Нина Веселовская

Н. Хлебникова. Село моей юности. Сурава

2022-08-04T14:20:37.454Z

Перепаханная целина

В Сураву я ехала полная самых радужных надежд. Наконец-то у меня появилось постоянное место работы – первое в моей жизни. Я теперь буду иметь своих учеников, своё жильё и смогу показать всем, на что я способна.

Откуда мне было знать, что в село я попаду в самую страшную пору для русского крестьянства. Что 1928 год войдет в историю как начало глобального эксперимента под названием «коллективизация», которая погубит миллионы жизней, и её последствия мы будем ощущать ещё полвека.

Сталинская реформа в это время уже вовсю переворачивала железным плугом судьбы жителей российских деревень – мне кажется очень точной эта шолоховская метафора. Но за четыре года работы в Сураве я так и не увидела эту целину поднятой, то есть облагороженной, дающей плоды. Нет, целина бескультурья, дикости, средневековой жестокости и потрясающей дури была только перепахана, и, как бывает при неумелой вспашке, началась эрозия почвы. Как искромсанная тракторами степь, жизнь этого села перестала быть единым организмом, сложным симбиозом, и всё стали заглушать разросшиеся сорняки самых отвратительных человеческих качеств.

После буколической Челновой мне всё здесь казалось странным: и хмурые напряженные лица мужиков, и бесконечные обвинения друг друга на собраниях и сходах, и постоянные призывы «очистить село от кулацкого мусора». Незадолго до моего приезда в Сураве был убит председатель (колхоза или сельсовета – сейчас уже не помню). Убит, прямо как в романах того времени, – предательски, выстрелом из обреза. Пуля влетела в окно, когда он ужинал с семьей – так и упал с ложкой в руке. И вот, не успев приступить к работе, я попала на открытое судебное заседание, где разбиралось это дело.

На скамье подсудимых шесть молодых парней. Все из кулацких семей. До сих пор вижу их лица, обречённые, потухшие глаза. Они даже не пытались оправдываться – то ли не умели, то ли сознавали, что всё уже решено заранее. Смертных приговоров не было, но сроки они получили огромные.

Конец этой истории я узнала через несколько лет. Умирал мужик, сосед убитого, и перед смертью каялся перед всеми, что убийство – дело его рук. Председатель поймал его на каком-то мелком воровстве и пристыдил в присутствии односельчан. Мужик затаил обиду. А когда начались читки статей об обострении классовой борьбы и расправах кулаков над колхозными активистами, решил рассчитаться за свой позор. Сосед прекрасно понимал, что на такую голытьбу, как он, не подумают, а будут искать социальную подоплеку...

– Этакий изверг! Мало одного, ребят ещё скольких погубил, – вздыхали бабы. – Да всё равно им житья не было бы. Коль объявили кулаками – конец.

Три врагадиректора Солонцова

Одним из самых рьяных борцов по «искоренению кулаков как класса» был директор нашей школы Алексей Никифорович Солонцов. Кто-то из районных партийных руководителей внушил ему, что коллектив школы не может быть в стороне от такого общенародного дела, как «сплошная коллективизация». Шла она в селе не очень-то активно: в колхоз записывались в основном безлошадники, а нормальный хозяин не торопился приводить сюда скотину и лишаться последнего клочка своей земли.

Солонцов с другими коммунистами разработали стратегию, как объединять людей. В первую очередь они выявили трех врагов, которых нужно было полностью ликвидировать: Бог, кулак и неграмотность.

Борьба с Богом была разнообразной. Комсомольцы по поручению партийных вожаков распевали антирелигиозные частушки у церкви во время службы. В праздники проводились облавы в храме, на которых Солонцов сам проверял, нет ли здесь его учеников. Он мог войти в любой дом и осмотреть стены – не висят ли иконы. Суравцы панически боялись Солонцова, матери пугали его фамилией непослушных детей.

Особенно трепетали те, кто был побогаче других. Настоящих кулаков к этому времени в селе уже практически не осталось, то есть никто не пользовался трудом батраков, не имел скота и земли больше положенной нормы. И Алексею Никифоровичу вместе с работниками сельсовета и районными уполномоченными приходилось выискивать жертвы среди обычных трудолюбивых крестьян. Работа нелёгкая и неблагодарная. Особенно раздражало директора, что учителя школы не поддерживали его рвения. Они безропотно выполняли агитаторскую и пропагандистскую работу, вели протоколы на всевозможных собраниях, но упорно не желали участвовать в рейдах по выявлению кулаков. Поэтому в первую же такую «проверку», назначенную после моего приезда, он включил меня и свою жену Валентину Андреевну.

И сейчас стоит перед глазами этот тусклый зимний вечер. Мы втроём входим в серую закопчённую избу и останавливаемся у порога. Дом действительно по суравским меркам большой (из-за него-то хозяева и попали под классовый прицел), но живут в нём два брата, и у обоих по семье с кучей ребятишек. Живут недружно, ссорятся. Чтобы как-то разделиться, поставили посередине избы перегородку, так что у каждого помещение получилось не ахти какое. Перед нами две длинные комнаты «чулком», здесь же привязан телёнок, в кучах тряпья на лавках копошатся малыши. Теснота, грязь. Солонцов что-то доказывает мужикам, потрясая бумагами, а я вижу только перепуганных женщин и детишек и думаю: «Неужели это кулаки, неужели кулаки могут жить так убого?» Жалость к этим людям сжимает горло, и я выскакиваю из дома на моросящий дождь.

Видимо, не у меня одной было такое чувство. Валентина Андреевна после довольно резко сказала мужу, что больше на «выявление» не пойдёт, и вообще пусть берёт с собой членов сельсовета, а не учителей. Алексей Никифорович, конечно, продолжал проводить такие рейды, но ни жену, ни меня уже не приглашал.

Третий враг социализма в деревне – неграмотность – Солонцова волновал гораздо меньше. В Сураве была прекрасная средняя школа (здание, построенное ещё земством, одно из лучших в Тамбовском районе), кроме неё, ещё две начальных, работали курсы ликбеза, и директор считал, что с таким врагом как-нибудь справятся и без него. Поэтому на вверенную ему школу Солонцов в тот момент обращал внимания куда меньше, чем на колхозные дела. Жизнь старшеклассников была у него перед глазами, ведь он вёл у них историю и был в курсе всего происходящего. Начальной же школой директор совсем не интересовался, а основные проблемы накопились к тому времени именно здесь.

История с географией

С одной из них я столкнулась в первые же дни работы. Большинство моих первоклассников, проучившись полгода, всё ещё путали буквы и совсем не умели писать. Оказалось, что моя предшественница начала учебный год, уже сидя на чемоданах, и не очень-то заботилась о знаниях учеников. Потом в течение двух месяцев у них заменяли классного руководителя разные учителя, и дети успели подзабыть даже то, что освоили в первые недели. Хуже всего было, что ребята за это время совсем разболтались, и такие понятия, как чувство ответственности, дисциплина, усидчивость, трудолюбие, были для них пустым звуком.

Я поначалу растерялась. Провожу урок за уроком, а результата никакого – половина класса меня не слушает и не хочет выполнять задания. Тогда я плюнула на чтение и арифметику и начала просто разговаривать с детьми – нужно же было хоть чем-то их заинтересовать. Я рассказывала об открытии Северного и Южного полюсов, о кораблях, зажатых арктическими льдами, о лётчиках, спешащих на помощь пострадавшим путешественникам. Ребята сидели, открыв рты. До массовых телевизоров оставалось ещё больше тридцати лет, в Сураве не было даже радио, а газеты в селе читали единицы. Так что эта незнакомая жизнь была для моих учеников куда более удивительной и захватывающей, чем самые интересные сказки.

Свои экскурсы в историю географических открытий я обычно заканчивала банальной фразой, что для того, чтобы стать лётчиком или полярным исследователем, надо очень много знать, а для этого хорошо учиться. И лёд тронулся. Мальчишки и девчонки теперь наперегонки тянули руки, стараясь доказать друг другу, кто из них лучше подготовился к дальним странствиям. Букварь, к которому мне пришлось возвратиться, ребята освоили в две недели и быстро двинулись дальше нагонять программу.

В классе появились отличники и свои маленькие «профессора», знающие ответы на любой вопрос. До сих пор помню двух моих помощников – Костю Загузова и Алешу Попова. Сколько раз они выручали меня, когда класс не мог справиться с задачей или примером. Я поражалась, как Костя быстро считал. Взмахнет ресницами – и ответ готов. Потом, к третьему-четвертому классу, он стал при умножении и делении даже обгонять меня, и, признаюсь, молодой учительнице заранее приходилось делать шпаргалки, чтобы не попасть в неловкое положение.

Мои ученики были очень разными, и в каждом что-то своё, самобытное, неповторимое. Вот только имена и фамилии разнообразием не отличались. Три четверти класса состояли из Загузовых, Пчелинцевых, Поповых, Синельниковых. При этом среди мальчиков была добрая половина Петек. Ими называли и Петров, и Питиримов (последнее имя стало в деревнях особенно модным после открытия мощей Святого Питирима в Тамбове, но в конце двадцатых годов многих из них тоже начали переименовываться в Петров). И получалась путаница: два Пети Синельникова, три Попова. Одно время я называла их, как русских царей Петр I, Петр II, Петр III. Но потом появился и четвёртый, и пятый...

Один из Петров очень напоминал мне челнавского Ивана Васильевича: такой же переросток-второгодник, тугодум и кривляка. Но теперь у меня появился опыт борьбы с подобными учениками. Самое главное – нужно было сбить их авторитет у ребят. И тут мне очень пригодился Костя. Каждый раз, когда наш оболтус застревал на простом задании, я просила Загузова помочь товарищу. Было уморительно видеть их вместе у доски: понурый долговязый парень и крепенький шустрый мальчонка, легко проходивший у того под мышкой. И маленький учит большого, что надо делать с числами и падежами. Какой уж тут авторитет у верзилы!

