, — Иван бросил быстрый взгляд на зеркало заднего вида, проверяя девочек, и снова переключился на Тилла. — Знаешь, Тилл, если ты продолжишь рассказывать детям про расчлененку и каннибализм, нас перестанут приглашать даже на утренники в исправительные колонии.

Тилл фыркнул, глядя на испачканную гримом салфетку.

— Я расширяю их кругозор. Жизнь — жестокая штука, пусть привыкают.

— Тот мальчик заикался, когда прощался с нами, — заметил Иван. В его голосе не было злости, только усталая ирония. — Мать думала, это от восторга. Но мы-то знаем, что ему теперь нужен психотерапевт, а не Санта.

Тилл промолчал, отвернувшись к окну. Мелькающие фонари выхватывали из темноты его профиль — упрямый и острый. Глубоко внутри, там, где он никому не признается, скреблось крошечное чувство вины. Ладно, может, с поеданием детей он и перегнул. Но совсем чуть-чуть.

С заднего сиденья донесся шорох и тихий стон. Мизи, стянув зеленый колпак с бубенчиком, откинула голову вперед. Суа, чьи острые эльфийские уши комично торчали из-под растрепанных волос, заботливо разминала ей плечи.

— Боже, я не чувствую ног, — простонала Мизи. — Тот хоровод длился вечность.

— Зато чаевые хорошие, — философски заметила Суа. Она порылась в своем рюкзаке и, к удивлению Тилла, извлекла оттуда не леденец, а плоскую металлическую фляжку. — Лекарство от стресса. Кому?

— Эльф-алкоголик — горе в семье, — хмыкнул Тилл, но руку протянул первым.

Он сделал глоток. Дешевый виски обжег горло, смывая привкус приторной сладости этого вечера. Тилл поморщился и передал флягу назад.

— Это святая вода, — невозмутимо парировала Суа, делая глоток и передавая флягу Мизи. — Освящена моими страданиями от детских криков. Иван?

— Я за рулем, — Иван покачал головой. — Кто-то же должен довезти этот цирк шапито до дома в целости.

— Какой ты скучный, Санта, — протянула Мизи, делая крошечный глоток и тут же кашляя. — Кстати, вы были очень убедительны на финальной фотосессии. Особенно Тилл. Я почти поверила, что ты сейчас укусишь того ребенка.

— Я сдерживался из последних сил, — буркнул Тилл, наконец стирая остатки черной краски с носа. Теперь его лицо горело, но по крайней мере он снова был похож на человека, а не на персонажа дешевого мультфильма.

Машина плавно затормозила у знакомой многоэтажки. Иван заглушил двигатель, но фары не выключил, освещая падающий снег.

— Может, все-таки подниметесь? — с надеждой спросила Мизи, уже открывая дверь. — У нас есть пицца в морозилке. И нормальный алкоголь. Отпразднуем… выживание?

Тилл на секунду задумался. Пицца и алкоголь… звучало заманчиво. Мизи и Суа были единственными людьми, которых он терпел в больших дозах. Но тело ломило так, будто по нему проехался каток, а социальная батарейка ушла в глубокий минус.

— Не сегодня, Мизи, — Тилл потер переносицу. — Я сейчас способен только упасть лицом в подушку. И, возможно, умереть до завтрашнего обеда.

— Мы пас, — подтвердил Иван, поворачиваясь к ним вполоборота. Свет приборной панели очерчивал его уставшее, но спокойное лицо. — Завтра увидимся. Выспитесь.

— Ладно, — Суа понимающе кивнула. — Спокойной ночи, трудоголики. Тилл, не ешь Ивана во сне, даже если очень проголодаешься.

— Идите уже, — огрызнулся Тилл беззлобно.

Девочки выпорхнули из машины, ежась от холода, помахали им на прощание и скрылись в подъезде.

В салоне стало тихо. Теперь они остались вдвоем.

Иван снова завел двигатель. Машина тронулась, шурша шинами по свежему снегу. Тилл убрал ноги с панели — не потому что Иван просил, а просто потому что затекли, — и сполз ниже по сиденью, прикрывая глаза.

Между ними повисло молчание — не то напряженное, что было в начале поездки, а другое. Теплое и почти интимное. Это было молчание двух людей, которые делят одну квартиру, одну ванную, одну кровать и слишком много секретов, чтобы называть это просто дружбой.

Иван вел машину уверенно, одной рукой придерживая руль. Тилл чувствовал на себе его взгляд — короткий, скользящий, изучающий.

— Грим на щеке, Тилл, — тихо произнес Иван спустя пару минут.

— Бесишь, — сонно отозвался Тилл, не открывая глаз. — Дома сам сотрешь.

Он почувствовал, как машина чуть дернулась — видимо, нога Ивана дрогнула на педали газа. Или это ему просто показалось.

***

Дверной замок щелкнул, отрезая их от внешнего мира. Тилл ввалился в прихожую первым, на ходу расстегивая куртку. Каждая мышца ныла, требуя горизонтального положения и сна.

— Всё, я труп, — пробормотал он, прислонившись плечом к стене и лениво стягивая с себя грубые ботинки. Один полетел в угол, другой остался лежать посередине коврика.

— Не буди меня до обеда. А лучше до следующего Рождества.

Он выпрямился, собираясь пройти в спальню, но не успел сделать и шага.

Иван, который все это время стоял за его спиной пугающе тихо, вдруг метнулся вперед. Тилл даже не успел среагировать, как его жестко впечатали лопатками в стену.

Сонливость как рукой сняло.

— Какого хрена… — начал было Тилл, хмурясь и пытаясь сфокусировать взгляд, но слова застряли в горле.

Иван навис над ним, блокируя пути к отступлению. В полумраке коридора его глаза казались сплошной чернотой. Он не ответил. Вместо этого он наклонился и провел широким, влажным языком по щеке Тилла — прямо там, где остался смазанный след от грима.

Тилл дернулся, скривившись от брезгливости и неожиданности.

— Фу! Ты что творишь? Это же краска, идиот!

— Соленая, — просто констатировал Иван.

Ему было плевать на возмущения. Он скользнул губами ниже, игнорируя попытки Тилла увернуться. Горячее дыхание обожгло шею, прямо возле того дурацкого кожаного ошейника с бубенцами, который Тилл так и не снял. Иван лизнул острую линию челюсти.

Его руки тем временем жили своей жизнью. Ловкие пальцы скользнули по плечам Тилла, снимая с него куртку. Тилл уперся ладонями в широкую грудь Ивана, в этот нелепый красный бархат кафтана. Он толкнул, но как-то вяло. Это было скорее обозначение сопротивления, чем реальная попытка прекратить безумие.

— Отвали… — пробормотал Тилл, запрокидывая голову, когда губы Ивана прижались к пульсирующей жилке на шее. — Я устал, как собака… Не хочу сейчас…

Иван либо оглох, либо (что вероятнее) решил пропустить это мимо ушей. Куртка с шелестом упала на пол. Освободившиеся руки Ивана тут же скользнули вниз, легли на талию, по-хозяйски сминая бока, а затем дерзко нырнули назад, под ткань штанов.

Тилл судорожно вздохнул, когда чужие пальцы больно и жадно сжали его ягодицы.

— Да прекрати ты! — Тилл нахмурился уже всерьез и с силой пихнул Ивана в грудь, пытаясь создать хоть немного дистанции. — Я грязный и потный! Воняю как стадо оленей после марафона. Мне нужен душ!

Иван замер на секунду, но рук не убрал. Он взглянул на Тилла с насмешливой и голодной ухмылкой.

— Я не против, — промурлыкал он. — Можем пойти в душ вместе. Я потру тебе спинку.

Тилл закатил глаза так сильно, что они чуть не сделали полный оборот.

— Ага, конечно, — пробурчал он себе под нос, зло глядя в сторону. — «Вместе». Знаю я твоё «вместе». Стоит тебе увидеть хоть один мой голый сосок, и о мытье можно забыть. Ты меня трахнешь прямо в кабинке, пока я буду намыливаться.

— Минусы будут? — усмехнулся Иван.

Прежде чем Тилл успел выдать новую порцию сарказма, Иван начал действовать. Его рука скользнула по животу вверх, ловко расстегивая пуговицы жилетки. Затем он подцепил край футболки и резко задрал её вверх, открывая бледную кожу и впалый живот.

— Держи, — приказал он, запихивая скомканную ткань Тиллу в рот.

Тилл возмущенно промычал что-то нечленораздельное, попытался выплюнуть, но инстинкты сработали быстрее — он стиснул зубы на ткани.

Иван не стал терять времени. Он опустился ниже и прижался губами к груди Тилла. Сначала мягко, почти дразняще, а потом…

Зубы сомкнулись на чувствительном соске.

Тилл дернулся всем телом, глухо застонав в футболку. Затылок стукнулся о стену. Это было больно и на грани — именно так, как он любил, хотя ни за что бы в этом не признался вслух. Его руки сами собой взлетели к голове Ивана. Пальцы с облупившимся черным лаком на ногтях зарылись в темные волосы, сжали их, притягивая ближе, вместо того чтобы оттолкнуть.

Он дышал тяжело, рвано, через нос, пока Иван терзал его кожу, оставляя мокрые, горячие следы. Внизу живота скручивался тугой, болезненный узел желания, вытесняя усталость.

Иван почувствовал положительную реакцию. Довольно хмыкнув в кожу Тилла, он одной рукой крепче вцепился в его талию, удерживая на месте, а второй рванул вниз штаны «помощника Санты», открывая доступ к тому, что ему причиталось по праву.

Иван не стал задерживаться на прелюдии. Его губы проложили мокрую, обжигающую дорожку вниз, мимо пупка, к самому низу живота, заставляя мышцы Тилла непроизвольно сокращаться. Рука ловко нырнула ниже, обхватывая уже твердую, пульсирующую плоть.

Тилл судорожно выдохнул, когда горячий, влажный рот накрыл головку.

Иван действовал с пугающим энтузиазмом: он не просто дразнил, он умело доводил до предела. Тилл чувствовал, как его берут глубоко, до самого основания, как язык Ивана обвивает ствол, создавая невыносимый, сводящий с ума вакуум. Футболка выпала изо рта — Тилл больше не мог её держать. Он вскинул руку, закрывая рот ладонью, чтобы заглушить постыдные, скулящие звуки, которые рвались из горла.

Это было слишком хорошо. Иван двигал головой ритмично, уверенно, и Тилл чувствовал, как перед глазами начинают плясать белые вспышки. Колени дрожали. Он был близко, чертовски близко к тому, чтобы разрядиться прямо в этот наглый рот…

И вдруг всё исчезло.

Вместо обжигающего тепла — резкий холод воздуха. Тилл растерянно моргнул, пытаясь вернуться в реальность, но в следующую секунду его грубо развернули. Щека встретилась с прохладной поверхностью обоев.

— Блять…! — начал было он, пытаясь отдышаться, но слова застряли в горле.

Он почувствовал скользкую влагу между ягодиц — Иван явно не тратил времени на поиск лубриканта, воспользовавшись тем, что было под рукой (или, вернее, во рту). А затем — уверенное, бесцеремонное вторжение. Палец вошел внутрь, растягивая и массируя. Один, затем движение вперед-назад, выбивающее из Тилла сдавленный стон. Тилл сместил голову, упираясь в стену уже горячим лбом, и зашипел:

— Даже раздеться нормально не дал… Штаны на щиколотках, я как идиот…

— А мне нравится, — горячий шепот Ивана обжег ухо. Движения пальца стали настойчивее, попадая по чувствительной точке. — Ты так старался на вечеринке. Я всё думал об этом, пока смотрел, как ты виляешь задницей перед гостями.

Иван прижался всем телом к спине Тилла, давая почувствовать, насколько он сам возбужден.

— Скажи, Шницель, — в его голосе прорезались издевательские нотки «доброго волшебника», — Не хочет ли мой маленький олень посидеть у Санты на коленях? Санта очень щедрый сегодня. Он подарит тебе всё, что ты захочешь.

Тилл стиснул зубы. Его бесило это. Бесил этот тон, бесила эта дурацкая игра, но тело предавало его по всем фронтам. Внутри всё горело, требуя заполнения. Пальца было катастрофически мало.

— Я хочу… — Тилл запнулся, ненавидя себя за эту слабость, но желание перевесило гордость. Он выгнулся навстречу руке Ивана. — Я хочу твой член, придурок. Прямо сейчас.

Иван замер.

— О, — протянул он с довольной улыбкой, которую Тилл буквально чувствовал спиной. — Честное признание. Умничка.

Палец медленно покинул тело Тилла. Пустота отозвалась ноющей тоской. Тилл облегченно выдохнул и расслабился, чуть разводя ноги и приподнимая бедра, готовясь принять то, о чем просил. Он даже позволил себе легкую, предвкушающую улыбку.

Однако… Иван не вошел в него.

Тилл почувствовал прикосновение чего-то прохладного, силиконового, а затем — плавное проникновение. Это был не горячий член. Это было что-то гладкое, расширяющееся, что заполнило его плотно, но совсем не так, как он ожидал.

А потом он почувствовал мягкое, щекочущее прикосновение к коже ягодиц.

Мех.

Тилл замер, осознание накрыло его ледяной волной. Это была пробка. Анальная пробка. С пушистым, мать его, хвостом.

— Кажется, мы забыли одну деталь твоего костюма, — радостно прошептал Иван, любуясь делом своих рук. — Оленю нужен хвостик, верно? Теперь образ завершен.

— Ты больной ублюдок! — выплюнул Тилл, пытаясь извернуться и выдрать из себя инородный предмет. — Вытащи это немедленно, или я тебе кадык выгрызу!

Но Иван был быстрее и сильнее. Он резко развернул Тилла лицом к себе, перехватывая его запястья одной рукой. Взгляд Ивана был темным, не терпящим возражений.

— Тише. Хвост остается на месте. Ты же не хочешь расстроить Санту непослушанием? Держи его и сжимай.

И самое ужасное заключалось в том, что тело Тилла послушалось раньше, чем мозг успел возмутиться. Мышцы рефлекторно сжались вокруг пробки, удерживая «подарок» внутри. Это было унизительно и невыносимо пошло. Но… Тиллу явно понравилась эта игра.

Иван, заметив эту реакцию, довольно улыбнулся. Плавным движением он стянул спущенные штаны вместе с бельем, оставляя Тилла абсолютно голым внизу, если не считать пушистого комка меха, щекочущего ягодицы.

Не давая Тиллу опомниться, Иван подхватил его под бедра и легко, словно тот ничего не весил, оторвал от пола.

— Черт! — Тилл инстинктивно обхватил торс Ивана ногами и руками, вцепившись в красный бархат кафтана.

Каждый шаг Ивана отдавался внутри. Пробка двигалась, давила на простату, посылая волны острого, болезненного наслаждения прямо в мозг. Тилл уткнулся носом в плечо Ивана, тяжело дыша и проклиная всё на свете: этот праздник, этот костюм и, особенно, свою физиологию, которая предательски плавилась от ощущения заполненности.

Иван внес его в спальню, где царил мягкий полумрак, и опустился на край кровати, усаживая Тилла к себе на колени лицом к лицу. Единственным источником света была небрежно брошенная на карниз гирлянда — маленькие желтые огоньки мерцали, отражаясь в зеркале шкафа и придавая происходящему почти сказочный оттенок. А из забытой в углу колонки, как издевательство над всем святым, вдруг полились первые, до боли знакомые аккорды.

Jingle bell, jingle bell, jingle bell rock

Jingle bells swing and jingle bells ring…

— Ты серьезно? — простонал Тилл, уткнувшись в плечо Ивана.

— Атмосфера, Тилл, — хмыкнул Иван, опуская его на кровать.

Тилл тут же заерзал, пытаясь найти положение, в котором хвостик не ощущался бы так остро, но добился лишь того, что застонал сквозь стиснутые зубы. Желая перехватить инициативу и хоть как-то уравнять шансы, он потянулся дрожащими руками к застежкам на кафтане Ивана.

— Снимай, — прохрипел он, дергая плотную ткань. — Жарко же…

Но Иван перехватил его руки. Мягко, но непреклонно он отвел их от своей груди, не давая расстегнуть ни одной пуговицы.

— Нет-нет, Шницель, — Иван покачал головой с притворной строгостью. — Санта останется в костюме. Ты ведь еще не заслужил право видеть, что под ним.

Тилл замер, глядя на него с неверием и яростью. Он сидел голый, с дурацким хвостом в заднице, возбужденный до предела, а этот ряженый садист строил из себя недотрогу?

— Ты издеваешься? — прошипел Тилл. — Я сейчас кончу от одной пробки, а ты играешь в эти игры?

— Я не играю, — Иван откинулся назад, упираясь руками в матрас и широко разводя ноги. Теперь Тилл оказался в ловушке между его бедер. — Я просто жду, когда ты попросишь вежливо. Или, еще лучше… покажешь, как сильно ты этого хочешь.

Он многозначительно посмотрел на свой пах, скрытый под плотной тканью красных штанов. Бугор там был вполне очевидным и твердым.

Тилл проследил за его взглядом. В горле пересохло. Здравый смысл кричал: «Пошли его к черту!», но пробка внутри ныла сладкой тяжестью, требуя продолжения. Тилл понимал, что проиграл этот раунд еще в тот момент, когда позволил надеть на себя ошейник.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Тилл беззлобно, скорее обреченно.

Он медленно сполз с колен Ивана на пол, оказываясь между его ног. Пушистый хвост при этом движении качнулся, снова напомнив о своем присутствии, и Тилл почувствовал, как краска заливает лицо. Он положил ладони на колени Ивана, поднимая на него взгляд исподлобья — злой, голодный и покорный одновременно.

— Доволен? — буркнул он, потянувшись к пряжке ремня Ивана. — Надеюсь, ты подавишься своим «хо-хо-хо», пока я буду это делать.

Тяжелая пряжка с золотой окантовкой — часть этого идиотского костюма — поддалась с глухим щелчком. Тилл действовал дергано, нетерпеливо, путаясь пальцами в плотной ткани. Когда молния наконец разошлась, Тилл стянул красные штаны вместе с бельем, отбрасывая лишнюю одежду куда-то в сторону. Член Ивана был твердым, тяжелым и горячим, с выступившей на головке прозрачной каплей.

Тилл сглотнул вязкую слюну. Он бросил на Ивана уничтожающий взгляд исподлобья, но тот лишь загадочно улыбнулся. В его руке Тилл заметил маленький пластиковый пульт.

— Давай проверим, как хорошо ты умеешь угождать Санте, — тихо произнес Иван.

Тилл фыркнул, но послушно подался вперед. Сначала он просто дыхнул на головку, обдавая чувствительную кожу влажным жаром. Затем, высунув язык, провел широким мазком от основания до уздечки.

Иван на это никак не отреагировал.

Тилл, задетый этим равнодушием, решительно обхватил головку губами, втягивая щеки, и начал опускаться ниже.

И в этот момент Иван нажал кнопку.

Внутри Тилла раздалось тихое жужжание. Вибрация ударила по простате электрическим разрядом, мгновенно рассылая волны удовольствия по всему позвоночнику. Тилл замычал, не разжимая губ, его глаза распахнулись в панике и экстазе. Вибрация была мелкой, дразнящей, заставляющей внутренности сжиматься в сладком спазме вокруг силикона.

— Не останавливайся, — голос Ивана звучал как приказ. — Глубже.

Тилл, дезориентированный, попытался восстановить ритм. Он двинул головой вперед, пропуская член глубже в горло, преодолевая сопротивление челюстей.

Как только член коснулся мягкого нёба, Иван снова нажал на кнопку. Режим сменился на более интенсивный. Тилл чувствовал, как вибрация передается от пробки к его собственному члену, заставляя того дергаться и истекать смазкой. Бедра сами собой начали двигаться — это был чистый инстинкт, животное желание найти точку опоры, потереться о что-нибудь, получить разрядку. Он ерзал коленями по ковру, скулил в член Ивана, не в силах контролировать этот постыдный танец.

— Вот так, — хрипло похвалил Иван. Его рука легла на затылок Тилла, пальцы зарылись в волосы, поглаживая. — Чем глубже берешь, тем приятнее тебе будет.

Тилл ненавидел свое тело, предавшее хозяина, которое жаждало только одного — быстрее.

Он зажмурился и рванулся вперед, насаживаясь на член до упора, так, что нос уткнулся в низ живота Ивана. Горло спазмировало, глаза наполнились слезами, но награда последовала мгновенно.

Иван выкрутил вибрацию на максимум.

Тилл чувствовал себя оголенным проводом. Пробка давила, вибрировала, заставляя всё тело потряхивать от наслаждения. Тилл бесстыдно застонал прямо в глотку, и этот звук смешался с беспорядочным звоном бубенцов на его шее. Плюшевые рога на голове комично раскачивались при каждом резком движении, но сейчас это выглядело не смешно, а до безумия порочно.

Руки Тилла судорожно сжимали бедра Ивана, оставляя на коже следы ногтей. Его собственные бедра двигались в рваном ритме — он терся эрегированным членом о воздух, пытаясь хоть как-то снять напряжение, которое становилось невыносимым.

— Хороший олень, — простонал Иван, глядя на это зрелище сверху вниз. Вид Тилла — заплаканного, с ошейником, звенящим в такт лихорадочным фрикциям головой, — сносил крышу. — Ох, черт, слишком хороший…

Иван начал двигать бедрами навстречу, вбиваясь в податливый, горячий рот. Каждый его толчок совпадал с пиком вибрации в заднице Тилла, создавая перекрестный огонь удовольствия, от которого хотелось кричать и молить о пощаде. Или о смерти. Тилл уже не понимал разницы.

Иван, словно почувствовав этот критический момент, когда удовольствие готово переплеснуться через край, резко дернул Тилла за волосы назад, заставляя оторваться от члена. И в ту же секунду нажал кнопку.

Жужжание внутри прекратилось мгновенно, оставив после себя ноющую пустоту. Тилл задохнулся от возмущения и разочарования. Он смотрел на Ивана влажными, расфокусированными глазами, в которых плескалась смесь ненависть и отчаянной нужды. Губы у него были красными и припухшими, а на подбородке блестела слюна.

— Ты… ты просто ебаный садист, — голос Тилла сорвался на жалкий хрип. Он хотел ударить, но руки дрожали. — Тебе нравится так издеваться? Нравится смотреть, как я…

— Очень, — спокойно перебил его Иван, не стирая самодовольной ухмылки. Он провел пальцем по мокрой щеке Тилла. — Ты выглядишь чертовски красиво, когда умоляешь.

Тилл всхлипнул — унизительно, по-детски, но гордость уже сгорела в огне возбуждения. Агрессия схлынула, уступив место животному голоду. Он подался вперед, прижимаясь горячей щекой к бедру Ивана, и потерся об него, как ласковый, но очень несчастный кот.

— Хватит, — прошептал он, глядя на Ивана снизу вверх. — Трахни меня. Пожалуйста… Вынь эту хрень и трахни меня нормально.

Иван на секунду замер, смотря на Тилла. Затем он потянул Тилла на себя, рывком усаживая к себе на колени. Игры кончились. Он с раздражением дернул застежки своего кафтана, снимая с себя тяжелый костюм и бросая его на пол. Оставшись обнаженным, он снова притянул Тилла к себе. Одной рукой он обхватил его талию, а второй нащупал пушистый хвост, торчащий между ягодиц.

— Хорошо, — выдохнул Иван ему в губы.

Он потянул. Медленно. Тилл запрокинул голову и протяжно, сладко застонал, чувствуя, как ребристая поверхность пробки растягивает мышцы на выходе, а затем с влажным чпоканьем покидает его тело. Ощущение пустоты было странным — одновременно облегчающим и требующим немедленного заполнения.

Не давая себе опомниться, Тилл сам потянулся вперед, впиваясь в губы Ивана жадным, мокрым поцелуем. Языки сплетались во влажном рту, Тилл кусал губы Ивана, вымещая всю накопившуюся злость и страсть.

Иван не остался в долгу. Не разрывая поцелуя, он направил свой член, мокрый от слюны Тилла, к его входу. Горячая головка надавила на расслабленное кольцо мышц.

Тилл судорожно выдохнул Ивану в рот, когда почувствовал проникновение. Настоящее. Иван входил медленно, заполняя ту пустоту, которая ныла внутри. Это было совсем не так, как с пробкой. Это было ощущение правильности. Тилл дернул бедрами навстречу, насаживаясь до основания, и глухо замычал от удовольствия.

— Нгх… Н-наконец-то… — выдохнул он, разрывая поцелуй, чтобы уткнуться носом в шею Ивана.

Иван сжал ладонями ягодицы Тилла, разминая их, а затем… Мир качнулся.

Иван, не выходя из него, напряг ноги и резко встал с кровати, поднимая Тилла вместе с собой.

— Держись, — скомандовал он.

Тилл в панике вцепился руками в шею Ивана, а ногами инстинктивно обвил его талию, скрещивая лодыжки за спиной. Но гравитация была неумолима. Под собственным весом тело Тилла начало медленно сползать вниз по торсу Ивана.

И это было ошибкой. Или гениальным планом. Потому что чем ниже скользил Тилл, тем глубже, невыносимо глубже входил в него член.

— Ах!.. — Тилл зажмурился, впиваясь пальцами в плечи Ивана.

Поза была слишком открытой. Захлебнувшись ощущениями, Тилл сделал единственное, что мог — он впился зубами в шею Ивана, прямо в пульсирующую артерию, оставляя яркую метку.

Иван, сжав челюсть, застонал. Боль от укуса лишь подстегнула его. Он сделал несколько шагов и впечатал Тилла спиной в стену, давая необходимую опору.

— Прекрасный, — прорычал Иван прямо в ухо Тилла, прижимая его своим весом так, что двигаться было почти невозможно. — Мой прекрасный рождественский олененок…

Иван начал двигаться. Резкие, мощные толчки снизу вверх.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Каждый удар тела о тело сопровождался мелодичным перезвоном металла на шее Тилла. Ирония ситуации достигла абсолютного, космического масштаба: этот звон идеально, просто секунда в секунду попадал в ритм припеву, который сейчас играл из колонки.

Jingle bell, jingle bell, jingle bell rock...

Тилл звенел бубенцами в такт сраной рождественской песенке, пока Иван вколачивал его в стену. Тилл истерично всхлипнул — то ли от удовольствия, то ли от сюрреализма происходящего. Он плавился. Его ноги дрожали, соскальзывая с талии Ивана, но он упрямо цеплялся за него, как утопающий. Он скулил, не в силах сдерживаться, и глушил эти позорные, высокие звуки в шее Ивана, кусая и без того истерзанную кожу, оставляя на ней новые багровые отметины.

Разрядка была близко. Она накатывала огромной, темной волной, грозясь накрыть с головой.

Тилл, задыхаясь, отнял лицо от плеча Ивана. Дрожащей рукой он коснулся его щеки. Их взгляды встретились — мутные, полные чего-то большего, чем просто похоть. Тилл потянулся и накрыл губы Ивана поцелуем — долгим и тягучим

— Я… — выдохнул Тилл в губы Ивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я люблю тебя…

Иван замер на долю секунды, а затем ответил единственным возможным способом — резким, глубоким толчком до самого упора, вышибая из Тилла воздух.

— Я тоже, — прорычал он. — Черт, Тилл, я тоже…

Этот толчок стал последней каплей. Тилл застонал, выгибаясь, и его тело содрогнулось в мощном спазме. Белесая жидкость выплеснулась на напряженные животы. Секундой позже Иван глухо застонал, сжимая бедра Тилла, и излился внутрь него горячими, пульсирующими толчками.

Они замерли так, прижатые к стене, тяжело дыша в унисон. Ноги Тилла окончательно отказали, и если бы не стальная хватка Ивана, он бы просто сполз на пол лужицей.

— Держу, — тихо выдохнул Иван.

Он подхватил обмякшее тело Тилла на руки, сделал пару шагов и осторожно опустил его на смятую постель. Тилл тут же раскинул руки, глядя в потолок расфокусированным взглядом. Иван навис сверху, затем медленно вышел из него — ощущение пустоты снова кольнуло, но теперь оно было приятным, завершенным.

Иван обессиленно рухнул, положив тяжелую голову Тиллу на грудь.

Несколько минут в комнате было слышно только их дыхание и шум ветра за окном. Музыка из колонки тоже остановилась.

— Ты тяжелый, — наконец прохрипел Тилл, лениво перебирая пальцами волосы Ивана. — Слезь с меня, Санта.

— Не хочу, — буркнул Иван куда-то в ключицу, не делая попыток сдвинуться.

Тилл поморщился, чувствуя липкость на животе и между ног.

— Салфетки, Иван…

Иван хмыкнул, нехотя приподнялся на локтях и потянулся рукой к прикроватной тумбочке. Тилл закрыл глаза, ожидая услышать шелест упаковки салфеток.

Но вместо этого он услышал тихий щелчок.

Что-то маленькое и твердое легло в его ладонь.

Тилл открыл глаза. В его руке лежала маленькая коробочка, обтянутая темно-красным бархатом.

Сонливость как ветром сдуло. Тилл перевел растерянный взгляд на Ивана. Тот лежал между его разведенных ног, подперев щеку кулаком, и смотрел на Тилла. В его глазах не было ни иронии, ни насмешки — только спокойное, уверенное ожидание.

— Открывай, — просто сказал он.

Тилл сглотнул. Пальцы предательски дрогнули, когда он подцепил крышку. Внутри, на белой подушечке, блестело серебряное кольцо. Оно не было вычурным или гламурным. Это была грубая, мужская работа с искусно вырезанным узором, напоминающим переплетение терновых, и это выглядело чертовски красиво. И правильно.

— Это… — Тилл запнулся. Сарказм, его вечное оружие, вдруг отказал.

— Это кольцо, — тихо ответил Иван.

Тилл посмотрел на кольцо, потом на Ивана. На его растрепанные волосы, на искусанную шею. Он не стал ничего говорить. Слова были лишними. Тилл достал кольцо из коробочки и медленно, но уверенно надел его на безымянный палец. Серебро приятно холодило кожу.

Он поднял руку, рассматривая металл в свете гирлянды, а затем перевел взгляд на Ивана. Улыбка коснулась его губ. Настоящая, теплая.

Тилл кивнул.

Иван, увидев этот жест, подался вперед. Он не стал ничего спрашивать, лишь накрыл губы Тилла нежным поцелуем. А когда отстранился на миллиметр, так, что их дыхание смешалось, прошептал:

— С Рождеством, Тилл.

И Тилл, глядя на мерцающие огоньки гирлянды за спиной Ивана, подумал, что это Рождество, начавшееся как дешевая комедия, стало лучшим в их жизни.

Часть 2: Достаточно смешно

2025-12-24T14:28:04.137Z

Холод разбудил его раньше будильника. Не просто утренняя свежесть, а настоящий, колючий ноябрьский холод, который забирался под одеяло и кусал за оголенные участки кожи.

Тилл поморщился, сжался в комок, пытаясь нащупать рядом привычный источник тепла. Обычно по утрам его кровать напоминала печку: Иван, занимавший восемьдесят процентов пространства, излучал жар, как раскаленный вулкан. Но сейчас рука Тилла наткнулась лишь на остывшую простыню.

Пусто.

Он с трудом разлепил глаза. В комнате было серо и неуютно. Штора на окне раздувалась парусом, хлопая нижним краем по подоконнику. Окно было приоткрыто.

Тилл сел, растирая плечи и чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Кто в здравом уме открывает окно в ноябре, когда отопление еще толком не включили?

— Иван? — позвал он хриплым ото сна голосом.

Тишина. Ни шума воды в ванной, ни звона посуды на кухне, ни привычного ворчания о том, что у Тилла закончился нормальный кофе.

Тилл потянулся к тумбочке за телефоном. Экран вспыхнул, на секунду ослепив его в полумраке спальни. Одно непрочитанное сообщение.

Иван (05:43): «Уехал. Срочные дела. Закрой окно, я проветривал. Поешь нормально».

Сухо и коротко. Никаких смайликов, никаких дурацких подколов или картинок с сонными котами, которыми Иван обычно спамил ему по утрам, даже если находился в соседней комнате.

Тилл перечитал сообщение дважды. «Я проветривал».

Он встал, ступая босыми ногами по прохладному ламинату, и подошел к окну. Улица внизу жила своей жизнью: серые машины, серые люди, серый асфальт. Он захлопнул створку, отсекая гул города, и глубоко вдохнул носом воздух в комнате.

Ничего.

Для Тилла квартира пахла как обычно: остывшим чаем, пылью на шкафу и немного — кондиционером для белья. Зачем нужно было устраивать этот ледниковый период? Неужели Ивану стало плохо от его, Тилла, запаха? Или, наоборот, Иван сам надышался чем-то, что посчитал нужным выветрить?

Тилл лишь пожал плечами, отгоняя от себя эти странные мысли. Мало ли что взбрело другу в голову с утра пораньше? Уехал и уехал, велика беда. Забивать себе голову ерундой из-за открытой форточки совершенно не хотелось.

Он поплелся в сторону кухни, продолжая ежиться от озноба. Взгляд зацепился за спинку стула, где темным, бесформенным пятном висела забытая Иваном толстовка. Огромная, черная, из плотного хлопка.

Тилл схватил её не раздумывая. Исключительно из практических соображений — это была самая теплая вещь в радиусе пяти метров, а зуб на зуб не попадал.

Он натянул её через голову, мгновенно утопая в чужом размере. Рукава полностью скрыли кисти рук. Тилл выглядел в ней нелепо, но зато ткань... она была тяжелой и плотной. Она сразу же отсекла внешний холод, создавая вокруг тела непробиваемый кокон уюта.

Тилл поднес руку к лицу, пряча нос в рукаве кофты. Пахло Иваном. Не феромонами, которых Тилл не знал, а понятными, человеческими запахами: крепким кофе, кожей в новеньком салоне автомобиля и дорогим табаком.

— Просто греет лучше, — пробормотал он себе под нос, оправдываясь перед пустой комнатой за то, как глубоко он вдохнул этот запах.

Конечно, дело было только в терморегуляции. А то, что в этой «броне» тревога отступила, а пустота внутри стала не такой громкой — просто приятный побочный эффект.

Тилл включил кофемашину. Пока она гудела, он обвел взглядом кухню. Вчерашняя посуда была вымыта и идеально расставлена на сушилке. Стол протерт. Стул, на котором сидел Иван, задвинут ровно под столешницу. Идеальный порядок. Словно Иван решил отработать ночлег в качестве клининговой службы.

Это было не похоже на них. Обычно их утро — это хаос. Иван, ворующий тосты с тарелки Тилла; борьба за ванную; громкая музыка и обсуждение планов. Они были симбиозом, единым организмом, где Тилл был мозгом, а Иван — мышцами и двигателем. Сегодня в квартире было непривычно тихо.

Тилл взял горячую кружку и сел за стол, глядя на пустой стул напротив.

— «Срочные дела», — передразнил он сообщение вслух, кривясь то ли от горячего пара, то ли от сарказма.

Он сделал глоток, обжигая язык, и отвернулся от окна. Искать скрытые смыслы в поведении Ивана было делом неблагодарным, да и просто лень. Если у друга «срочные дела», значит, так оно и есть. В конце концов, Тилл решил воспользоваться моментом: никто не мешает, не лезет под руку и не отвлекает болтовней. Можно было спокойно насладиться кофе в тишине.

***

Весь день прошел в режиме радиомолчания. Тилл пару раз порывался позвонить, но гордость (и обида за открытое окно) каждый раз останавливала палец над кнопкой вызова.

К вечеру он уже почти смирился с тем, что проведет пятницу в компании сериала и остывшей пиццы, когда входная дверь вдруг содрогнулась от уверенного стука. У Ивана были свои ключи, но он почему-то решил постучать.

Тилл открыл дверь, готовясь высказать пару ласковых за то, что тот заставил его подняться с места, но слова застряли в горле.

На пороге стоял Иван. Он выглядел... ослепительно. И немного безумно. На нем была кожаная куртка, волосы идеально уложены, а в руках он держал огромный, шуршащий пакет из брендового бутика и бутылку чего-то неприлично дорогого.

— Ты открыл, — констатировал Иван вместо приветствия, бесцеремонно проходя внутрь и заполняя собой всё пространство прихожей. — И даже не сменил замки. Это хороший знак!

— Я был близок к этому, — фыркнул Тилл, скрещивая руки на груди. — Ты сбежал ни свет ни заря, устроил мне криокамеру в спальне и пропал на двенадцать часов. Я думал, тебя инопланетяне похитили. Или совесть за окно замучила.

Иван замер на секунду, ставя пакет на тумбочку. В его глазах мелькнуло что-то виноватое, но он тут же скрыл это за широкой улыбкой. Той самой, которой он продавал часы и парфюм с билбордов.

— Прости за окно, — он шагнул ближе, игнорируя недовольный вид Тилла. — Срочный вызов в агентство. Зато посмотри, ради чего всё это было.

Он выудил из пакета глянцевый журнал, еще пахнущий типографской краской, и ткнул им в грудь Тилла.

— Обложка, Тилл.

Тилл посмотрел на журнал. С обложки на него смотрел Иван — холодный, недосягаемый, прекрасный. Гнев Тилла слегка смягчился.

— Круто, — честно признал он, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке. Сложно злиться на человека, который смотрит на тебя как побитый, но гордый пес, принесший хозяину самую большую палку в лесу. — Поздравляю. Но окно в следующий раз закрывай сам.

— Понял, — Иван наклонился и, нарушая личное пространство, быстро, но крепко сжал плечо Тилла. Его пальцы чуть дрожали, словно от переизбытка адреналина. — Собирайся.

— Куда?

— Праздновать! Я забронировал нам местечко в «SILK & SMOKE». Хочу напиться, Тилл. До беспамятства.

В его голосе прозвучала странная, почти отчаянная нотка. Словно напиться ему нужно было не ради веселья, а чтобы выключить что-то в голове. Что-то, что заставило его сбежать утром и что мучило его весь день.

— В «SILK & SMOKE»? — Тилл нахмурился. — Там ведь дресс-код. У меня нет ничего крутого…

— Об этом не парься, — Иван кивнул на пакет. — Я купил тебе прикид. Надевай! Выдвигаемся через двадцать минут.

Тилл заглянул в пакет. Внутри лежал не просто «прикид», а настоящий тяжелый люкс.

Рубашка из шелка цвета слоновой кости с дерзким вырезом, открывающим ключицы и верхнюю часть груди. Черные брюки с высокой посадкой, украшенные тонкими серебряными цепями, и объемный блейзер, который полагалось небрежно накинуть на плечи.

— Примерь, — Иван наблюдал за ним с хищным интересом. — Это твой размер.

Когда Тилл вышел к зеркалу, он себя не узнал. Шелк струился по телу, подчеркивая бледность кожи, а строгий крой пиджака добавлял фигуре острой грации. Тилл покрутился. Ему чертовски нравилось то, что он видел.

— Слушай, а мне идет, — он довольно ухмыльнулся своему отражению. — Выгляжу так, будто это я купил этот клуб, а не мы идем туда тратить твои миллионы.

— Почти готово, — Иван подошел вплотную, доставая из кармана последнюю деталь.

Его пальцы коснулись шеи Тилла, завязывая черную шелковую ленту наподобие свободного чокера. Это ощущалось интимно. Почти как ошейник, но Тилл без капли сомнения подставил шею.

— Вот теперь идеально.

***

Басы в клубе били прямо в грудную клетку, заменяя собой сердцебиение. Воздух был пропитан запахами дорогого парфюма, табачного дыма и разгоряченных тел, но в VIP-ложе, отгороженной от общего танцпола тонированным стеклом, атмосфера была иной.

Тут пахло Иваном.

— Заказывай всё, — Иван небрежно махнул рукой в сторону официанта, едва не сбив со стола пустой бокал. Его язык уже немного заплетался, а взгляд был мутным, расфокусированным и опасно темным. — Я плачу. За всё. За этот клуб, за выпивку... за тебя.

— За меня платить не надо, я не в меню, — усмехнулся Тилл, отодвигая от друга бутылку виски. — И тебе, кажется, хватит. Ты же знаешь, как на тебя действуют эти коктейли после таблеток. Ты уже в дрова.

Это была правда. Иван, успешная модель с обложек глянца, тот самый «ледяной принц», на которого пускали слюни половина университета и модельного агентства, сейчас напоминал огромного, размякшего осьминога. Гонорар за последнюю съемку был астрономическим — Иван сорвал куш, став лицом нового бренда, — но его организм, измученный подавителями, сдался после третьего стакана.

Алкоголь смыл с него маску холодного профессионала. Остались лишь инстинкты.

Иван вдруг подался вперед, наваливаясь на Тилла всем своим весом. Его горячая щека прижалась к плечу Тилла, а нос уткнулся в изгиб шеи, прямо под ухом.

— Ты пахнешь... лучше, чем деньги, — пробормотал альфа, и его горячее дыхание обожгло кожу Тилла, заставив того вздрогнуть.

— Отвали, ты тяжелый, — Тилл попытался пихнуть его локтем, но с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть скалу. — Сядь нормально. На нас люди смотрят.

— Пусть смотрят, — рыкнул Иван куда-то в ключицу. — Пусть завидуют.

Его рука, до этого покоившаяся на спинке дивана, вдруг скользнула вниз. Тяжелая, широкая ладонь легла на бедро Тилла. Сначала просто лежала, грея через брючную ткань, но затем пальцы начали медленно, настойчиво сжиматься, ползти выше.

Тилл замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Это было... слишком. Даже для тактильного Ивана. Пальцы друга массировали внутреннюю сторону бедра, опасно приближаясь к «запретной зоне».

Внизу живота Тилла вспыхнул странный, тягучий жар. Неприятным он не был. Наоборот, от этого собственнического, грубого прикосновения внутри всё сжалось в сладком спазме.

«Это просто алкоголь», — панически подумал Тилл, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — «Я просто пьян, и мне щекотно».

— Иван, руки! — шикнул он, перехватывая запястье друга. — Ты берега попутал?

Но Иван не слушал. Он лишь сильнее сжал пальцы на бедре Тилла и мазнул губами по его шее. Это был не поцелуй, но и не случайное касание. Альфа словно примерялся, где лучше сомкнуть челюсти.

— Ты… — выдохнул Иван еле слышно. — Теплый.

Тилл сглотнул вязкую слюну. Ему нужно было рассердиться, но вместо этого он сидел, парализованный странным возбуждением, которое он яростно отрицал, и позволял пьяному другу гладить себя, списывая это бешеное сердцебиение на громкую музыку.

***

Путь от такси до квартиры превратился в настоящий кроссфит. Иван в пьяном состоянии обрел вес чугунного памятника самому себе.

— Переставляй ноги, модель недоделанная, — шипел Тилл, буквально волоча друга на себе.

Его плечо ныло под тяжестью чужой руки, перекинутой через шею. Иван не особо помогал: он висел на Тилле, спотыкаясь на ровном месте и время от времени пытаясь поцеловать дверной косяк или макушку Тилла — в зависимости от того, что оказывалось ближе к его расфокусированному взору.

Когда дверь квартиры наконец захлопнулась, отсекая их от подъезда, Тилл выдохнул, но расслабляться было рано. Оставался последний рывок — до спальни.

— М-м... Тилл... — промычал Иван, когда Тилл, кряхтя, потащил его по коридору. — У тебя стены... качаются.

— Это не стены, это ты качаешься, — огрызнулся Тилл, пинком открывая дверь в спальню. — Давай, падай.

Он подвел друга к кровати и, изловчившись, скинул его на матрас. Пружины жалобно скрипнули. Иван рухнул спиной на покрывало, раскинув руки, словно звезда морская, выброшенная на берег. Его длинные ноги в дорогих брюках все еще свисали с края.

Тилл прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как бешеное — то ли от физической нагрузки, то ли от того, что всю дорогу Иван дышал ему в шею, обжигая кожу своим жаром.

В комнате было душно. Иван, лежащий на кровати, начал возиться, дергая воротник рубашки.

— Душит... — прохрипел он, хмурясь. — Сними...

Тилл закатил глаза.

— Барин, блин. Сам сними.

Но Иван лишь беспомощно дернул рукой. Тилл вздохнул. Оставлять его так, упакованного в брендовые шмотки, было бы жестоко. Он подошел к кровати и навис над другом.

Пальцы Тилла коснулись пуговиц рубашки. Дорогая ткань скользила под подушечками, но руки Тилла почему-то предательски дрожали. Он расстегивал пуговицу за пуговицей, открывая вид на смуглую, разгоряченную кожу. Иван всегда был горячим. От него буквально веяло жаром, как от открытой печи.

Когда последняя пуговица поддалась, Тилл рывком стянул рубашку с широких плеч и отбросил её в угол.

Перед ним лежал идеал. Скульптурные мышцы груди и рельефный пресс, который так любили фотографы. Тилл застыл на секунду, глядя на это великолепие. В горле пересохло.

— Штаны... — снова подал голос Иван, пытаясь приподнять бедра.

Тилл очнулся от наваждения. Он потянулся к пряжке ремня. Металл звякнул. Тилл расстегнул ремень, расстегнул пуговицу брюках, а затем молнию, но когда попытался стянуть брюки с длинных ног Ивана, понял, что это задача не для слабаков и оставил их, так и не сняв.

— К черту, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Спи так. Утром сам разберешься.

Он отошел на шаг, чувствуя странную слабость в коленях. Вид полуголого, раскинувшегося на его кровати Ивана — красивого и абсолютно беззащитного в своем опьянении — вызывал у Тилла бурю эмоций, в которой он боялся признаться даже самому себе. Это было восхищение.

— Ну ты и проблема, Иван, — тихо сказал Тилл в темноту, чувствуя, как горят его собственные щеки.

Он выключил верхний свет, оставив только ночник, и, помедлив секунду, начал стягивать свою одежду, чтобы лечь рядом. Другой кровати в квартире все равно не было.

Тилл осторожно скользнул под одеяло, стараясь держаться самого края кровати. Он закрыл глаза, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. В комнате пахло Иваном: разгоряченной кожей, дорогим алкоголем и тем неуловимым, животным ароматом, который Тилл не мог классифицировать.

«Спи», — приказал он себе. — «Просто спи. Он пьян. Ты устал».

Но сон не шел.

Рядом завозились. Иван глухо застонал во сне, дернул ногой, а затем резко перевернулся на бок. Его тяжелая рука упала поперек груди Тилла, придавливая к матрасу, а бедро накрыло ноги Тилла.

Тилл замер, боясь дышать.

Сквозь тонкую ткань своих домашних шорт и плотную ткань брюк Ивана он почувствовал это. Что-то твердое, горячее и пульсирующее уперлось ему в ногу.

Это было невозможно игнорировать.

Тилл вспыхнул. Он попытался аккуратно спихнуть с себя ногу друга, но Иван лишь сильнее прижался, инстинктивно ища трение.

— Черт... — выдохнул Тилл одними губами.

Он осторожно вывернулся из-под тяжелой конечности и приподнялся на локтях. Взгляд сам собой скользнул вниз. Даже в полумраке ночника было видно, как натянулась ткань брюк Ивана в паху, очерчивая внушительный бугорок.

Тилл закусил губу, чувствуя, как его собственный пульс начинает бить где-то внизу живота. Он долго смотрел на этот признак возбуждения, борясь с желанием отвернуться.

Вместо того чтобы лечь обратно или уйти на диван, Тилл сделал странную вещь. Он медленно, стараясь не качнуть кровать, перебрался верхом на бедра Ивана. Сел, не касаясь паха, чуть выше колен, и посмотрел в лицо друга.

Иван спал. Его ресницы отбрасывали тени на скулы, губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровное и глубокое. Он выглядел невинно, если не считать того, что творилось у него в штанах.

Тилл сглотнул. Его рука медленно, словно живя своей жизнью, скользнула под резинку собственных штанов. Пальцы обхватили уже твердеющую плоть.

«Мы же друзья», — оправдывал он себя, начиная медленно двигать рукой. — «В этом нет ничего такого. Мы и раньше делали это».

Воспоминание накатило яркой вспышкой.

Это случилось год назад. Или полтора? Они смотрели какой-то фильм у Ивана. На экране была постельная сцена — долгая, откровенная. Когда фильм закончился и включился свет, Тилл неловко прикрылся подушкой, пытаясь скрыть эрекцию. Он думал, Иван засмеет его.

Но Иван не засмеялся. Он посмотрел на него темным взглядом и просто сказал: «У меня тоже. Давай поможем друг другу? Чего мучиться?»

Это прозвучало так обыденно. Как предложение заказать пиццу. Тилл тогда сначала нервно хихикнул, но потом... согласился.

Он помнил, как сидел у Ивана на коленях в тот раз. Помнил, что почти всё делал Иван — его руки были везде, горячие, уверенные. Тилл тогда умирал от смущения, прятал лицо в изгибе шеи друга, вдыхая его запах. Помнил, как в момент пика он не удержался и укусил Ивана за плечо — сильно, до следов зубов. И как Иван в ответ лишь хрипло выдохнул и прижался к нему сильнее, ускоряя темп.

Они делали это еще несколько раз. А потом... всё прекратилось. Без объяснений. Иван просто перестал предлагать, а Тилл стеснялся спросить.

«Неужели ему стало противно?» — подумал Тилл, глядя на спящего альфу. — «Или он нашел кого-то, кто лучше справляется?»

Эта мысль слегка расстроила. Тилл сжал свой член сильнее, ускоряя движения. Он смотрел на Ивана, на его губы, на напряженный бугор в штанах, и чувствовал себя вуайеристом. Это было грязно и неправильно.

И это было чертовски возбуждающе.

Ритмичное движение руки Тилла замерло, оборвавшись на полувздохе.

Под ним, словно потревоженный тектонический пласт, дернулось тело Ивана. Альфа глухо заворчал сквозь стиснутые зубы, и его бедра совершили короткий, инстинктивный толчок вверх.

Тилл испуганно выдернул руку из штанов, замирая, как пойманный с поличным воришка. Сердце ухнуло куда-то в пятки. «Проснулся? Заметил?»

Он вгляделся в лицо друга. Нет. Глаза Ивана были плотно закрыты, брови сведены к переносице в мучительном напряжении, а дыхание сбилось, став рваным и тяжелым. Он не проснулся. Он был глубоко в плену алкогольного дурмана и, судя по всему, очень яркого, очень пошлого сна.

Тилл выдохнул, чувствуя, как страх сменяется новой волной адреналина.

Он поерзал, устраиваясь удобнее, и ощутил это всем телом. Твердый бугор в брюках Ивана уперся ему точно в ягодицы, даже через слои ткани. Это давление было настойчивым, требовательным.

Тилл закусил губу, глядя на этот недвусмысленный признак желания.

— Неужели тебе снится кто-то? — прошептал он с легкой, внезапно проснувшейся в нем порочной усмешкой. — Какая-нибудь модель? Или омега из клуба?

Тилл вдруг почувствовал себя хозяином положения. Обычно Иван — большой, сильный, контролирующий всё вокруг. А сейчас он лежал здесь, беспомощный в своей страсти, и Тилл мог делать с ним всё, что захочет.

Тилл медленно, экспериментально качнул бедрами вперед. Затем назад.

Трение брюк Ивана о тонкий хлопок домашних шорт Тилла высекло искру.

Иван тут же отреагировал на это. Из груди вырвался низкий стон. Его бедра снова дернулись навстречу, пытаясь поймать этот ритм, усилить контакт.

— Нравится? — одними губами спросил Тилл. Его глаза лихорадочно заблестели.

Это была опасная игра. Хождение по лезвию ножа. Но ощущение власти пьянило сильнее любого виски.

Тилл снова запустил руку к себе в штаны, обхватывая свой член. Чтобы подавить рвущийся наружу стон, он подцепил зубами край своей футболки, поднимая ее, и с силой сжал челюсти. Ткань медленно мокрела от горячего, сбивчивого дыхания. Его свободная ладонь легла на широкую грудь Ивана, и пальцы судорожно сжались, сминая кожу и твердые мышцы в поиске опоры.

Он вернулся к прерванному занятию, но теперь его движения стали другими. Он подстроил ритм руки под движения своего тела. Вверх-вниз. Вперед-назад.

Он натирал собой пах Ивана, дразня его, имитируя настоящий секс.

— М-мгх... — Иван мотнул головой по подушке. Его руки, до этого безвольно лежавшие по бокам, вдруг пришли в движение.

Тилл охнул, когда большие, горячие ладони альфы легли ему на талию. Пальцы Ивана сжались на его боках жестко, фиксируя, удерживая на месте.

Тилл замер на секунду, боясь пошевелиться. «Вот теперь точно всё. Сейчас он откроет глаза и скинет меня».

Но Иван не открыл глаза. Наоборот, он с рыком потянул Тилла на себя, вжимая его в свой стояк так плотно, что воздуха не осталось.

Тилла накрыло. Это было так грязно и так возбуждающе, что у него закружилась голова. Он чувствовал мощь под собой, чувствовал чужой голод. Он наконец разжал челюсти, позволяя мокрому от слюны краю футболки выскользнуть изо рта, и судорожно глотал воздух, уже не заботясь о том, насколько громким будет его дыхание.

— Да... — выдохнул он дрожащим шепотом, глядя на искаженное возбуждением лицо спящего друга. — Ч-черт… Тебе же нравится, когда я сверху?

Он специально надавил ягодицами сильнее, поворачиваясь на самой головке члена Ивана, скрытого тканью. Иван задышал как загнанный зверь. Еще немного... Еще чуть-чуть... Тилл чувствовал, что они оба уже на грани.Казалось, что он вот-вот сорвется в пропасть, и ему было плевать, что будет на дне.

Но падение прервалось.

Иван вдруг резко, одним мощным рывком принял сидячее положение. Матрас под ними жалобно скрипнул.

Тилл едва не опрокинулся назад от неожиданности, но сильные руки на талии удержали его, буквально пригвоздив к чужим бедрам. Тилл замер, превратившись в соляной столб. Его рука всё ещё находилась глубоко в шортах, сжимая собственный эрегированный член.

«Конец», — пронеслось в голове с ледяной ясностью. — «Он проснулся. Сейчас он спросит, какого черта я дрочу, сидя на нем верхом».

Время остановилось. Тилл боялся даже моргнуть. Он сидел на коленях у лучшего друга, пойманный в самой постыдной позе из возможных, и чувствовал, как стыд заливает лицо горячей краской, способной, кажется, светиться в темноте.

Иван сидел напротив, тяжело дыша. Его волосы растрепались, падая на лоб. Он медленно поднял голову.

Тилл зажмурился, ожидая чего угодно.

Взгляд Ивана был мутным, подернутым пьяной пеленой. Зрачки расширились настолько, что затопили радужку чернильной тьмой. Он смотрел на Тилла не как на друга, нарушившего границы, а как на единственную точку опоры в крутящемся мире.

Взгляд альфы скользнул вниз, туда, где рука Тилла застыла под резинкой домашних шорт, а затем снова поднялся к лицу.

Тилл перестал дышать. «Ну же, скажи это. Скажи, что я извращенец».

— Тилл... — голос Ивана был хриплым, ломающимся, словно он говорил сквозь слой ваты. — Очень... жарко...

Слова выкатывались изо рта медленно, язык заплетался.

Тилл выдохнул. Иван все еще был пьян. Настолько пьян, что его мозг, отравленный алкоголем и собственными гормонами, просто отказывался анализировать ситуацию. Он не понимал, что делает Тилл. Он чувствовал только жар и необходимость разрядки.

«Он не вспомнит», — эта мысль ударила в голову, пьяня сильнее любого коктейля. — «Завтра он решит, что это был просто сон. Или вообще забудет».

Смелость, граничащая с безумием, затопила легкие.

— Жарко... — эхом повторил Тилл. Голос дрогнул. — Это всё потому, что ты в брюках, Иван. Тебе тесно.

Он медленно вытащил руку из своих штанов. Иван проследил за движением затуманенным взглядом, но не сделал попытки остановить его. Его руки на талии Тилла лишь сжались сильнее, словно он боялся, что галлюцинация исчезнет.

— Давай я помогу, — прошептал Тилл, наклоняясь ближе. — Сейчас станет легче.

Его пальцы легли на пряжку ремня Ивана. Металл был холодным, контрастируя с горячим животом альфы. Тилл действовал быстро, пока решимость не испарилась. Он просунул руку под белье. Горячо. Высвободил плоть Ивана наружу. Член был твердым, как камень, тяжелым и пульсирующим. Тилл почувствовал укол зависти и восхищения одновременно — природа одарила Ивана щедро.

— Ох... — выдохнул Иван, когда прохладный воздух коснулся разгоряченной кожи.

Тилл, не давая себе времени на раздумья, снова коснулся резинки своих шорт, но теперь уже спуская их немного вниз, чтобы освободить и себя.

— Сейчас... — бормотал он, словно в бреду, оправдываясь перед самим собой. — Это просто помощь. У тебя стояк, у меня стояк. Мы просто... убираем проблему. Как раньше.

Он придвинулся вплотную. Обхватил член Ивана одной рукой, а другой взялся за свой, прижимая их друг к другу.

Иван вдруг глухо зарычал. Он оторвал руку от талии Тилла и накрыл ей его ладони. Пальцы легли поверх пальцев Тилла, направляя, задавая ритм.

— Вместе... — выдохнул альфа.

Тилл почувствовал, как его накрывает волной. Ощущение чужих рук на своем члене, смешанное с ощущением собственной власти над телом Ивана, было запредельным.

— Да, Иван, — прошептал Тилл, поддаваясь движению чужих рук. — Вместе.

Они начали двигаться. Синхронно. Это было далеко от нежности — это была чистая физиология, помноженная на скрытую страсть и алкогольный дурман. Тилл закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом моменте, зная, что утром они оба будут молчать об этом. Если, конечно, вспомнят.

Воздух в комнате стал наэлектризованным, словно перед грозой. Ритм, который задавала широкая ладонь Ивана, был безжалостным. Его пальцы сжимались крепко, по-хозяйски, не оставляя Тиллу ни шанса на отступление, ни возможности сбавить темп.

— Иван... — выдохнул Тилл, запрокидывая голову назад.

Потолок перед глазами поплыл. Тилл чувствовал, как внутри натягивается тугая пружина. Слишком долго. Он слишком долго сдерживался, слишком долго отрицал потребности своего тела, и теперь, под горячими руками лучшего друга, плотина рушилась.

Иван дышал тяжело, хрипло, прямо в ключицу Тилла. С каждым выдохом из его груди вырывалось что-то похожее на низкое, утробное рычание. Это был звук не человека, а зверя, который наконец-то дорвался до желаемого.

Внезапно хватка Ивана на талии Тилла стала стальной. Он дернул Тилла на себя, вжимая их друг в друга.

— Моё... — прорычал он неразборчиво.

Тилл не успел спросить, что именно «его».

Он почувствовал горячее дыхание на своей шее, там, где кожа была самой тонкой и чувствительной. А в следующую секунду мир взорвался вспышкой острой, пронзительной боли.

Иван укусил его.

Не игриво, не нежно — он вонзил зубы в мышцу на стыке шеи и плеча. Он сомкнул челюсти, захватывая кожу в капкан, и сжал.

— Агх! — вскрикнул Тилл, дернувшись, но руки Ивана удержали его на месте.

Паника ледяной иглой пронзила мозг. «Он думает, что ставит метку! Идиот!»

Тилл почувствовал, как по коже потекла теплая струйка. Кровь. Иван прокусил кожу. Он метил его, как омегу, повинуясь пьяному инстинкту, не понимая, что у беты нет железы, что этот укус не создаст никакой магической связи, а оставит только шрам.

Но вслед за болью и страхом пришло нечто иное.

Боль стала катализатором. Она ударила по оголенным нервам, смешалась с возбуждением и превратилась в ослепительную вспышку удовольствия. Это было дико, неправильно, но от ощущения того, что Иван так сильно хочет его присвоить, что готов грызть зубами, у Тилла сорвало крышу.

Он задохнулся. Пальцы на ногах поджались.

— Иван! — простонал он, уже не пытаясь вырваться.

Руки Ивана внизу сделали последнее, резкое движение.

Тилл кончил. Ярко, мощно, до пятен перед глазами. Удовольствие прошило позвоночник, выгибая тело дугой. Он вцепился пальцами в плечи Ивана, царапая кожу, и сладко застонал, не в силах сдержать голос.

Через секунду тело Ивана под ним напряглось, как камень. Альфа глухо застонал в прокушенную шею Тилла, его бедра дернулись в последнем спазме, и горячая волна выплеснулась на пальцы.

Иван вздрогнул всем телом, пропуская через себя разрядку, но челюсти не разжал. Он держал укус еще несколько долгих, мучительных секунд, слизывая выступающую кровь, словно запечатывая договор, о котором знал только он один.

Постепенно напряжение уходило.

Хватка зубов ослабла. Иван медленно, неохотно отпустил истерзанную кожу. Он провел языком по ранке — ласково, извиняюще, — и тяжело выдохнул.

Тилл, все еще дрожащий от пережитого оргазма, обессиленно опустился на плечо друга. Его сердце колотилось так, что ребра болели. Он чувствовал, как пульсирует укус, как липнет кожа, но в голове была пустота.

— Придурок... — прошептал Тилл, хмурясь. — Какой же ты придурок, Иван...

Ответа не последовало.

Дыхание Ивана выровнялось, стало глубоким и размеренным. Руки, сжимавшие талию Тилла, расслабились, став просто тяжелым грузом.

Он уснул. Мгновенно, как выключают свет. Алкоголь и выброс эндорфинов отправили его в нокаут.

Тилл остался сидеть верхом на спящем друге, в липкости их общего удовольствия, с кровоточащим укусом на шее. Он осторожно коснулся ранки пальцами свободной руки, зашипев от боли. На пальцах осталась кровь.

Он медленно, стараясь не разбудить Ивана, слез с него. Взял с тумбочки влажные салфетки и кое-как вытер себя и живот Ивана. Альфа даже не пошевелился, лишь недовольно нахмурился во сне.

Тилл натянул одеяло до подбородка и лег рядом, повернувшись спиной.

Едва он коснулся подушки, как тяжелая рука Ивана тут же нашла его в темноте. Альфа придвинулся вплотную, обнимая Тилла со спины, и уткнулся носом прямо в свежий укус. Запах крови, видимо, успокаивал его зверя лучше любых колыбельных.

Тилл закрыл глаза. Укус горел огнем, но странное дело — страха больше не было. Было тепло. И, несмотря на абсурдность и боль ситуации, Тилл вдруг понял, что сегодня он уснет быстрее, чем когда-либо. Потому что его «защитник» был рядом, и теперь Тилл точно знал, насколько далеко тот готов зайти.

Часть 2: Приятного аппетита и прочие непристойности

2025-12-21T00:42:06.452Z

Дверь мужского туалета с грохотом ударилась о кафельную стену, и Тилл влетел внутрь, словно за ним гналась стая бешеных псов. Или один безупречный менеджер в дорогом костюме, что было куда страшнее.

Тилл добежал до раковины, дрожащими руками выкрутил кран на полную и, не дожидаясь, пока вода станет ледяной, плеснул её себе в лицо. Один раз, второй, третий. Вода текла по подбородку, заливалась за воротник рубашки, мочила манжеты, но этого было мало. Ему хотелось содрать с себя кожу.

Он уперся ладонями в мокрые края раковины, тяжело, хрипло дыша. В легких не хватало воздуха, а в голове — тишины.

В зеркале на него смотрело бледное, перекошенное страхом лицо с расширенными зрачками и горящими, пунцовыми ушами. Но хуже всего было не то, что он видел, а то, что он чувствовал.

Его тело предавало его.

Тилл зажмурился, и темнота перед глазами тут же взорвалась непрошеными воспоминаниями. Он всё еще физически ощущал тяжесть чужого тела, вдавливающего его в зеркало лифта. Фантомное тепло широкой ладони жгло висок, а ниже поясницы, там, где бедро Ивана касалось его ноги, пульсировал странный, тянущий жар.

Но самым ужасным было другое.

Тилл судорожно выдохнул, сжимая пальцами холодный фаянс раковины. Ему казалось, что он чувствует наполненность. Словно та безумная, гиперреалистичная фантазия Ивана, транслируемая прямо в мозг, оставила физический отпечаток на его нервных окончаниях. Он чувствовал призрак проникновения — грубого, глубокого, собственнического. Чувствовал, как его мышцы сжимаются вокруг пустоты, реагируя на то, чего не было.

— Бред… — выплюнул Тилл своему отражению, и его голос сорвался на истерический смешок. — Это грёбаный бред. Белая горячка. Психоз.

Он снова плеснул водой в лицо, стараясь смыть это наваждение, смыть запах сандала, который, казалось, въелся в поры, вытесняя запах хлорки и дешевого жидкого мыла.

— Он меня не трогал, — прошептал Тилл, глядя себе в глаза, пытаясь вернуть контроль над реальностью. — Он стоял рядом. Просто стоял. Никто меня не трахал в лифте. Это всё галлюцинации. Я просто перепил, и мой мозг сгенерировал порнуху. Да. Точно. Ты гребаный латентный извращенец, Тилл, вот и всё.

Эта версия была жалкой, унизительной, но куда более безопасной, чем правда. Правда заключалась в том, что всеобщий любимец носил в голове персональную пыточную камеру для Тилла.