В те дни я поняла, что доброжелательностью, мягким юмором, умелым компромиссом можно добиться от детей куда больше, чем прямолинейно-деспотическими педагогическими требованиями, которые навязывала нам школьная система обучения и воспитания. И мне приходилось изощряться, чтобы проводить в жизнь свои взгляды и в то же время не отступать от инструкций.

Так было с первым суравским трактором. Когда послышалось тарахтение «Фордзона», ребята всем классом бросились из-за парт и прилипли к окнам. Урок сорван, и моим долгом было теперь усадить их на места и продолжать занятия. Но я понимала, что проку всё равно не будет, мысли мальчишек и девчонок останутся там, на площади, около этой диковинной машины, которую они только что увидели. Я дала им красные флажки, построила класс, и мы пошли навстречу трактору.

– Что здесь происходит? – остановил нас сердитый окрик директора.

– У нас мероприятие под названием «Здравствуй, конь стальной!» – не моргнув глазом, отрапортовала я. – Завтра об этом будем писать сочинение. (Попробуй прицепись – всё на высоком идеологическом уровне!)

Приездуполномоченных

Тем не менее, Солонцов не считал меня достаточно политически выдержанной. Дело было не в теоретической подкованности – тут я ему могла дать сто очков вперед, – а в моем отвращении к заезжим партийным уполномоченным. Этим словом в Сураве называли всех командированных: райкомовцев, работников исполкома, судебных исполнителей, представителей милиции, санэпидемстанции, ветслужбы и прочих чиновников. Гостиницы в селе не было, и гости часто останавливались в школе – здесь рядом с квартирами учителей всегда держали свободными одну-две комнаты – именно на такой случай. По вечерам уставшие за день, нередко уже хмельные уполномоченные хотели бы развлечься, и тут объектом их внимания становились мы, незамужние учительницы.

Со мной в комнате жила ещё одна молоденькая преподавательница начальных классов Оля Грибкова, очень похожая на Валю Козырькову из Челновой. Была она человеком решительным, прямолинейным и ненавидела этот кобеляж со всем пылом чистой юности. Не знаю, что я делала бы без нее. У меня вряд ли хватило бы смелости так резко и порой грубо отбривать начальственных ухажеров, а они понимали только такой язык.

Помню, как взбеленилась Ольга, когда два инструктора райкома партии то ли в отместку за наше невнимание, то ли просто проголодавшись, сожрали ночью весь наш двухнедельный запас продуктов, в том числе и три десятка яиц (все это хранилось в маленькой передней, куда, кроме нашей, выходила и дверь гостей). Здоровенные мужики вынуждены были спрятаться от девичьего гнева в своей комнате и не высовывали носа, пока на начались уроки.

«Глупостямине займаемся»

Тут следует пояснить, почему еда была для нас такой ценностью. Село жило натуральным хозяйством, никаких магазинов в Сураве тогда не было, столовых тем более, и учителям приходилось всё готовить самим, вплоть до выпечки хлеба. Продукты покупали у крестьян, ведь никакой земли и скота у школьных работников не было. И тут я столкнулась с неожиданными трудностями. Из всех овощей суравцы выращивали только капусту, картошку и огурцы, ну ещё иногда кто-нибудь сеял редьку и брюкву. Спрашиваю, у кого можно купить морковки для борща. Бабы, лузгая семечки, высокомерно отвечают:

– Мы такими глупостями не займаемся.

Пытаюсь узнать насчет свёклы, лука, укропа, ответ тот же – не займаемся, и всё тут.

Считается, чем сложнее и разнообразнее кухня народа, тем выше его культура. Суравцы в этом отношении находились ещё на доисторическом уровне. Щи из одной капусты и суп из одной картошки, или та же картошка да каша – вот и всё их меню. Пироги и блины пекли не все, да и то один-два раза в год по большим праздникам. При этом крестьянки очень гордились своей бытовой неграмотностью, и если какая-нибудь баба советовала подружкам добавлять что-то в щи «для скусу», те с презрением отвергали:

– Неча! Мои и так жрут да похваливают. А эдак совсем разбалуешь.

Хуже всего было то, что всякий овощ, не входивший в основной набор продуктов, а также фрукты считались «баловством», а потому не было зазорным их красть или уничтожать. В Сураве был один-единственный сад, выращенный ещё в прошлом веке то ли священником, то ли земским врачом. Новый хозяин этого дома дежурил в саду целое лето, но напрасно – все яблоки и вишни обрывались ещё зелёными. Хулиганили не только мальчишки – сколько раз он снимал с деревьев здоровенных мужиков и баб. Поднимет скандал – те возвращаются и в отместку обламывают ветки, топчут саженцы и смородиновые кусты.

По той же причине я отказалась от мысли посадить где-нибудь на пустыре немного моркови и лука. И нам с Ольгой всё – от овощей и круп до солений и сладостей – приходилось возить из Тамбова.

...Раннее утро. Я, непривычно, по-деревенски повязанная платком, орудую у русской печи – учусь печь хлеб. Мои инструктора – Оля и преподавательница русского языка Зинаида Тихоновна Остроухова стоят рядом и подают советы. В то время в огромной школьной кухне собиралась женская часть коллектива – ведь почти все учителя жили в здании школы. Здесь и готовили, и мылись, и стирали. Иногда мешали друг другу, но я за все годы не припомню ни одной ссоры в этой «коммуналке». Наоборот, постоянно шутили, смеялись, обменивались рецептами, угощали коллег новыми блюдами, обсуждали прочитанные книги. Действительно, школа была тогда не только источником знаний, но и единственным оазисом культуры в селе.

Июньская метель

Сейчас принято идеализировать старую деревню, её традиции, уклад жизни, а также восторгаться природным умом и смекалкой крестьян, их высокой нравственностью. Все это миф. Как всегда и везде, здесь жили самые разные люди: гордые вдовы, всю жизнь хранящие верность умершему, и доступные всем «калитурные девки» (от слова «культурные»), нахватавшиеся модных словечек и развязных манер, крепкие хитроватые хозяева, складывающие по копеечке в чулок, и горькие пьяницы, прокутившие всё до исподнего, народные умельцы и, как их называли в селе, «ну совсем безрукие». Я встречала неграмотных, но очень умных мужиков и баб. Однако были и такие, чья дурь поражает меня до сих пор.

Закончился мой первый учебный год в качестве учительницы, и мы с Олей собрались в Тамбов. Вдруг погода словно позабыла, что на дворе июнь, и с неба повалил густой снег. Такого холода летом не мог припомнить никто из стариков. Оглядываясь назад с высоты своих почти девяти десятков лет, я тоже могу подтвердить: больше никогда не сталкивалась с таким стихийным бедствием. Тем не менее, мы тогда всё-таки поехали в город, поскольку была оказия – мужик вёз что-то продавать. Не могу описать этот ужасный путь: мы двигались очень медленно – рядом с лошадью, спотыкаясь, шёл жеребёнок, да и дорогу сначала развезло, а потом сковало морозом, и телега постоянно заваливалась на каких-то колдобинах. Мы надели на себя что могли, но всё равно посинели от холода.

Дома долго отогревались чаем и всей семьей уговаривали нашего возницу остаться ночевать. Но он на все доводы только угрюмо смотрел в пол и повторял:

– Надоть ехать.

Было страшно за него: снега к тому времени уже намело по колено, ветер, крепчая, срывал с деревьев почерневшие листья и остатки завязи, а хлопья летели так густо, что мы с трудом различали другую сторону улицы, Но уломать упрямца не смогли, и он под вечер отправился назад в Сураву.

Оказалось, что мы были последними, кто видел его живым. Мужик замёрз в двух верстах от села. Заблудившись в метели, он привязал лошадь к кусту и бродил в поисках дороги, пока не свалился замертво. Выжил жеребёнок. Он бросил умирающую мать и благополучно добрался до дома.

– Дурак, одно слово дурак, – сетовали мужики. – Зачем лошадь привязал? Она бы сама его, куда надо, привела...

По-моему, лошадь они жалели даже больше, чем хозяина.

Бывало, что феноменальная глупость соединялась со столь же феноменальной жестокостью. У меня училась девочка с застывшим, чуть перекошенным личиком. Она стала такой после того, как отец на глазах у детей зарубил мать, расчленил тело и стал выносить по частям в ближайший овражек. Мужик даже не скрывался от соседей, считая свой поступок совершенно правильным. Теперь он сидел в тюрьме, а оставшиеся сироты впроголодь жили с бабушкой. Односельчане старались подкормить детишек, бабы то и дело совали им хлебушка, а с сельских праздников всегда приносили кулёчки с угощением.

Впервые я увидела у этой ученицы какое-то подобие улыбки на лице, когда после каникул вошла на урок в свой уже второй класс. С момента трагедии к тому времени прошло более полутора лет.

Дела сердечные

Новый учебный год начался довольно уныло. Со мной больше не было Оли Грибковой – кто-то из уполномоченных отомстил непокорной девушке, и её удалили из нашей школы. Стараясь поменьше встречаться с этими заезжими чиновниками, я по вечерам редко выходила из своей комнаты – готовилась к урокам и проглатывала огромное количество романов, благо в школу недавно привезли две телеги книг, национализированных в соседних селах. Но когда тебе двадцать, ты одинока и живёшь вдалеке от дома, любовные переживания героев навевают особую тоску.

Иногда ко мне заходил скоротать время преподаватель истории Алексей Сергеевич Топоров. Я знала, что он влюблён в меня, но у него в другом городе жена-студентка, которой он обещал помогать до конца учёбы. Топоров просил меня подождать, пока она не окончит институт, строил планы на будущее, а я смотрела на него, спрашивала себя, нравится он мне или нет, и не находила ответа.