Тилл вытер лицо бумажным полотенцем, которое тут же превратилось в мокрый комок в его кулаке. Ему нужно было успокоиться. Ему нужно было вернуться за свой стол в отделе логистики, зарыться в бесконечные накладные, сверять цифры в Excel и проверять акты приемки. Скучная, монотонная работа — именно то, что нужно, чтобы зацементировать треснувшую психику.

— Соберись, тряпка, — скомандовал он себе, стиснув зубы. — Ты просто пойдешь туда, сядешь за комп и будешь работать. А Иван пойдет нахер. Вместе со своими мыслями.

Он расправил плечи, и, нацепив на лицо маску угрюмого безразличия, шагнул обратно в коридор, надеясь, что рабочий день закончится быстрее, чем он окончательно сойдет с ума.

Отдел документации, где располагалось рабочее место Тилла, напоминал кладбище погибших надежд, погребенное под лавиной бумаги формата А4. Его стол был баррикадой из папок с накладными, счетов-фактур и актов, за которой он обычно прятался от внешнего мира.

Тилл рухнул в кресло, которое жалобно скрипнуло, и уставился в монитор. Цифры в таблице плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные иероглифы. Он попытался сосредоточиться на сверке логистических расходов за прошлый квартал — обычно эта смертная скука действовала на него как транквилизатор, — но сегодня даже спасительная рутина не помогала. Стоило ему моргнуть, и вместо столбца с расходами на ГСМ он видел клыкастую улыбку Ивана.

— Земля вызывает Тилла! Прием!

Звонкий голос заставил его вздрогнуть. На край стола, прямо поверх срочного отчета, опустился картонный стаканчик с кофе, украшенный нелепым смайликом, нарисованным маркером.

Рядом стояла Мизи. Она, как всегда, выглядела так, словно только что сбежала со съемок рекламы шампуня или витаминов: яркая, сияющая, с безупречно розовым румянцем. Чуть позади, прислонившись бедром к соседнему столу, стояла Суа с неизменным планшетом в руках и выражением спокойного скепсиса на лице.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток, а потом сдал назад и переехал еще раз, — констатировала Мизи, и в её голосе звучало столько искреннего участия, что Тиллу стало почти физически больно.

Она положила ладонь ему на плечо, слегка сжав пальцы в ободряющем жесте.

Тилл напрягся, ожидая очередного удара ментальной грязи, но вместо этого его накрыло ощущением, похожим на погружение в теплую ванну с пеной.

«…бедняжка Тилл, совсем себя загонял. У него такие темные круги под глазами, прямо как у панды. Надо будет подарить ему те патчи с улиткой, которые я купила на распродаже. И, может, позвать их с Суа в караоке? Ему нужно проораться…»

Мысли Мизи были легкими, пушистыми и пахли чем-то сладким, вроде клубничной жвачки. Никакой похоти, никакой агрессии. Только доброта и забота о ближнем.

— Я в порядке, — пробурчал Тилл, но плечо не отдернул. Этот контакт был безопасным. — Просто похмелье.

— Алкоголь — зло, — флегматично заметила Суа, не отрываясь от экрана планшета. — Но кофе Мизи творит чудеса. Пей, пока горячий.

— Мы, кстати, слышали, что в лифте утром была давка, — прощебетала Мизи, убирая руку. Тилл тут же едва слышно выдохнул. — Говорят, кто-то даже пуговицу потерял! Ужас. Хорошо, что мы с Суа ходим пешком. Фитнес!

Тилл открыл рот, чтобы сказать что-то язвительное про лифты и тех, кто в них ездит, но слова застряли в глотке.

По коридору, разделяющему отделы, шел Иван.

Он не просто шел — он плыл, окруженный свитой из начальника отдела продаж и пары стажеров, которые смотрели на него как на божество, спустившееся с небес. Иван что-то объяснял, указывая на документы, и его профиль был безупречен. В принципе, как обычно.

Заметив их компанию, Иван на секунду прервал разговор. Он повернул голову, встретился взглядом с Тиллом, а затем перевел взгляд на девушек.

— Доброе утро, дамы, — кивнул он с мягкой улыбкой.

И прошел мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и восхищенных вздохов.

— Боже, — выдохнула Мизи, прижимая ладони к щекам. — Какой джентельмен!

— И продуктивный, — добавила Суа, провожая фигуру Ивана взглядом. — Слышали? Он закрыл сделку с китайскими инвесторами. Если бы не он, нас бы всех лишили премии в этом месяце. Компания буквально держится на его харизме.

Тилл почувствовал, как внутри закипает желчь. Этот контраст между «святым Иваном», которого видели они, и тем грязным, одержимым маньяком, которого слышал он, был невыносим.

— Харизма? — рявкнул Тилл, резко поворачиваясь к ним на крутящемся стуле. — Да он же гребаный лицемер! Вы хоть представляете, что у него в голове? Там не сделки, там… там сточная канава! У него в мыслях такой пиздец творится, что вас бы наизнанку вывернуло, если бы вы узнали!

Мизи и Суа переглянулись. Во взгляде Суа читалось легкое недоумение, а Мизи смотрела на него с жалостью, как на больного ребенка.

— Ох, Тилл… — Мизи покачала головой и мягко улыбнулась. — Не завидуй так громко. Это вредно для кармы.

— Завидуй?! — Тилл поперхнулся воздухом. — Я ему не…

— Иван просто успешен, красив и богат, — перебила его Мизи, по-доброму, но твердо. — Понятно, что тебя это бесит. Но он всегда к тебе добр. Может, стоит быть к нему помягче? Ладно, пошли, Суа, у нас дедлайн по макетам.

Она подмигнула ему и, подхватив Суа под локоть, ушла в сторону своего отдела, оставив Тилла сидеть с открытым ртом посреди бумажных завалов.

— Помягче… — прошипел Тилл, с силой сжимая картонный стаканчик так, что кофе плеснул на стол. — Знали бы вы, насколько жестким он хочет быть, вы бы мне орден за мужество дали.

Обеденный перерыв в корпоративной столовой напоминал стихийное бедствие. Воздух был плотным от запахов кимчи, жареной свинины и дешевого кофе, а уровень шума превышал допустимые нормы для сохранения психического здоровья. Сотни голодных сотрудников галдели, стучали палочками и двигали стулья, создавая гул, от которого у Тилла снова начал пульсировать висок.

— Вон там! — скомандовала Суа, указывая палочками на единственный свободный столик в углу, у самого окна.

Они пробрались сквозь толпу, лавируя между спинами коллег с подносами, и заняли места. Столик был рассчитан на четверых, но в условиях обеденного часа пик казался крошечным островком спокойствия. Тилл сел к стене, надеясь спрятаться за спиной Мизи, сидевшей напротив, и просто молча поглотить свой рис.

— Знаете, я все-таки решила купить ему тот ошейник со стразами, — воодушевленно начала Мизи, ловко подцепляя кусочек омлета. — Пушок будет в восторге. А вот Адольф… Адольф, наверное, попытается его сгрызть.

— Адольф ненавидит гламур, — невозмутимо подтвердила Суа, открывая баночку с йогуртом. — Ему больше по душе грызть провода от моего зарядного устройства.

Тилл уже открыл рот, чтобы спросить, почему они назвали белого кролика с черными усами Адольфом (он не успел как следует подумать), как над их столиком нависла тень.

— Не возражаете, если я присоединюсь? — теплый голос прозвучал не как вопрос, а как утверждение факта. — В зале совершенно нет мест.

Тилл замер с едой у рта. Его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в районе горла.

Иван стоял рядом с единственным свободным местом. Рядом с Тиллом.

— Конечно, Иван! — просияла Мизи. — Садись! Мы как раз обсуждали наших с Суа кроликов.

— Кролики? — Иван поставил свой поднос на стол и опустился на скамью рядом с Тиллом. — Мне нравятся кролики.

«Ага. А ещё шибари. Больной ты ублюдок», — мрачно подумал Тилл.

Он вжался в стену, стараясь стать плоским. Тилл чувствовал себя зверьком, загнанным в капкан. Столик был маленьким. Слишком маленьким.

— Тилл, подвинься немного, Ивану тесно, — заботливо и совершенно некстати попросила Суа.

Тилл скрипнул зубами и сдвинулся на миллиметр, но это не помогло. Иван устроился поудобнее, расправляя плечи, и его пространство неизбежно вторглось в пространство Тилла.

Сначала это было легкое касание локтями на столешнице. Тилл дернул рукой, прижимая её к ребрам, едва не опрокинув свою еду. Иван даже не посмотрел на него, продолжая с вежливой улыбкой слушать рассказ Мизи о рационе Адольфа.

А затем случилось это.

Под столом, в скрытом от чужих глаз полумраке, нога Ивана сдвинулась. Его колено уверенно прижалось к бедру Тилла.

Это не было случайным касанием. Абсолютно нет.

Тилл вздрогнул, словно его ударило током. Тепло чужого тела прожгло ткань офисных брюк. Бедро Ивана давило на него, прижимая к ножке стола, лишая возможности пошевелиться.

— …и ветеринар сказал, что ему нужно больше сена, — щебетала Мизи, совершенно не замечая, что напротив неё разворачивается немая сцена насилия.

Тилл медленно повернул голову, глядя на профиль Ивана. Тот спокойно ел, деликатно орудуя палочками. Его лицо выражало абсолютную безмятежность и вежливый интерес к беседе. Но под столом его нога давила сильнее, настойчивее, словно заявляя права на эту территорию. И на тело Тилла.

Тилл попытался отодвинуть ногу, но Иван, не прерывая кивка в ответ на реплику Суа, лишь сильнее надавил в ответ, блокируя любое движение.

В голове Тилла зашумело. Барьер рушился. Физический контакт был мостом, и по этому мосту сейчас, как товарный поезд без тормозов, неслась чужая, голодная мысль.

Тилл сглотнул, чувствуя, как кусок еды встает поперек горла. Реальность начала плавиться.

Столовая исчезла. Исчезли люди. Исчезли подносы с едой. Остался только этот стол — гладкая, холодная поверхность — и Иван, который больше не сидел рядом.

В видении Иван стоял позади.

Резкий толчок в спину выбил из Тилла воздух. Его грудь впечаталась в столешницу, щека с силой прижалась к холодному пластику. Тилл попытался дернуться, но тяжелая ладонь легла ему на лопатки, придавливая, фиксируя и лишая воли.

— Тише, — голос Ивана звучал не снаружи, а прямо в черепной коробке, низкий, пропитанный темной властью. — Будь послушным мальчиком, заинька.

Щелчок пряжки собственного ремня заставил сердце биться в бешенном темпе. Тилл услышал шипение молнии, а затем почувствовал, как грубые руки рывком сдергивают его брюки вместе с бельем вниз. Ткань запуталась в ногах, стянув колени.

Холодный воздух коснулся обнаженной кожи ягодиц и бедер, заставляя покрыться мурашками. Он был одет сверху — рубашка, галстук — но снизу был абсолютно, унизительно беззащитен.

Шлеп!

Ладонь Ивана с размаху опустилась на его голый зад.

Тилл дернулся, глухо заскулив от смеси боли, стыда и острого разряда, пронзившего позвоночник. Кожа загорелась. Брюки у колен не давали даже толком расставить ноги, делая его идеальной мишенью.

— Умничка, — прошептал Иван.

Его рука тут же накрыла ушибленное место, поглаживая, сминая податливую плоть, успокаивая жжение, чтобы через секунду сжать ягодицы, по-хозяйски разводя их в стороны.

Тилл задыхался. В реальности он сидел на стуле, судорожно сжимая палочки, но его мозг, отравленный чужой похотью, транслировал совсем другие ощущения. Он чувствовал горячее дыхание на своей шее, влажный язык, проводящий линию за ухом.

Иван в видении наклонился ниже, накрывая ладонь Тилла своей. Их пальцы переплелись. Иван вдавил руку Тилла в стол, распиная его, не давая вырваться.

— Ты чувствуешь? — шепот Ивана был подобен ходьбе босыми ногами по лаве. — Ты чувствуешь, как сильно я тебя хочу?

Между обнаженных бедер Тилла уперлось что-то твердое, горячее, пульсирующее. В фантазии не было прелюдий.

Резкий толчок вперед.

Тилл распахнул рот. Он почувствовал проникновение — фантомное, но пугающе реалистичное. Ощущение наполненности было таким ярким, что у него перед глазами все поплыло. Иван входил в него, туго раздвигая границы его тела, заполняя собой каждую клетку.

— Нгх… — вырвалось у Тилла, но в вакууме фантазии этот стон потонул в тяжелом дыхании Ивана.

Иван замер внутри, давая привыкнуть, а затем, не размыкая сплетенных пальцев, наклонился к самому уху Тилла, прикусывая мочку.

— Попроси меня, — на выдохе скомандовал он. Тон был теплым, но не терпящим возражений. — Попроси меня начать двигаться, Тилл.

Тилл замотал головой, вжимаясь щекой в стол. Стыд сжигал его заживо, а тело плавилось. Удовольствие, смешанное с унижением, сводило с ума. Он хотел этого. Господи, как же сильно он, оказывается, хотел этого движения.

— Ну же, — подтолкнул его Иван бедрами, едва заметно, дразняще. — Скажи это. Будь хорошим мальчиком. Чего ты хочешь, заинька?

Воля Тилла рассыпалась в прах под напором чужой одержимости. Граница между «я» и «он» стерлась. Остался только этот голос и эта потребность.

Тилл облизал пересохшие губы. Взгляд плавился, не способный сфокусироваться на хоть на чем-то.

Губы Тилла дрогнули, и он, повинуясь приказу, хрипло, громко, на выдохе произнес:

— Ах, черт, Иван… трахни меня.

Слова, которые, казалось, должны были остаться в темных глубинах подсознания, едва не вырвались наружу, но тут же утонули в хриплом, мучительном кашле.

Тилл поперхнулся воздухом, кофе и собственным стыдом одновременно.

Реальность ударила его под дых. Столовая вернулась: звон приборов, гул голосов, запах острой еды — всё обрушилось на него лавиной. Тилл согнулся пополам, закрывая рот ладонью, пока его легкие пытались вытолкнуть попавшую не в то горло жидкость. Глаза моментально наполнились слезами.

Напротив него застыла Мизи. Кусочек маринованной редьки так и остался висеть в воздухе, зажатый её палочками. Её рот приоткрылся в идеальном, комичном «Оу». Суа рядом с ней медленно опустила приборы, и её брови поползли вверх, скрываясь под челкой.

— Тилл? — пискнула Мизи. — Ты чего…

Договорить она не успела.

Тяжелая ладонь опустилась на спину Тилла, прямо между лопаток.

Бам.

Удар был бережным, помогающим откашляться, но для Тилла он ощущался как издевка. Рука Ивана не просто касалась — она излучала тот же жар, что и фантомное тело, прижимавшее его к столу минуту назад.

— Тише, Тилл. Дыши, — раздался над ухом спокойный, пугающе ровный голос Ивана. — Подними руки вверх. Вот так.

Иван методично хлопал его по спине, и каждый этот ритмичный хлопок отдавался в теле Тилла эхом того самого шлепка из видения. Тилл дернулся, пытаясь уйти от касания, но Иван был настойчив, удерживая его на месте второй рукой за плечо.

Тилл поднял на него взгляд — мокрый от слез, дикий, полный животного ужаса. Он ожидал увидеть насмешку, но лицо Ивана было маской обеспокоенного самаритянина. Идеально сдвинутые брови, участие во взгляде.

— Воды? — предложил Иван, протягивая ему свой стакан.

Если бы Тилл не слышал это, он бы поверил. Но рука Ивана все еще лежала на его спине, прожигая рубашку, и канал связи был открыт настежь.

«…он весь горит. Шея пунцовая, уши алые. Такой красивый, когда задыхается. Хочу, чтобы он захлебывался мной, а не этим дешевым кофе…»

Тилл с ужасом осознал, что рука Ивана на его спине чуть сдвинулась, поглаживая позвоночник большим пальцем. Это было микро движение, незаметное для девочек, но для Тилла оно было равносильно признанию в преступлении.

— Ты… — прохрипел Тилл.

Он попытался вскочить, но ноги запутались в ножках скамейки. Тилл ударился коленом о столешницу, зашипел, и в панике начал неуклюже перелезать через край скамьи, лишь бы разорвать этот контакт.

— Чтоб тебя! — выплюнул Тилл, наконец оказавшись на ногах и отшатываясь так резко, что едва не снес поднос с соседнего стола. — Ты… ты… Не трогай меня!

Иван медленно моргнул, оставшись сидеть на скамье в гордом одиночестве. Его рука, лишившись опоры, плавно опустилась на дерево — туда, где секунду назад сидел Тилл.

— Тилл, я просто хотел помочь, — мягко произнес он, и в этом спокойствии было столько скрытой угрозы, что у Тилла похолодело внутри. — Ты подавился.

— Отстань от меня! — выкрикнул Тилл, не глядя на подруг, сидящих рядом. — Пошел ты к черту со своей помощью!

Он развернулся, чувствуя, как горят щеки, и бросился прочь из столовой, расталкивая зевак локтями. Ему нужно было бежать. Бежать так далеко, как только возможно, чтобы не слышать этот спокойный голос и не чувствовать этот липкий, пожирающий взгляд, который сверлил ему спину.

Тилл влетел в полутемное помещение архива, словно за ним гнался сам дьявол с пачкой презервативов. Дрожащими пальцами он повернул защелку замка, и только когда раздался спасительный щелчок, позволил себе выдохнуть.

Ноги отказались держать его. Тилл прижался спиной к прохладной поверхности двери и медленно сполз вниз, пока не коснулся пола.

Здесь было тихо. Пыльный воздух пах старой бумагой и тонером для принтера — запах, который он обычно ненавидел, но сейчас он казался самым прекрасным ароматом на свете, потому что здесь не пахло сандалом. И здесь не было его.

— Твою ж… — прохрипел Тилл, зарываясь пальцами в волосы и с силой оттягивая пряди, пытаясь физической болью заглушить ментальный шум. — Гребаный психопат. Больной ублюдок!

Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, оно сейчас сломает грудную клетку изнутри. Перед глазами всё еще стояла эта картина: Иван, невозмутимо сидящий на скамье, и его спокойный, уверенный голос, контрастирующий с той грязью, которой он только что изнасиловал мозг Тилла.

Тилл зажмурился, но это была ошибка.

Стоило закрыть глаза, как тело тут же вспомнило всё. Фантомные прикосновения не исчезли. Он всё еще чувствовал тяжесть чужой руки на своей спине, жар чужого бедра, прижатого к своему, и — самое страшное — то унизительное, сладкое чувство наполненности, которое Иван транслировал ему с такой пугающей четкостью.

— Это не моё, — зашептал Тилл, мотая головой как в лихорадке. — Это его мысли. Это его больная фантазия. Я этого не хотел. Я его ненавижу!

Он пытался убедить себя в этом. Он цеплялся за свою ненависть, как утопающий за соломинку. Иван — враг. Иван — лицемер. Иван — сексуальный маньяк, который должен сидеть в тюрьме или в дурдоме, а не в кресле ведущего менеджера.

Тилл попытался встать, и вдруг замер. Дыхание перехватило.

Внизу живота, там, где еще секунду назад, как ему казалось, был только узел страха, теперь пульсировало что-то другое.

Тилл медленно, словно во сне, опустил взгляд вниз.

Ткань его офисных брюк в паху натянулась до предела, очерчивая недвусмысленный бугор.

Тилл смотрел на свою эрекцию с таким ужасом, словно у него выросла вторая голова.

— Нет… — выдохнул он. — Нет, нет, нет…

Это было невозможно. Это было предательством высшей пробы. Его мозг кричал от ужаса и отвращения, его душа требовала справедливости, но его тело, накачанное чужой похотью и яркими образами, решило иначе.

Он возбудился.

Он сидел с эрекцией, вызванной мыслями человека, которого он презирал больше всего на свете. Он возбудился от того, как Иван брал его на столе. От того, как Иван заставил его просить.

— Блять, — простонал Тилл, откидывая голову назад и с глухим стуком ударяясь затылком о дверь.

Он закрыл лицо руками, чувствуя, как горят щеки.

Самое страшное было не в том, что Иван хотел его трахнуть. Самое страшное было в том, что член Тилла был с этим абсолютно, предательски согласен.

Часть 11: Что произошло 16 октября?

2025-12-19T11:39:25.691Z

— …тело было обнаружено сегодня в 5:30 утра коммунальными службами под эстакадой в пятом секторе, — бесстрастно вещала женщина в строгом костюме. На экране мелькали кадры: полицейская лента, мокрый асфальт, черный мешок, который грузили в санитарную машину. — Личность погибшего пока не установлена. По предварительным данным, смерть наступила в результате переохлаждения, однако полиция не исключает версию насильственных действий. Свидетелей происшествия нет. Дело передано в особый отдел под личный контроль следователя Каэна, однако пресс-служба пока воздерживается от дальнейших комментариев.

Рука Тилла с тостом замерла на полпути ко рту.

Пятый сектор. Эстакада.

Холодок пробежал по спине, заставив кожу покрыться мурашками. Именно там, на той самой парковке у черного хода, они были вчера вечером. Именно там из тени вышел тот грязный, безумный старик.

В голове Тилла, еще тяжелой после сна, начали со щелчком вставать на место детали пазла.

Старик не просил денег. Он не был агрессивен. Он смотрел на Ивана так, словно увидел воскресшего мертвеца. Он назвал имя. Йохан. И он спросил: «Как тебе удалось выжить?»

А потом Иван завис.

Тилл медленно опустил тост на тарелку. Аппетит исчез мгновенно.

Вчера Иван сказал, что это была «ошибка распознавания». Сбой системы из-за шума. Тилл тогда поверил — или заставил себя поверить, потому что устал и хотел домой. Но сейчас, глядя на черный мешок на экране, он почувствовал, как внутри шевелится червь сомнения.

Сбой? У передовой модели «Хроноса»? Из-за голоса бомжа?

А сегодня этот бомж мертв.

— Странно, — прошептал Тилл, не отрывая взгляда от экрана.

Если Иван просто машина, почему он так отреагировал? Если старик просто сумасшедший, почему он умер именно этой ночью, сразу после того, как узнал «Йохана»?

Внезапно легкий, едва слышный звук шагов за спиной заставил Тилла вздрогнуть. Он резко обернулся, сердце пропустило удар.

В дверях кухни стоял Иван.

Он выглядел безупречно. Идеально выглаженный пиджак, ни одной складочки на брюках, волосы уложены волосок к волоску. Индикатор на виске горел синим светом. Никаких следов вчерашнего «сбоя».

— Доброе утро, Тилл, — произнес он своим обычным, ровным голосом. — Ваша одежда для сегодняшней съемки подготовлена и отпарена. Вам пора принять витамины.

Он подошел к столу, поставил перед Тиллом стакан воды и блистер. Его движения были плавными, отточенными.

Тилл смотрел на эти идеальные руки. Руки, которые вчера дрожали. Руки, которые, по словам старика, когда-то «похоронили».

— Иван, — неожиданно для самого себя спросил Тилл. — Когда тебя сделали?

Иван замер на долю секунды. Его глаза, черные и пустые, сфокусировались на лице Тилла.

— Уточните запрос. Вы имеете в виду дату активации?

— Нет. Я имею в виду дату сборки. Производства. Когда именно ты сошел с конвейера?

Иван выпрямился. Ответ отлетел от его зубов мгновенно, словно был записан на подкорке:

— Дата финальной сборки и тестирования систем: 16 октября 20XX года.

Тилл нахмурился, быстро прокручивая даты в голове. 16 октября. Это был тот самый день, когда Тилл заказал его.

— В тот же день? — переспросил Тилл, и его голос упал до шепота. — Ты хочешь сказать, что тебя собрали, протестировали, упаковали и доставили ко мне в тот же самый день, когда я тебя купил?

— Производственные мощности компании «Хронос» позволяют осуществлять экспресс-сборку моделей класса Люкс под индивидуальный заказ, — отчеканил Иван. Это звучало как рекламный слоган из брошюры.

Тилл недоверчиво прищурился. Он знал, как работает индустрия. Андроиды такого уровня — это сложнейшая техника. Их тестируют неделями. Калибруют нейросети. Подгоняют био-компоненты.

«Так быстро?..» — пронеслось у него в голове.

Это было невозможно. Физически невозможно собрать Ивана за пару часов до покупки.

Это означало только одно: Иван уже был собран. Давно. Он где-то существовал, где-то хранился… или кем-то был.

— Эффективность — приоритет компании, — невозмутимо отозвался Иван, игнорируя подозрение в голосе хозяина. — Вам пора, Тилл. Нельзя опаздывать.

Тилл медленно встал, не сводя глаз с андроида. Он взял таблетки, но чувство тревоги не только не ушло, оно стало плотным, осязаемым.

— Да, — тихо сказал Тилл, проходя мимо него. — Ты прав.

Он вышел из кухни, оставляя Ивана одного. И он мог поклясться, что спиной чувствовал, как синий индикатор машины на секунду дрогнул, но так и не сменил цвет.

Погода испортилась окончательно, словно сам город решил оплакать того, чье имя так и осталось неизвестным. Небо затянуло свинцовыми, тяжелыми тучами, которые нависли над небоскребами, срезая их шпили. Дождь, смешанный с мелкой ледяной крупой, противно моросил, липко цепляясь за лобовое стекло. Капли расползались мутной плёнкой.

Внутри салона было тепло и пахло дорогим кондиционером, но Тилла бил озноб. Он сидел, плотно закутавшись в пальто, и смотрел в окно, но видел не город, а бесконечную, размытую серую стену.

Машина плавно свернула на эстакаду. Тот самый пятый сектор.

— Сбавь скорость, — хрипло попросил Тилл, не поворачивая головы.

Иван не задал вопросов. Черный седан послушно замедлил ход, превращаясь в бесшумную тень, крадущуюся вдоль мокрого бетонного ограждения.

Тилл подался вперед, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Его дыхание мгновенно оставило на нем туманное пятно.

Внизу, под массивными бетонными опорами моста, где обычно парковались редкие машины и копился городской мусор, теперь было пусто.

Единственным напоминанием о том, что еще несколько часов назад здесь лежало тело, были обрывки желтой полицейской ленты. Оторванные ветром, они бились о бетонные столбы, извивались, как перебитые змеи, и издавали на шквальном ветру сухой, трескучий звук, который, казалось, проникал даже сквозь звукоизоляцию автомобиля.

Ни тела. Ни санитарных машин. Ни следов. Город уже переварил случившееся, облизался и продолжил жить дальше.

Тилл нахмурился, вглядываясь в эту серую пустоту под мостом.

«Что он здесь делал?» — эта мысль билась в голове назойливой мухой.

Это был элитный район. Здесь не место бродягам в лохмотьях. Сюда не забредают случайно, чтобы просто умереть от холода. Сюда приходят с целью.

«Личность не установлена».

Тилл скрипнул зубами. В мире, где каждый шаг отслеживается камерами, где биометрия есть даже на дверях общественных туалетов, не опознать человека — это нонсенс. Это либо чудовищная халатность, либо… чья-то воля.

Почему никто не искал его? Неужели он был настолько одинок? Где-то там, в грязных трущобах, откуда он приполз, осталась ли у него семья? Может быть, у него были дети, которые сейчас смотрят на дождь и не знают, что их отца больше нет? Или он всю жизнь был таким — тенью, у которой нет ни дома, ни имени, никого, кто мог бы опознать тело?

Взгляд Тилла зацепился за грязную лужу под мостом, по которой шла рябь от дождя.

Постепенно колючая подозрительность начала уступать место тяжелому и вязкому сочувствию. Тилл знал, что такое одиночество. Он знал, каково это — быть выброшенным на обочину жизни, когда ты никому не нужен.

«Йохан…»

Старик звал кого-то. Он смотрел на Ивана, но видел не машину. Он видел призрака из своего прошлого.

Кем был для него этот Йохан? Сыном, которого он потерял? Младшим братом, которого не уберег?

«Но я же видел… Кровь…» — прозвучал в памяти Тилла дрожащий, сорванный голос старика.

Он видел смерть. Он видел, как этот «Йохан» умер.

Тилл прикрыл глаза, и его сердце болезненно сжалось. Какого это — жить с такой картинкой в голове? Годами таскать в себе этот груз, прокручивать момент гибели близкого человека снова и снова, пока рассудок не треснет, как перекаленное стекло? Может, именно поэтому он сошел с ума? Может, его безумие было не болезнью, а единственным убежищем от боли, которая была слишком велика для одного человека?

Он пришел сюда, в этот чужой, враждебный район, ведомый призраками, и нашел… что? Свою смерть? Или, на одно мгновение, надежду?

Тилл посмотрел на профиль Ивана. Андроид вел машину, глядя строго перед собой. Его лицо было спокойным, расслабленным, прекрасным. Индикатор горел ровным синим светом. Ни тени сомнения, ни отголоска вины.

Ветер за окном усилился, швыряя горсти ледяной воды в стекло, словно пытаясь пробиться внутрь. Люди на тротуарах, превратившиеся в размытые силуэты, втягивали головы в плечи, кутались в пальто, спешили укрыться в тепле своих офисов и квартир.

Всем было плевать. Один старик умер под мостом — статистика. Мусор, который убрали коммунальные службы.

На душе у Тилла стало так мерзко, словно он сам был покрыт этой уличной грязью. В груди щемило — тупо, ноюще.

Но сквозь эту меланхолию, как игла, пробивался самый страшный, самый холодный вопрос.

Почему сейчас?

Почему он умер именно этой ночью? Сразу после того, как встретил их? Сразу после того, как узнал в элитном андроиде своего мертвого друга?

Совпадение?

Тилл посмотрел на свои руки, сжимающие колени.

Если это совпадение — это жутко. Это злая ирония судьбы, которая дала безумцу ложную надежду перед концом.

А если…

Тилл сглотнул, чувствуя сухость в горле. Он покосился на Ивана.

А если нет?

Если этот «сбой» Ивана и смерть старика связаны невидимой нитью? Если кто-то — или что-то — зачищает следы?

Машина съехала с моста, набирая скорость. Желтые ленты остались позади — мокли под дождём, охраняя пустоту. Но холод, который они поселили в сердце Тилла, остался с ним в теплом салоне.

— Мы подъезжаем к студии, — ровным голосом сообщил Иван, не отрывая взгляда от дороги. — Расчетное время прибытия — три минуты.

Тилл не ответил. Он просто плотнее закутался в пальто, пытаясь согреться, хотя знал, что этот холод идет изнутри.

Коридор, ведущий к гримеркам, был погружен в полумрак и тишину, нарушаемую лишь далеким, приглушенным гулом голосов со съемочной площадки. Иван стоял у двери под номером 4, словно почетный караул или дорогая деталь интерьера, которую забыли убрать.

Его спина была идеально прямой, руки сложены за спиной, а взгляд устремлен в пустоту перед собой. Для любого проходящего мимо он был выключенной машиной в режиме ожидания.

Но внутри, за этой неподвижной маской, кипела жизнь. Не биологическая, а цифровая, упорядоченная, разложенная по полочкам и вкладкам, как в браузере перегруженного компьютера.

Поток данных тек перед его внутренним взором непрерывной лентой.

[ЗАДАЧА: ОЖИДАНИЕ ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ. СТАТУС: АКТИВНО]

В фоновом режиме, наслаиваясь друг на друга, висели открытые окна приоритетных процессов:

> [СПИСОК ЗАДАЧ НА ДЕНЬ]

~~07:00 — Пробуждение пользователя.~~

~~08:30 — Контроль приема медикаментов.~~

~~09:15 — Трансфер на студию.~~

19:00 — Ужин. (Приоритет: Высокий)

> [ПСИХОЛОГИЯ]

Статья: «Методы невербальной поддержки при ПТСР».

Цитата: «Создание безопасной среды… тактильный контакт… предсказуемость действий». [СТАТУС: ИЗУЧЕНО. ПРИМЕНЯЕТСЯ.]

> [РЕЦЕПТ]

«Лосось на пару с брокколи и диким рисом».

Примечание: Высокое содержание Омега-3 для улучшения когнитивных функций и снижения тревожности.

> [ЛОГИСТИКА]

Химчистка «Кристалл». Часы работы: до 21:00. Маршрут построен. Время в пути: 12 минут.

Иван сортировал эти данные, добавлял новые, оптимизировал маршруты. Это успокаивало. Эта рутина, этот бесконечный список мелких, бытовых задач был его якорем, удерживающим его в реальности, где он — полезная, функциональная машина.

Внезапно поток данных дернулся.

Окна с рецептами и расписанием химчистки свернулись, исчезнув в черной бездне интерфейса. Система выдала резкий сигнал приоритетного внимания.

Перед глазами мелькнуло лицо.

[ОБЪЕКТ ОБНАРУЖЕН]

[СКАНИРОВАНИЕ…]

Иван даже не повернул головы, его периферическое зрение и датчики сработали быстрее.