Возможно, наш платонический роман перерос бы во что-то большее, но тут Алексей получил письмо от родных. Они сообщали, что всю его семью раскулачили (он был родом из крестьян какой-то северной губернии) и сослали в жуткие, совершенно гиблые места. На Топорова это известие страшно подействовало: Алексей замкнулся в себе (никому, кроме меня, не рассказал о своем горе), стал молчаливым и угрюмым. Мне кажется, он искал способы помочь близким, наверное, куда-то писал, но, конечно, безрезультатно. Сейчас понимаю, что нужно было поддержать его, самой сделать шаг навстречу, но тогда не позволила гордость. Я, видимо, не любила его.

Первой светлой минутой в этой непроглядной слякотной осени был приезд моей одноклассницы Жени Романовской. Она неожиданно вошла в учительскую во время педсовета, вся раскрасневшаяся от смущения и морозца. Оказывается, её прислали на место Оли, и нам теперь предстояло вместе работать.

Мы поселились в одной комнате, и Романовская как будто пробудила меня от спячки. В суравской глубинке словно повеяло свежим ветром нашей тамбовской экспериментальной школы повышенного типа. Вспоминая педагогические приёмы физрука Аткарского, мы теперь, кроме работы в начальных классах, с Женей вдвоём проводили уроки физкультуры и у старшеклассников, включая сюда и акробатику, и снарядную гимнастику, и наши знаменитые «пирамиды».

Мы, видимо, были первыми, кто показал жителям этого села, что такое футбол, волейбол... Вокруг нас стала собираться крестьянская молодёжь, появились друзья, и я стала чувствовать себя в Сураве вполне своим человеком.

Из-под перы Брынзы

Вскоре в школе начал работать новый преподаватель физики и математики Анатолий Сергеевич Торопынин, которому суждено было стать моим мужем. Его приезду предшествовала одна история, наделавшая много шуму в районе. В газете «Тамбовская правда» тогда часто выходили всевозможные скандальные статьи за подписью «Брынза» (не знаю, был это псевдоним или настоящая фамилия автора). Однажды журналист побывал в селе Арапово (позже оно было переименовано в Красносвободное), и тут в поле его зрения попал детский дом, который иногда еще называли Араповской детской коммуной. Кто-то из жителей села наговорил Брынзе про всякие ужасы разврата в этом учебном заведении. Я понимаю крестьян, они только так и могли истолковывать, скажем, спортивные занятия ребят на свежем воздухе в одних трусиках и маечках. Да к тому же мальчики вместе с девочками! Я сама школьницей прошла через подобное непонимание взрослыми новых веяний, а ведь училась в городе, где всё приживается куда быстрее. Здесь же перед глазами крестьян проходили не только уроки физкультуры, но и купания в реке, и ночные пионерские костры, и многодневные походы с ночёвками в палатках. В косной и дикой деревне с её особо строгими моральными устоями такие сцены вызывали у людей настоящий шок.

Понимаю я и журналиста. Он немало колесил по губернии в поисках фельетонного материала, «разоблачающих фактов». А тут араповцы сами свидетельствуют о безнравственных поступках воспитанников и педагогов детского дома. Упустить такой случай Брынза просто не мог, и вскоре вышла статья «Араповские кошмары», которая количеством всевозможной грязи затмила все предыдущие творения этого автора.

Партийные и правоохранительные органы сразу среагировали на публикацию, и учителя коммуны были арестованы. Пока шло разбирательство, они просидели за решёткой несколько недель в одних камерах с уголовниками. Можно представить себе, что пережили эти люди. Оклеветанные, совершенно морально уничтоженные, они ждали последнего акта своего позора – суда. Но суд не мог состояться – ни один из «фактов», приведённых в статье, не подтвердился. Преподаватели вышли на свободу. Среди них был и Торопынин.

Конечно, после этого скандала педагоги не могли вернуться в свой детский дом. Тем более что там уже был набран новый коллектив. Учителям предложили другие места работы. Так Анатолий Сергеевич и оказался в Сураве.

Несмотря на снятое обвинение, он все никак не мог окончательно прийти в себя. Сказывались дни, проведённые в тюрьме, и приобретённая там вялотекущая пневмония. Превозмогая себя, Торопынин работал, пока не началось ухудшение, и директор приказал срочно отвезти больного в Тамбов – пусть его там осмотрят специалисты. Судьбе было угодно, чтобы сопровождала его именно я, и эта поездка изменила всю мою жизнь. Женщины быстро влюбляются в двух случаях: либо когда кем-то восхищаются, либо когда жалеют. Причем русским, наверное, ближе второе. Так случилось и со мной. Было очень жаль этого сильного человека, прошедшего через ад и подкошенного сейчас болезнью. Так хотелось помочь...

Через месяц мы уже стали мужем и женой.

«Головокружение от успехов»

А ещё через месяц я в минуту смертельной опасности смогла по-настоящему оценить характер Анатолия и почувствовать одновременно уважение и страх.

Нас, как и всех учителей школы, постоянно заставляли присутствовать на колхозных собраниях, сельских сходах и прочих мероприятиях, составлять протоколы, проводить читки, делать политинформации. Когда шли собрания в отдаленных частях села или соседних деревушках, приходилось быть и за ведущего, и за секретаря, отвечать на вопросы, выслушивать жалобы.

А к кому ещё могли обратиться запуганные безмозглым обобществлением, ничего не понимающие крестьяне, чтобы их не обворовали, не высмеяли, а объяснили всё доступно и понятным языком? Конечно, к «учителкам».

В тот мартовский день 1930 года нам предстояло нелёгкое дело: нужно было ознакомить суравцев с только что вышедшей статьей Сталина «Головокружение от успехов». В ней впервые был поднят вопрос о перегибах в деле коллективизации. И хотя «перегибы», а точнее бесчеловечные методы этой кампании понимал с самого начала любой мало-мальски умный человек, после указания «сверху» у всех словно раскрылись глаза. Крестьяне же реагировали особенно бурно, сразу начинали искать вокруг виновных и требовали расправы. Поэтому в колхозной парторганизации нас предупредили: ограничиться только чтением статьи, никаких обсуждений не проводить, ничего не комментировать.

И вот мы втроём – я, Анатолий и ещё один комсомолец-десятиклассник – сидим в углу за столом в большой прокуренной избе на окраине Суравы. Комната до отказа набита мужиками. Все хмурые, взвинченные, кто-то из них пытается выплеснуть свои эмоции во время читки, и только стоящие рядом осаживают его, желая выслушать всё до конца.

Дочитываю последнее предложение, несколько секунд тишины, и сразу рёв из трех десятков глоток. Каждый кричит своё, ничего не разобрать, а мы, пользуясь суматохой, начинаем потихоньку собираться. Рослый, видимо, поднаторевший в таких делах парень слегка утихомиривает мужиков и пробирается к столу:

– Значица, так... Записывай. Мы, крестьяне села Сурава... А ты чего не пишешь, а?

Пытаюсь объяснить, что нам не велено вести протокол, ведь это не собрание, а просто читка, что они должны сначала всё обдумать, а потом могут выступить в прениях на общеколхозном сборе. Но чувствую, как неубедительно звучат мои слова. В воздухе повисла угроза. И тут было произнесено роковое:

– Сталин обращается к нам! Просит бороться с перегибами! А кто устроил эти перегибы? Вот они, вот эти! Сталина хочут обмануть, протокол не пишут! Бей их!

– Бе-е-ей! – заревела толпа и ринулась на нас. Лиц не видно, сплошные раззявленные рты. Особенно врезался в память взлохмаченный старик с грязной щетиной и оскаленными жёлтыми зубами. Кто-то ударил по единственной керосиновой лампе, и чёрные фигуры, едва различимые во тьме, нависли над нашим столом...

Нас спас Анатолий. В какую-то долю секунды он опрокинул стол, отгородившись им от толпы, и гаркнул так, что его голос перекрыл все остальные. Страшно, матерно, остервенело. Внезапно наступила тишина. И в ней особенно чётко прозвучали его короткие язвительные фразы.

– В тюрьму захотели? Только троньте, идиоты! Вам тогда протоколы не нужны будут. Все сядете! Все!!

И тут же требовательно:

– Свет! Зажгите свет!

Мужицкая масса не шевелилась.

– Свет сейчас же! Петька, я кому говорю!

Кто-то чиркнул спичкой, загорелся фитилёк. Анатолий обвёл взглядом лица – все опускали глаза. Жестом показав нам держаться за его спиной, он двинулся на толпу. Мужики не выдержали, расступились. Мы прошли по живому коридору до двери, и никто не произнёс ни слова.

Когда мы были уже далеко от этой избы, Анатолий закашлялся, и из его горла выскочил кровавый сгусток – результат травмы голосовых связок.

Первый репродуктор

Как ни странно, мужики были благодарны Торопынину, что он не дал свершиться кровавой расправе и в то же время не донёс на них. Крестьяне уважали Анатолия, и не только за характер, а в первую очередь за знания, которые он давал их детям, и новшества, которые появились в селе с его приездом.

Главным и самым удивительным подарком для жителей села стало радио – первое в Сураве. Два дня провёл мой муж с другим преподавателем-физиком Денисом Семёновичем Остроуховым на крыше школы. Продуваемые морозным ветром, они собирали из подручных материалов радиоантенну. После этого один ходил с завязанным горлом, другой хватался за поясницу. Но оба улыбались, глядя, как крестьяне и учителя по очереди прикладывают к уху наушники, а в них сквозь радиопомехи прорываются истерические нотки голоса наркома просвещения Луначарского.

В дальнейшем Торопынин с Остроуховым усовершенствовали аппаратуру, купили в городе лампы и динамики. И теперь уже все суравцы могли слушать передачи на площади у школы, где на столбе целыми днями надрывался огромный чёрный репродуктор.

Молодые преподаватели к этому времени уже занимались оборудованием кабинета физики. Начинали они вдвоём, но потом им стали помогать старшеклассники – члены физического кружка. Через год этот кабинет был признан лучшим в районе.