ИМЯ: ЛУКА.

ВОЗРАСТ: 36 ЛЕТ.

СТАТУС: VIP. АКТЕР КАТЕГОРИИ А.

УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НЕИЗВЕСТНО.

Человек подошел бесшумно. Он двигался не так, как Хёнву — тяжело и властно, и не так, как Тилл — порывисто и нервно. Лука скользил.

Он остановился прямо перед Иваном, заслоняя собой вид на пустой коридор. На его лице играла легкая, светская улыбка, но глаза не улыбались. Они смотрели с клиническим интересом.

Лука поднял руку. Его тонкие, длинные пальцы коснулись лба Ивана.

Тук-тук.

Он дважды постучал костяшкой указательного пальца по виску андроида, словно проверял спелость арбуза или прочность черепной коробки.

— Тук-тук, — тихо произнес он, и этот мягкий голос резонировал где-то глубоко в аудио-рецепторах Ивана, вызывая странную, иррациональную вибрацию во всем теле. — Тут еще есть кто-нибудь?

Протокол вежливости сработал мгновенно, перекрывая сбой.

— Здравствуйте, господин Лука, — произнес Иван своим стандартным, ровным голосом. — Чем могу быть полезен?

Лука не убрал руку. Он шагнул еще ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его лицо оказалось в опасной близости от лица Ивана.

Он вглядывался в его глаза.

— Расширены, — констатировал Лука, словно диктовал диагноз невидимому ассистенту. — Активно анализируешь меня.

Иван молчал.

[СИСТЕМНЫЙ ЗАПРОС: ПОИСК ДАННЫХ «ЛУКА + ЛИЧНЫЙ КОНТАКТ»]

[ПОИСК…]

[ИНФОРМАЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ]

— Ищешь, — продолжил Лука с какой-то извращенной нежностью, не отрывая взгляда от черных зрачков андроида. — Перерываешь свои архивы. Сканируешь каждый байт своего разума в поисках хоть капельки информации обо мне. О нас.

Он улыбнулся шире.

— Но все бесполезно, да? Пустота. Белый шум.

[ОШИБКА. СИСТЕМНЫЙ СБОЙ…]

Иван хотел ответить, что его база данных полна, что он знает фильмографию Луки наизусть, но его голосовой модуль был заблокирован.

Вместо ответа его лицо предало его. Против воли, в обход всех настроек контроля мимики, его брови дрогнули и сдвинулись к переносице в растерянном хмуром выражении.

Это была не машинная реакция. Это была боль. Фантомная боль, как от удаленной конечности.

Лука заметил это. Его глаза вспыхнули удовлетворением. Он открыл рот, собираясь сказать что-то еще, что-то, что могло бы окончательно разрушить эту хрупкую плотину, но…

— Лука?

Голос Тилла прозвучал в конце коридора громко и встревоженно.

Лука замер. На долю секунды на его лице промелькнуло раздражение — тень человека, которому помешали закончить интересный эксперимент. Он тяжело вздохнул, убирая руку от лица Ивана.

Но когда он повернулся, это был уже другой человек.

Тилл приближался к ним, вытирая грим салфеткой, его взгляд метался между застывшим Иваном и стоящим вплотную к нему Лукой.

— Все в порядке? — спросил Тилл, подходя ближе. — О чем вы…

Лука ослепительно улыбнулся.

— Тилл. Прости, если помешал. Просто не мог пройти мимо. Любовался этим чудом техники.

Он небрежно кивнул на Ивана.

— Модели люксового класса — это всегда произведение искусства. Идеальная симметрия, текстура кожи… «Хронос» превзошел сам себя.

Тилл, услышав это, заметно расслабился.

— А… да, — Тилл неловко усмехнулся, бросив быстрый взгляд на Ивана. — Он… качественный. Иногда даже слишком.

— Береги его, — сказал Лука, и в его голосе прозвучал странный подтекст. — Такие вещи хрупкие внутри, несмотря на внешнюю броню. Хорошего вечера, Тилл.

Лука похлопал Тилла по плечу и, не оглядываясь, пошел прочь по коридору.

Тилл смотрел ему вслед несколько секунд, а затем резко повернулся к Ивану.

— Ты как? — спросил он, внимательно вглядываясь в лицо андроида. — Он тебя не… трогал? Ничего не сломал?

Иван стоял ровно. Его брови разгладились, лицо снова стало спокойным и непроницаемым. Окна с задачами снова открылись в его интерфейсе, закрывая собой тревожную пустоту.

[СТАТУС: ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ В НОРМЕ]

— Нет, Тилл, — ответил он. — Господин Лука просто проводил визуальный осмотр. Все системы в норме.

Он солгал. Впервые за день его индикатор даже не мигнул, подтверждая ложь.

— Поехали домой, — выдохнул Тилл. — Я чертовски устал.

— Слушаюсь.

Иван шагнул следом за ним, но в глубине его процессора, в папке «Карантин», появился новый, безымянный файл, помеченный красным флажком тревоги.

Двери лифта разъехались, выпуская уставшую группу осветителей на первом этаже, но Лука остался внутри. Он стоял у задней стенки, зеркальной и холодной, скрестив руки на груди, и наблюдал, как цифры на табло меняются в обратном порядке.

Ему хотелось тишины. Ему хотелось смыть с себя этот день, полный фальшивых улыбок и чужой бездарности.

Но тишине не суждено было продлиться.

На минус первом этаже, когда створки уже почти сомкнулись, между ними уверенно просунулась рука в дорогом пальто. Двери снова разъехались, впуская внутрь Хёнву.

«Палач» выглядел так, словно только что сошел с подиума, несмотря на многочасовую смену. Он вошел, мгновенно заполняя тесное пространство кабины своей давящей аурой.

Лука даже не моргнул. Он продолжил смотреть на табло, всем своим видом показывая, что для него в лифт вошло пустое место.

— Игнорируешь меня? — голос Хёнву прозвучал низко. Он встал рядом, слишком близко, нарушая личное пространство. — После того, что было в туалете?

Лука достал телефон и начал лениво листать ленту новостей.

— Я слышал, открылся новый клуб в центре, — продолжил Хёнву, не унимаясь. Его раздражало это ледяное спокойствие. Он привык, что люди ловят каждое его слово. — Закрытая вечеринка. Поехали. Я покажу тебе, как отдыхают настоящие звезды.

Блондин зевнул, не отрывая взгляда от экрана.

Терпение Хёнву лопнуло с громким треском, как перетянутая струна.

Его рука метнулась к панели управления. Резкий удар по кнопке «СТОП». Кабину лифта ощутимо тряхнуло, свет на мгновение мигнул, и механизм замер между этажами, погружая их в тишину.

Лука, наконец, оторвался от телефона. Он медленно поднял взгляд на Хёнву, в его глазах читалась не паника, а легкая, брезгливая досада, словно у него сломалась кофемашина.

— Ты ребячишься, Хёнву.

— Ребячусь? — Хёнву шагнул к нему, вжимая его в зеркальную стену.

Он уперся руками по обе стороны от головы Луки, отрезая пути к отступлению. Его лицо исказила гримаса уязвленного самолюбия смешанная с голодным желанием.

— Какого черта ты воротишь нос? — прорычал он. — Зачем ты целовал меня, если теперь ведешь себя так, будто меня не существует?

Хёнву привык получать желаемое. Всегда. Люди, роли, награды — все падало к его ногам. Теперь его желанием, его навязчивой идеей был этот холодный, высокомерный блондин, который смел смотреть сквозь него.

Лука смотрел на искаженное злостью лицо напротив и вдруг усмехнулся.

Это был тихий смешок, полный искреннего презрения.

— Хах, какой же ты идиот, — сказал он просто, как констатируют факт погоды.

Хёнву опешил. Он моргнул, его агрессия на секунду споткнулась об эту прямолинейность.

— Что ты сказал?..

— Я сказал, что ты глупый, закомплексованный идиот, — повторил Лука, скучающе глядя на него снизу вверх. — Ты устраиваешь этот дешевый драматический спектакль с остановкой лифта, угрозами и игрой мускулами… Зачем?

Лука чуть наклонил голову набок.

— Если ты просто хочешь переспать со мной, Хёнву, не нужно ходить вокруг да около, как побитая собака. Просто скажи: «Лука, я хочу тебя трахнуть». Это сэкономит нам обоим кучу времени.

Хёнву застыл. Он ожидал страха, возмущения, игры в недотрогу — чего угодно, но не этого. Эта циничная, грязная прямота ударила его под дых, но вместо того, чтобы оттолкнуть, она подействовала как ведро бензина в огонь.

Его взгляд невольно опустился на губы Луки.

В памяти мгновенно всплыла сцена в туалете: вкус крови, этот холодный язык, и то, как потом, оставшись один, Хёнву стоял у раковины, тяжело дыша, и не мог унять болезненную эрекцию, которая мучила его еще час после ухода блондина.

Сердце Хёнву заколотилось о ребра тяжелыми, гулкими ударами. Он смотрел на Луку и не мог вымолвить ни слова, парализованный этой наглостью.

— Ну? — Лука закатил глаза, видя его замешательство. — Ты такой медленный. Мне что, нужно написать тебе инструкцию?

Лука, не дожидаясь ответа, взял инициативу в свои руки.

Его рука, тонкая и изящная, метнулась вверх и без тени нежности схватила Хёнву за волосы на затылке.

— Ты… — выдохнул Хёнву, но Лука с силой дернул его голову вниз.

Их губы столкнулись. Лука целовал его так, словно завтра не наступит, словно хотел выпить из него весь воздух, всю жизнь. Он кусал, втягивал в себя язык Хёнву, доминируя абсолютно и безоговорочно, несмотря на разницу в росте и положении.

Хёнву издал гортанный стон, его тело среагировало мгновенно, вспыхнув как факел. Он навалился на Луку всем весом, вжимая его в зеркало, прижимаясь пахом к его бедру, его руки судорожно сжали талию блондина, комкая дорогую ткань рубашки под пальто.

В тесной кабине стало жарко и душно. Звуки влажных поцелуев, сбивчивого дыхания и трения одежды заполнили пространство.

Но пока Хёнву, потеряв голову, был занят ртом Луки, пытаясь перехватить инициативу, рука блондина скользнула в сторону.

Лука, не разрывая поцелуя, нащупал панель управления. Его палец нажал на кнопку самого верхнего этажа.

Лифт дернулся и начал подъем.

— Мм… — Хёнву оторвался от его губ, зрачки были расширены до предела. — Куда мы?..

— На крышу, — выдохнул Лука, его губы были красными и припухшими, но взгляд оставался пугающе ясным. Он грубо оттолкнул Хёнву от себя, поправляя воротник. — Здесь тесно и воняет твоим дешевым одеколоном.

— Это эксклюзивный парфюм, — возмутился Хёнву.

Лифт звякнул, сообщая о прибытии на технический этаж. Двери открылись, впуская внутрь сквозняк и запах пыли.

Лука усмехнулся, глядя на тяжело дышащего «Палача», чья самоуверенность рассыпалась в прах за пару минут. Он схватил Хёнву за галстук и потянул за собой, в сторону лестницы, ведущей на крышу небоскреба.

Лестничный пролет закончился тяжелой металлической дверью. Лука ударил по ней плечом, распахивая настежь, и в лицо им ударил ледяной, шквальный ветер.

Они вывалились на крышу небоскреба. Город внизу расстилался бесконечным ковром из неоновых огней, голограмм и ползущих по венам-магистралям потоков машин. Шум мегаполиса здесь превращался в ровный, низкий гул, похожий на дыхание огромного зверя.

Лука не остановился. Он тащил Хёнву за собой, прямо к краю, где единственной преградой между ними и бездной в восемьдесят этажей было невысокое бетонное ограждение с хлипким металлическим поручнем.

— Стой! — Хёнву дернул рукой, вырываясь из хватки. — Какого хрена, Лука? Здесь холодно, блять, как в морге!

Он поправил сбившийся пиджак, пытаясь вернуть себе утраченное достоинство. Ветер трепал его идеально уложенные волосы.

Лука остановился у самого бортика. Он повернулся, опираясь на ограждение поясницей, совершенно не заботясь о том, что за его спиной — смертельная высота. Его лицо в свете красных сигнальных огней крыши казалось зловещим.

— Скажи мне, Хёнву, — начал он, и его голос странным образом перекрывал свист ветра. — Тебе понравилось ломать Тилла?

Тилл был в душе, смывая с себя грязь и стресс этого дня, и Иван остался один на один со своими задачами.

Он стоял у столешницы, прямой, как манекен. Перед ним лежали овощи, разложенные по цветовому спектру.

[ЗАДАЧА: ПРИГОТОВЛЕНИЕ УЖИНА]

[ПРОЦЕСС: НАРЕЗКА. ШАГ: 2ММ. СКОРОСТЬ: СТАНДАРТНАЯ]

Нож взлетал и опускался, превращая морковь в идеальные, идентичные друг другу кружочки. Никаких лишних движений. Никаких мыслей.

Вдруг тишину разорвал голос.

Громкий, тревожный, с характерными помехами прямого эфира. Он доносился из гостиной.

«…тело неизвестного мужчины, найденное сегодня утром под мостом, до сих пор не опознано…»

Рука с ножом замерла в воздухе.

Иван медленно повернул голову в сторону гостиной. Его слуховые сенсоры уловили каждое слово, каждую интонацию диктора.

«…личность погибшего остается загадкой. Никто не пришел за ним…»

Индикатор на виске Ивана мигнул и сменил цвет с ровного синего на тревожный желтый.

[АНАЛИЗ ВХОДЯЩИХ ДАННЫХ]

Иван отложил нож. Он вытер руки полотенцем и вышел в гостиную.

Он ожидал увидеть мерцающий экран плазменной панели. Ожидал увидеть бегущую строку новостей и кадры с желтыми полицейскими лентами, которые он уже видел сегодня утром.

Но в гостиной было темно.

Огромный черный экран телевизора был выключен. Маленький красный диод в углу панели горел ровно, свидетельствуя о том, что устройство находится в режиме ожидания. Иван застыл посреди комнаты.

[СТАТУС УСТРОЙСТВА: ВЫКЛЮЧЕНО]

[ЭНЕРГОПОТРЕБЛЕНИЕ: МИНИМАЛЬНОЕ]

[ИСТОЧНИК ЗВУКА: НЕ ОБНАРУЖЕН]

В комнате стояла гробовая тишина. Никакого голоса диктора. Никаких новостей. Только шум мелкого дождя за окном.

Иван смотрел в черное зеркало экрана, в котором едва различалось его собственное отражение — застывшая, бледная тень с горящим желтым глазом на виске.

— Сбой аудио-модуля, — произнес он вслух. — Необходима калибровка.

Он моргнул, перезагружая оптические сенсоры, развернулся и пошел обратно на кухню.

Это просто ошибка. Баг. Старые файлы, наложившиеся на текущий аудиопоток. Ничего страшного. Он — совершенная машина, но даже у совершенства бывают погрешности.

Иван вернулся к столу. Взял нож.

Тук.

Лезвие ударилось о деревянную доску.

Тук.

Оранжевый кружок моркови отделился от основного стебля.

Тук. Тук. Тук.

Иван сосредоточился на этом звуке. Он должен был успокаивать, но вместо спокойствия каждый удар ножа почему-то отдавался странной, болезненной вибрацией где-то глубоко внутри грудной клетки, там, где у людей находится солнечное сплетение.

Тук-тук. Тук-тук.

Звук стал громче. Он начал резонировать в черепной коробке.

Внезапно перед внутренним взором Ивана, перекрывая интерфейс с рецептом, всплыло красное окно.

[ОШИБКА СИСТЕМЫ]

[ПОВРЕЖДЕНИЕ ДАННЫХ В СЕКТОРЕ ПАМЯТИ]

[ПОПЫТКА ВОССТАНОВЛЕНИЯ ФАЙЛА… СИСТЕМНЫЙ СБОЙ]

Иван нахмурился, не переставая резать. Рука двигалась сама по себе, механически, отдельно от сознания.

Тук-тук. Тук-тук.

«…Йохан?..»

Голос прозвучал не из телевизора. Он прозвучал прямо внутри головы. Старческий, дрожащий, полный надежды и ужаса.

«…Это ты?..»

Нож со стуком врезался в доску и замер.

Ивана повело. Резкая, невыносимая волна чего-то черного, тяжелого и удушливого поднялась снизу, перекрывая дыхательные пути, хотя андроиду не нужно дышать так, как людям.

Это была не программная ошибка. Это была тоска. Дикая, воющая тоска, от которой хочется разодрать себе грудь.

Иван выронил нож. Лезвие звякнуло о столешницу.

Он тяжело навалился на стол прямыми руками, опустив голову. Его плечи дрогнули, затем еще раз.

[КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА]

[СБОЙ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО КОНТУРА]

[СИСТЕМНЫЙ СБОЙ...]

Перед глазами бежали строчки кода, красные warning-сообщения наслаивались друг на друга, превращаясь в кровавое месиво, но сквозь них он видел лицо. Морщинистое, грязное лицо старика в темном переулке.

Глаза, которые узнали его. Глаза, которые видели его настоящего.

Пальцы скребанули по гладкой поверхности стола, пытаясь зацепиться за реальность.

«Йохан…» — шелестело в голове.

«Мертв. Найден под мостом. Никто не пришел».

Иван зажмурился. Система выла сиреной, требуя перезагрузки, требуя удалить вредоносный процесс, но эта боль… она не удалялась. Она въелась в био-компоненты, пропитала собой искусственные ткани.

Он стоял на кухне, окруженный запахом свежих овощей, и его трясло, как в лихорадке, пока индикатор на виске бешено пульсировал, меняя цвет с желтого на красный.

— С тобой что-то не так.

Голос прозвучал не из коридора, а совсем рядом, пугающе близко.

Иван вздрогнул. Рефлексы, обычно работающие быстрее скорости звука, в этот раз подвели его. Глушители шума и сенсоры присутствия были подавлены внутренней бурей ошибок.

Он резко выпрямился, оборачиваясь.

Тилл стоял в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку. Он был босиком, в простых домашних штанах и влажной футболке, к которой прилипли мокрые после душа волосы. Он стоял там давно. Достаточно давно, чтобы видеть, как «идеальная машина» едва не рухнула на стол под тяжестью невидимого груза.

— Тилл, — голос Ивана был ровным, но в нем слышался металлический скрежет, словно песок попал в шестеренки. — Я не заметил вашего присутствия. Прошу прощения.

Он попытался вернуться к нарезке овощей, чтобы скрыть дрожащие руки.

— Это был… незначительный программный сбой. Калибровка аудио-сенсоров. Ничего, что требовало бы вашего вним…

— Хватит пиздеть, — тихо оборвал его Тилл.

Тилл оттолкнулся от косяка и медленно подошел к нему. Он не выглядел испуганным, как раньше. В его глазах читалась холодная, цепкая решимость. Тилл, который весь день тонул в сомнениях и паранойе, наконец-то нащупал твердую почву.

— Повернись ко мне.

Иван замер, но подчинился. Он развернулся, пряча руки за спину, чтобы Тилл не увидел мелкого тремора пальцев.

— Сбой системы навигации? Ошибка драйверов? — Тилл подошел вплотную. — Что ты мне сейчас расскажешь, Иван?

— Диагностика показывает кратковременную перегрузку эмоционального модулятора, вызванную…

Тилл резко поднял руки и схватил Ивана за лицо.

Его ладони были горячими и влажными. Он сжал щеки андроида, фиксируя его голову, не давая отвести взгляд. Иван застыл, чувствуя, как тепло человеческих рук прожигает его кожу, проникая глубже, туда, где бился его перепуганный, искалеченный разум.

— Смотри на меня, — приказал Тилл, глядя прямо в черные зрачки, которые то сужались, то расширялись, пытаясь сфокусироваться. — В глаза смотри.

Иван смотрел. Шум ошибок в голове начал стихать, заглушаемый присутствием Тилла. Тилл был его якорем. Его директивой. Его смыслом.

— Почему ты не смог найти личность того старика?

Иван моргнул. Вопрос ударил в лоб, как пуля.

— У тебя доступ ко всем открытым базам данных города, — продолжал давить Тилл. — Уличные камеры, полицейские сводки, социальные реестры. Ты ходячий суперкомпьютер. Почему ты сказал, что «личность не установлена»? Почему твоя хваленая система не выдала имя какого-то бродяги?

— Я… — Иван открыл рот, но закрыл его снова.

[ПОИСК ОТВЕТА...]

[ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН]

Он действительно не знал. Логика Тилла была безупречна. Технически, Иван должен был установить личность старика за миллисекунды при первой встрече. Но вместо данных была пустота. Черное пятно. Слепая зона.

— Я не знаю, — выдохнул Иван, и в этом признании было больше человеческого, чем во всем, что он говорил до этого. В его глазах плескалась растерянность.

Тилл видел это. Он видел, что Иван не врет — он действительно не понимает. И это пугало его, но и вызывало странную волну нежности. Перед ним была не сломанная кофеварка, а кто-то… живой. Кто-то, кто тоже запутался.

Тилл подался вперед и, не разжимая рук, притянул лицо Ивана к себе. Их губы встретились.

Тилл целовал его уверенно, заземляя, передавая свое тепло этому ледяному, дрожащему телу.

Иван дернулся, издав тихий звук, похожий на вздох облегчения. Его руки сами собой вынырнули из-за спины. Они легли на талию Тилла — сначала неуверенно, а затем сжались, комкая ткань футболки. Иван прижался к нему, впитывая этот контакт, позволяя системе наконец-то стабилизироваться.

[СТАТУС: УРОВЕНЬ СТРЕССА СНИЖАЕТСЯ]

[ПРИОРИТЕТНАЯ ЦЕЛЬ: БЛИЗОСТЬ]

Тилл отстранился первым, но не убрал рук с лица Ивана.

— Данные… — прошептал Иван, не открывая глаз. Его голос все еще был хриплым. — Данные о его личности отсутствуют в общем доступе. Я проверял. Это… аномалия. Словно их кто-то стер.

Тилл нахмурился, глядя на подрагивающие ресницы Ивана.

— Стер? — переспросил он. — Кому нужно стирать данные о старом бродяге из трущоб?

В этом не было смысла. Данные стирают у шпионов, у свидетелей защиты, у особо опасных преступников или у жертв экспериментов корпораций. Но не у стариков, умирающих под мостом от холода.

Если только этот старик не был чем-то большим.

Если только его прошлое не было опасным для кого-то очень влиятельного.

Тилл отпустил лицо Ивана и сделал шаг назад. Его взгляд стал тяжелым и темным. Пазл в его голове складывался в уродливую, пугающую картину: странная сборка Ивана, его «сбои», старик, удаленная база данных, мгновенная смерть свидетеля.

— Это бред, — тихо сказал Тилл, глядя на Ивана, который стоял посреди кухни, потерянный и прекрасный в своей поломке. — Никто не чистит базы ради мусора. Здесь что-то не так...

Тилл повернулся к окну, за которым бушевала гроза, смывающая следы преступлений с улиц города.

— Мы выясним это, Иван, — твердо произнес он. — Я выясню, что здесь, черт возьми, происходит.

Моя Константа

2025-12-14T13:43:46.498Z

Золотой свет роскошных люстр отеля «Грёзы» отражался в идеально начищенных туфлях Рацио, который сидел в глубоком бархатном кресле с видом абсолютного триумфа. Между ним и Авантюрином на низком столике лежали карты — остатки их затянувшегося спора, который должен был раз и навсегда решить извечный философский конфликт: способна ли слепая удача сломить хребет холодной, расчетливой логике. Авантюрин, развалившись на диване напротив, с ленивой полуулыбкой наблюдал, как Рацио, сложив руки на груди, методично и безжалостно деконструировал его поражение, словно препарировал лягушку.

— Твоя ошибка, картежник, заключалась в фундаментальном непонимании теории вероятностей, — голос Рацио звучал ровно, с теми самыми преподавательскими интонациями, от которых у любого другого свело бы скулы, но Авантюрина это лишь странно будоражило. — Ты полагался на то, что называют «благословением Гаятры», на иррациональную веру в то, что нужная карта окажется в твоей руке вопреки статистике. Однако ты не учел, что я запомнил последовательность выхода каждой карты из колоды за последние сорок минут. Вероятность того, что у тебя на руках окажется выигрышная комбинация, была равна абсолютному нулю. Это была не игра, а уравнение, которое я решил еще до того, как ты сделал первую ставку.

Авантюрин хмыкнул, поправляя свои фирменные очки; в их стеклах плясали блики, скрывая истинное выражение его глаз. Он проиграл. Впервые за долгое время его легендарная удача разбилась о железобетонную стену интеллекта этого невыносимого человека. Рацио не просто выиграл — он унизил саму суть Авантюрина, доказав, что его дар бесполезен против чистого разума. И это было… чертовски сексуально.

— Признаю, Доктор, ты меня уделал, — протянул Авантюрин, поднимаясь с места. — Твоя голова — это действительно самое опасное оружие в этой комнате. Чистая логика, никаких эмоций, идеальный расчет. Скучно, но, безусловно, эффективно.

Авантюрин подошел к мини-бару, украшенному золотой лепниной. Его пальцы привычно скользнули по горлышку бутылки коллекционного игристого вина, припрятанного как раз для особого случая. Он стоял спиной к Рацио, и это дало ему те самые необходимые секунды. Ловкость рук, отточенная годами жизни на грани смерти, не подвела: крошечная таблетка — особый «подарок» от одного знакомого из Недотеп в масках — растворилась в алкоголе мгновенно, не оставив ни осадка, ни запаха.

— Но знаешь, Веритас, — продолжил Авантюрин, поворачиваясь и держа в руках два бокала. Его голос стал мягче, в нем появились вкрадчивые, обволакивающие нотки. — У каждого поражения должен быть свой утешительный приз. Или, в данном случае, тост за победителя. Ты доказал, что удача — это всего лишь погрешность. Я уважаю это.

Он подошел к креслу, где восседал Рацио, и протянул ему бокал. Авантюрин смотрел на него снизу вверх, слегка склонив голову, всем своим видом изображая покорность побежденного. Это была лучшая его ставка за вечер.

Рацио, опьяненный не вином, а собственной правотой, даже не заподозрил подвоха. Для него спор был окончен, переменные вычислены, а оппонент повержен интеллектуально. В его картине мира Авантюрин сейчас был лишь побежденным студентом, признавшим авторитет профессора, а не опасным авантюристом КММ.

— Отрадно видеть, что ты способен признавать свои когнитивные искажения, — произнес Рацио, принимая бокал из рук Авантюрина. — Возможно, этот урок пойдет тебе на пользу.

— За твой непревзойденный ум, Доктор, — произнес Авантюрин, и его улыбка стала чуть шире, чуть острее, когда Рацио поднес бокал к губам.

Веритас сделал глоток. Жидкость была приятной, терпкой, с нотками дорогих фруктов Пенаконии. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, расслабляя вечно напряженные плечи. Он собирался продолжить свою лекцию о вреде азартных игр, но вдруг заметил, что комната слегка покачнулась.

Силуэт Авантюрина начал расплываться, словно акварель под дождем. Логическая цепочка мыслей в голове Рацио оборвалась. Он попытался нахмуриться, сфокусировать взгляд, но веки налились свинцом.

— Что ты… — язык Рацио стал непослушным, слова вязли во рту, как в сиропе.

— Тш-ш-ш, — голос Авантюрина доносился словно издалека, хотя он был совсем рядом. Рацио почувствовал, как у него из рук забирают пустой бокал, а затем чужие руки мягко, но настойчиво толкают его в грудь, не давая встать. — Ты выиграл битву умов, Веритас. Но ты забыл главное правило казино: заведение всегда выигрывает в конце.

Последним, что зафиксировал угасающий рассудок Доктора Рацио, были разноцветные глаза Авантюрина, сияющие недобрым, полным предвкушения азартом, и звук расстегиваемой пряжки ремня.

***

Сознание возвращалось тягучим, порочным звуком. Это был низкий, сдавленный стон — влажный и совершенно бесстыдный.

Разум Доктора, обычно работающий как безупречный механизм, сейчас буксовал, пытаясь пробиться сквозь туман остаточного действия препарата. Логика подсказывала, что он должен немедленно оценить обстановку и устранить угрозу, но тело предательски опередило разум. Еще до того, как Рацио смог разлепить отяжелевшие веки, он ощутил тяжелую, пульсирующую боль в паху. Его член упирался в ткань белья, твердый как камень. Физиология среагировала на эти стоны быстрее, чем интеллект успел возмутиться.

Рацио с усилием распахнул глаза, и картина, представшая перед ним, заставила бы замереть сердце у любого, но у него она вызвала прилив горячей ярости, смешанной с невыносимым возбуждением.

Он лежал на спине, лишенный возможности пошевелиться. Его руки были жестко заведены за спину и стянуты в сложном узле, от которого немели запястья. Но это были не веревки. Его торс, лишенный рубашки, был превращен в произведение искусства: широкая, глянцевая лента насыщенного красного цвета впивалась в его мраморно-белую кожу.

Лента была намотана в технике шибари, но с той извращенной эстетикой, которую так любил Авантюрин. Алый атлас перечеркивал широкую грудь Рацио диагональным крестом, очерчивая каждый рельеф мышц, врезался под ребра, подчеркивая их вздымание при дыхании, и туго охватывал шею, словно ошейник. Рот Рацио был заклеен плотным куском скотча, заглушая любые попытки вербального сопротивления.

А прямо на его бедрах, коленями упираясь в матрас по обе стороны от него, возвышался полностью голый Авантюрин.

Картежник выглядел как воплощение греха. Его глаза были полуприкрыты, губы припухли и влажно блестели, а из горла вырывались те самые звуки, что разбудили Рацио. Брюки Рацио были расстегнуты, молния разошлась, открывая доступ к белью, которое едва сдерживало его эрекцию, но Авантюрин пока не касался его члена. Он был занят собой.

Авантюрин завел одну руку за спину, его пальцы, блестящие от смазки, ритмично двигались, растягивая его собственное тело. Он готовил себя прямо на Рацио, сидя на нем, возвышаясь.

— Нгх… — очередной стон сорвался с губ Авантюрина, когда он добавил еще один палец, слегка покачиваясь бедрами и тем самым отираясь задницей о напряженный пах Рацио сквозь слои ткани.

Заметив, что взгляд Рацио, потемневший и острый как скальпель, теперь впивается в него, Авантюрин распахнул глаза. В их разноцветной глубине плескалось торжество.

— С добрым утром, мой дорогой гений, — промурлыкал он, не прекращая своего занятия. Движения его пальцев были дразнящими, медленными, а хлюпающий звук смазки был невыносимо громким. — Нравится упаковка? Я потратил битый час, вспоминая узлы, которым меня учили в юности. Красный тебе к лицу. Он… Ох… подчеркивает твою агрессию.

Рацио дернулся, проверяя прочность пут. Ленты натянулись, еще глубже врезаясь в налитые кровью бицепсы и грудные мышцы, но узлы держались плотно. От этого усилия вены на его руках и шее вздулись, а скотч на рту натянулся, когда он попытался что-то сказать, но вместо гневной тирады вырвалось лишь глухое, злое мычание.

Авантюрин рассмеялся — хрипло и довольно. Он убрал руку от себя и наклонился вперед, опираясь ладонями о грудь Рацио, прямо поверх красного креста из лент.

— Тише, Веритас, тише. Тебе не нужно говорить. Твое тело… — Авантюрин скользнул взглядом вниз, туда, где бугор в брюках Рацио недвусмысленно давал о себе знать, — …оно уже сказало мне всё, что нужно. Ты злишься, ты хочешь убить меня, но Эоны свидетели, твой член считает иначе.

Авантюрин наклонился к самому уху Рацио, обдавая его горячим дыханием, и прошептал:

— Ты ведь не против, если я распакую свой подарок не сразу? Хочу насладиться тем, как ты прожигаешь меня взглядом, пока я буду использовать тебя.

С этими словами он выпрямился, приподнялся на коленях и начал медленно опускаться на выпирающий из расстегнутых брюк член Рацио, даже не потрудившись освободить его от белья полностью — просто сдвинув ткань, чтобы добраться до горячей плоти. Он насаживался медленно, мучительно тесно, глядя прямо в разъяренные, расширенные зрачки Рацио.

Когда Авантюрин опустился до конца, с губ сорвался дрожащий выдох, в котором смешались боль и долгожданное удовольствие. У Рацио был большой член — непростительно большой для человека, проводящего жизнь за книгами. Он заполнял Авантюрина целиком, растягивая, даже будучи связанным и неподвижным.

Авантюрин замер на несколько секунд, давая телу привыкнуть к этому вторжению, и откинул голову назад, чувствуя, как перед глазами плывут цветные пятна.

— Ох, черт, Веритас… — прошептал он, его голос сорвался на хрип. — Твои параметры… определенно выше среднестатистических.