А за Анатолием уже ходила толпа мальчишек, мечтающих научиться фотографировать. Фотоаппарат был один на всю школу, и не всякому во время занятий удавалось даже подержать его в руках. Крестьянские детишки прямо-таки захлебывались от радости, когда на листе фотобумаги проступали знакомые лица их соседей и одноклассников. Фотография нашей школы, сделанная в те годы, попала ко мне случайно спустя шестьдесят с лишним лет, но, без сомнения, её сделал кто-то из фотокружка Торопынина – больше никто в селе не умел фотографировать.

Фельдшер Банников

Кроме учителей, в Сураве вообще не было в то время образованных людей, которых можно было бы назвать специалистами своего дела. Бывший земский врач уехал отсюда ещё в начале двадцатых, никто из медиков не хотел забираться в такую глушь, и суравскому руководству пришлось назначить своего фельдшера. Чтобы ветеринару Банникову разрешили занять эту должность, его послали на какие-то курсы. Но и это не помогло: он путался в названиях болезней и лекарств, не умел делать инъекции и, по-моему, боялся крови. Крестьяне всё это понимали и посему продолжали ходить к бабкам-знахаркам и повитухам, стараясь не утруждать своего официального лекаря.

Скучая без работы, Банников занялся пропагандой гигиены и здорового образа жизни. До сих пор помню, каких трудов мне стоило не рассмеяться на его лекции. Фельдшер рассказывал ребятам о страшной болезни «турбекулёз», от которой умерли Чехов, Левитан, Надсон, – тут он старательно прочитал по своей тетрадке с десяток известных фамилий. Способ уберечься от этой напасти, по Банникову, был прост – надо чаще мыть руки. Доктор Чехов и прочие, судя по всему, их не мыли...

Возможно, этот эпизод, да и само лицо фельдшера Банникова стёрлись бы из моей памяти, если бы судьба не столкнула меня с ним в самый ответственный момент моей жизни.

Заканчивался январь 1931 года. Скоро мне предстояло стать матерью. Через несколько дней предполагалось пойти в декретный отпуск и уехать в Тамбов – поближе к маме и нормальным врачам. Я не знала тогда, что люди в белых халатах тоже подневольные, им часто приходится сознательно идти на то, что в любой стране назвали бы должностным преступлением. Только через два десятилетия знакомая гинеколог призналась мне, что их страшно ругали, когда женщины рожали после рассчитанного срока – приходилось держать ответ за каждый день «перехаживания». И наоборот, медиков всячески поощряли, если роды происходили раньше времени. Считалось, что таким образом они экономят для государства деньги, идущие на оплату предродового отпуска. И врачи вынуждены были постоянно уменьшать сроки беременности, рискуя здоровьем женщин. Тамбовские врачи обманули меня ровно на месяц (именно обманули, потому что ребёнок оказался совершенно доношенным).

Среди ночи нежданно-негаданно начались схватки, и я поняла, что в Тамбов мне уже не попасть. Разбудила супруга, но он с чисто мужской логикой посоветовал мне потерпеть до утра. Только малыш терпеть не хотел, и пришлось Анатолию бежать за повитухой. Она оказалась в ту ночь на другом конце села, километрах в четырёх от школы. И пока ходили туда, ко мне привели фельдшера Банникова, чтобы не оставлять совсем одну.

Не знаю, кому из нас было в ту ночь труднее. Он совсем посерел от страха, руки его тряслись. Мне кажется, он сбежал бы от меня, если бы не наши школьные преподавательницы, столпившиеся у дверей. Это они заставили его продезинфицировать руки и снабдили всем необходимым. Банников не приближался ко мне до самого появления ребёнка. Чуть придя в себя, я удивилась странной тишине.

– Почему он не кричит?

– Мёртвенький.

– Нет! Не мёртвый! Тряси его! Сильнее тряси!

Брезгливо держа младенца на вытянутых руках, Банников неумело встряхнул его. Послышался протестующий писк.

– Он и вправду живой! – обрадовался фельдшер. На мой вопрос, кто же у меня родился, он долго «это» разглядывал, прежде чем решить:

– Кажись, девка...

Я только потом поняла, какой тогда подвиг совершил Банников. Мне по секрету рассказал один из суравцев, что ещё будучи ветеринаром, он боялся принимать отёлы у коров и приглашал опытного мужика-коновала. А тут первые роды, да ещё у самой учительницы! Он так потом и говорил бабам, убеждая их рожать в присутствии специалиста (то есть его):

– Я даже у учительницы принимал. И ничего, довольна.

Ленка

С появлением Галочки на меня свалились новые заботы. А через месяц уже пришлось приступать к занятиям. Стало ясно, что нам не обойтись без няни. Претендентов на это место хватало, но найти подходящую помощницу было нелегко. Первая няня утащила ребёнка на посиделки и попыталась накормить грудняшку подсолнечными семечками. На моё возмущение, что малышка может подавиться, бабы сочувственно покивали:

– Да, иногда давятся. Бывает.

Удивительно, что, понимая опасность, они всё равно продолжали давать детям и семечки, и горох, и мелкие предметы, а с трех-четырех лет ребятишки вообще безнадзорно бродили по улице. Не потому ли детская смертность в Сураве была поистине чудовищной – до совершеннолетия не доживала и половина родившихся.

С няней мне помогла наша уборщица Паша Травина – добрый гений всего коллектива. Она посоветовала взять «за харчи» Ленку, тринадцатилетнюю девочку-сироту, которая жила в многодетной семье дальних родственников. Те только рады будут избавиться от лишнего рта. Так вместо одного ребёнка у меня стало два.

Первое впечатление было жутковатым. Передо мной стояло испуганное существо в обносках. Босая, руки в цыпках, волосы подозрительно нечесаны. Я сразу подумала, что у неё вши. Но уж больно жаль было отказываться – Лена смотрела так умоляюще, что я решила рискнуть.

Сразу вымыла ей голову и подстригла по модному тогда фасону «в рамку». Потом подарила частый гребень и строго сказала, что она должна выгнать им всю оставшуюся живность в три дня, иначе придётся расстаться. Лена делала это с таким усердием, что на голове появились ссадины, но моё условие было выполнено.

Цыпки я, по совету Травиной, лечила ей топлёным маслом. Пришлось перешить для неё кое-что из моих платьев, и я никогда не видела такого восторга и благодарности в глазах ребёнка. У меня не было лишнего матраца, и на первое время я подстелила вместо него под простыню стопки газет и старые одеяла. Каково же было мое удивление, когда девочка утром радостно сообщила, что никогда не спала так мягко. Оказывается, дома она лежала на досках, накрытых мешковиной.

Лена помогла мне как бы изнутри увидеть всю дремучую дикость деревни начала тридцатых годов. Её детская память была набита страшными суеверными историями, при этом она не знала самых простых вещей, не понимала назначения обычных бытовых предметов. Девочка, например, в первый раз в жизни увидела утюг – примитивнейший, который нагревают на плите, – и никак не могла сообразить, что с ним делать. Когда я научила её глажению, Ленке это очень понравилось, и с тех пор она гладила свои платьица всякую свободную минуту. Мне пришлось показывать ей буквально всё: как шить, как готовить, как стирать, как обращаться с малышом. Приёмы любой работы Лена схватывала с первого раза, а при её старательности я была спокойна, что всё будет сделано как надо.

Умненькая и пытливая, она оставалась до тринадцати лет почти неграмотной. Когда-то походила в первый класс, а потом родственники перестали её «посылать в школу». Видно, им было удобнее, чтобы девочка вместо учёбы выполняла грязную работу. Я тоже не имела возможности посадить её в класс – мне было важно, чтобы она сидела с дочкой именно во время уроков. Но оставить Лену без образования я не могла и стала заниматься с ней по вечерам. Когда мы переезжали на каникулы в Тамбов, её учила моя сестра – одна из лучших педагогов города.

Лена прожила с нами около двух лет. Она сдала экстерном экзамены за начальную школу и уже осваивала программу 5-6 классов. Но к тридцать третьему году нам пришлось расстаться – начался голод, я в это время стала студенткой и просто не в силах была прокормить девочку. Мы нашли Лене место няни в другой семье учителей, и она вместе с ними вскоре переехала в Подмосковье. Я с ней постоянно переписывалась. Несколько раз Елена приезжала в гости – ведь мы стали для неё как родные. С годами она превратилась в миловидную весёлую девушку, работала на стекольном заводе, продолжала учиться.

Последняя весточка от Лены пришла в конце войны. Она писала, что, пока была на фронте, у родственников мужа умер её единственный ребёнок, а о самом муже-солдате ничего не известно уже несколько месяцев. Вечно Бог карает кого не надо...

Удары судьбыи островки счастья

Впрочем, судьба жестоко обошлась не только с Леной. Началась война, все мужчины, с кем я работала в Сураве – и учителя, и ученики, – встали на защиту страны. С тяжёлым заболеванием вернулся оттуда Торопынин, попал в плен физик Остроухов, погиб мой самый талантливый ученик Костя Загузов.

Жизнь нанесла удар и директору нашей школы Солонцову. За несколько лет до войны я видела его в Воронеже преуспевающим политруком Красной Армии. И вдруг всё полетело кувырком. Под Орлом он попал в окружение. Плен, исключение из партии, знакомство с советскими лагерями...

Я случайно узнала о его несчастии и пришла навестить. Совершенно незнакомый мне человек сосредоточенно смотрел в пол остановившимися глазами.

– Ты что, Алёша, не узнаешь Нину Семеновну? – спросила его жена.

– Почему? Узнаю, – хмуро отозвался Алексей Никифорович, словно мы оторвали его от каких-то важных мыслей.

Я не могла поверить, что это – тот самый Солонцов, несгибаемый, энергичный, безжалостный, от одного имени которого трепетала вся Сурава. Но вспомнился суд над шестью кулаками, нищая изба, куда он привел нас на «раскулачивание», испуганные глаза женщин и детей, и я не смогла по-настоящему пожалеть его.

Алексей Никифорович так и не оправился, через несколько лет его уже не было в живых. Не намного пережила его и жена.