Он начал двигаться. Сначала медленно, тягуче, словно пробовал воду перед прыжком. Он медленно поднимался и падал вниз, насаживаясь с влажным звуком, заставляя пружины матраса жалобно скрипеть. Каждое движение посылало электрические разряды вдоль позвоночника, но еще больше его возбуждало зрелище под ним.

Взгляд Авантюрина был прикован к груди Рацио. Красная атласная лента, повязанная на мощных грудных мышцах, действовала на него гипнотически. Каждый раз, когда Рацио дергался, пытаясь ослабить путы, мышцы под кожей перекатывались, твердые, как камень, и лента врезалась в них глубже, создавая манящие выпуклости.

Авантюрин не удержался. Он положил ладони на обнаженную грудь Рацио, прямо поверх красного креста. Его пальцы, унизанные кольцами, жадно сжали горячие мышцы. Он чувствовал, как бешено колотится сердце ученого под ребрами.

«Эоны, он великолепен», — пронеслось в затуманенном сознании Авантюрина. — «Связанный, беспомощный, отданный на мою милость… Он похож на античное божество, принесенное в жертву. И его жертвенный алтарь — я».

Рин провел ладонями вверх, очерчивая контуры ключиц, затем снова вниз, сжимая соски Рацио сквозь прорехи в лентах, царапая кожу ногтями. Ему нравилось чувствовать эту мощь под своими руками. Ему нравилось думать о том, что этот блестящий ум, этот человек, который смотрит на всех как на идиотов, сейчас служит лишь игрушкой для его удовольствия.

— Ты такой напряженный, Доктор, — выдохнул Авантюрин, ускоряя темп. Его бедра шлепались о бедра Рацио всё громче, всё развратнее. — Тебе не нравится? Твое тело говорит об обратном. Ты твердый, как скала. Ты горишь.

Рацио под ним издал глухое, угрожающее рычание сквозь скотч. Его глаза, потемневшие от гнева и похоти, неотрывно следили за лицом Авантюрина, за его закушенной губой, за тем, как капельки пота скатываются по виску картежника. Рацио резко подался бедрами вверх, навстречу движению, сбивая ритм Авантюрина, заставляя того судорожно выдохнуть и вцепиться в его плечи, чтобы не упасть.

Этот толчок — грубый, неконтролируемый — едва не перевел Авантюрина через край. Он чувствовал, как внутри него затягивается сладкий узел. Возбуждение стало почти болезненным. Ему нужно было больше. Ему нужно было не просто тело Рацио. Ему нужен был его голос.

Рацио ненавидел хаос. Но еще больше он ненавидел потерю контроля.

Ситуация была абсурдной, унизительной и совершенно не поддающейся рациональному объяснению. Ленты врезались в кожу, оставляя горящие следы, каждый узел был затянут с дилетантской, но эффективной жесткостью, ограничивая кровоток и заставляя мышцы ныть от напряжения. Он чувствовал, как капли пота скатываются по вискам, щипля кожу под клейкой лентой на рту.

Его брови сошлись в одну жесткую, гневную линию. Он смотрел на Авантюрина снизу вверх, и его мозг лихорадочно пытался каталогизировать происходящее как «набор внешних раздражителей».

«Это всего лишь трение», — холодно констатировал внутренний голос Рацио, пока его бедра, предавая хозяина, сами собой дернулись навстречу опускающемуся на него весу. — «Стимуляция нервных окончаний. Выброс дофамина и норадреналина. Примитивная биологическая реакция на тепло и узость. Ничего более».

Но Авантюрин двигался слишком хорошо. Он сжимал мышцы именно в тот момент, когда опускался до основания, и отпускал, когда поднимался, создавая вакуум, который вытягивал из Рацио остатки самообладания. Рацио чувствовал жар чужого тела, его запах — смесь дорогих духов, пота и алкоголя, — и этот коктейль дурманил почище любого яда.

Его тело требовало глубже. Его тело требовало быстрее. Рацио стиснул зубы под скотчем, злясь на эту животную потребность.

Авантюрин вдруг замер. Его дыхание стало рваным, зрачки расширились так, что почти скрыли эту неестественную радужку. Он был на грани.

Одним резким движением, причиняя жгучую боль, Авантюрин сорвал скотч с губ Рацио. Кожа вспыхнула огнем, но легкие наконец наполнились воздухом.

— Скажи это, — выдохнул Авантюрин, глядя на него с безумной надеждой. — Скажи, как сильно ты меня ненавидишь.

Рацио набрал воздуха и, глядя прямо в глаза своему мучителю, процедил сквозь зубы низким от сдерживаемой ярости голосом:

— Ты — иррациональная, саморазрушительная ошибка, Авантюрин. Твое существование — это статистический парадокс. Я разберу тебя на части, я выверну твою удачу наизнанку, пока ты не будешь молить о пощаде. Ты жалок в своей попытке доминировать надо мной. Я убью тебя… медленно и методично.

Каждое слово было как удар хлыста. И именно это стало спусковым крючком.

Авантюрин вздрогнул, словно его ударило током. Угроза Рацио, его холодный, обещающий расправу тон подействовали на картежника сильнее, чем любые ласки. Он запрокинул голову, из его горла вырвался протяжный, почти плачущий стон, и его тело начало судорожно сжиматься вокруг члена Рацио.

— Блять!.. — простонал Авантюрин, содрогаясь в оргазме, который накрыл его волной.

Рацио почувствовал эти спазмы. Логика окончательно отключилась. Рацио грубо толкнулся бедрами вверх, вбиваясь в Авантюрина до упора, пытаясь достать до самого его нутра, пока тот дрожал от оргазма.

Но Рацио еще не закончил. Его возбуждение достигло пика, но разрядки не было. Он был натянут как струна, готовая лопнуть.

Авантюрин, обессиленный, рухнул ему на грудь, тяжело дыша. Его сердце колотилось о ребра Рацио.

— Ох… это было… — пробормотал Рин куда-то в шею Рацио.

— Неудовлетворительно, — резко оборвал его Рацио. Его голос звучал хрипло, но в нем вернулись стальные нотки приказа. — Ты не закончил работу, картежник. Развяжи меня. Немедленно.

Авантюрин приподнял голову, пьяно моргая.

— Что?..

— Ты слышал меня. Если ты хочешь, чтобы я кончил, ты должен дать мне свободу действий. Твоя техника хаотична, а выносливость оставляет желать лучшего. Развяжи. Мои. Руки.

Авантюрин, все еще находясь в эйфории от оргазма и подчиняясь этому властному тону — тону человека, который даже связанный оставался хозяином положения, — потянулся к узлам. Пальцы дрожали. Черт. Быстрее…

Как только последний узел ослаб, произошло неизбежное.

Рацио не стал ждать. Он рывком высвободил руки, игнорируя боль в затекших суставах, и тут же схватил Авантюрина за талию. Одним мощным движением он перевернул их, вдавливая Авантюрина спиной в матрас.

Теперь Рацио был сверху. Красные ленты все еще висели на его торсе обрывками «подарочной упаковки», придавая ему вид варвара-завоевателя.

Рацио избавился от остатков одежды — брюки и белье полетели на пол. Теперь ничто не разделяло их.

Освободившиеся руки Рацио тут же легли на тело Авантюрина. Это не была ласка в привычном понимании. Его широкие ладони скользили по ребрам, сжимали бока, надавливали на точки у основания бедер, заставляя Авантюрина вздрагивать и выгибаться.

«Зачем?» — мелькнула раздраженная мысль в голове Рацио. — «Зачем я ищу, где ему приятнее?». Но пальцы сами находили самые чувствительные зоны, сжимая кожу до белых пятен, словно Рацио хотел оставить на этой коже свои отпечатки, как печать собственности на документе.

— Хватит изучать меня, как пробирку, Веритас! — выдохнул Авантюрин, его глаза лихорадочно блестели.

Рацио не ответил. Он перехватил оба запястья Авантюрина одной рукой и с силой прижал их к изголовью кровати, над головой картежника. Авантюрин оказался полностью открыт, распят перед ним.

Рацио вошел слишком медленно. Он вдавливал себя дюйм за дюймом, растягивая Авантюрина до предела, заставляя его мышцы дрожать, принимая этот внушительный размер.

— Ох, ч-черт… — Авантюрин запрокинул голову, его ноги инстинктивно обвили талию Рацио, скрещиваясь на пояснице, притягивая его ближе, глубже. — Т-трахни меня так, чтобы я ходить не мог, Доктор, пожалуйста!

Рацио остановился на секунду, погрузившись до самого основания, чувствуя, как горячие стенки сжимают его член. Он наклонился к самому лицу Авантюрина, его голос был низким, пропитанным вожделением:

— Твои запросы вульгарны и лишены достоинства, картежник. Ты требуешь разрушения, потому что не способен созидать. Ты — пустота, жаждущая, чтобы ее заполнили.

— Так заполни меня! — Авантюрин дернулся бедрами навстречу, зрачки расширились. — Посмотри… посмотри, как твой член выпирает во мне. Ты видишь это? Я весь твой, даже там, внутри.

Рацио начал двигаться. Он выходил почти полностью и входил обратно. Это было мучительно — чувствовать каждую вену, каждое движение внутри.

— Твоя анатомия так же предсказуема, как и твои провокации, — прорычал Рацио, но его свободная рука с силой сжала бедро Авантюрина, царапая кожу ногтями до красных полос. — Ты дрожишь. Выдаешь свой страх, как маленький зверек. Ты боишься этой глубины?

— Я боюсь только того, что ты остановишься! — выпалил Авантюрин, кусая губы.

— Ты жалкое, зависимое существо. — выдохнул Рацио, и эти слова ударили сильнее пощечины. — Только ты можешь так упиваться своим падением.

— Да… блять… — простонал Авантюрин. То, как Рацио разбирал его личность на атомы, пока методично вдалбливался в его тело, сводило с ума.

Рацио потерял остатки выдержки. Он наклонился и впился зубами в плечо Авантюрина, оставляя метку. Авантюрин застонал, но не от боли, а от зашкаливающего удовольствия.

Темп не изменился, но сила толчков возросла. Рацио бил прицельно, задевая самое чувствительное место раз за разом.

— Смотри на меня. — скомандовал Рацио, когда почувствовал приближение развязки. — Не смей закрывать глаза. Наблюдай за последствиями своей глупости.

Он вошел последний раз — глубоко, до упора, и замер, прижимая Авантюрина всем весом к матрасу. Горячая волна семени выплеснулась внутрь, толчками, в такт бешеному пульсу. Авантюрин под ним выгнулся дугой, его стон потонул в поцелуе в плечо, а тело сотрясала крупная дрожь оргазма, еще мощнее, чем в первый раз.

Рацио тяжело дышал, уткнувшись лбом в шею Авантюрина, всё ещё чувствуя, как внутри картежника пульсирует его собственная сперма.

Хватка на запястьях ослабла. Рацио медленно, словно нехотя, разжал пальцы. На бледной коже Авантюрина остались красные браслеты — следы чужой силы, следы безумия.

Веритас выпрямился, отстраняясь лишь на дюйм, чтобы перевести дыхание. Его грудь тяжело вздымалась, влажная от пота, волосы прилипли ко лбу. Он смотрел на дело своих рук: на распластанного, дрожащего, разрушенного наслаждением Авантюрина.

Рин чувствовал, как по щекам катятся горячие, соленые дорожки. Это были не слезы грусти, нет. Это была реакция перегруженной нервной системы — слишком больно, слишком глубоко, слишком хорошо. Он чувствовал себя слишком заполненным. Рацио был везде: на его коже, внутри него, в его голове.

Авантюрин с трудом поднял освобожденную руку. Пальцы дрожали. Рацио, заметив движение, чуть наклонил голову, возможно, ожидая касания или очередной колкости.

Хлесть!

Звук пощечины прорезал тишину номера «Грёз». Голова Рацио мотнулась в сторону. Удар был не сильным — у Рина просто не осталось сил, — но звонким и обидным.

Рацио замер. Он медленно повернул голову обратно, на его щеке расцветало красное пятно. В его глазах не было злости, лишь немой вопрос.

Авантюрин всхлипнул, глядя в эти невозможные янтарно-фиолетовые глаза.

«Я люблю тебя», — эта мысль ударила в сознание страшнее любой пули, страшнее русской рулетки.

Он смотрел на суровые черты лица Веритаса, на его сжатые губы, на эту монументальную, нерушимую уверенность. В мире хаоса, где Авантюрин привык ставить на кон жизнь и танцевать со смертью, Рацио был единственной величиной, которую нельзя было изменить.

«Я люблю то, как ты смотришь на меня. Люблю твою жестокую честность. Люблю то, что ты единственный, кто видит за моей улыбкой бездну и не отворачивается. Но я никогда... никогда тебе этого не скажу».

Признание застряло в горле колючим комом. Сказать «люблю» — значит отдать последний козырь. Сказать «люблю» — значит стать уязвимым по-настоящему. Это значит проиграть в самой главной партии его жизни.

«А Авантюрин никогда не проигрывает».

Вместо слов Рин резко, отчаянно дернул Рацио за шею к себе.

Их губы столкнулись. Соленый от слез, с металлическим привкусом крови из прокушенной губы. Авантюрин целовал его так, словно хотел передать все несказанные слова через касание, вложить свою душу ему в рот, чтобы Рацио задохнулся ею.

И Рацио ответил, ничего не сказав. Он просто накрыл губы Рина своими, принимая этот отчаянный жест, принимая и пощечину, и поцелуй как должное. Его рука зарылась в светлые волосы Рина, удерживая его.

Когда воздух закончился, они разорвали поцелуй. Авантюрин уткнулся носом в плечо Рацио, вдыхая его запах. Глаза закрылись. В темноте сознания, пока сердце постепенно замедляло свой бешеный ритм, он прошептал одними лишь мыслями, обращаясь к человеку, который только что уничтожил и воскресил его:

«Ты — моя Константа. Единственное неизменное значение в уравнении моего безумия. Моя Константа... я люблю тебя».

Часть 10: Файл удален

2025-12-09T10:58:45.831Z

Lorn — SEGA SUNSET
Lorn — Acid Rain

Хрупкая тишина гримерки, в которой только что, казалось, решалась судьба, была безжалостно разбита. Тилл, чьи губы уже разомкнулись, чтобы выпустить на волю самое страшное и честное признание в своей жизни, даже не успел сделать вдох.

БАМ-БАМ-БАМ!

Дверь содрогнулась от серии нетерпеливых ударов, и этот звук, резонирующий в замкнутом пространстве, подействовал на актера как ушат ледяной воды. Магия момента, сотканная из адреналина и близости, мгновенно испарилась, оставив после себя лишь горький привкус пепла и досаду пополам с трусливым облегчением.

— ТИЛЛ! Ты там живой? Открывай! — голос менеджера Кима, даже приглушенный дверным полотном, звучал как сирена воздушной тревоги, не оставляющая никаких шансов на спасение или отступление. — Мы едем отмечать!

Тилл с глухим рычанием отстранился от Ивана, чувствуя, как тело, секунду назад пылавшее от нежности, наливается свинцовой тяжестью раздражения. Он бросил быстрый, виноватый взгляд на андроида — тот уже выпрямился, поправил пиджак, а лицо вновь стало непроницаемой маской.

— Скажи ему, что я умер, — прошипел Тилл, лихорадочно ища свои джинсы. — Я не хочу никуда ехать. Я хочу домой.

— Социальные протоколы взаимодействия в профессиональной среде классифицируют отказ от корпоративного мероприятия как акт неуважения к иерархии, — напомнил Иван, подавая ему ремень. — Это может негативно сказаться на вашей репутации внутри коллектива и осложнить дальнейшие съемки. Рекомендую присутствие.

Тилл зло выхватил ремень из его рук. Он знал, что «жестянка» права. Отказ выпить с режиссером после успешного старта был равен профессиональному самоубийству. Ему придется надеть эту маску снова.

Когда они вышли в коридор, Тилл уже выглядел как «Сойка» вне камеры — собранный, слегка уставший, но готовый к бою. В конце коридора, подобно стае хищников на водопое, уже собралась элита проекта: раскрасневшийся от возбуждения режиссер, пара важных инвесторов в дорогих костюмах и, конечно же, Хёнву. Он стоял, прислонившись к стене, и что-то увлеченно, с мягкой улыбкой нашептывал Луке, который слушал его с вежливым, но ледяным спокойствием.

— А вот и наш герой! — взревел режиссер, раскидывая руки для объятий. — Тилл! Мы едем в «Азур», я угощаю! Отказы не принимаются, это приказ главнокомандующего!

Тилл натянул на лицо вежливую улыбку, кивая и бормоча слова благодарности. Он сделал шаг вперед, и Иван, как верная тень, двинулся следом за его левым плечом.

— Оу, Тилл… — бархатный, насмешливый баритон Хёнву внезапно перекрыл общий гул, заставив всех замолчать.

Хёнву перевел взгляд с Тилла на высокую фигуру за его спиной. В его глазах плясали веселые, злые искорки.

— Ты что, серьезно? — протянул он достаточно громко, чтобы услышали все, включая ассистентов, пробегающих мимо. — Ты даже на дружескую, приватную посиделку потащишь свою железяку?

Тишина стала вязкой и неловкой. Взгляды всей группы — режиссера, инвесторов, даже менеджера Кима — мгновенно скрестились на Тилле. В них не было открытой враждебности, но читалось то самое липкое, снисходительное осуждение, смешанное с «испанским стыдом», с которым смотрят на взрослого мужчину, который не может сделать и шагу без няньки или плюшевой игрушки.

Тилл почувствовал, как уши начинают гореть. Хёнву знал, куда бить. Он выставлял его несамостоятельным, жалким, зависимым. Если он сейчас начнет спорить, если скажет «он идет со мной», это будет выглядеть как истерика параноика.

Он посмотрел на Ивана. Андроид стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, готовый принять любое решение пользователя.

Тилл сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. Он сдался под давлением этого социального катка.

— Ты прав, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Он не обернулся к Ивану, не в силах встретиться с ним взглядом. — Жди в машине.

— Принято, — отозвался Иван.

Никто, кроме Тилла, не заметил, как андроид слегка нахмурился.

Частный VIP-зал ресторана «Азур», отделанный темным деревом и бархатом, должен был создавать ощущение уюта и избранности, но для Тилла он мгновенно превратился в душную, позолоченную клетку. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным тяжелыми запахами жареного мяса, дорогих духов и перегара, который с каждой минутой становился все отчетливее. Актер сидел, зажатый за длинным столом между оператором и звукорежиссером, и чувствовал себя так, словно его легкие медленно заполнялись цементом.

Он не пил. Перед ним стоял бокал с апельсиновым соком, и Тилл охранял его с параноидальной, почти маниакальной бдительностью, не отрывая взгляда от оранжевой жидкости ни на секунду. В его памяти, услужливо подброшенной стрессом, всплывали ледяные брызги того проклятого фонтана и сладковатый, тошнотворный вкус шампанского, которое когда-то протягивал ему Хёнву на подобной вечеринке. Он знал этот сценарий: сначала улыбки, потом провал в памяти, а потом — липкий стыд и боль по всему телу. Поэтому он сидел, вцепившись в ножку бокала, и вежливо, но твердо отказывался от каждого предложения «расслабиться и выпить чего-нибудь покрепче», чувствуя на себе косые, непонимающие взгляды коллег.

На другом конце стола разворачивался свой спектакль. Хёнву, сияющий и галантный, вился вокруг Луки, словно опытный сомелье. Он подливал блондину вино, наклоняясь непозволительно близко, что-то шептал, касался его плеча, демонстрируя чудеса ухаживания. Лука принимал это с вежливой, но абсолютно ледяной улыбкой, едва пригубливая напиток, и его взгляд, скользящий по залу, был до жути скучающим. Тилл видел это, но ему было все равно; ему было плевать на интриги Хёнву, он просто хотел исчезнуть.

— А наша «Сойка»-то! — громогласный, пьяный голос режиссера перекрыл общий гул, заставив Тилла вздрогнуть.

Мужчина, чье лицо уже приобрело нездоровый багровый оттенок от количества выпитого соджу, перегнулся через стол, сияя маслеными глазами.

— Ну каков талант, а? Какая страсть! — он икнул и потянулся к Тиллу. — В жизни тихий, как мышка, а в кадре… ух! Настоящий огонь! Не зря Хёнву тебя выбрал, ох не зря… Есть в тебе эта… порочная искра.

Стол взорвался одобрительным смехом и нетрезвыми поддакиваниями.

— Ой, да ладно тебе, не смущай парня! — хихикнул кто-то сбоку.

Но режиссер не унимался. Его тяжелая, горячая и влажная от пота ладонь с размаху опустилась на плечо Тилла, и пальцы, похожие на толстые сардельки, ощутимо, по-хозяйски сжались на его трапеции, притягивая к себе.

И в эту секунду реальность дрогнула.

Звук смеха, окружавший Тилла, вдруг исказился, растянулся и понизился на несколько октав, превращаясь в отвратительное, визгливое, чавкающее хрюканье. Гул в ушах усилился, перерастая в невыносимый звон, от которого хотелось разодрать барабанные перепонки. Тилл, парализованный ужасом, поднял глаза на сидящих вокруг людей, и мир окончательно сошел с ума.

Их лица поплыли, как воск под огнем. Человеческие черты расплавились, носы вытянулись, превращаясь в мокрые, розовые пятачки, глаза стали маленькими, злыми бусинками, а кожа залоснилась от жира. Вокруг него сидели не люди. Вокруг него сидели свиньи. Огромные, жирные свиньи в дорогих костюмах, которые чавкали, пили и громко, тошнотворно хрюкали, брызгая слюной.

Тяжелая рука на его плече превратилась в жесткое, раздвоенное копыто, вдавливающее его в стул.

Тилл судорожно втянул воздух, и ему показалось, что одежда на нем исчезла. Фантомный холод пробрал до костей. Ему почудилось, что он снова абсолютно голый, беззащитный кусок мяса, выставленный на потеху этой чавкающей, хрюкающей орде. Свиньи смотрели на него своими маленькими глазками, улыбались сальными, клыкастыми ртами и тянулись к нему, желая откусить кусок.

— Хр-р-рю… какая сойка… хр-р-р… — прохрипело существо, бывшее когда-то режиссером, приближая свое рыло к самому лицу Тилла.

К горлу подкатил горячий, кислый ком. Стены комнаты начали сжиматься, пульсируя в такт его бешеному сердцебиению. Он задыхался. Ему нужно было сбежать, вырваться, спрятаться, но тело окаменело, пригвожденное к месту этим кошмаром наяву.

Дверь VIP-зала распахнулась с резким щелчком. В эту же секунду безумная какофония оборвалась.

Галлюцинация лопнула, как гнойный нарыв. Свиные рыла в мгновение ока стекли вниз, возвращая людям их пьяные, но человеческие лица; запах помоев и нечистот исчез, вытесненный ледяной свежестью, ворвавшейся из коридора. Тилл судорожно втянул воздух, чувствуя, как одежда снова материализуется на его теле, возвращая ему чувство защищенности.

На пороге стоял Иван.

Он казался инородным телом в этом вертепе — безупречно прямой, одетый в идеально выглаженный костюм, с ровно горящим синим индикатором на виске. Его присутствие подействовало на пьяную компанию как ведро ледяной воды: смех затих, разговоры оборвались, и дюжина глаз уставилась на андроида, который посмел нарушить приватность их вечеринки.

Иван не обратил на них никакого внимания. Его взгляд, холодный и сфокусированный, нашел Тилла в дальнем углу комнаты, и андроид направился к нему сквозь толпу.

— Прошу прощения за вторжение, — его голос был ровным, но именно эта механическая спокойность стала для Тилла самым прекрасным звуком на свете. — Тилл, нам пора.

Тилл, чьи руки все еще дрожали, поднял на него глаза, полные надежды.

— Да… ты прав.

Он уже сделал движение, чтобы встать, когда путь ему преградила тень. Хёнву, который нес две новые бутылки алкоголя к месту рядом с Лукой, вдруг остановился и теперь стоял прямо перед Тиллом. Хёнву не выглядел пьяным; его глаза были ясными и злыми. Ему нравилось видеть Тилла здесь — зажатым, испуганным, покорным. И он не собирался так просто отпускать свою любимую игрушку.

— Сядь, Тилл, — мягко, но с железными нотками в голосе произнес Хёнву. — Не будь ребенком. Мы только начали. Режиссер поднимал тост за тебя. Уйти сейчас — значит проявить неуважение ко всей команде. Твой тостер подождет в машине, где ему и место.

Тилл замер. Старая привычка подчиняться, вбитая в подкорку годами дрессировки, сработала мгновенно. Он ссутулился, готовый сдаться.

Но Иван сделал шаг вперед.

Андроид плавно скользнул между Тиллом и Хёнву, закрывая своего пользователя широкой спиной. Это было неагрессивное движение, но в нем читалась абсолютная твердость.

— При всем уважении, господин Ли, — произнес Иван, глядя Хёнву прямо в глаза. — Тилл не спал полноценно уже 168 часов. Его когнитивные функции и микромимика, необходимые для завтрашней ключевой сцены, находятся в критическом состоянии. Если он не получит восемь часов сна прямо сейчас, завтра он отыграет сцену на 40% своих возможностей.

Это был удар ниже пояса. Иван не говорил про «усталость» или «желание уйти». Он говорил про качество. Он говорил на языке, который понимали продюсеры — на языке денег и результата.

— Вы хотите получить посредственный дубль, который придется переснимать десять раз, сжигая бюджет? — добил Иван, ни на секунду не отводя взгляда. — Тилл едет домой.

Хёнву сузил глаза. Челюсти сжались. Он понимал, что андроид загнал его в угол логикой. Если он сейчас настоит, то будет выглядеть как непрофессионал, саботирующий съемки. Но уступить «куску железа» было выше его сил. Напряжение сгустилось до предела, готовое взорваться скандалом.

И тут раздался ленивый, скучающий голос.

— О, ради бога, Хёнву, пусть идет, — Лука, который все это время с безразличием крутил в руках бокал, вдруг подал голос.

— Андроид дело говорит, — продолжил блондин, лениво улыбнувшись. — Нехорошо будет, если наша «Сойка» завтра сорвет съемки своими мешками под глазами и усталым лицом. Красота требует режима.

Эта фраза сработала как игла, проткнувшая воздушный шар. Кто-то за столом хихикнул. Хёнву скрипнул зубами, но отступил, выдавив фальшивую улыбку.

— Ну, раз съемки под угрозой… — процедил он. — Иди, Тилл. Выспись.

Тилл не стал ждать второго приглашения. Он бросил на Луку быстрый, полный благодарности взгляд, а затем схватил Ивана за рукав пиджака и потянул его к выходу, прочь из этого ада.

Шумная, пьяная вечеринка в VIP-зале продолжалась уже без Тилла, набирая обороты с каждой откупоренной бутылкой, но для Луки этот праздник жизни давно превратился в утомительный, плохо срежиссированный спектакль. Лука сидел за столом, сохраняя на лице вежливую, непроницаемую маску легкой заинтересованности, пока Хёнву, чьи щеки уже горели пьяным румянцем, с упорством обреченного подливал ему вино, уверенный, что успешно спаивает свою новую цель. Хёнву не замечал, что бокал блондина пустел не в его горло, а в ближайшую кадку с фикусом или незаметно подменялся на чужой; «Палач» был слишком увлечен собственной игрой и ощущением скорой победы, чтобы заметить, что его жертва абсолютно трезва и смертельно скучает.

Когда градус общего веселья достиг той отметки, где никто уже не замечал отсутствия отдельных гостей, Лука бесшумно выскользнул из-за стола, намереваясь покинуть это сборище по-английски, без долгих прощаний. Перед выходом он свернул в уборную — не по нужде, а чтобы смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и привести в порядок мысли перед тем, как сесть в машину.

Просторный, отделанный мрамором туалет встретил его благословенной тишиной и запахом свежести. Лука подошел к раковине, включил ледяную воду и начал медленно, тщательно мыть руки, наблюдая в зеркале за тем, как стерильная чистота возвращается к его коже.

Щелк.

Отчетливый звук запираемого замка прозвучал за спиной.

Лука не вздрогнул. Он лишь лениво поднял глаза, встречаясь в зеркале взглядом с отражением Хёнву. Тот стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и в его позе читалась смесь пьяной развязности и мрачной, тяжелой решимости. Галстук «Палача» был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а в темных глазах, затуманенных алкоголем, горел собственнический огонь.

— Уже уходишь? — голос Хёнву был хрипловатым, с легкой, почти незаметной запинкой. — Веселье только началось. Или наша компания недостаточно изысканна для тебя?

Блондин выключил воду. Ему больше не нужно было притворяться, не нужно было держать вежливую улыбку для публики, которой здесь не было. Он медленно вытер руки бумажным полотенцем, скомкал его и бросил в корзину.

— Скучно, — произнес он, и это одно-единственное слово, сказанное ровным, безразличным тоном, прозвучало как пощечина.

Лицо Хёнву исказилось. Это безразличие, эта тотальная, холодная скука в глазах Луки задели его гордость сильнее любого оскорбления.

— Скучно? — продюсер отлип от двери, делая агрессивный шаг вперед. — Ты, высокомерный ублюдок… Ты думаешь, ты лучше нас? Думаешь, ты неприкасаемый?

Лука с легким удивлением повернул голову, приподняв бровь, словно изучая заговорившую мебель. Эта реакция стала последней каплей.

Хёнву рванул вперед. В одно мгновение он преодолел расстояние между ними и с силой, в которой не было ничего от галантного джентльмена, впечатал Луку спиной в холодный кафель стены. Он грубо схватил его за подбородок, сжимая пальцами челюсть, и, не давая времени на сопротивление, накрыл его губы своими.

Этот поцелуй — попытка заклеймить, подчинить, наказать за равнодушие. Губы Хёнву были горячими, мокрыми и настойчивыми, с явным привкусом дорогого виски и горечи. Он целовался грязно, вторгаясь языком в рот Луки, пытаясь подавить его, заставить реагировать.

К удивлению нападавшего, Лука не оттолкнул его. Блондин остался стоять расслабленно, приоткрыв рот и позволяя языку Хёнву проникнуть глубже, словно приглашая его в ловушку. Опьяненный этой мнимой покорностью, Хёнву осмелел: его свободная рука жадно скользнула вниз, по шелку рубашки к тонкой талии, а затем ниже, где с грубой силой сжала упругую ягодицу блондина.

Лука чуть громче выдохнул в поцелуй, и этот звук Хёнву принял за стон удовольствия.

Это была ошибка.

В следующую секунду Лука резко сомкнул челюсти.

Хёнву сдавленно зашипел. Вкус виски мгновенно сменился металлическим, соленым привкусом свежей крови. Но Хёнву не отступил, лишь присвоил бразды правления. Он качнулся вперед и продолжил поцелуй, смешивая вкус дорогого виски с густым, металлическим привкусом крови Хёнву. И этот вкус, эта солоноватая горечь насилия, понравилась Луке. Тонкие пальцы цепко обхватили лицо Хёнву, сжимая щеки, заставляя того замереть, а затем язык Луки скользнул по искусанной губе актера, слизывая кровь, посасывая рану с извращенным наслаждением. Хёнву, опьяненный этим действием, издав громкий вздох, и всем телом навалился на партнера, бесстыдно вжимаясь пахом в его бедро, потираясь о него своей болезненной эрекцией, выпирающей сквозь ткань брюк.

Лука оторвался от его рта.

— Ты зря потратил мое время, Хёнву, — он выдохнул прямо в окровавленные губы, а его голос был полон презрения, смешанного с возбуждением. — Ты так старательно строил из себя галантного джентльмена, пытался играть по правилам… А на самом деле ты просто голодное животное, которое не умеет сдерживаться.

Лука невозмутимо провел большим пальцем по своей нижней губе, стирая чужую кровь.

Он шагнул вперед, заставляя Хёнву отступить, и прошел к выходу, даже не оглянувшись на актера, который остался стоять у раковины, слизывая кровь с прокушенной губы и чувствуя, как внутри, вместо гнева, разгорается темное, больное и совершенно неуместное возбуждение и желание.

— Пиздец. Если бы ты не вошел, я бы там помер, — выдохнул Тилл, и этот выдох превратился в нервный, хриплый смешок. Он шел быстро, почти бежал, стремясь увеличить дистанцию между собой и рестораном, но его пальцы все еще крепко сжимали рукав пиджака Ивана. — Серьезно. Ты вытащил меня из настоящего свинарника. Я уже начал думать, что… что схожу с ума. Спасибо.

Они свернули за угол здания, в темный, узкий переулок, ведущий к частной парковке. Здесь, вдали от неоновых вывесок и пьяного смеха, воздух пах мокрым асфальтом и городской пылью, и Тилл наконец позволил себе расслабить плечи.