Мне тоже нелегко дались эти годы. Ещё до отъезда из Суравы я развелась с мужем – задатки супермена хороши в бою, но непереносимы в семейной жизни. Потом был институт, война, трудовые фронты, бомбёжки, голодовки, десятилетия работы в педагогическом училище. Год за годом в памяти всё больше стираются лица суравских крестьян и озорные улыбки ребят. И почему-то всё чаще вспоминаю один незначительный эпизод.

Яркий весенний день. Я задержалась на волейбольной площадке – старшеклассники попросили меня показать подачу с левой руки (они все время хотели, чтобы я была за капитана, ведь это мы с Романовской научили их игре). И вдруг слышу голос моей мамы. Она стоит у окна и держит на руках трехмесячную Галю.

– Мамочка заигралась, а дочка кушать просит.

Мне становится немного стыдно – что это я, в самом деле! И, отбросив мяч, иду им навстречу. Невдалеке муж в окружении ребятишек колдует со своим фотоаппаратом. Пронзительное солнце, пробивающаяся зелёная трава и необыкновенно острое ощущение счастья.

Почему я вновь и вновь возвращаюсь к этой минуте? Она была совсем не типичной для нашей напряженной и одновременно тусклой суравской жизни. Жизни среди нищей, убогой деревни, раздираемой распрями, среди ломающихся традиций, мировоззрений и судеб. Но, наверное, именно такие островки счастья помогали нам выжить тогда и греют нас потом до старости. И эта память о счастье – самое дорогое, что мы унесём с собой.

Город на Цне. – 1997. – 9 января (№ 2), с. 7.; 16 января (№ 3), с. 7.; 23 января (№ 4), с. 7.

Н. Хлебникова. Мы все учились понемногу

2022-08-04T14:12:27.191Z

Время перемен, глобальных и школьных

Заканчивалось лето 1916 года. Газеты были заполнены сводками с полей войны. О ней были и все разговоры вокруг: о новых наборах, нехватке продуктов, гибели близких... Наша семья тоже переживала тяжелые времена – полтора года назад мы потеряли отца, два года прошло со смерти старшего брата. На руках у матери оставалось четверо малолеток, и, если бы не помощь старшей сестры Раисы, трудно представить, что бы с нами было.

Она работала учительницей в селе Измайловка близ Знаменки. Ее крохотной зарплаты, конечно же, не хватило бы на всех, но семью выручал так называемый «строгановский паек»: два пуда муки и пуд пшена в год (такую помощь оказывал граф Строганов всем учителям, работавшим в его имениях). Этим мы в основном и питались.

Близилось начало учебного года. Рая собиралась к отъезду в село. Укладывая вещи, она обсуждала с мамой семейные проблемы, и вдруг разговор коснулся меня: «Какая школа! Ей еще восьми нет. Подождет годок». (Детей тогда было принято отдавать в школу в восемь-девять лет, чтобы они закончили начальное трехклассное образование к двенадцати.)

Мне представилось, как опять потянутся серые однообразные будни. Рая будет далеко, братья с утра в школе, а я целые дни одна – помогаю маме и перечитываю все те же книги (читать я начала еще до четырех лет и к этому времени проглотила почти всю домашнюю библиотечку). И такая тоска подступила к горлу, что я не выдержала и впервые в жизни устроила страшный рев. Хочу в школу, и все тут! Рая подумала и согласилась – пусть идёт, коли хочет, все равно через три месяца восемь стукнет.

...Каким огромным и торжественным казался наш рекреационный зал в начале дня! Все три класса 6-й народной женской школы выстраивались здесь на утреннюю молитву. Это здание, кстати, сохранилось и сейчас – в нем разместилась гимназия, более известная в Тамбове как 12-я школа. С портрета сердито смотрел император Николай II, и святые на иконах тоже словно были недовольны нами. Но вот в тишине звонкий детский голосок затягивал «Царю небесный», и все ученицы хором повторяли слова молитвы.

Вскоре такими постоянными утренними запевалами назначили меня и одноклассницу Веру Гусеву. До сих пор помню ужас этих своих первых выступлений на аудитории. На меня смотрят две сотни глаз, а я должна не перепутать, не сбиться, произнося: «Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твое! Победы благочестивому императору нашему Николаю Александровичу на супротивные даруя»... В паузах, когда отгремит хор, слышно, как над нами произносят эти же слова другие ребята, ведь на втором этаже еще одна школа – мужская народная номер 9.

К началу весны портреты царя были вынесены, и на стенах разместилась целая галерея членов Временного правительства. Теперь мы после слов «достояние твое» не упоминали императора, а тянули: «Победы благочестивому Временному правительству-у…»

А через год после этого мы уже начинали день с «Интернационала», и в рекреационном зале не осталось вообще никаких портретов и икон. Нам так даже больше нравилось, мы теперь могли резвиться здесь вовсю, не смущаясь ничьими строгими взглядами. В те годы преподаватели и архитекторы школ еще понимали, что детям между уроками нужно поиграть, подвигаться. Поэтому и отдавалась чуть ли не половина площади здания под рекреационные залы, что в переводе с греческого и означает – залы для перемен. Они были одновременно и актовыми, и спортивными, и просто коридорами – ведь сюда выходили двери всех классов. Потом в большинстве школ города их начали перестраивать, выгадывая помещения для новых кабинетов. А дети стали проводить перемены в узких коридорчиках, где им категорически запрещается бегать и прыгать. Глядя на них, я с благодарностью вспоминаю нашу школу и учителей. Как умело и ненавязчиво организовывали они в перерывах между занятиями массовые игры, соревнования, импровизированные концерты! Как самозабвенно играла с нами Елена Васильевна Клокова в жмурки: ничуть не боясь «уронить авторитет», она с завязанными глазами разыскивает нас, а мы с визгом разбегаемся...

Но вот мы входим в класс, и Елена Васильевна сразу становится серьезной и строгой. Мне потом самой пришлось несколько лет преподавать в начальной школе, я подготовила к этой профессии сотни студентов педагогического училища, но всегда образцом для подражания, неким духовным и профессиональным эталоном для меня оставался образ этой моей первой учительницы. Я не помню у нее никаких особых методических приемов. Спокойная, деловая обстановка, четкие доходчивые объяснения, частые инсценировки рассказов и стихов. Основной же секрет Елены Васильевны был в том, что она ощущала не только настроение класса, но и каждой ученицы в отдельности. Словно между ее сердцем и нашими были протянуты ниточки, и как только какая-то из них ослабевала или начинала дрожать, Елена Васильевна сразу это чувствовала. А ведь нас было в классе больше тридцати.

Наша учительница не имела своих детей, и всю мощь нерастраченного материнства и огромной душевной доброты она отдавала ученикам и племянникам мужа. Эту семью, Свирчевских, я немного знала: Камилла была моей ровесницей, Густав чуть старше, Генрих моложе. Тогда они все были счастливы. Трагедия произошла позже, когда Генрих – правоверный комсомолец – донес на своего отца, обвинив его в антисоветских высказываниях. Свирчевского-старшего арестовали. От Генриха отвернулись все родственники. А вскоре и комсомольские вожаки, которые вначале так приветствовали его поступок, стали относиться к этому тамбовскому Павлику Морозову как к сыну врага народа. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Но вся эта история тяжело отразилась на Елена Васильевне. Ее муж очень переживал и вскоре умер, а сама она резко состарилась и словно ушла в себя.

С поленом под мышкой и миллионом в кармане

В 1919-м мы дружно плакали, расставаясь с Еленой Васильевной. Начальная школа была окончена, и вместе с ней кончилось относительно спокойное школьное детство. Теперь наш класс бросали из одного здания в другое, даже сам номер школы изменялся раза четыре.

Темное зимнее утро. В окнах школы тусклый керосиновый свет. Я с трудом открываю дверь одноэтажного кирпичного дома на Покровской (Кронштадтской) – руки заняты: в одной портфель, а в другой два полена для отопления класса. Их должен был принести каждый, и доставать эти дрова было куда труднее, чем учить уроки.

Растапливаем печь и садимся вокруг нее, протягивая к огню закоченевшие пальцы, а учитель начинает свой рассказ о жарких странах или древних народах. Писать можно только через час-полтора, когда нагреется воздух в классе и оттают чернила.

Еще хуже стало потом в стареньком особнячке на Советской – там постоянно дымила печка, и мы несколько раз угорали.

Уходили и приходили новые учителя, причем их все время не хватало. В самый пик голода, тифа и разрухи гражданской войны – зимой 1919-1920-го – у нас почти все предметы вела несчастная, издерганная Евгения Флориановна Садовская. Наши мальчишки не любили ее, называли презрительно Евгешкой, но только она и ее сестра Мария Флориановна не бросили нас тогда, продолжая работать за совершенно символическую зарплату. Страну трясла инфляция. Сестра Раиса прибегает с работы (она преподавала тогда уже в Тамбове) и торопит маму:

– Скорей на рынок – может, еще что-то купим. Завтра деньги совсем упадут!

Двухнедельной зарплаты хватало на две буханки хлеба и полтора-два килограмма крупы. И то, если сразу купишь. Поэтому одно время деньги стали выдавать понемногу через день. Но и это не спасало. Люди тащили на рынок все что можно, продавали, меняли даже самые необходимые вещи – только бы прокормиться. Мальчишки размахивали коробками спичек:

– Спички за «лимон»! Кому спички за «лимон»?

Помню, с какой ненавистью я смотрела на свои первые заработанные миллионы. К нам в школу зашел тогда какой-то вербовщик и предложил подработать на уборке яблок. Мы вкалывали наравне со взрослыми три дня – думали, расплатятся яблоками, но нам дали по два «лимона» – цену двух коробок спичек...

Подопытные кролики наркома Луначарского

Помимо голода и холода, полного отсутствия учебников и нехватки учителей, на ребят обрушилась еще одна беда: школьные эксперименты наркома просвещения Луначарского. На наше счастье, мы к тому времени уже простились с начальной школой, а тем, кто был моложе нас лет на пять, пришлось познакомиться с обучением чтению методом целых слов.

По замыслу его изобретателей, глупо было тратить время на разбор слов по слогам: узнал буквы – и начинай схватывать слова целиком. Просто и хорошо! Но ребята, которые быстро и легко осваивали «кот» или «дом», почему-то никак не могли прочитать популярные в то время слова «коммунизм», «революция», «пролетариат». И учителя, в том числе и моя сестра, тайком стали обучать детишек слоговому чтению.

Нам же пришлось столкнуться с модным тогда «предметным методом». Суть его была проста: не нужны отдельные уроки математики, истории и прочего. Главное – вещь, явление, предмет. Он мог быть любым: например, «гусь». На одном и том же уроке учитель рассказывал, что это за птица, где живет, чем питается, тут же решались задачи с гусями, писались предложения, где попадалось это слово, склоняли его по падежам, могли познакомиться с рассказом Толстого «Как гуси Рим спасли» и так далее. Следующий урок был посвящен какому-нибудь другому предмету: мельнице или корове. К счастью, в Наркомпросе кто-то быстро осознал идиотизм этого метода, и с нового учебного года о нем уже не вспоминали.

Зато вскоре над нами провели еще один эксперимент, который вошел в историю педагогики под названием «бригадный метод». Начало его совпало с переходом нашей школы в здание бывшего епархиального училища (сейчас там РОВД Ленинского района). Эти помещения только что освободила губчека, и мы вначале чувствовали себя здесь как в доме с привидениями. Помню, одноклассница Лида Смирнова все уговаривала меня заглянуть с ней в подвал, уверяла, что полы там залиты кровью, а на стенах следы от пуль.

К этому времени – началу нэпа – наладились дела с отоплением и электричеством, был набран полный штат учителей. Классы теперь наполнились ребятами (в период невзгод многие не ходили в школу). За одними партами сидели мальчики и девочки с возрастной разницей по пять-шесть лет, дети дворян и интеллигенции – начитанные, свободно владеющие иностранными языками – и полуграмотный юный пролетариат. И многим «бригадный метод» был очень на руку.

В нашей школе его так не называли, более привычным был термин «групповое обучение». Классы делились на несколько групп (бригад). В нашем их было пять. В каждой имелся свой бригадир, отвечающий за успеваемость всех своих подопечных. Уроки тогда проводились чаще всего в форме докладов: преподаватель раздавал бригадам темы, и ребята должны были всей группой готовить «сообщение». Учитель же только добавлял, поправлял, делал выводы. А потом ставил общую оценку – всей бригаде, причем отметки были только две: «успевает» и «не успевает».

Можно представить, какие знания получали ребята при такой системе! Спрос был в основном с одного бригадира. В нашей группе на эту должность назначили меня, как самую исполнительную. И мне приходилось отдуваться за всех: писать не только основной доклад, но и выступления для каждого, ведь на оценку влияла так называемая «активность группы». Все члены бригады должны были хоть что-то добавлять к «сообщению».

«Бригадный метод» умер сам по себе задолго до его отмены сверху. Хотя было принято считать, что этот метод воспитывает человека коммунистического завтра и является школой коллективизма. Педагоги старой закалки (а их у нас было девяносто процентов) просто не могли работать по такой системе, калечащей души детей. Каждый из них придумывал свои приемы и требования, чтобы вырваться из этого порочного круга. Преклоняюсь перед ними – ведь трудно представить себе более бесправного человека, чем школьный учитель того времени. Он находился под постоянным прессом указаний и инструкций Наркомпроса, должен был неукоснительно следовать учебной программе, которая изменялась чуть ли не ежемесячно. Он должен был взвешивать каждое слово, каждый жест, чтобы его не обвинили в религиозности, антисоветских взглядах, субъективизме и прочих грехах. Руководство могло прикрепить учителя к конкретной школе без права увольнения и перехода в другую, объявив его «мобилизованным по линии ликбеза», «по линии политпросвета», «по постановлению наробраза» и т.д. Но бывало и наоборот: человека выкидывали с работы по какому-нибудь скоропалительному решению, которое могло принять не только начальство, но и сами ученики.

Юные хозяева жизни

Система ученического самоуправления наносила школе вред еще больший, чем эксперименты Луначарского. Дорвавшиеся до власти маленькие Шариковы обрушили свой гнев в первую очередь на тех преподавателей, которые заставляли их хоть что-то учить и запоминать. Из-за этого некоторые учителя начали заискивать перед учениками, другие обреченно ждали своей участи, однако многие просто не обращали внимания на учкомы и школьные советы, продолжая работать так, как считали нужным.

Моя приятельница Анна Филипповна Панина, с которой мы работали потом в педагогическом училище, рассказывала мне, как в те годы ее профессиональная пригодность обсуждалась на таком школьном совете. Ребята устроили, как сейчас сказали бы, переаттестацию всем своим учителям и решали, кого из них следует оставлять, а кого нет. Послушав, как расправляются юные хозяева школы с другими преподавателями, Анна Филипповна уже считала себя изгнанной. Редко кто из учеников любит математиков, к тому же она была достаточно требовательна к ним и вообще «из бывших». Но, как ни странно, большинство голосовало за то, чтобы оставить Панину в школе, охарактеризовав ее в протоколе так: «нудная, но не вредная».

В 1921-1922 учебном году в школах прошла чистка сверху, были изгнаны все учителя, заподозренные в недостаточной лояльности к советской власти. И называть педагогов теперь следовало совершенно диким для русского языка словом «шкрабы» (сокращенно от «школьный работник»). Но вместе с тем возросла роль педагогических коллективов, и активисты самоуправления уже не могли так безудержно править в школе. Учкомам теперь не разрешали обсуждать всех преподавателей подряд, только если против кого-то из них выдвигалось достаточно серьезное обвинение. Но зато какие разгорались словесные битвы при разборе поступков самих ребят или спорах о том, что нужно, а что нет человеку при коммунизме!

Помню битком набитый зал, красные потные лица. Мы, младшие, жмемся к стенке — основная схватка идет между теми, кто на два-три класса старше нас. В самый пик баталии, когда у противников уже сжимались кулаки, кто-то крикнул: «Где Кроха!» И тут вокруг загалдели: «Пусть Кроха скажет! Он им враз разъяснит! Враз срежет! Давай его сюда!»

Тут же был выдвинут стул, и взъерошенный сердитый Кроха, он же Коля Карельский, полез на эту импровизированную трибуну и начал что-то горячо доказывать, размахивая руками. Как жаль, что сейчас уже забыла, о чем был тот спор...

Он был тогда очень авторитетен среди ребят, этот маленький, резкий, умный Кроха, будущий писатель Николай Вирта. Без него не обходилось ни одно собрание, ни один спектакль. Он писал все тексты для «Синей блузы». Потом он исчез, и его не было в школе около трех лет. И вдруг за несколько месяцев до выпуска Коля появился в нашем классе. Но это был уже совершенно другой человек: замкнутый, сжатый как пружина, он старался ни с кем из нас не разговаривать, обрывая всякие попытки вступить с ним в контакт. Мне рассказала по секрету одноклассница, что у Николая был расстрелян отец. Не знаю, правда ли это: я потом специально просматривала биографии Вирты, но нигде такой факт не упоминался. Конечно, Николай был в то время очень похож на человека, перенесшего тяжелую психологическую травму. Именно тогда он начал печатать свои рассказы, и мы знали, что Николай, помимо школы, учится на каких-то курсах при редакции газеты.

Персонажи четырежды лауреата Сталинской премии

Помню, с какой жадностью я читала в конце тридцатых только что вышедший тогда роман Вирты «Закономерность». Ведь описывалась наша школа, наши учителя. Даже фамилии не очень были изменены: Саганский – это, конечно, словесник Александр Васильевич Сохранский, Маркин – историк Василий Иванович Марков, Зорин-старший – преподаватель литературы Аврорин и так далее. Но чем дольше я вчитывалась, тем яснее понимала, что между этими литературными персонажами и нашими учителями сходства не больше, чем между злым шаржем и живым человеком.

Да, Марков действительно носил военную форму, и была у него привычка почесывать правой рукой левую щеку. Но я никогда не слышала, чтобы «с воодушевлением говорил он о первом конгрессе Коминтерна, субботниках и их великом значении» и прочем, что приписывает ему Вирта. Слово «воодушевление» вообще не подходит к Василию Ивановичу – он был гораздо сдержаннее, умнее, сложнее. Он умел двумя-тремя фразами обобщить наши «сообщения» так, что все бессвязные куски становились на свои места и создавалась единая картина исторического события. Он учил нас отвечать кратко, четко, по существу, анализируя и делая выводы. А выводы напрашивались страшноватые. Помню, он сравнивал ход английской и французской буржуазных революций, свержение и казнь монархов, разгул черни и разногласия среди победителей, гибель Робеспьера и Кромвеля, выплеск революционной агрессивности за пределы страны, войны, реставрация... И вдруг Валя Ермакова спросила:

– А что, у нас тоже будет война? (Мы так все устали от гражданской.)

Василий Иванович улыбнулся:

– Будем надеяться, что нет, – и тут же спохватился: – Ведь мы разбираем буржуазные революции, а у нас социалистическая.

Марков говорил все в точности так, как полагалось в те годы, и школьное начальство, хоть и недолюбливало его, ни к чему не могло придраться. Но все же что-то было им посеяно в наших душах такое, что я и все мои одноклассники никогда не принимали близко к сердцу лозунги и громкие фразы, которыми обильно пичкала нас сталинская идеология.

И Александр Васильевич Сохранский совсем не казался трусом, как изобразил его Вирта. Хотя ему, бывшему преподавателю гимназии, было невыносимо трудно подстраиваться под сумасшедшие завихрения нашей учебной программы. То лозунг «Сбросим Пушкина с корабля современности!» (плакат с такой надписью несколько месяцев висел в нашей школе), то тематический урок «Как относиться к литературным попутчикам», то «теория переодевания». Маленький, кругленький Сохранский сидит на стуле, скрестив руки и ноги (гимназисты в свое время прозвали его за эту позу и за совершенно лысую голову «Самоварчиком»), и, трагически глядя на нас, с расстановкой произносит:

– Итак, мы с вами выяснили, что писатель правдиво может изображать только тот класс, к которому он принадлежит. Если же он начинает описывать жизнь другого социального слоя, происходит как бы переодевание автора в несвойственные ему одежды...