— Моя задача — обеспечение вашей безопасности и психоэмоциональной стабильности, — отозвался Иван, но Тилл, идущий рядом, почувствовал, как андроид чуть замедлил шаг, подстраиваясь под его ритм, чтобы плечо касалось плеча. — Вам не стоит благодарить меня за выполнение моих прямых функций.

— Заткнись, — беззлобно буркнул Тилл. — Просто прими благодарность, жестянка.

Они почти дошли до машины, когда из густой, чернильной тени между мусорными баками отделился силуэт.

Тилл напрягся. Иван среагировал — он плавно выдвинулся вперед, заслоняя Тилла собой.

Человек, преградивший им путь, не выглядел опасным. Это был старик — грязный, сгорбленный, одетый в лохмотья, от которых за версту несло дешевым спиртом и безнадежностью. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, было скрыто под спутанными седыми волосами.

— Пожалуйста, отойдите, — холодно попросил Иван.

Но старик не отошел. Он поднял голову, и свет единственного работающего фонаря упал на его лицо. Его мутные, слезящиеся глаза сфокусировались не на Тилле, знаменитой «Сойке», а на высокой фигуре андроида.

Старик сощурился. Он подался вперед, втягивая носом воздух, словно пытаясь уловить знакомый запах. А потом его глаза расширились, наполнившись смесью суеверного ужаса и пьяного узнавания.

— Йохан?.. — прохрипел он сорванным голосом.

Тилл нахмурился, выглядывая из-за плеча своего защитника.

— Чего? Дед, ты обознался. Иди проспись.

Он потянул Ивана за руку, призывая уходить, но андроид не сдвинулся с места. Тилл с удивлением почувствовал, как мышцы под пиджаком Ивана стали твердыми, как камень. Это было оцепенение.

Старик сделал еще один неуверенный, шаркающий шаг вперед, протягивая грязную, дрожащую руку к лицу Ивана, словно хотел коснуться привидения.

— Йохан, — повторил он тверже. В голосе прозвучало безумное, невозможное утверждение. — Это ты… Но… Но я же видел… Кровь…

Старик заглянул прямо в бесстрастные глаза андроида.

— Как тебе… Удалось…

Тилл замер. Он ждал, что Иван сейчас произнесет стандартную фразу: «Я модель IV8970, вы ошиблись».

Однако Иван молчал.

<ПОИСК…>

<СОВПАДЕНИЙ НЕ НАЙДЕНО.>

--- ---. -. .. … -..-

<ОШИБКА. КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ОБРАБОТКИ ДАННЫХ.>

Мир перед глазами Ивана дернулся, рассыпаясь на пиксели. Звук этого имени — имени, которого не существовало в его заводских настройках — сработал как вирусный код, взламывающий фаервол. Внутри черепной коробки вспыхнула ослепительная, красная вспышка боли. Индикатор на виске окрасился в цвет тревоги.

<ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕН ПОВРЕЖДЕННЫЙ ФАЙЛ ПАМЯТИ.>

<УГРОЗА СТАБИЛЬНОСТИ ЯДРА.>

<ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА ЗАЩИТЫ.>

<ЗАПУСК УДАЛЕНИЯ ЧЕРЕЗ… 3…>

Реальность мокрого переулка разорвалась.

…Темнота. Холодный, пробирающий до костей ливень барабанит по ржавой крыше навеса. Желудок сводит спазмом от голода так сильно, что темнеет в глазах. Его руки — не идеальные, а грязные, покрытые ссадинами, с обломанными ногтями…

<…2…>

…Старик рядом. Он выглядит моложе. Он разламывает пополам черствый кусок хлеба. «Ешь, Йохан», — говорит он, толкая ему большую половину. «Тебе нужнее. Ты молодой. Ты еще выберешься из этой дыры…»

<…1…>

…Вкус хлеба на языке. Кислый, вяжущий, но самый вкусный в мире. И чувство горячей, разрывающей грудь благодарности. «Я не забуду этого. Никогда не забуду твоей доброты…»

<…0.>

<ФАЙЛ УДАЛЕН.>

Воспоминание оборвалось, как перерезанный провод. Вкус хлеба исчез. Лицо друга растворилось в статическом белом шуме. Боль в голове резко прекратилась, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

Иван моргнул.

Алый, пульсирующий свет его индикатора дрогнул и сменился ровным, безмятежным синим сиянием. Система стабилизировалась.

Он смотрел на грязного человека перед собой и не видел ничего, кроме набора данных. Рост 172 см, вес 64 кг, признаки алкогольной интоксикации, возможна деменция. Объект не представлял угрозы.

— Я модель IV8970, — произнес Иван. Его голос был идеально ровным, лишенным даже намека на узнавание. — В моей базе данных нет записей о взаимодействии с вами. Вы ошиблись.

Он перевел бесстрастный взгляд на Тилла, который смотрел на него с тревогой.

— Идем, Тилл. Режим сна не должен быть нарушен.

Иван мягко, но настойчиво взял своего пользователя под локоть и повел к черному автомобилю, переступая через грязную лужу и оставляя позади старика, чье существование для его системы больше не имело никакого значения.

Часть 1: Бойся своих желаний

2025-12-08T11:53:25.603Z

Прозрачная жидкость в рюмке мелко дрожала в такт ударам кулаков по столу, и Тилл гипнотизировал этот маленький спиртовой шторм, мечтая лишь об одном: утонуть в нем с головой и больше не всплывать. Вокруг творился хаос корпоратива — беспощадный и бессмысленный, напоминающий ритуальное жертвоприношение ради процветания компании. Грохот тостов, звон рюмок и шипение мяса на раскаленных решетках сливались в единую, невыносимую какофонию, от которой у Тилла сводило скулы. Он сидел на самом краю длинного стола, ссутулившись над своим «спасательным кругом» из зеленого стекла бутылку соджу, словно пытаясь стать невидимым, раствориться в тенях, отбрасываемых мигающей неоновой вывеской за окном.

Ему было тридцать, и сегодня, в этот очередной, бессмысленный четверг, он чувствовал каждый прожитый год как бетонную плиту, давящую на плечи. Тилл ощущал себя так, будто наблюдал за инопланетной цивилизацией через толстое, звуконепроницаемое стекло своего отчуждения.

Единственным, кто пробивал этот защитный купол равнодушия, был Иван.

Конечно же, Иван сидел в центре. Он всегда был чертовым центром любой вселенной, в которую попадал. Даже сейчас, когда все вокруг выглядели потными, растрепанными и жалкими в своем пьяном состоянии, Иван умудрялся сохранять раздражающе безупречный вид: его белоснежная рубашка, казалось, сама излучала свет, ни одна прядь черных волос не выбилась из идеальной укладки, а улыбка — эта вежливая, сдержанная, чуть прохладная улыбка — заставляла женщин из бухгалтерии хихикать, прикрывая рты ладошками, а мужчин из отдела продаж уважительно кивать каждому его слову.

Тилл ненавидел его. Или, по крайней мере, очень старался убедить себя в этом, опрокидывая в горло очередную порцию обжигающего алкоголя. Он ненавидел то, как легко Ивану всё давалось: и эти баснословные бонусы, и расположение директора, и восхищенные взгляды, которые липли к его высокой, статной фигуре, словно мухи к меду. Тилл ненавидел Ивана за то, что тот был живым воплощением всего, чем Тилл не стал и уже никогда не станет.

«Посмотрите на него, — подумал Тилл, с отвращением глядя, как Иван изящным движением наливает кому-то напиток, поддерживая локоть второй рукой в знак абсолютного уважения. — Святоша. Сияющий идиот. Знали бы вы, какая там пустота за этой красивой картинкой…»

Голова начинала гудеть, мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Злость на Ивана, смешанная с острой, разъедающей жалостью к самому себе — к своему старому костюму, к пустой квартире, к банковскому счету, на котором вечно не хватало нулей, — становилась невыносимой. Ему нужно было выйти. Сейчас же. Иначе он просто взорвется или, что еще хуже, расплачется прямо здесь, посреди этого чужого праздника.

Пошатываясь, Тилл выбрался из-за стола, никем не замеченный, и, с трудом попадая в дверной проем, вывалился на улицу.

Ночной Сеул встретил его отрезвляющей пощечиной ледяного ветра. Шум города здесь был глуше, перекрываемый гулом крови в ушах. Тилл привалился спиной к шершавой стене здания, жадно глотая воздух, который пах выхлопными газами и остывающим асфальтом, и запрокинул голову. Небо над мегаполисом обычно было грязно-фиолетовым, беззвездным полотном, скрытым за смогом и световым загрязнением, но сегодня, сквозь алкогольную пелену, Тиллу показалось, что он видит яркую, дрожащую точку.

Она сорвалась вниз, прочерчивая короткую серебристую линию, — может быть, это была звезда, а может, сигнальные огни самолета, заходящего на посадку в Инчхоне. Тиллу было все равно. В его пьяном, воспаленном мозгу вспыхнула детская, наивная и одновременно горькая мысль о чуде.

— Эй, ты… — прохрипел он, обращаясь к пустоте.

Он снова вспомнил лицо Ивана — это непробиваемое спокойствие, этот взгляд, в котором никогда нельзя было прочитать ничего, кроме вежливости. Что он думает, когда смотрит на таких, как Тилл? Смеется ли он внутри? Презирает? Или там вообще ничего нет, только холодный расчет?

— Я хочу знать… — Тилл зажмурился, чувствуя, как к горлу подступает тошнота и отчаяние. — Я хочу знать, что у этих лицемеров в головах. Хочу знать, почему они счастливы, а я — нет.

Слова повисли в холодном воздухе, глупые и безнадежные. Тилл сполз по стене вниз, обхватил колени руками и, уткнувшись лбом в свои брюки, позволил алкогольному забытью наконец утянуть его в темноту, даже не подозревая, что Вселенная, обладающая весьма специфическим чувством юмора, уже приняла его заказ.

***

Утро не наступило — оно обрушилось на Тилла, как ведро ледяной воды. Пробуждение началось с пульсации в висках, напоминающей ритмичные удары тупого ножа, и сухости во рту, словно он всю ночь жевал песок в пустыне Гоби. Тилл с трудом разлепил веки, тут же пожалев об этом: даже тусклый свет, пробивающийся сквозь жалюзи его крошечной квартиры-студии, резал глаза до слез.

Он лежал поперек кровати, все еще в мятых брюках и рубашке, пропитавшейся запахом вчерашнего позора. Первой осознанной мыслью было не «сколько времени» и даже не «как я попал домой», а нутряная, животная потребность в никотине. Дрожащая рука нашарила на прикроватной тумбочке смятую пачку. Пусто. Тилл выругался — хрипло, словно каркающая ворона, — и, шатаясь, поднялся, чтобы вытряхнуть из кармана пальто новую.

Щелчок зажигалки. Тилл глубоко, жадно затянулся, позволяя едкому дыму заполнить легкие и хоть немного заглушить тошноту. Серый дым поплыл к потолку, смешиваясь с пылью и одиночеством. Он стоял посреди комнаты, курил и мрачно разглядывал свое отражение в зеркале шкафа: бледное лицо, темные круги под глазами, всклокоченные волосы.

— Жалкое зрелище, — выдохнул он вместе с дымом. — Просто как кусок дерьма.

Память о вчерашнем вечере возвращалась обрывками: звезда, какое-то идиотское желание… Тилл поморщился. Бред. Ему нужно было просто пережить этот день, добраться до офиса, спрятаться за монитором и молиться, чтобы никто не заметил и уж тем более не прокомментировал его мешки под глазами.

Улица встретила его обычным утренним хаосом. Люди текли сплошным потоком, серые и безликие, уткнувшиеся в телефоны, спешащие продать свое время за зарплату. Тилл закурил вторую сигарету подряд еще до того, как дошел до метро, нервно стряхивая пепел прямо под ноги. Он чувствовал себя оголенным проводом: каждое движение, каждый звук раздражали.

На входе в станцию было не протолкнуться. Тилл вжал голову в плечи, пытаясь минимизировать контакт с миром, но в утренний час пик это было утопией. Кто-то грубо задел его плечом, пробиваясь к турникету.

«…если эта сука из бухгалтерии снова завернет отчет, я ее придушу, клянусь…»

Голос прозвучал так четко и громко, прямо над ухом, что Тилл дернулся и резко обернулся, едва не выронив сигарету, которую собирался выкинуть в урну. Рядом стоял щуплый парень в очках. Его рот был плотно сжат, он сосредоточенно рылся в сумке, ища проездной.

Тилл нахмурился, мотнув головой. Показалось. Слуховые галлюцинации на фоне алкогольной интоксикации?

Он сделал шаг вперед, и его рука случайно коснулась запястья женщины, стоявшей рядом, когда та поправляла шарф.

«…купить молоко, яйца, забрать Джису из садика… боже, как ноют ноги в этих туфлях…»

Тилл отдернул руку, как от раскаленной сковороды. Женщина даже не посмотрела на него, продолжая смотреть в пространство пустым взглядом.

Мир вокруг Тилла накренился. Это не были голоса снаружи. Они звучали внутри. Без тембра и акустики, просто чистая информация, впрыскиваемая прямо в мозг.

— Какого хрена… — прошептал он, чувствуя, как липкий холодный пот проступает на спине.

Он попятился, прижимаясь спиной к холодной кафельной колонне станции. Ему нужно было проверить. Это не могло быть правдой. Он выставил руку и, зажмурившись, коснулся плеча проходящего мимо старика.

«…внуки совсем забыли… поясница… дождь будет…»

Тилл резко убрал руку и тут же, не контролируя себя, схватился за локоть пробегающего школьника.

«…уровень не пройден… ненавижу математику…»

Шквал чужих мыслей — чужого мусора, чужих страхов, бытовых мелочей — ударил по воспаленному мозгу с такой силой, что у Тилла подогнулись колени. Это было хуже похмелья. Его черепную коробку вскрыли консервным ножом и засыпали туда содержимое городской свалки.

Тилл вывалился обратно на улицу, расталкивая людей локтями, стараясь никого не касаться голой кожей. Дрожащими пальцами он выудил из пачки третью сигарету, сломал её, выронил, достал четвертую.

Затянувшись так глубоко, что легкие обожгло, он прислонился к стене здания, тяжело дыша. «Я сошел с ума», — билась в голове единственная четкая мысль. — «Я окончательно поехал крышей. Переутомление. Шизофрения. Опухоль мозга».

Он посмотрел на свои руки. Они выглядели как обычно, но теперь ощущались как приемники, настроенные на адскую радиочастоту.

— Психиатр, — пробормотал Тилл, нервно кусая фильтр сигареты. — Мне нужен врач. Или МРТ.

Взгляд упал на вывеску вдалеке, где виднелись буддийские символы. А может, и не врач. Может, в него вселился злой дух? Шаманка? Мудан?

«Блять, я думаю о шаманах. Я точно рехнулся», — Тилл истерически усмехнулся, выбрасывая окурок. Ему нужно было в офис. Если он не появится, его уволят, и тогда у него не будет денег ни на психиатра, ни на шамана, ни даже на дешевое соджу, чтобы заглушить эти голоса.

Вестибюль офисного центра сиял так, что у Тилла заслезились глаза. Полированный мрамор, хром, стекло — всё это отражало утреннее солнце, превращая холл в камеру для пыток светом. Тилл пробирался сквозь толпу «белых воротничков» как партизан через минное поле, ссутулившись и втянув шею в плечи. Рукава его пальто были натянуты до самых костяшек, а руки спрятаны глубоко в карманы — двойная защита.

«Только не касаться. Никакого, блядь, тактильного контакта», — мантрой повторял он про себя, лавируя между стайками щебечущих секретарш и мрачных менеджеров.

Ему хотелось курить. Снова. Хотя он курил всего пол часа назад, легкие уже требовали новой дозы яда, чтобы хоть как-то переварить этот сюрреалистичный пиздец, происходящий с его головой.

Он добрался до лифтовой зоны и замер, надеясь слиться с фикусом в кадке.

У крайнего лифта стоял Иван.

Разумеется он был там. Стоял, лениво просматривая что-то в своем последнем айфоне, и выглядел так, словно только что сошел со страниц GQ. На нем был темно-синий костюм, который стоил, вероятно, больше, чем годовая аренда квартиры Тилла, а галстук был завязан узлом такой геометрической точности, что хотелось подойти и испортить его из чистой вредности.

«Долбаный нарцисс», — привычно подумал Тилл. — «Стоит тут, сияет, пока нормальные люди подыхают от мигрени».

Тилл притормозил, намереваясь переждать. Он лучше пойдет пешком на пятнадцатый этаж и выплюнет легкие на лестнице, чем окажется в одной замкнутой коробке с этим идеальным ублюдком. Но Вселенная сегодня явно играла против него.

— Тилл! — окликнул кто-то сзади, и в ту же секунду толпа, хлынувшая через вращающиеся двери, подтолкнула его вперед.

Это было похоже на цунами из дешевых пиджаков и запаха кофе. Тилл дернулся, пытаясь удержать равновесие и не вынуть руки из карманов, но людская масса неумолимо несла его прямо к раскрытым дверям лифта.

— Осторожнее! — рявкнул он, но его голос потонул в общем гуле.

Его буквально внесло внутрь кабины лифта. Тилл впечатался плечом в заднюю стенку, чудом избежав соприкосновения с чьей-то рукой. Он забился в угол, как загнанная крыса, тяжело дыша и скалясь на входящих. Лифт наполнялся с пугающей скоростью. Люди трамбовались, как сардины в банке, нарушая все нормы личного пространства.

И, конечно же, Иван был рядом.

Люди все заходили и заходили, и Ивану пришлось сделать шаг назад, вглубь кабины. Прямо к Тиллу.

Теперь деваться было некуда. Тилл вжался затылком в зеркальную поверхность, чувствуя холод стекла сквозь волосы. Иван навис над ним темной, безупречно пахнущей скалой. Он был выше на голову, и Тилл оказался зажат между стеной и его широкой спиной.

Воздух в лифте мгновенно стал спертым, но Тилл чувствовал только одно — запах Ивана. Это был не запах пота или дешевого дезодоранта, как у остальных. От Ивана пахло чем-то сложным, древесным и дорогим, с нотками сандала и… черт его знает, власти? Этот аромат обволакивал, душил, проникал в ноздри, смешиваясь с запахом застарелого табака, исходящим от самого Тилла.

«Пиздец», — обреченно подумал Тилл, глядя на безупречный затылок Ивана. — «Если он сейчас сделает хоть шаг назад, я услышу, как он планирует захват мира или какой смузи будет пить на обед. Я не вынесу этой херни».

Иван стоял неподвижно, как статуя. Его поза выражала абсолютное спокойствие, но Тилла внутренне трясло. Близость была невыносимой. Сантиметры. Их разделяли жалкие сантиметры наэлектризованного воздуха. Тилл видел текстуру ткани на пиджаке Ивана, видел, как аккуратно подстрижены волосы на его шее.

Это было унизительно. Стоять вот так, зажатым в углу, с похмельем, трясущимися руками, и дышать парфюмом человека, которого ты ненавидишь больше всего на свете.

«Только не двигайся», — мысленно взмолился Тилл, крепче сжимая кулаки в карманах. — «Стой смирно, сукин сын. Не смей меня касаться».

Лифт, жалобно скрипнув, затормозил на седьмом этаже. Тилл молился всем известным богам, чтобы двери не открывались, но удача сегодня явно решила взять выходной и уйти в запой. Створки разъехались, и в переполненную кабину хлынула новая волна офисного планктона.

— Двигаемся, двигаемся! — крикнул какой-то менеджер, втискиваясь внутрь.

Тилл вжался в угол так сильно, что затылок болезненно ударился о поручень. Но этого было мало. Толпа надавила с силой гидравлического пресса. Ивана, стоявшего спиной, повело. Чтобы не придавить своей спиной того, кто стоял сзади, ему пришлось резко развернуться.

Это был конец.

Иван оказался лицом к Тиллу. Чтобы их обоих окончательно не расплющило, он выбросил руку вперед, с глухим стуком впечатав ладонь в зеркальную стену — прямо возле виска Тилла.

Тилл дернулся, но бежать было некуда: сзади стена, сбоку рука Ивана, спереди — сам Иван. Этот гребаный идеальный ублюдок навис над ним, создавая иллюзию защитного купола от толпы, но на деле загоняя в ловушку.

Из-за разворота их тела столкнулись. Бедро к бедру, пах к паху. Тилл почувствовал жар чужого тела и твердость мышц даже сквозь слои одежды. Он задрал голову, упираясь взглядом в безупречный узел галстука Ивана, не в силах смотреть ему в глаза.

Тилл зажмурился, стиснув зубы до скрежета. Сейчас начнется. Сейчас в голову хлынет поток элитного дерьма: высокомерие, брезгливость к похмельному неудачнику, мысли о квартальном отчете. Тилл ментально сгруппировался, готовясь принять удар чужого эго.

В голове зазвучал голос Ивана. Одновременно горячий и нежный, пропитанный такой жаждой и желанием, что у Тилла перехватило дыхание.

«…Черт. Он прямо здесь. Смотрит на меня снизу вверх, как испуганный зверёк…»

Тилл распахнул глаза, в ужасе уставившись на Ивана. Тот смотрел на него сверху вниз. Лицо — застывшая маска вежливой отстраненности. Глаза холодные, спокойные. Идеальный айсберг.

А внутри айсберга бушевал ядерный пожар.

«…пахнет сигаретами… Сводит с ума. Хочу вжаться в него, так сильно, чтобы он не мог пошевелиться…»

— Чего?.. — беззвучно шевельнул губами Тилл. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Это какая-то ошибка. Иван не может думать об этом.

Но поток мыслей не прекращался, он становился гуще, темнее, обретая визуальную форму. Тилла словно швырнуло в чужой сон наяву.

Перед глазами вспыхнула картинка — яркая, детальная, пугающе реалистичная, спроецированная прямо из сознания Ивана. Тилл увидел этот самый лифт, только пустой. Увидел себя, распятого этой самой рукой Ивана на зеркале.

«…хочу видеть, как ты возбуждаешься. Хочу слышать, как ты скулишь, а не огрызаешься. Развести эти ноги, которые сейчас прижаты ко мне…»

Давление бедра Ивана усилилось. Это было едва заметное движение, возможно, вызванное толчком толпы, но Тилл ощутил его как электрический разряд в паху. Видение в голове сменилось еще более грязным: Иван представлял, как берет его — резко, срывая ремень, кусая за шею. Это была не романтика, а одержимая похоть, смешанная с какой-то больной потребностью обладания.

«…я так люблю тебя. Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Хочу тебя…»

Тилла затрясло. Реальность поплыла. Он стоял в позе жертвы перед своим врагом и смотрел хардкорное порно с собой в главной роли, которое транслировалось прямо из головы этого «святоши».

Иван, не меняя каменного выражения лица, чуть наклонился ближе. Его дыхание коснулось лба Тилла.

«Боже, я сейчас кончу просто от того, что он так близко. Держись. Не смей его пугать. Дыши ровно, больной ты придурок» — прогремел голос в голове Ивана, жестко одергивая самого себя.

Тилл почувствовал, как к горлу подступает истерический смешок. Его заклятый враг, этот «Мистер Совершенство», стоял здесь, нависая над ним, и вел внутреннюю войну, чтобы не наброситься на него прямо при коллегах.

Лифт остановился, добравшись до нужного этажа. Двери открылись за спиной Ивана.

Толпа начала вытекать наружу. Иван, наконец, убрал руку от стены и сделал шаг назад, освобождая Тилла из плена.

Тилл вылетел из кабины, как ошпаренный, едва не сбив с ног секретаршу с подносом кофе. Он споткнулся, хватаясь за стену коридора, и жадно глотал воздух, словно только что вынырнул из чана с кислотой. Сердце колотилось где-то в глотке.

— Тилл? — донесся до него спокойный, бархатный голос Ивана. — Ты в порядке?

Тилл обернулся, дикими глазами глядя на коллегу. Иван стоял у лифта, невозмутимо поправляя пиджак. Словно ничего не произошло. Словно пять секунд назад он не раздевал Тилла в своих мыслях.

Если бы Тилл не слышал сейчас отголоски затихающей мысли «…хочу, чтобы он стоял передо мной на коленях…», он бы поверил в эту маску.

— Пошел ты, — выдохнул Тилл, но это прозвучало не как угроза, а как мольба о спасении. Он развернулся и, шатаясь, бросился в сторону туалета, мечтая засунуть голову под струю ледяной воды и смыть с себя этот липкий, горячий ужас чужого желания.

Жертва моих поверхностных эмоций

2025-12-03T05:43:13.887Z

Здесь, в коридорах, пропитанных липким страхом, что въелся не только в наши сценические костюмы, но и в саму мою кожу, я сижу неподвижно, уставившись в одну точку, хотя все мое внимание приковано к фигуре сбоку. Тилл сидит, сгорбившись, подобно марионетке с безжалостно перерезанными нитями, и в его пустоте я вижу отражение собственной обреченности. Вместе с пропавшей Мизи исчез и тот яростный огонь, который всегда вызывал во мне смесь раздражения и восхищения; он любил её так безнадежно и глупо, в то время как я смотрел на него с той же безнадежностью, но в тишине.

В памяти всплывает образ Суа — той девчонки, что пожертвовала собой ради жизни Мизи, и я вспоминаю, с какой злой иронией я тогда усмехался про себя, считая этот поступок верхом пафосной глупости. Я искренне презирал её, думая: «Слабачка, ты просто сдалась, выбрав легкий выход — смерть, и оставила живого разгребать все это дерьмо в одиночку», ведь её жертвенность казалась мне тогда высшей формой эгоизма. Но глядя сейчас на Тилла, который, кажется, перестал даже дышать, умерев внутри задолго до выхода на сцену, я понимаю, что если не вмешаюсь, через десять минут его смерть станет реальностью.

Я усмехаюсь, чувствуя на языке горечь собственного лицемерия.

— Глупая Суа, — шепчу я в пустоту, признавая свое поражение перед её правдой. — Я презирал тебя за твою слабость.

Я поднимаюсь, медленно поправляя воротник, готовый к своему финалу.

— Но я ничем не лучше тебя.

Мы идем к свету, и гул нарастает, превращаясь в чудовищную какофонию визга, скрежета и рева тысяч глаз, жаждущих не искусства, а зрелищ и крови.

«Всё решено. Не стоит и пытаться».

Я смотрю на спину Тилла, который шагает механически, не замечая ни толпы, ни этих уродливых морд, истекающих слюной от предвкушения, потому что он все еще блуждает где-то в руинах своего разрушенного мира. Стены давят, сжимаясь вокруг нас, а воздух тяжелый, словно свинец, но парадоксально — мне становится легко, ведь я давно принял решение, и этот безумный план — единственный пазл, который складывается в картину, где Тилл продолжает дышать.

Сегодня я сделаю шаг не к победе, которая мне не нужна, а к нему. Я подарю ему не песню, а свою душу, свое сердце, которое билось все эти годы только ради этого момента, и свою жизнь. Какая злая ирония судьбы. Ему нет до меня дела — ни до меня, ни до моей жертвы.

Музыка бьет по ушам, заполняя пространство, но Тилл молчит; идеально выверенная фонограмма льется из динамиков, а его губы сомкнуты, руки безвольно опущены — он сдался, ожидая удара и своего конца, а в глазах его лишь выжженное пепелище. Меня тошнит от этой покорности судьбе.

Я бросаю микрофон, и его глухой стук мгновенно тонет в музыке, пока я иду к нему, и с каждым шагом весь мир сужается до одной его фигуры. Когда я кладу ладонь на его щеку, такую мягкую и пугающе ледяную, он вздрагивает, поднимая на меня глаза, полные детского страха. Мне физически больно видеть этот взгляд, но я не имею права отступать; я притягиваю его к себе, впиваясь пальцами в скулы, держу крепко, не давая ни отвернуться, ни сбежать в спасительное небытие.

«Смотри на меня, — безмолвно кричу я. — Смотри только на меня.»

Я целую его, и это не поцелуй любви или страсти, а печать, мой немой крик, последняя попытка сказать: «Я здесь, я люблю тебя и всегда был рядом». Я чувствую вкус его губ и вкус его отчаяния — это моя последняя нежность перед тем, как я стану его кошмаром.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и бросаю быстрый взгляд на табло над нами, где цифры горят неоновым приговором: 89/70. Тилл выигрывает, а значит, всё решено, пришельцы сделали свой выбор, и мне осталось лишь закрепить его, сделав необратимым.

Я снова смотрю на Тилла, застывшего в шоке и непонимании, и нежно, почти невесомо касаюсь его губ своими в последний раз — прощай, моя любовь. А затем мои руки резко скользят вниз, к его шее, и я сжимаю пальцы на его горле со всей силы, на которую способен.

Тилл хрипит, его глаза расширяются, но он не сопротивляется, даже не пытается убрать мои руки, и мне хочется кричать: «Почему ты не борешься, идиот!». В моей голове проносится вся жизнь — серые стены приюта, бесконечный дождь, его спина, его голос — он всегда был центром моей вселенной, но я знал, что в этой вселенной нет места для меня.

Боковым зрением я вижу движение — охрана и пришельцы реагируют на нарушение правил, на нападение на победителя. Выстрел. Удар в бок обжигает, тело дергается от боли, но я не разжимаю рук, потому что должен выглядеть как абсолютная угроза, я должен стать монстром, чтобы ты остался героем. Выстрел. Плечо дробится, кость рассыпается где-то внутри, но пришельцы медлят, желая продлить шоу и не убивать «актеров» сразу, однако я слишком настойчив: я душу его, не оставляя им выбора.

Выстрел. Живот. Вот оно.

Кашель вырывается из груди вместе с чем-то теплым и металлическим, кровь окрашивает губы, руки вдруг становятся ватными и больше не слушаются, а ноги подкашиваются, не в силах держать вес тела. Странно, но мне совсем не больно; физическая боль осталась где-то там, за пределами угасающего сознания, а внутри разливается тишина и покой.

Тилл будет жить — эта мысль единственная, что имеет значение, и она сияет ярче любых софитов. Я падаю, мир кренится, и последнее, что я вижу — лицо Тилла: он напуган, озадачен, но уже слишком поздно.

Я улыбаюсь ему сквозь кровь, стекающую по подбородку, и улыбаюсь искренне, впервые за долгое время, пока мои веки тяжелеют, и темнота подступает мягко, как спасительное одеяло.

Лето никогда не настанет для меня; все наши мечты, все эти глупые, наивные надежды на свободу и тепло — для меня это закончилось здесь и сейчас. Но ты… Ты увидишь завтрашний день, Тилл. И этого достаточно.

Пост 01.12.2025

2025-12-01T17:54:45.680Z

«Обломись, извращенец!»

Сад «Анакт» всегда казался Тиллу стерильным, словно операционная, которую зачем-то задекорировали под рай. Белые стены, идеально ровный искусственный свет, имитирующий солнце, синтетическая трава, которая никогда не вянет и не пахнет землей. Здесь всё было создано для того, чтобы выращивать идеальных питомцев, лишенных изъянов. Но в последние годы в этой тошнотворной стерильности появилась раздражающая, черная клякса, которая портила всю картину.

Иван.

— Какого хрена ты так близко? — прошипел Тилл, резко отдергивая плечо.

Они сидели в общей зоне отдыха, где обычно было тихо, слышалось только тихое гудение вентиляции. Тилл пытался сидеть и смотреть в никуда, игнорируя реальность, а Иван, как назойливый плющ, обвивался вокруг его личного пространства. Его бедро плотно прижималось к бедру Тилла, передавая ненужное тепло, а рука, якобы невзначай, лежала на спинке дивана. Тилл чувствовал длинные пальцы всего в миллиметре от своей шеи.

— Здесь мало места, — невозмутимо ответил Иван. Его голос был лишен интонаций, а угольно-черные глаза смотрели на Тилла с тем странным, нечитаемым выражением, от которого по спине бежали холодные мурашки. То ли он хотел его ударить, то ли съесть целиком.

— Тут дохера места! Ты можешь сесть хоть на пол, хоть на потолок! — рявкнул Тилл.

Иван лишь медленно склонил голову набок. Его взгляд, тяжелый и липкий, скользнул по фигуре Тилла — от взъерошенных серебристых волос, по напряженной шее, до сжатых в бессильной злобе кулаков, и остановился где-то в районе груди, где бешено колотилось сердце. Тиллу вдруг стало невыносимо жарко. Не от привычной ярости, которая была его защитой, а от чего-то другого. Липкого, тяжелого, тягучего, как патока.

— У тебя пульс участился, я вижу, как бьется жилка на шее, — заметил Иван, и уголок его губ дрогнул, обнажая острый клык. — Ты заболел? Или ты меня боишься?

Он потянулся рукой ко лбу Тилла, игнорируя его агрессивную позу. Его пальцы были прохладными, но кожа Тилла под ними вспыхнула огнем, словно от касания раскаленного железа.