Александр Васильевич прервался на полуслове, поднял голову вверх и чуть заметно потряс ею. Один маленький жест, а мы уже понимаем, сколь нелепа «теория переодевания», и начинаем спорить с ней со всем пылом двенадцати-тринадцатилетних подростков:

– Значит, Пушкин переодевался, когда писал «Братьев-разбойников»? А Лермонтов в «Мцыри», а Некрасов?

Сохранский не мешает нам распаляться, только повторяет, что мы хорошо разобрались в этой теме. Он уже всего успел насмотреться за эти годы советской власти и предчувствует, что «теорию переодевания» вскоре отменят, как отменили уже много скоропалительных литературно-революционных теорий. И придумают новые.

До сих пор поражаюсь, как сумел он при такой системе обучения привить нам литературный вкус и любовь к своему предмету. Более того, Сохранский и Аврорин создали при школе что-то вроде творческого семинара для начинающих поэтов и прозаиков. Кстати, и Коля Карельский до своего исчезновения посещал этот кружок. Лучшие рассказы и стихи печатались в местных газетах. Тогда же Сохранский стал собирать легенды, связанные с различными местами и историческими событиями в Тамбовской губернии. Свою исследовательскую работу он продолжал более тридцати лет и в конце пятидесятых показывал мне толстую рукопись. Почему-то из всего этого в печать попала только маленькая новелла «Легенда о Красном озере». Судьба остальных материалов мне неизвестна.

Школа повышенного типа

Благодаря таким преподавателям, как Сохранский, Фаина Вениаминовна Юмашева, Любовь Андреевна Фельдман, Юлия Матвеевна Владиславская, которые старались как можно выше поднять планку знаний учащихся, наша школа считалась лучшей в Тамбове. Поэтому, когда известный в городе педагог Покровский поставил вопрос о дифференцированном подходе к обучению и открытии так называемой школы повышенного типа, создать ее было решено на базе нашего учебного заведения.

Необходимость специальной школы для развитых и одаренных ребят назрела уже несколько лет назад. Слишком разным был уровень подготовки детей. Особенно выделялись бывшие гимназисты, которым приход к власти большевиков помешал закончить учебу. Они не имели документов об образовании, но в то же время продолжать обучение в обычной школе для этих ребят не имело смысла – их знания были на порядок выше наших.

Меня потом много раз спрашивали, чем же принципиально отличалась тогда гимназическая подготовка. Трудно сказать, чем конкретно, но отличалась она сильно. Я всегда приводила такой пример. Брат Степан был на восемь лет старше меня и успел окончить гимназию в 1918 году – как раз перед ее ликвидацией. Судя по сохранившимся в семье табелям, он был не очень-то прилежным учеником: по всем иностранным языкам – немецкому, французскому и латыни – у него были сплошные тройки. Но и троечные гимназические знания позволяли ему частенько почитывать на досуге немецкие и французские книги – не только романы, но и философские трактаты. Практически без словаря. Я же, считаясь довольно сильной ученицей в своем классе, не пошла в немецком дальше «что мы видим на картинке?». И это после школы повышенного типа – лучшей школы Тамбова! Можно представить, какой же был уровень образования в обычных.

Самое смешное, что немецкий у нас со Степаном преподавала одна и та же учительница – Любовь Андреевна Фельдман. Поэтому когда мне говорят, что все зависит от педагога, я отвечаю: нет, еще и оттого, в каких условиях он работает. В советской школе Фельдман не могла нам дать и десятой доли того, что получали от нее гимназисты.

Мало толку было и от уроков пения, которые вел преподаватель гимназии Сергей Алексеевич Богомолов. От него требовали только выступлений хора. Индивидуальные занятия с учениками не поощрялись, и он не имел возможности работать над постановкой наших голосов и развитием природных способностей. Богомолов просто отобрал в хор самых талантливых ребят, и они принимали участие во всех школьных концертах. Нам, не попавшим туда, было обидно, ведь гимназисты у него пели практически все и как пели!

Трудно было в это время учить нас и художнику Петру Дмитриевичу Мягкову. Накопленные им за долгие годы работы в гимназии скульптуры, маски, постановочные материалы почти все пропали в период революции и гражданской войны. Не хватало красок, бумаги. Да и классический метод преподавания рисования тогда был не принят, а к новым требованиям Мягков, выпускник знаменитого Училища живописи, ваяния и зодчества, ученик Левитана, привыкнуть никак не мог. Петр Дмитриевич нашел себе отдушину, создав кружок изобразительного искусства. Ребят в нем было немного, школьное начальство не вмешивалось, и он вел занятия по старинке. Но, видно, педагогическое мастерство Мягкова было весьма высоко – из его кружка вышло несколько профессиональных художников, в том числе известный в нашей стране в 50-60-х годах скульптор Чеботарев.

Юное племя строителей пирамид

Единственным из предметов, по которому мы догнали и перегнали гимназию, была физкультура. Повальное увлечение спортом началось в нашей школе после прихода молодых преподавателей Валентина Аткарского и Юрия Сорокина. Сейчас многим, особенно юным, уже непонятно слово «энтузиазм». Но именно на голом энтузиазме работали с нами эти учителя – ведь для развития физической культуры вначале не было никаких условий: единственный зал постоянно занимали под собрания, заседания, митинги, диспуты, которые считались гораздо важнее любых уроков. Из спортивного инвентаря были только мячи, канат да шаткий сборный турник. Аткарский не очень спорил из-за зала и, как только позволяла погода, уводил нас на берег Цны или на выгон (где сейчас парк Дружбы). Мы самозабвенно играли там в лапту, гандбол, ребята осваивали футбольные приемы, там же мы стали сдавать свои первые нормы по бегу и прыжкам.

Но все же городское пастбище – не стадион, и чем дольше мы занимались, тем острее чувствовали, что нам нужна нормальная оборудованная спортивная площадка, которые раньше были во всех гимназиях и училищах. Аткарский выбил у городских властей разрешение устроить ее в маленьком дворе позади нынешнего универмага и почтамта. Это было весьма неблизко от Приютской улицы (сейчас Энгельса), где находилась школа (а ведь транспорт тогда еще не ходил), но мы были счастливы и сразу взялись за дело. Больше недели вытаскивали горы мусора, потом все выравнивали, вкапывали столбы, натягивали сетки. Площадка была столь мала, что при сильном волейбольном пасе мяч улетал на улицу. А при метании гранаты, диска, молота это место становилось просто опасным. Однажды я нагнулась завязать шнурок и... от страшного удара ткнулась носом в землю, обливаясь кровью. Моя подружка Надя Непройкина как-то неловко развернулась в броске, и литой диск задел ребром мою голову. Тренер перевязал рану, и Надя повела меня домой, причем ревела она при этом громче, чем я.

Я же плакала не столько от боли, сколько от страха, что мама теперь не разрешит мне заниматься в секции. Для нас, юных спортсменов двадцатых годов, особенно девочек, родители были серьезным препятствием. Люди старого мировоззрения, религиозные, они не могли понять, что делаем мы на уроках физкультуры, считали их «сплошным развратом». Даже моя мама, которая по сравнению с другими была человеком достаточно передовых взглядов, пришла в ужас, когда кто-то сказал ей, что мы занимаемся в одних трусиках и майках вместе с мальчиками.

Но постепенно Тамбов привыкал к нам. Шеренги спортсменов нашей школы шли во главе всех праздничных демонстраций. Мы занимали первые места на большинстве городских соревнований, о нас писали местные газеты. Изменилось и отношение к спорту у школьного руководства, особенно когда она переехала в здание, где сейчас находится 1-я школа. Здесь в наше распоряжение отдали целый зал, приобрели много снарядов, и это позволило Аткарскому начать серьезно заниматься с нами гимнастикой. Правда, самых гибких и музыкальных девочек забрала в свой хореографический кружок бывшая балерина по фамилии Вечора. Она создала очень сильный коллектив, ребята ездили с выступлениями в другие города и настолько сдружились, что некоторые продолжали танцевать там и после окончания школы.

Мы же, гимнасты, увлекались акробатическими номерами и «живыми пирамидами». На сцену под бравурные звуки марша выходят до полусотни спортсменов. После серии силовых поддержек, «коробочек», «мостиков», «колес» начинает строиться пирамида: внизу самые сильные и крупные мальчики, встав на одно колено, кладут на плечи платформу, на ней устраиваются вторым этажом ребята полегче, они держат трех девочек, и, наконец, на верхушку взбирается самый маленький и тоненький. Эта роль принадлежала мне.

– Ну, Нинка, давай! – шепчет тренер.

И я лезу десятки раз отрепетированной дорогой по коленям, ладоням, плечам. Сооружение достроено. Я осторожно размахиваю красным флагом и страшно боюсь упасть – мне всегда плохо от высоты. Совсем рядом со мной верхний край проема сцены, и он то удаляется, то приближается – значит, пирамида качается. Закусываю губу и жду, когда пройдут эти бесконечные секунды, ребята произнесут все лозунги, и хорошо поставленный мужской голос сообщит:

– Спортсмены школы повышенного типа шлют комсомольский привет делегатам партийной конференции!

Врал этот ведущий, не могли мы посылать комсомольский привет, ведь в нашей школе тогда практически не было членов РКСМ.