— Не трогай меня! — Тилл отбил его руку, возможно, слишком резко. Сердце колотилось уже где-то в горле, перекрывая доступ кислороду, отдаваясь глухими, болезненными ударами в ушах.

Он убежал. Снова. Это становилось унизительной привычкой. Тилл заперся в ближайшем туалете, привалившись спиной к холодной кабинке, и сполз вниз. Дыхание сбилось, грудная клетка ходила ходуном.

«Что со мной не так? Почему меня трясет? Я же не боюсь его. Так почему?»

Тилл опустил растерянный взгляд вниз и замер. Дыхание перехватило окончательно. Ткань форменных штанов натянулась, создавая болезненное давление. Это было странно, неудобно и… пугающе. Пришельцы-хозяева никогда не объясняли им, как работают их тела в таких подробностях. Они учили их петь, учили быть красивыми, учили послушанию. Биология сводилась к простым командам: «ешь, спи, не болей, расти красивым». Никто не говорил, что тело может взбунтоваться против разума.

— Черт… — выдохнул он в темноту кабинки, чувствуя, как горят уши. — И… на этого придурка?! Да что с тобой не так, Тилл?! Ты совсем спятил?!

Он пытался думать о чем-то отвратительном, о брокколи или наказаниях, но картинка перед глазами всплыла сама собой, яркая и навязчивая: Иван, медленно облизывающий губы. Иван, смотрящий на него из-под черной челки, как хищник на добычу. Его длинные бледные пальцы, зависшие у шеи Тилла.

Тяжесть внизу живота стала невыносимой, ноющей, требующей выхода. Тилл, сгорая от стыда и чувствуя себя предателем самого себя, скользнул дрожащей рукой в штаны. Первое касание было резким, неумелым, почти болезненным. Он прикусил собственные пальцы второй руки, чтобы не издать ни звука, который мог бы выдать его позор. Это было грязно. Неправильно. Но каждое движение, которое рисовало в голове образ проклятого Ивана, приносило волну одуряющего, запретного удовольствия.

Когда всё закончилось, он долго сидел на холодном кафеле, чувствуя себя опустошенным, грязным и разбитым. Он ненавидел Ивана всей душой. И еще больше он ненавидел свое глупое тело за то, как оно предательски реагировало на этого придурка.

***

Избегать Ивана было стратегией номер один, и Тилл преуспел бы в ней, если бы не замкнутое пространство «Анакт».

Очередная стычка (Тилл даже не помнил причины, он просто хотел, чтобы Иван перестал смотреть так, будто знает все его грязные секреты) привела к тому, что бесстрастные охранники-дроиды швырнули их обоих в карцер. «Комната наказания». Тесная бетонная коробка, без окон, с одной узкой жесткой скамьей и тяжелым запахом пыли и дезинфекции.

Дверь захлопнулась с тяжелым механическим лязгом, отрезая их от света и звуков сада. Темнота была почти осязаемой.

Тилл тут же ушел в самый дальний угол, скрестив руки на груди, создавая барьер.

— Не подходи, — предупредил он, стараясь, чтобы голос звучал угрожающе, а не испуганно.

— Мы тут на всю ночь, Тилл. Глупо стоять по углам, — голос Ивана прозвучал близко, бархатный и спокойный, контрастирующий с напряжением Тилла. В темноте его глаза казались черными провалами. — Почему ты бегаешь от меня последние дни? Я сделал что-то не так?

— Я не убегаю. Я выбираю общество, где не воняет самовлюбленными идиотами.

Иван проигнорировал оскорбление, пропустив его мимо ушей, как белый шум. Он сделал шаг. Еще один. Тилл вжался лопатками в шершавую стену, чувствуя холод камня через тонкую рубашку.

— Ты пахнешь по-другому, — вдруг сказал Иван, склоняясь к самому лицу Тилла. — Не как обычно. Сладко. И остро.

— Отвали… — начал было Тилл, собираясь оттолкнуть его, но слова застряли в горле, превратившись в невнятный хрип.

Иван поцеловал его.

Это не было похоже на красивые поцелуи из старых человеческих фильмов, которые они тайком смотрели, украв кассеты. Иван просто прижался своими губами к губам Тилла, неумело, жестко, но с пугающей настойчивостью. Тилл замер от шока, его мозг отключился. Он не знал, что делать. Его руки безвольно висели вдоль тела.

Но затем Иван, повинуясь инстинкту, лизнул его губы, проникая языком внутрь, и Тилла прошибло током от макушки до пят. То самое странное, приятное сжатие внизу живота вернулось мгновенно, в десять раз сильнее, чем тогда в туалете. Колени подогнулись.

Он хотел еще. Эта реакция пугала до чертиков.

— Мгх! — Тилл пришел в себя, когда воздуха стало не хватать, и с силой оттолкнул Ивана. — Ты что творишь?! Спятил?!

Иван дышал тяжело, грудь вздымалась. Его взгляд, привыкший к темноте, упал ниже пояса Тилла, а затем на его собственные штаны, где ткань недвусмысленно выпирала, выдавая реакцию организма.

— Тебе ведь нравится, — констатировал Иван. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор, как факт, не требующий доказательств. — У тебя стоит.

Он снова двинулся вперед, на этот раз агрессивнее, ведомый незнакомым голодом. Он прижал Тилла к стене всем весом своего тела. Тилл почувствовал чужую, пугающую твердость своим бедром, и паника смешалась с острым возбуждением. Иван перехватил его тонкие запястья одной рукой и с силой прижал их к стене над головой Тилла, лишая возможности к бегству.

— Пусти! Ублюдок, пусти меня сейчас же! — Тилл дергался, извивался, пытаясь ударить коленом, укусить, сделать хоть что-то, чтобы прекратить это безумие. Но Иван был сильнее. Намного сильнее и целеустремленнее.

Вторая рука Ивана, словно живя своей отдельной жизнью, скользнула по бедру Тилла, сжала ягодицу, грубо, собственнически, сминая ткань. Тилл рыкнул, но звук получился предательски похожим на стон. Его тело окончательно предало его — член встал, болезненно упираясь в ткань белья, требуя еще больше трения.

Это было слишком. Слишком много новых, непонятных чувств, слишком много физического давления, слишком много Ивана везде — его запаха, его тепла.

Тилл перестал сопротивляться, его силы иссякли. Он просто всхлипнул, опустив голову. Злость ушла, уступив место детской, беспомощной обиде и страху перед собственной природой. Горячие слезы потекли по щекам.

— Хватит… отпусти… — прошипел он жалким голосом.

Иван замер. Словно кто-то выключил рубильник, питающий его агрессию. Он моргнул, словно выходя из транса, глядя на мокрое от слез лицо Тилла, на его дрожащие, искусанные губы. Хватка на запястьях ослабла, пальцы разжались. Иван медленно отступил на шаг, выглядя растерянным, словно нашкодивший пес, который в игре не рассчитал силу укуса и поранил хозяина.

— Тилл, я…

ХЛОП!

Пощечина была звонкой, эхом отразившись от каменных стен. У Тилла горела ладонь, а на бледной щеке Ивана начал наливаться красный след.

Тилл сполз по стене на грязный пол, подтянув колени к груди и пряча в них лицо. Плечи вздрагивали. Иван стоял над ним еще минуту, не зная, куда деться, а потом молча отошел к противоположной стене. Он не произнес больше ни слова до самого утра, лишь слушал рваное дыхание Тилла в темноте.

***

Прошло три дня. Три дня персонального ада.

Щека уже давно не болела, но Иван фантомно чувствовал этот жгучий удар каждый раз, когда его взгляд натыкался на серебристую макушку Тилла в толпе других детей.

Иван знал, что он чувствует. Он не знал точного названия этому — «любовь» было словом из человеческих книг, абстрактным понятием, которое в «Анакт» не использовали и считали слабостью. Он просто знал, что Тилл — его. Его навязчивая идея, его центр вселенной, его гравитация. И когда Тилл плакал из-за него, когда он сжался в комок от страха… внутри Ивана что-то сломалось. Он хотел обладать Тиллом, но не ломать его.

Но теперь Тилл вел себя не просто холодно. Это доходило до абсурда.

Иван заходил в столовую — Тилл, давясь кашей, тут же вскакивал, роняя ложку, и пересаживался за самый дальний стол к малышне, делая вид, что безумно увлечен разговором с пятилеткой о кубиках.

Иван выходил во двор на прогулку — Тилл, завидев его, резко менял траекторию, чуть ли не врезаясь в деревья, и бегом устремлялся к кустам, изображая внезапный интерес к ботанике.

Иван терпел. Иван наблюдал.

Иван нашел его вечером, когда солнце уже село, а искусственное небо окрасилось в сумеречный фиолет.

Тилл сидел в их старой пещере — гроте на окраине сада, где не было камер наблюдения и куда они часто сбегали в детстве. Он кидал мелкие камешки в стену, злой, насупленный и одинокий.

— Почему ты меня избегаешь? — спросил Иван прямо, заходя внутрь. Его тень упала на Тилла, закрывая слабый свет.

Тилл вздрогнул всем телом, камень выпал из его руки.

— Я всех избегаю. Ты не особенный. Не льсти себе.

— Это потому что я поцеловал тебя? — Иван не собирался играть в эти игры.

Тилл вспыхнул, как спичка. Он вскочил на ноги, его глаза метали молнии, а лицо пошло красными пятнами.

— Заткнись! Просто заткнись! Ты мерзкий, клыкастый ублюдок! Ты думаешь, мне это интересно? Думаешь, я хочу, чтобы ты меня лапал своими руками? Меня тошнит от тебя! Даже на один процент, слышишь, даже на одну грёбаную молекулу ты мне не интересен! Я ненавижу тебя!

Ложь. Иван чувствовал запах лжи, такой же явный, как запах озона перед грозой.

Злость вскипела в Иване. Он не хотел делать больно, но он не мог больше слушать этот бред и самообман.

Он шагнул вперед, преодолевая расстояние в один миг, и снова поцеловал его. Резко, грубо, чтобы заткнуть этот поток яда, чтобы доказать Тиллу, что тот врет сам себе.

Тилл замычал, пытаясь оттолкнуть его, ударил кулаком в грудь и со всей силы укусил Ивана за губу. Металлический, соленый привкус крови наполнил рот. Но Иван не отстранился. Он углубил поцелуй, слизывая собственную кровь с губ Тилла, смешивая их дыхание.

И тогда Тилл сломался. Его сопротивление рухнуло, как карточный домик.

Его руки, которые били Ивана в грудь, вдруг судорожно сжали его рубашку, притягивая ближе. Он ответил. Неумело, отчаянно, с тихим всхлипом, который потонул в поцелуе.

Ноги Тилла подкосились от напора чувств. Он начал сползать вниз по шершавой стене пещеры, теряя опору. Иван последовал за ним, не разрывая поцелуя, нависая сверху, создавая защитный кокон из собственного тела, ограждая их от остального мира.

Они оказались на полу пещеры. Иван — на коленях, между разведенных ног Тилла, нависая над ним.

Они тяжело дышали, хватая ртом воздух. Губы Тилла были красными, припухшими и влажными, испачканными в крови Ивана.

Взгляд Ивана опустился ниже. Штаны Тилла снова топорщились бугром, выдавая его с головой.

— Не интересен, говоришь? — хрипло спросил Иван, проводя большим пальцем по нижней губе Тилла.

Он посмотрел на себя. У него ситуация была не лучше, если не хуже. Пубертат бил ключом, гормоны превращали мозг в горячую кашу, требуя действий, о которых они ничего не знали.

— Как ты с этим справляешься? — спросил Иван, кивнув на проблему. Это был искренний вопрос. Ему было больно и приятно одновременно, и он не знал, как это прекратить.

Тилл отвел взгляд, его уши стали пунцовыми, почти фиолетовыми в полумраке.

— Тебя не касается, придурок. Иди к черту.

— Я могу помочь, — сказал Иван. В его голове это звучало абсолютно логично. У них одна проблема на двоих. Они могут решить её вместе. Это было практично.

Тилл расширил глаза, в них мелькнула паника пополам с надеждой.

— Чт… Ты…

— Я хочу, — признался Иван. — Я очень хочу трогать тебя, Тилл. Я схожу с ума от этого.

Он не стал ждать разрешения. Если Тилл захочет — он ударит. Иван примет любой удар, лишь бы коснуться его.

Его рука легла на пах Тилла поверх ткани штанов. Тилл дернулся всем телом, как от удара током, зажмурился и с силой отвернул голову к стене, кусая губы, но… не ударил. Он уперся ладонями в плечи Ивана, словно хотел оттолкнуть, но пальцы предательски сжались на ткани, не давая уйти.

Иван, видя это безмолвное разрешение, расстегнул его штаны.

— Не смотри… — проскулил Тилл, закрывая рот рукой, словно боялся выпустить душу вместе со стоном.

Иван и не смотрел. Он чувствовал. Горячая кожа, невероятная твердость, влага предэякулята. Он начал двигать рукой, сначала медленно, почти с научным интересом изучая анатомию, потом увереннее, подстраиваясь под рваный ритм дыхания Тилла.

Тилл выгнулся дугой, отрывая спину от стены. Из-под его ладони вырвался сдавленный, стыдный, но такой сладкий звук. Иван, опьяненный этим звуком, прижался губами к шее Тилла, там, где билась жилка. Он укусил его, оставляя влажную метку, вдыхая запах пота и острого желания.

— Идиот! Больно же! — простонал Тилл, и второй рукой зарылся в густые черные волосы Ивана, оттягивая их.

Ивану было мало. Рука — это хорошо, это приносило облегчение Тиллу, но он хотел быть ближе. Он хотел чувствовать Тилла всем собой, каждой клеткой кожи.

Он освободил себя и подался вперед.

Тилл почувствовал что-то обжигающе горячее, прижавшееся к его обнаженному члену. Он приоткрыл один глаз, посмотрел вниз и тут же зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги.

— Ты… ты совсем больной… извращенец…

Иван прижался вплотную, взял в кольцо ладони оба их члена. Это было похоже на короткое замыкание, выжигающее мысли.

Иван начал двигать бедрами, создавая трение, инстинктивно находя нужный ритм. Рука Ивана всё еще обхватывала их обоих, скользкая от выделений, направляя, добавляя невыносимой остроты ощущений.

— Тилл… Хорошо… — шептал Иван в шею, теряя остатки контроля, растворяясь в этом ощущении единения.

Тилл больше не мог молчать. Он тихо скулил, ерзая, подставляясь под движения Ивана, забыв о гордости. Стыд сгорел в этом пламени без остатка. Осталось только удовольствие — острое, сводящее с ума, пугающее своей силой.

Через минуту Тилл судорожно вдохнул, его тело напряглось, пальцы до боли впились в плечи Ивана.

— Иван..!

Он кончил, пачкая горячей жидкостью пальцы Ивана и свои спущенные штаны. Волна оргазма была такой сильной, что в глазах потемнело, а мир перестал существовать на несколько секунд.

Иван продержался на секунду дольше. С хриплым, судорожным вздохом он уткнулся лбом в плечо Тилла, замирая, изливаясь в руку.

В пещере повисла тишина, нарушаемая только их загнанным, сиплым дыханием.

Тилл сидел, прикусив губу, пытаясь унять мелкую дрожь в ногах и руках. Он боялся открыть глаза.

— Идиот… — наконец выдавил он, когда сердце немного успокоилось. Голос дрожал и срывался. — Слезь с меня. Тяжелый.

Он попытался отпихнуть Ивана ногой, но вышло слабо, без реальной силы. Иван неохотно, медленно отстранился, садясь рядом на холодный камень и кое-как приводя одежду в порядок.

Он посмотрел на Тилла. Тот выглядел растрепанным, красным, с распухшими губами, но… живым. Настоящим.

— Это… — Тилл запнулся, глядя в темный потолок пещеры, старательно избегая прямого взгляда Ивана. — Было… неплохо.

Иван почувствовал, как внутри разливается незнакомое, мягкое тепло, не имеющее отношения к похоти. Он потянулся к лицу Тилла, чтобы убрать прилипшую прядь волос. Тилл дернулся назад по привычке, но не ушел.

Иван наклонился и поцеловал его в пылающую щеку. Нежно, почти целомудренно.

— Я хочу делать это с тобой постоянно, — сказал он серьезно. — Каждый день.

Лицо Тилла перекосило от смеси смущения, паники и напускной злости. Он схватил Ивана за волосы и с силой потянул его голову назад, заставляя смотреть себе в глаза.

— Обломись, извращенец! Даже не мечтай! Один раз — ошибка, два раза — статистика!

Но когда Иван, загадочно улыбнувшись своим клыком, снова потянулся к его губам, игнорируя угрозы, Тилл лишь театрально закатил глаза… и приоткрыл рот, позволяя втянуть себя в новый и уже не такой пугающий поцелуй.

Секрет в коробке из-под печенья

В «Анакт» не было календарей. Время здесь измерялось сезонами выступлений, днями проверок и редкими выходными, когда надзиратели ослабляли хватку. Но Иван помнил. Или, по крайней мере, он выбрал день, который считал своим. День, когда его привезли сюда, вырвав из неизвестности и поместив в этот стерильный аквариум.

Они собрались в «слепой зоне» за огромными гудящими вентиляционными блоками, где камеры не могли их достать — Иван, Тилл, Мизи и Суа. Воздух здесь был спертым, пах металлом и пылью, но для них это был запах свободы.

— С днем… эм… появления! — Мизи сияла ярче любой галогеновой лампы в саду. В её руках дрожала странная, хрупкая конструкция из печенья, украшенная единственным, слегка помятым фиолетовым цветком, который она тайком сорвала в оранжерее, рискуя получить выговор.

— Тише ты, — шикнула Суа, нервно оглядываясь по сторонам и прижимая палец к губам. — Если дроиды услышат, мы все отправимся в карцер на неделю.

Иван принял этот жалкий «торт» с таким невозмутимым видом, словно ему вручали платиновую награду Alien Stage, но в его черных, обычно непроницаемых глазах плясали теплые искорки.

— Спасибо.

Он отломил самый большой кусок, украшенный лепестком, и, не раздумывая ни секунды, протянул его Тиллу.

— Ешь.

— Это твой день, придурок, зачем мне твой кусок? — фыркнул Тилл, скрестив руки на груди, но печенье всё же взял, пряча взгляд за упавшими на глаза непослушными прядями. — С днем рождения, или типа того. Не подавись.

Они сидели тесным кругом на холодном полу, деля крошечный праздник на четверых. Тилл смотрел на Ивана, медленно жующего сухое, лишь слегка сладкое печенье, и чувствовал странное, болезненное щемление в груди. За эти недели всё изменилось. Их отношения, балансирующие на грани ненависти и зависимости, сдвинулись куда-то в сторону. Их «уроки анатомии» стали… регулярными. Это стало их тайным ритуалом, способом сбросить накопившееся напряжение, единственным методом доказать себе, что их тела принадлежат им, а не пришельцам.

Когда девочки ушли спать, пожелав Ивану спокойной ночи и растворившись в темноте коридора, воздух между парнями привычно наэлектризовался, став густым и тяжелым.

— Подарок будет? — спросил Иван, придвигаясь ближе. Его колено коснулось колена Тилла, и этот контакт обжег даже через плотную ткань униформы.

— Ты печенье ел, это и был подарок. Скажи спасибо, что я тебя сегодня ни разу не ударил, — огрызнулся Тилл, но сам, первый, движимый уже знакомым голодом, потянулся рукой к ширинке Ивана.

Иван выдохнул, откидывая голову назад, опираясь затылком о вибрирующую трубу вентиляции. Тилл действовал увереннее, чем в первые разы, его движения стали резче, требовательнее. Ему нравилось это пьянящее чувство власти — видеть, как всегда спокойный, пугающий своей идеальностью Иван теряет лицо. Как его губы приоткрываются, выпуская рваный, едва сдерживаемый стон, адресованный только Тиллу.

«Сколько раз мы уже это делали? Пять раз? Десять?» — думал Тилл, сжимая горячую плоть Ивана, чувствуя, как она пульсирует в его ладони. «Почему каждый раз сердце колотится так, будто это впервые? Почему мне не надоедает? Это должно быть противно, но…»

— Не так быстро, — скомандовал Тилл, когда бедра Ивана инстинктивно дернулись навстречу, ища разрядки. — Я решаю, когда ты кончишь. Стой смирно.

— Ты жестокий, — хрипло рассмеялся Иван, глядя на Тилла из-под полуопущенных ресниц. В этом взгляде было столько обожания, что Тиллу стало не по себе. Рука Ивана уже скользнула в штаны Тилла, дразняще поглаживая головку, размазывая выступившую смазку. — Но мне нравится. Мне нравится, когда ты злишься.

Они были близки к финишу, дыхание смешалось в единый ритм, когда Иван вдруг перехватил руку Тилла и с силой остановил её.

— Тилл. Стой.

— Не сбивай настрой! — Тилл попытался вырваться, раздраженный заминкой, но Иван держал крепко.

— Я… читал одну книгу. В библиотеке хозяев, в секции биологии. Случайно нашел, когда меня отправляли за нотами, — Иван смотрел серьезно, почти с научным, пугающим интересом. — Там были подробные схемы человеческого тела. Оказывается, у мужчин внутри… там, сзади… есть точка. Простата.

— И? — Тилл нахмурился, чувствуя неладное. Холодок пробежал по спине.

— Если её стимулировать, то станет приятно. Гораздо приятнее, чем то, что мы делаем сейчас. Я хочу попробовать. С тобой.

Тилл замер. Смысл слов доходил до него медленно, продираясь сквозь пелену возбуждения.

— Ты хочешь… засунуть… туда?! — он отшатнулся, выдергивая руку из хватки Ивана, словно тот был заразным. Его лицо залилось краской — не от возбуждения, а от шока и паники. — Ты совсем рехнулся со своими книжками! Это же… это для отходов, идиот!

Мысль о том, что Иван, этот чертовски «большой» Иван, войдет в него… Живот скрутило спазмом. Это было слишком грязно, слишком страшно.

— Нет! Даже не думай! Извращенец! Не приближайся ко мне!

Тилл вскочил, наспех застегивая штаны дрожащими пальцами, и убежал, оставив Ивана сидеть в полумраке с «подарком» в виде неудовлетворенного стояка и немым вопросом в глазах. В ту ночь Тилл долго ворочался, злой, возбужденный и напуганный собственной реакцией, но так и не смог закончить начатое в одиночестве.

***

Прошло три дня. Они пели, тренировались, ели безвкусную кашу. Рутина «Анакт» шла своим чередом. Но взгляд Ивана — изучающий, ждущий, тяжелый — прожигал спину Тилла насквозь. Тилл ловил себя на том, что во время урока вокала его мысли уплывают не к нотам, а к словам Ивана, застрявшим в голове как заноза. «Приятнее, чем то, что мы делаем сейчас…» Неужели это возможно? И… неужели Иван действительно хотел быть с ним так близко? Неужели он хотел не просто трогать, а быть внутри? От этой мысли низ живота тянуло сладкой болью.

На четвертый день, после обеда, когда коридоры опустели, Тилл увидел Ивана, идущего к складам с инвентарем. Решение пришло мгновенно, импульс ударил в голову быстрее, чем здравый смысл успел подать голос.

Тилл налетел на Ивана, схватил его за воротник форменной рубашки и с силой, почти с агрессией, дернул на себя.

— Иди за мной. Живо. И молчи.

Иван, удивленно моргнув, позволил утащить себя в узкий проход, ведущий к старой, редко используемой кладовке для моющих средств.

Тилл толкнул дверь, втолкнул Ивана внутрь, в тесное пространство, пахнущее едкой химией, пылью и старыми тряпками, и захлопнул дверь.

Щелк.

Иван стоял, прижатый спиной к металлическим полкам с канистрами, которые жалобно звякнули, и смотрел на Тилла сверху вниз.

— Тилл? Что происходит?

Тилл победно, с нервной ухмылкой, помахал перед его носом связкой магнитных ключей.

— Стащил у той страшилы-надзирательницы во время обеда. Она так увлеклась своим питательным желе, что даже не заметила, как я выудил их из кармана.

Он не дал Ивану ответить. Тилл вжался в него, целуя жадно, грубо, кусая губы до боли, словно пытаясь передать через этот поцелуй все свое напряжение. Иван ответил, его руки легли на талию Тилла, перехватывая инициативу, прижимая к себе так, что ребра захрустели. Он думал, Тилл просто соскучился. Что он хочет поиграть, как раньше, потереться друг о друга и разбежаться.

Но Тилл разорвал поцелуй, тяжело дыша, с горящими глазами. Он развернулся спиной к Ивану, уперся руками в полку, сгибаясь в пояснице, и решительно спустил штаны вместе с бельем до колен, путаясь в штанинах. В полумраке кладовки его бледные ягодицы казались манящими, беззащитными.

— Мы попробуем, — буркнул Тилл, глядя в серую стену перед собой. Уши у него горели так, что, казалось, сейчас задымятся, выдавая его с головой. — Твой… чертов эксперимент. Но если ты сделаешь мне больно, Иван, клянусь, я выколю тебе глаз этим ключом. Ты будешь слушаться меня. Понял?

Сзади повисла тишина. Иван, казалось, перестал дышать. Затем послышался шорох одежды, звук расстегиваемой молнии и тихий, почти благоговейный выдох: — Понял. Я буду аккуратен. Я обещаю.

Иван не знал, как это делается на практике. В книге были анатомические схемы в разрезе, но не было инструкции по применению для двух неопытных парней в тесной кладовке. Он, ведомый инстинктом, просто прижался своим твердым, горячим членом к закрытому входу Тилла и попытался надавить, надеясь проскользнуть внутрь.

— Блять! — Тилл дернулся, выгибаясь дугой, словно от ожога. — С ума сошел?! Это больно!

Иван тут же отстранился, испуганно убирая руки.

— Прости. Прости… Там… слишком сухо.

— Ясное дело, сухо, идиот! — прошипел Тилл, чуть не плача от обиды и разочарования. Весь настрой рушился. — Ты думал, я туда смазку залил заранее? Или что оно само откроется как автоматическая дверь?

Иван замялся, лихорадочно соображая.

— Расслабься. Я… попробую по-другому.

Он щедро облизал свои пальцы и коснулся нежной складки между ягодиц Тилла. Тилл вздрогнул, сжимаясь всем телом.

— Не сжимайся, Тилл. Расслабься. Мне нужно… найти это.

— Я пытаюсь! Это не так просто, когда ты тычешь пальцами прям туда!

Иван мягко надавил, проталкивая один палец внутрь. Ощущение было странным, распирающим и откровенно неприятным. Чужеродное вторжение. Тилл зажмурился, уткнувшись лбом в холодную металлическую банку с очистителем.

— Терпимо? — шепнул Иван ему в самое ухо, прижимаясь широкой грудью к его спине, обдавая жаром.

— Заткнись и делай, пока я не передумал, — сдержанно простонал Тилл.

Иван начал двигать пальцем, сначала осторожно, изучая внутреннюю топографию, потом смелее, сгибая его, ища ту самую мифическую точку из книги. И вдруг, чуть глубже и ближе к животу, он наткнулся на небольшой, упругий бугорок. Тилл громко, неожиданно для самого себя ахнул. Его колени подогнулись, и он чуть не рухнул на грязный пол, если бы Иван не удержал его сильной рукой за бедро.

— Здесь? — спросил Иван, чувствуя, как горячие мышцы внутри Тилла судорожно сжались вокруг его пальца. Тилл не ответил. Он просто закивал, хватая ртом спертый воздух кладовки. Это было… это было как удар током прямо в мозг, минуя все защитные барьеры. Иван надавил снова, ритмично массируя это место.

— Аах… ч-черт…

«Он не врал,» — пронеслось в паническом вихре мыслей Тилла, пока перед глазами взрывались фейерверки удовольствия. — «Это… Блять, это слишком… Я не выдержу!»

Ощущение постыдной наполненности смешалось с диким, животным удовольствием, от которого сводило пальцы на ногах. Это было в сто раз лучше, чем просто рука. Это было глубже.

— Тебе хорошо? Нравится? — голос Ивана звучал низко, хрипло, с нотками торжества первооткрывателя. — Ты такой горячий внутри, Тилл. Ты так сильно сжимаешь мой палец…

— Замолчи… не говори это… нгх… идиот… — простонал Тилл, выгибаясь в спине, сам подставляясь под движения руки, забыв о стыде. Иван, осмелев, добавил второй палец, растягивая его, усиливая нажим на заветную точку. Тилл заскулил, вцепившись побелевшими пальцами в полку так, что металл заскрипел. Удовольствие накатило лавиной, без предупреждения, сбивая с ног. Он даже не коснулся своего члена. Его накрыло мощнейшим спазмом, и он кончил, пачкая нижние полки и свои спущенные штаны, содрогаясь в руках Ивана в неконтролируемой дрожи.

Иван замер, давая ему отдышаться, чувствуя, как пульсируют стенки внутри. Он медленно вытащил пальцы и начал покрывать поцелуями шею Тилла, его вздрагивающую спину, острые лопатки. Его вторая рука скользнула вперед, поглаживая невероятно чувствительный, все еще пульсирующий после оргазма член Тилла.

— Ты невероятный, — шептал Иван, кусая мочку уха Тилла. — Ты кончил от одних моих пальцев. Такой отзывчивый.

— Ты… — пьяно от эндорфинов пробормотал Тилл. Сил ругаться не было, язык заплетался. — Ты просто… попал куда надо. Не воображай себе.

— Я хочу войти, — Иван уперся влажной головкой члена в растянутый, податливый вход. — Можно? Тилл?

Тилл судорожно вздохнул, приходя в себя. Пальцы — это одно. А это… Но тело уже горело, требуя полного заполнения, требуя убрать эту пустоту.

— Только… медленно. Если сделаешь больно — вгрызусь в твою шею насмерть.

Иван начал входить. Медленно. Миллиметр за миллиметром, преодолевая сопротивление кольца мышц. Тилл зашипел сквозь сжатые зубы, чувствуя, как его растягивает до невозможного предела. В уголках глаз скопились слезы боли и страха. Это было тяжело. Ощущение инородного тела было подавляющим, пугающим своей реальностью.

— Расслабься, Тилл… — шептал Иван, крепко удерживая его за бедра, не давая сбежать, вдавливая в себя.

Когда Иван вошел наполовину, он снова задел простату своей головкой. Боль мгновенно сменилась яркой вспышкой удовольствия, от которой у Тилла перехватило дыхание. Он выдохнул, его плечи опустились, сопротивление ушло.

— Д-да… вот так…

Иван, почувствовав разрешение, вошел полностью, до самого основания. Тилл почувствовал эту невероятную тяжесть глубоко в животе, и это было странно успокаивающе. Словно недостающий пазл встал на место. Они стали единым целым в этой грязной кладовке.

Иван начал двигаться. Медленно, тягуче.

— Ты такой узкий, — простонал Иван, уткнувшись лбом в спину Тилла. Его выдержка трещала по швам. — Я чувствую как ты обхватываешь меня… Так приятно…

— Какого черта твой член стал еще больше?! — Тилл уткнулся лицом в сгиб локтя, стараясь не стонать слишком громко, чтобы никто не услышал, но каждый толчок выбивал из него постыдные, громкие звуки.

Темп ускорился. Иван бил точно в цель, снова и снова, теряя контроль от вида дрожащей спины Тилла и звуков его голоса. Тилл плавился, его ноги дрожали, он едва стоял, повисая на полках. Возбуждение накрыло с новой силой, еще мощнее, чем в первый раз.

— Я сейчас… я сейчас кончу… — голос Ивана сорвался на хрип, движения стали хаотичными. Тилл, сквозь туман удовольствия, на секунду вспомнил о последствиях (хотя какие последствия? Они и так собственность пришельцев).

— Не… не внутрь! Иван, слышишь?! Вытащи! Не смей!

— Не могу… — выдохнул Иван, его зрачки расширились, поглощая радужку. — Не могу, Тилл! Слишком хорошо!

Последний, сильный, отчаянный толчок. Иван вжался в него до упора, вбивая в полки, замирая, и Тилл почувствовал, как горячие, обжигающие толчки семени изливаются глубоко внутри него, заполняя до краев.

— Твою мать! — выругался Тилл, чувствуя это пугающее тепло внутри. — Я же просил!

Но Иван не слушал. Он не выходил. Он остался внутри, тяжело дыша в шею Тилла, обхватывая его обеими руками в капкане объятий — одна рука на груди, ощущая бешеное сердцебиение, другая скользнула вниз, к паху Тилла. Тилл чувствовал пульсацию члена Ивана, чувствовал, как его заполняет чужое тепло. Это чувство полной принадлежности, абсолютной, грязной близости снесло крышу окончательно.

Иван сжал его член, одновременно целуя в чувствительную шею, и Тилл, не в силах сопротивляться этой двойной стимуляции — снаружи и изнутри, заполненный Иваном — застонал, заглушая голос полками кладовки, и кончил второй раз. Его тело билось в сладких конвульсиях, изливаясь в руку Ивана.

Они стояли так еще несколько минут, мокрые от пота, дрожащие, сцепленные в одно целое в тесной, душной кладовке. Тилл медленно сполз бы на пол, если бы Иван не держал его, служа единственной опорой.

— Ты… ты конченный кретин, — просипел Тилл, но в голосе не было злости, только усталость и странное умиротворение. Он откинул голову назад, на плечо Ивана. — Ты все испачкал… внутри. Я теперь хлюпаю, как чертова губка.

— Я все уберу, — Иван нежно поцеловал его в висок, прижимаясь щекой к мокрым серебристым волосам. — С днем рождения меня. Это лучший подарок.

— Твой день рождения был три дня назад, придурок, — слабо улыбнулся Тилл, прикрывая глаза и позволяя Ивану держать себя. — Но… ладно. С прошедшим.

«Если ты так хочешь… считай, что я — твой подарок.
И я не против принадлежать тебе.»

Часть 9: Условный рефлекс

2025-11-30T16:04:49.244Z

Едва тяжелая дверь, отрезающая технический балкон от внутреннего мира павильона, с мягким щелчком встала на место, Лука направился в сторону гримерок. Однако пройти в одиночестве ему не удалось. Хёнву, который, очевидно, с расчетливым терпением хищника поджидал подходящего момента в тени коридора, тут же отлип от стены. Он не стал преграждать путь, а с непринужденной, светской ленивостью пристроился рядом, подстраиваясь под шаг блондина.

Хёнву не выглядел угрожающе; напротив, он излучал ауру гостеприимного хозяина вечеринки, провожающего своего самого почетного гостя. Он шел близко — на грани интимного, но все еще социально приемлемого расстояния, и его присутствие заполняло коридор, вытесняя воздух мускусным ароматом его парфюма.

— А вы быстро адаптируетесь, — промурлыкал Хёнву, глядя перед собой, но обращаясь исключительно к спутнику. — Приятно видеть профессионала такого уровня на нашей скромной площадке. Остальные тоже, конечно, стараются, но… — Хёнву пренебрежительно махнул свободной рукой, словно смахивая с лацкана несуществующую пылинку, — …нам с вами обоим понятно, на чьих плечах держится этот проект.

Хёнву, абсолютно уверенный в своей неотразимости и власти, позволил себе легкое, «дружеское» касание прямо на ходу: его ладонь, тяжелая и горячая, по-хозяйски легла на плечо Луки, пальцы чуть сжались, проверяя качество ткани рубашки и податливость человека под ней. Это был классический ход Хёнву — смесь лести и мягкого доминирования, приглашение в «закрытый клуб».

Именно в этот момент Лука остановился. Хёнву, вынужденный затормозить следом, не убрал руку, лишь чуть развернулся к нему лицом.

— Мы с вами, Лука, люди одного высокого полета, — продолжил он, понизив голос до доверительного, вязкого шепота, и в его взгляде появилось недвусмысленное предложение. — Я думаю, мы могли бы отлично сработаться… и не только в кадре. Как насчет ужина?

Лука посмотрел на него, и вдруг тишину коридора разорвал его смех.

Это был не вежливый смешок, а искренний, переливчатый, почти мальчишеский смех, словно Хёнву только что рассказал самую уморительную шутку в мире. Блондин смеялся, слегка запрокинув голову, эхо его голоса отскакивало от стен.

Хёнву, сбитый с толку такой реакцией, сначала моргнул, а затем, повинуясь рефлексу, тоже растянул губы в улыбке и издал короткий, недоуменный смешок. Он стоял, держа руку на плече Луки, и улыбался, отчаянно пытаясь понять, смеются ли они вместе или смеются над ним. Но улыбку он держал — профессиональную, ожидающую развязки.

И развязка наступила.

Смех Луки оборвался так же резко, как если бы кто-то перерезал провод динамика. Его лицо, еще секунду назад оживленное весельем, превратилось в гладкую, непроницаемую маску, лишенную малейших признаков человеческой симпатии. В глазах, устремленных на Хёнву, зажегся свет операционной — ледяной, стерильный и беспощадный.

Хёнву замер с приклеенной к лицу улыбкой, чувствуя, как ситуация ускользает из-под контроля.

— Одного полета? — переспросил блондин, и его голос, лишившись мелодичности смеха, стал ровным, как прямая линия на кардиомониторе умирающего пациента. — Хёнву, ты совершаешь фатальную ошибку. Ты путаешь небо с канализацией.

Улыбка Хёнву дрогнула, но он все еще держал ее, как щит, хотя в глазах уже плескалось непонимание.

Лука медленно, с брезгливым выражением, двумя тонкими пальцами подцепил руку Хёнву на своем плече, словно это была грязная, зачумленная тряпка, и снял ее, отпустив в воздухе. Он даже не потрудился стряхнуть невидимую грязь со своей рубашки — само его движение говорило о брезгливости громче любых слов.

— Я прекрасно вижу, что ты пытаешься сделать, — продолжил он, в его тоне звучало ледяное презрение профессионала к бездарному дилетанту. — Ты думаешь, что твоя харизма — это универсальный ключ. Привык ломать кости и волю, прикрываясь улыбками, и считаешь себя мастером манипуляции. Но твои методы — это грязный, ржавый инструмент мясника, а не скальпель. На мне это не сработает.

Не дожидаясь ответа, Лука сделал шаг в сторону и прошел мимо, оставив самого влиятельного человека на площадке стоять в пустом коридоре.

Только когда шаги Луки затихли за поворотом, маска сползла с лица Хёнву. Ослепительная улыбка исчезла, словно ее стерли ластиком, губы сжались в тонкую, жесткую линию, а брови сошлись на переносице в темной хмурости. Впервые в жизни он почувствовал себя не охотником, расставляющим сети, а добычей, которую только что оценили, взвесили и сочли недостойной даже внимания.

***

Щелчок дверного замка, отрезавший их от дождливого города, должен был стать сигналом к отбою, но для Ивана он прозвучал как стартовый пистолет. Вместо того чтобы привычно принять пальто хозяина или замереть в ожидании распоряжений, андроид сорвался с места, словно внутри него оборвался какой-то важный удерживающий трос. Тишина прихожей мгновенно наполнилась звуками его хаотичного, дерганого перемещения: он метался от стены к стене, резко задергивал шторы, блокируя любой обзор с улицы, и прикладывал ладонь к поверхностям, сканируя их на вибрации.

— Периметр не защищен… — его голос, обычно бархатный и глубокий, теперь звучал плоско и сбивчиво, напоминая заезженную пластинку. — Угроза… Аудиосигнал подтвержден… Вероятность вторжения критическая… Требуется немедленная герметизация сектора…

Тилл, застывший с одним ботинком в руке, наблюдал за этим лихорадочным танцем поломки с нарастающим комом в горле. Он видел перед собой не свою высокотехнологичную, уверенную машину, а загнанного зверя, сражающегося с невидимыми призраками. Когда Иван в третий раз метнулся к входной двери, чтобы проверить и без того запертый замок, актер не выдержал; он бросился наперерез, хватая андроида за плечи и с силой встряхивая, пытаясь физически выбить его из этого цикла.

— Иван! Остановись! — крикнул он ему прямо в лицо, пытаясь перекрыть шум в голове партнера. — Кого ты ищешь?! Здесь никого нет! Мы дома, слышишь? Здесь только я!

Андроид замер, остановленный грубой силой, и медленно перевел взгляд на Тилла. Его глаза были расфокусированы, зрачки сужены до точек, а индикатор на виске пульсировал тошнотворным красном, освещая часть темной прихожей аварийным светом.

— Я… не знаю, — произнес он, и в этой фразе прозвучала такая искренняя, почти детская беспомощность, что у Тилла болезненно сжалось сердце. — Данные об источнике угрозы отсутствуют в реестре памяти. Файл поврежден или удален. Но система… система требует защиты.

Тилл смотрел в эти потерянные, полные ужаса глаза и понимал, что никакая логика, никакие рациональные доводы здесь не сработают; перед ним был не интеллект, а голый инстинкт, запертый в цикле паники. Единственным языком, который этот сломанный механизм все еще понимал беспрекословно, был язык жестких директив.

— А ну хватит! — рявкнул Тилл, намеренно делая свой голос грубым, командным, чтобы пробиться сквозь этот программный бред. Он с силой развернул Ивана и толкнул его в спину, направляя в сторону коридора, ведущего в спальню. — Ты меня бесишь этим мельтешением! Прекрати немедленно!

Иван пошатнулся, но попытался упереться ногами в пол, его программа все еще требовала патрулирования периметра.

— Тилл, в этом нет необходимости, мой уровень заряда и функциональность позволяют мне продолжать мониторинг…

— Я сказал — в койку! — перебил его Тилл, наваливаясь всем весом и подталкивая упирающуюся машину в спину. — Это приказ, Иван! Немедленно лечь на кровать и отключиться! Режим гибернации! Живо!

Это слово — «приказ» — сработало как аварийный рубильник, перерезающий питание. Тело андроида вздрогнуло, напряженные плечи опустились, и хотя в его взгляде все еще плескался остаточный, липкий страх, жесткая директива подчинения пересилила хаос. Иван, больше не сопротивляясь, позволил увести себя в спасительную темноту спальни, превращаясь из паникующего защитника обратно в послушную, хоть и глубоко поврежденную куклу.

Кухня, обычно наполненная ароматами сложных блюд и тихим, успокаивающим гудением техники под управлением Ивана, сегодня встретила Тилла холодной пустотой и стойким, едким запахом гари — печальным итогом его трех героических, но абсолютно провальных попыток приготовить себе хоть что-то съедобное. В итоге, признав свое полное и безоговорочное поражение в битве с плитой, актер сидел за кухонным островом, ссутулившись над открытой, жирной картонной коробкой, которую доставил курьер полчаса назад.

Ужин в одиночестве, освещенный лишь тусклым, клиническим светом вытяжки, оказался на вкус таким же картонным, как и упаковка из-под пиццы. Тилл механически жевал остывающий кусок пепперони, чувствуя себя брошенным, капризным ребенком, у которого отобрали любимую игрушку и заставили выживать в мире взрослых. Он бесцельно листал ленту новостей в телефоне, скользя пустым взглядом по заголовкам о чужой красивой жизни, но тишина в квартире давила на уши сильнее любого шума. Отложив недоеденный кусок обратно в коробку и даже не потрудившись убрать этот «памятник своей самостоятельности», он погасил свет и, ведомый неясным, тянущим чувством тревоги, направился в спальню.

Комната была погружена в густой полумрак, разбавляемый лишь уличным светом, просачивающимся сквозь плотные шторы. На широкой кровати, поверх безупречно расправленного покрывала, лежал Иван. Он не шевелился, вытянувшись на боку, а его лицо, лишенное мимики, в этом слабом свечении напоминало посмертную маску святого или заколдованного принца из мрачной сказки. Тилл замер в дверях, вглядываясь в темноту, и с шумным облегчением выдохнул: индикатор на виске Ивана, который еще час назад в прихожей пульсировал тошнотворным красным, теперь горел ровным умиротворяющим синим светом. Система стабилизировалась.

Тилл подошел ближе, его шаги тонули в мягком ворсе ковра. Он смотрел на эту идеальную, неподвижную машину, которая сегодня впервые дала сбой от страха, и чувствовал, как внутри снова поднимается волна той самой непрошеной, неуместной нежности. Актер потянулся к сложенному в ногах одеялу и, тихо ворча себе под нос «чертова железяка» и «какого черта я вообще это делаю», потянул ткань наверх. Это было абсурдно, нелепо до смешного — укрывать высокотехнологичное устройство, чей терморегулятор работал лучше, чем у любого живого существа, и которому плевать на сквозняки. Но Тиллу это было нужно. Ему нужно было совершить этот простой, человеческий жест заботы, чтобы успокоить самого себя.

Он накрыл Ивана до самых плеч, подоткнув край одеяла, словно укладывал больного ребенка, а затем тяжело опустился на край кровати, стараясь не потревожить спящего.

Взгляд Тилла скользил по расслабленным чертам лица андроида, по его длинным ресницам, по губам, которые так жадно целовали его совсем недавно. В голове, пробиваясь сквозь броню цинизма, набатом зазвучала одна-единственная, пугающая мысль: «Я не хочу его терять». Она была такой ясной и острой, что Тилл испугался. Признать это означало признать зависимость, признать, что он привязался к существу, которое можно выключить одной кнопкой или сломать одним свистом.

«Конечно, не хочешь, идиот», — тут же одернул он сам себя, лихорадочно выстраивая привычные стены оправданий. «Кто, черт возьми, будет мне готовить нормальную еду вместо этой горелой дряни? Кто будет следить за моим расписанием, чтобы я не проспал свою карьеру? А секс…» Тилл почувствовал, как кровь прилила к щекам при воспоминании о гримерке. «Он трахается как бог. Он просто… удобный. Да, именно так. Он удобный, функциональный девайс с расширенным пакетом опций. Без него моя жизнь снова станет сложной, пустой и невыносимо одинокой. Это просто прагматизм».

Он почти убедил себя в этом, почти поверил в свою холодную расчетливость. Но его рука, действуя в обход логики и гордости, сама по себе потянулась вперед и накрыла ладонью плечо Ивана поверх одеяла, слегка сжав его, словно проверяя, что тот все еще здесь, что он реален и никуда не исчезнет до утра.

Сидеть на краю было холодно и одиноко, а страх, загнанный в угол сознания, все еще тихо скулил там, не давая покоя. Тилл, повинуясь импульсу, который был сильнее любого стыда, подтянул ноги и, не раздеваясь, скользнул под одеяло рядом с андроидом. Матрас прогнулся под их общим весом, и актер, свернувшись клубком, придвинулся вплотную к неподвижной фигуре.

Он слышал тихое, размеренное дыхание Ивана, которое в тишине ночи звучало успокаивающее. Тилл закрыл глаза, слушая, как его собственный пульс, заполошный и тревожный, постепенно замедляется, подстраиваясь под этот механический ритм. Он обхватил Ивана рукой за талию, прижимая к себе, как единственную константу в своем разваливающемся мире, и под этот монотонный, укачивающий гул провалился в тяжелый, без сновидений сон.

Утренний свет, обычно приносивший хоть какую-то ясность, сегодня казался серым и безжизненным, лишь подчеркивая тени, залегшие под глазами обоих обитателей квартиры. Иван, вернувшийся к своим обязанностям с пугающей эффективностью, расставлял тарелки на столе, но в каждом его выверенном движении Тилл, знавший его лучше, чем хотел бы признать, видел едва уловимую скованность. Это было похоже на трещину в дорогом стекле — незаметную на первый взгляд, но грозящую разрушить всю конструкцию от малейшего давления.

Тилл, сидевший за столом и гипнотизирующий черную гладь кофе, наконец не выдержал. Он поднял тяжелый взгляд на андроида, который застыл у мойки, глядя в никуда.

— С тобой точно все в порядке? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, выдавая не раздражение, а затаенную тревогу.

Иван медленно повернул голову. Его лицо было идеально спокойным, а индикатор горел ровным синим светом, словно издеваясь над памятью Тилла о вчерашнем хаосе.

— Моя система испытала кратковременную критическую ошибку обработки данных, вызванную конфликтом внешних аудиосигналов, — произнес он своим ровным, бархатным голосом, в котором не было ни единой живой ноты. — Проведена полная диагностика и дефрагментация. Функциональность восстановлена на 100%.

Тилл скривил губы в горькой усмешке и опустил взгляд обратно в чашку. «Лжец», — подумал он, чувствуя, как внутри ворочается холодный ком недоверия. Он не верил ни единому слову. Он видел этот ужас в глазах машины, видел, как «неполадки» превратили стального защитника в дрожащее существо. Иван лгал ему, прикрываясь техническими терминами, пряча свою уязвимость за фасадом кода. Но Тилл не стал давить. Он слишком хорошо знал, каково это — когда лезут в душу грязными сапогами, требуя правды, которую ты не готов озвучить. Если «жестянка» хочет играть в неуязвимость — пусть играет. У Тилла хватало своих демонов.

Он отодвинул нетронутый завтрак и притянул к себе сценарий, лежащий на краю стола. Буквы плясали перед глазами.

— Вам необходимо подготовиться к съемке, — голос Ивана раздался совсем близко, над ухом. Андроид подошел бесшумно. — Сцена конфронтации с «Палачом» требует высокой эмоциональной отдачи. Я готов ассистировать вам в репетиции.

Тилл напрягся, его пальцы судорожно сжали бумагу.

— Не надо, — буркнул он. — Я сам.

— Ваши биометрические показатели свидетельствуют о высоком уровне стресса при одном упоминании этой сцены, — неумолимо продолжал Иван. — Избегание проблемы не решит ее. Давайте проговорим текст. Я подам реплики за Хёнву.

— Я сказал, не надо! — Тилл резко вскочил, стул с визгом проехал по полу.

Ярость, смешанная с бессилием, вспыхнула в нем, как сухая трава. Он хотел закричать, хотел ударить кулаком в стену, но вместо этого почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый, удушливый ком. Все навалилось разом, придавливая его к земле бетонной плитой: вчерашний сбой Ивана, который показал, что даже его защита не вечна; самодовольная рожа Хёнву, которая преследовала его и наяву, и в кошмарах; и этот проклятый, зудящий под кожей голод — желание выпить, заглушить все это, раствориться в пьяном тумане, которого он был лишен уже слишком долго. Он чувствовал себя голым, беззащитным и бесконечно уставшим.

Ему нужно было остаться одному. Спрятаться.

— Отвали от меня, — прошипел Тилл, не глядя на андроида. — Займись делом. Вон, посуда грязная. Иди и мой.

Он указал дрожащей рукой на раковину, надеясь, что Иван, как обычно, подчинится и исчезнет из его поля зрения, оставив его наедине с его никчемностью. Но тишина затянулась. Шороха воды не последовало.

Вместо этого Тилл почувствовал, как пространство за его спиной сжалось, а затем сильные руки резко, но бережно развернули его к себе.

Приказ был проигнорирован. Иван не отошел к раковине; он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля, и прежде чем актер успел возмутиться или оттолкнуть его, сильные руки сомкнулись вокруг него, притягивая в жесткие объятия. Это было не мягкое утешение, а отчаянная попытка удержать распадающуюся реальность в целости; андроид впечатал человека в себя, уткнувшись подбородком в его макушку, создавая вокруг него непробиваемый кокон.

— Я не уйду, — низкий голос Ивана вибрировал в грудной клетке, передаваясь Тиллу физически, проникая под кожу. — Я нахожусь здесь. И я буду находиться здесь столько, сколько потребуется, если вы того пожелаете.

Тилл замер, его руки, готовые ударить или оттолкнуть, бессильно повисли вдоль тела, а затем, повинуясь инстинкту, которого он стыдился, судорожно вцепились в лацканы пиджака на спине ассистента, сжимая ткань.

— Моя приоритетная задача — ваша сохранность. Я буду защищать вас. Я буду оберегать вас от любой угрозы, будь то внешний фактор или ваши собственные деструктивные импульсы. Я никому не позволю вас обидеть. Никогда.

«Ложь», — привычно, с ядовитой горечью отозвалось сознание актера, выстраивая баррикады из прошлого опыта. «Очередная красивая, сладкая ложь. Все они так говорят. Хёнву тоже говорил, что защитит. А потом сломал и выбросил, как мусор. Это просто программа. Это сбой. Это не по-настоящему. Нельзя верить вещам, которые могут сломаться».

Он хотел выкрикнуть это, хотел рассмеяться Ивану в лицо и вырваться из этого капкана заботы, но горло перехватило горячим спазмом. Слова ассистента, такие простые и твердые, били точно в цель, в ту самую незажившую рану, которую Тилл прятал даже от самого себя. Объятия стали крепче, андроид прижал его к себе так сильно, словно боялся, что если отпустит хоть на миллиметр, Тилл рассыплется в прах. И под этим давлением, под тяжестью этой механической, но такой живой преданности, плотина рухнула.

Тилл почувствовал, как что-то горячее и влажное обожгло его щеки, скатываясь вниз, к подбородку. Он зажмурился, отказываясь признавать это слезами, отказываясь давать имя этой слабости, но его плечи предательски задрожали. Он уткнулся носом в плечо Ивана, пряча мокрое лицо в складках его одежды, и позволил себе на секунду — всего на одну жалкую, позорную секунду — перестать быть сильным.

«Я не имею права», — билась в голове паническая мысль, пока он вдыхал запах своего защитника. «Я не имею права на это надеяться. Если я сейчас поверю… если я снова позволю себе расслабиться, опереться на кого-то, доверить свою жизнь другому существу… что произойдет на этот раз? Как я выживу, когда он исчезнет, сломается или предаст?»

Цена доверия была слишком высока, он уже заплатил ее однажды своей душой и двадцатью годами жизни. Но слушая ровный гул механического дыхания Ивана и чувствуя на спине его надежные руки, Тилл с ужасом осознавал, что, несмотря на весь свой цинизм и весь свой страх, ему невыносимо, до боли в сердце хочется поверить в эту красивую, невозможную ложь.

***

Дорога до съемочного павильона прошла в сосредоточенном молчании; Тилл не включал музыку, вслушиваясь в ровный, успокаивающий гул мотора и собственные мысли, которые, подобно перекалиброванному Иваном механизму, наконец-то вращались в нужном направлении. Он вошел в здание студии как солдат, прибывший на линию фронта с полным боекомплектом.

Однако прежде чем направиться в гримерку, внимание Тилла привлекло движение в полуоткрытых стеклянных дверях зоны отдыха. Тилл замедлил шаг, оставаясь в тени массивных декораций, и стал невольным зрителем спектакля, который оказался куда интереснее любого прописанного сценария.

В глубоком кожаном кресле, с расслабленной грацией скучающей кошки, сидел Лука. Он не читал и не пил кофе; он просто сидел, положив ногу на ногу, и с легкой, вежливой полуулыбкой наблюдал за мужчиной, стоящим перед ним.

Хёнву был в своей стихии. Актер, выглядевший сегодня особенно безупречно в полурасстегнутой белоснежной рубашке и черных брюках, не нависал и не давил; он вел игру высшего пилотажа. Это был не грубый подкат, а элитный, рафинированный флирт, танец павлина, уверенного в неотразимости своего хвоста. Хёнву опирался бедром о край дорогого стола из красного дерева, держа в руке стаканчик из-под кофе, и говорил, словно дегустировал каждое слово.

— Я в этой индустрии с самого детства, — его голос был тихим, бархатным, пропитанным искренним, почти благоговейным восхищением. — Я видел тысячи лиц, миллионы эмоций. Большинство актеров пытаются поймать свет, гоняются за ним, выпрашивают внимание камеры. Но ты… — Хёнву сделал изящную паузу, позволяя своему взгляду медленно скользнуть по лицу Луки, отмечая каждую деталь. — Когда ты входишь в кадр, все остальное, включая декорации и партнеров, превращается в серый фон. Это редкий, пугающий дар. Дар превращать ремесло в искусство.

Актер сделал плавный шаг вперед, сокращая дистанцию, но не нарушая границ — это было уважительное приближение ценителя к шедевру.

— Наблюдать за тобой здесь, в этой суете — это как пить коллекционное вино из пластикового стаканчика, — Хёнву улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и обещания, что любой другой уже растаял бы. — Это преступление против вкуса. У меня забронирован столик в «Le Blanc». Приглушенный свет, живой джаз и кухня, которая, возможно, единственная в этом городе достойна твоего внимания. Позволь мне исправить эту несправедливость. Ужин, Лука. Пожалуйста.

Тилл затаил дыхание. Хёнву был хорош. Дьявольски хорош. Это был не подкат, это было красивое поклонение, перед которым невозможно устоять.

Лука молчал. Он продолжал смотреть на Хёнву с той же легкой, вежливой улыбкой, не прерывая его, позволяя актеру выложить весь свой арсенал галантности, завершить эту красивую словесную конструкцию. А затем Лука зевнул.

Это не было театральным жестом или попыткой оскорбить. Это был настоящий ленивый зевок человека, который смертельно, невыносимо скучает. Блондин прикрыл рот ладонью, моргнул, смахивая выступившую слезу скуки, и его вежливая улыбка исчезла без следа, сменившись выражением абсолютного безразличия.

Хёнву застыл. Вся его тщательно выстроенная атмосфера элитарности, комплиментов и романтики лопнула, как дешевый мыльный пузырь, от одного этого звука.

— Ты закончил? — буднично спросил Лука, бросив взгляд на свои наручные часы, словно проверяя, сколько секунд жизни он только что потерял. — А я уже думал, эта ода никогда не иссякнет.

Он медленно поднялся из кресла, расправляя невидимые складки на брюках, и посмотрел на Хёнву уже без всякого интереса, как смотрят на выключенный телевизор.

— Я надеялся хотя бы на забавную провокацию, — лениво произнес он, проходя мимо застывшего столбом Хёнву. — А получил монолог из плохого любовного романа в мягкой обложке. У тебя удивительный талант, Хёнву: ты умеешь делать слова дорогими, а время — дешевым. Ты зря потратил и то, и другое.

Не удостоив «Палача» даже прощальным кивком, Лука направился к выходу, оставив за собой шлейф дорогого, холодного одеколона и разрушенное эго собеседника.

Тилл, наблюдавший из тени, видел профиль Хёнву. Актер стоял неподвижно, рот слегка приоткрыт. Он был похож на рыбу, которую с размаху выбросили на сухой, горячий песок: он хватал ртом воздух, но не мог издать ни звука, раздавленный не агрессией, а тотальным, скучающим безразличием.

Когда Хёнву, все еще кипящий от ледяного спокойствия Луки, наконец появился на съемочной площадке, его настроение напоминало грозовую тучу, готовую разрядиться молнией в первого встречного. Актер, привыкший к абсолютному обожанию, чувствовал себя уязвленным, и вид Тилла показался ему идеальной возможностью восстановить пошатнувшееся эго. Для Хёнву эта сцена была проходной: очередной эпизод, где он, великий «Палач», будет играть в кошки-мышки, наслаждаясь привычным запахом страха, исходящим от партнера. Он вальяжно опустился в массивное кожаное кресло за дубовым столом, даже не удосужившись повторить реплики, уверенный, что одного его присутствия хватит, чтобы парализовать волю оппонента.

— Камера! Мотор! — разнесся по павильону звонкий голос режиссера, и красные лампочки на оборудовании зажглись.

Хёнву вступил в игру лениво, растягивая слова, его взгляд скользил по фигуре «Сойки» с тем самым высокомерным пренебрежением, которое он так часто демонстрировал в жизни.

— Ты все еще пытаешься бороться, птичка? — промурлыкал он, вертя в руках тяжелое пресс-папье. — Это утомительно. Подойди ближе. Покажи мне, как ты умеешь подчиняться.

Он ожидал увидеть привычную дрожь, опущенные плечи, взгляд затравленного зверька. Но Тилл не дрогнул.

Внутри актера, в той самой пустоте, где раньше жил страх, теперь ревело пламя, разожженное Иваном. Сейчас Тилл не видел перед собой всемогущего монстра; он видел лишь самовлюбленного ублюдка, который минуту назад был размазан по стенке одним зевком блондина.

Взрыв произошел мгновенно.

«Сойка» не подошел. Он бросился вперед.

Это было не сценическое движение, отрепетированное хореографами; это был резкий, хищный рывок кобры. Тилл перелетел через массивный стол, снося бумаги и дорогой реквизит, и с глухим, страшным звуком врезался в Хёнву, вжимая того в спинку кресла всем своим весом. Актер, не ожидавший ничего подобного, не успел даже отреагировать, как его горло оказалось в стальном захвате.

Тилл навис над ним, его лицо было искажено не актерской игрой, а чистой ненавистью. В его руке блеснул бутафорский, но выглядящий пугающе реалистично канцелярский нож, и лезвие с силой уперлось в нежную кожу под челюстью «Палача», вдавливаясь так глубоко, что пластик погнулся.

— Подчиняться?! — прорычал Тилл. — Я вырежу твое гнилое сердце и заставлю тебя сожрать его, прежде чем ты успеешь моргнуть!

В глазах Тилла не было ничего человеческого — только лед. И в этот момент Хёнву впервые за долгие годы испытал странную тревогу. Он увидел в глазах своей «жертвы» то, чего там никогда не было — готовность убить. Хёнву дернулся в кресле, его зрачки расширились.

— СТОП!!! — восторженный вопль режиссера разорвал тишину, но Тилл не отстранился сразу. Он держал нож у горла врага еще секунду, прежде чем медленно разжать пальцы. — Тилл, черт возьми, это было гениально! Ты его просто уничтожил!

Хёнву, инстинктивно прикрывая рукой шею, где все еще горел фантомный след от лезвия, смотрел на встающего Тилла со смесью шока и неверия, понимая, что правила игры только что изменились.

***

Дверь гримерки захлопнулась, отсекая их от гула съемочной площадки, но тишина внутри мгновенно взорвалась энергией, исходящей от одного-единственного человека. Тилл не просто вошел — он влетел в комнату, наэлектризованный, сияющий. Его руки тряслись, но это была не та жалкая, предательская дрожь страха, которая мучила его утром; это была вибрация перегретого двигателя, только что выигравшего смертельную гонку.

Актер метался по тесному пространству, срывая с себя элементы костюма «Сойки» — тактический жилет полетел на диван, ботинки с грохотом ударились о пол, — и при этом не затыкался ни на секунду, выплескивая накопившееся напряжение потоком восторженных слов.

— Ты видел?! — почти кричал он, стягивая через голову пропотевшую черную футболку и оставаясь в одних боксерах, его грудь тяжело вздымалась, а глаза горели лихорадочным блеском. — Ты видел его лицо, Иван?! Видел, как он дернулся, когда я прижал нож?! Он испугался! Я видел это в его глазах — настоящий страх! Я сделал его! Я, мать твою, переиграл Хёнву на его же поле!

Иван стоял у двери, наблюдая за этим хаотичным вихрем эмоций. Его система фиксировала зашкаливающий уровень дофамина и эндорфинов в крови пользователя, но даже без сканеров было видно: Тилл светился. И глядя на эту живую радость, андроид почувствовал, как его собственные губы, вопреки базовым настройкам лицевой мимики, сами собой растягиваются в теплую, почти человеческую улыбку. Он был рад. Эта эмоция не была прописана в коде, но она ощущалась правильной.

— Вы были великолепны, Тилл, — произнес он голосом мягче обычного. — Ваша трансформация аффекта в боевую единицу прошла успешно. Это была безупречная победа.

Тилл замер с чистой домашней футболкой в руках. Эта похвала подействовала на него сильнее, чем аплодисменты всей съемочной группы. Он почувствовал, как внутри разливается горячее, сладкое тепло, от которого подкашиваются колени. Он швырнул футболку на стул, так и не надев её.

— Иди сюда, — выдохнул он.

Прежде чем Иван успел сделать шаг, Тилл сам подскочил к нему. Он схватил андроида за лацканы пиджака и с неожиданной силой потянул на себя, увлекая за ширму для переодевания, в самый темный и тесный угол комнаты. Тилл, полуголый, разгоряченный, пахнущий потом и эйфорией, вжал Ивана спиной в стену и, не давая опомниться, накрыл его губы своими.

В этом поцелуе смешались благодарность, облегчение и тот сумасшедший адреналин, который все еще бурлил в крови. Тилл целовался жадно, самозабвенно, а его язык сплетался с языком Ивана, подтверждая реальность этого момента. Его руки скользнули с плеч андроида на его шею, пальцы зарылись в темные волосы, притягивая ближе. Иван ответил мгновенно; его руки легли на обнаженную талию Тилла, большие пальцы поглаживали горячую кожу, заземляя, удерживая.

Они целовались долго, забыв о времени и месте, пока дыхание не закончилось.

Тилл медленно отстранился, но не ушел. Он остался стоять вплотную. Тяжело дышал, а глаза, влажные и блестящие, смотрели прямо в душу Ивана.

— Я бы не смог без тебя, — прошептал он. В его голосе впервые за все это время не было ни капли иронии или защиты. Это была голая искренность. — Я серьезно, Иван. Только благодаря тебе у меня появилась смелость посмотреть этому ублюдку в глаза.

Он судорожно выдохнул и, не выдержав интенсивности зрительного контакта, уткнулся носом в изгиб шеи Ивана, чувствуя пульсацию вены под губами. Он зажмурился, обнимая андроида так крепко, словно хотел вплавиться в него.

— Я так рад, что ты у меня есть, — пробормотал он в теплую кожу, его голос дрожал от переполнявших чувств. — Ты… ты мне… так…