Без комсомольского привета

Когда для школы повышенного типа отбирали самых сильных учеников, почти весь наш класс оказался из семей «бывших». Лида Куприна родилась в семье священника. Отец Наташи Горинек был преподавателем математики. Мать Жени Романовской до революции работала классной дамой в гимназии, а отец чиновником. У меня в графе «социальное положение» стояла запись: «дочь торговца». Но хуже всего обстояли дела у дочери художника Мягкова – Нина и по отцу, и по матери была дворянкой. Она не скрывала и даже гордилась своим родом, как гордилась немодными тогда огромными косами. Они были такой длины, что однажды на уроке мальчишки подшутили и незаметно прикрепили косу к ножке соседней парты. Прозвенел звонок, Нина порывисто вскочила и чуть не потеряла сознание от боли. Она даже внешне была как бы образом девушки старого мира, что так ненавидели члены коммунистического союза.

Влюбленный в Нину Мягкову Валера Трофимов (впоследствии они стали мужем и женой) скрывал свою дворянскую кровь, но и без этого его происхождение было незавидным: сын известного в городе фотографа, владельца фотоателье. Какой там комсомол! Ведь в него принимались тогда только дети рабочих и крестьян, ну и, конечно, партийных работников.

Пожалуй, к одной из немногих представительниц рабочего класса можно было отнести мою подругу Валю Ермакову. Отец работал монтером, что считалось тогда наравне с машинистом профессией довольно интеллигентной, но, по официальным бумагам, пролетарской. Если бы Валя захотела, она смогла бы вступить в комсомол. Но, по-моему, ей даже не приходило в голову подчеркивать, что она чем-то отличается от нас, хотя это и сулило большие льготы, особенно при поступлении в вуз. Мы все в классе дружили, чувствовали себя единым организмом. Не комсомольцы – ну и пусть!

Конечно, такая школа, где ученики были с сомнительным социальным происхождением, не рвались стать активными строителями коммунизма да к тому же занимались по особой программе, не могла долго существовать. И к двадцать пятому году эксперимент Покровского был прекращен, а школа повышенного типа реорганизована в обычную школу второй ступени. Опять появились мальчишки и девчонки с заводских окраин, возродились комсомолькие диспуты, доходящие порой до драк.

Наши ребята старались не участвовать в них. Продолжая традиции «повышенного типа», мы все свое время посвящали учебе и спорту, танцам и театру. К тому же нам предстояло осваивать будущую профессию: ведь начиная с восьмого класса, мы стали учиться в группах с различным уклоном – педагогическим, кооперативным и общеобразовательным (последний для тех, кто не определился или не хотел быть ни учителем, ни работником торговли).

Сумасшедшее время в сумасшедшей стране

Я решила, что пойду по стопам сестры и буду педагогом, хотя учиться на этом отделении было куда труднее, чем на других. Нас мучили не только спецпредметы, но и частые практические занятия в начальных классах. Я проводила с утра несколько уроков в 19-й (ныне 8-й) школе, после чего бежала в свою и сама садилась за парту – ведь параллельно со специальностью мы должны были еще проходить программу девятилетки.

Педагогические дисциплины велись у нас как-то странно: было очень мало занятий по методикам преподавания, детской психологии, зато очень подробно проходили теоретическую педагогику и школьную гигиену – жуткий предмет, рассказывающий о вреде микробов, дающий рекомендации, как выводить у детей вшей и морить тараканов. Кстати, когда я столкнулась в сельской школе с такими паразитами, книжные рецепты мне не помогли.

Со школьной гигиеной у меня связан забавный случай. Как-то штудируя учебник, я старалась запомнить признаки дегенеративности. К основным из них автор учебника отнес почему-то три: волосатые родинки, асимметрию лица и стремление выполнять действия левой рукой. Меня вдруг кольнула мысль, что я тоже с детства левша и на теле есть родинка с несколькими волосками. А после того, как я, испугавшись, около часа смотрела в зеркало, в лице стало проявляться все больше и больше асимметрии.

Своим ужасным открытием я поделилась с преподавателем гигиены Поросятниковым. До сих пор стоит в ушах заливистый его хохот. Наверное, это действительно очень смешно, когда шестнадцатилетняя миловидная девушка старательно ищет в себе черты дегенерата. Потом он посерьезнел, отвел меня, совсем смутившуюся, в сторону, и мне на всю жизнь запомнились его слова:

– В книгах, голубушка, можно и не такое прочитать. Их ведь люди пишут, и мало ли кому что в голову взбредет, а вы все на веру берете. Жизнь надо узнавать вот этим, – он постучал себя по голове, – и этим, – он положил руку на левую сторону груди. – И лучше всего, когда эти приборчики работают вместе.

Не жить чужими мнениями, навязанными штампами, а все пропускать через сердце, разум, интуицию – этому же учили нас и Владиславская, и Марков, и другие преподаватели. Хотя такая мысль считалась в те годы почти крамольной. Особенно мы вспомнили их советы, когда вылетели из школьного гнезда и столкнулись с равнодушными тупыми людьми, со странным миром, который не хотел нас в себя принимать. Большинство моих одноклассников долго не могли найти работу. Я, например, простояла на бирже труда около двух лет. При этом нам постоянно вдалбливали в голову красивые фразы о необыкновенных возможностях, которые дает молодежи советская власть. Можно было бы рехнуться от раздвоенности, если принимать все это близко к сердцу. Но мы, по старой школьной привычке еще «повышенного типа», старались не требовать сразу от жизни то, что пока недоступно, не разменивались на мелочи, а потихонечку развивали себя и искали пути реализовать свою мечту.

...Школа дала нам тогда странное образование: мы учили все понемножечку и ничего глубоко. Я и мои друзья чувствовали неполноценность своих знаний и использовали любую возможность восполнить пробелы. Может быть, из-за этого постоянного желания самосовершенствования большинство учеников нашего класса стали представителями так презираемой в те годы интеллигенции: Наташа Горинек, Женя Романовская, Валера Трофимов да и я до самой пенсии проработали педагогами, Лида Смирнова ушла в журналистику. Такую же профессию выбрала себе и Валя Ермакова – более четверти века она вела музыкальные передачи московского радио. Мы продолжали всю жизнь оставаться друзьями. Несколько раз собирались вместе, даже приезжали на эти встречи из других городов. В последний раз у Трофимовых мы отмечали сорокалетие выпуска. В этом году можно было бы отметить семьдесят лет, но из всего класса осталось только три человека...

Сейчас много пишут о моем поколении. Нас называют обманутыми, недоучками, слепыми, правоверными. Да нет же, не надо, как Вирта, все упрощать и делать из людей схемы. Мы были просто другими, учились в сумасшедшее время в сумасшедшей стране. И многим сегодня нелегко понять наши мысли, наши поступки тех лет.

Особенно это трудно современным подросткам. Лет пять тому назад меня пригласили выступить перед старшеклассниками 1-й школы (я считаюсь одной из старейших ее выпускниц). Но по их лицам, по их вопросам я увидела, что ребята даже отдаленно не представляют себе той поры. Ведь этот мир для них так же далек и непонятен, как жизнь на Марсе.

Я же не могла в десятиминутной беседе передать все, чем жили, чем дышали мы, дети двадцатых годов. Тогда и родилась у меня идея написать эти воспоминания. Может быть, они помогут кому-то лучше представить себе историю наших школ, нашего города, нашей страны.

Город на Цне. – 1996. – 18 октября № 42. – с. 6.; 25 октября № 43. – с. 9.; 1 ноября № 44. – с. 6.

Безукоризненный

2022-07-30T10:30:27.883Z

Диалоги из английской жизни. Начало 40-х годов XIX века

– Нет, ну ты просто невыносим! Это ж надо, на празднике и ходить с такой миной. Подумают, что у тебя несварение желудка.

– Пусть думают. Ты же знаешь, Гарри, как я не люблю толпу. И эти благотворительные куколки… Какой дурак их только выдумал! Выручка пойдёт на помощь единицам, а десятки, сотни бедных девушек, которые сегодня могли бы хоть что-то заработать, теперь останутся ни с чем.

– Ты только моей кузине не говори, она так гордится, что освоила эту нехитрую науку. И вправду, её куклята лучше всех. Пойдём, покажу. Вон они, на крайнем столике. А вот и их хозяйка. Позволь, Беатрис, представить тебе моего однокурсника: Артур.

– Очень приятно, мисс! Ваш кузен прав: эти маленькие красотки поражают воображение. Никогда бы не подумал, что юная леди способна на такое мастерство.

– Благодарю вас. Но берут их что-то не очень охотно.

– Уверен, раскупят всех до единой. Просто до вас ещё очередь не дошла, вы же стоите на отшибе. А ты, Гарри, возьми куклу, поверти её в руках, будто выбираешь. Смелее, не стесняйся, вон видишь, дама уже заинтересовалась. Дайте-ка, я тоже поиграю этим бэби. Что миссис? Да, мне эта вещица очень приглянулась, хотел подарить своей девушке. Но если вы настаиваете, могу вам уступить в честь такого дня…

– Не думал, Артур, что в тебе есть коммерческая жилка, ты для меня всегда был только человеком науки.

– Забываешь, что я объездил полсвета, и там приходилось идти на всякие уловки, чтобы всучить туземцам разный хлам в обмен на мясо и муку.

– Наслышан о твоих странствиях. Но теперь буду сомневаться в правдивости этих рассказов – ты только что у меня на глазах бессовестно наврал старой даме. С каких это пор у тебя появилась девушка? Что глазки-то опустил? Или я не прав?

– Взял грех на душу, очень хотелось побыстрее продать того пупса.

– А почему у вас нет девушки?

– Пока не нашёл. Как ваши покупатели, Беатрис, что ещё не добрались до этого стола. Простите, я вижу знакомых, позвольте мне отлучиться.

– Ну что, сестрёнка, как он тебе?

– Любезен. И куклам помог найти хозяйку. Но я его совсем не знаю.

– Это поправимо. Моя матушка вернулась из Франции и послезавтра даёт обед. Вы с отцом тоже приглашены.

– Папа уехал в наше поместье, вернётся только через неделю.

– Тем лучше. Я в полдень заеду за тобой. И всё сделаю, чтобы Артур попал в число гостей. Хочу, чтобы ты познакомилась с ним поближе – это удивительный человек и безукоризненный джентльмен. И он действительно побывал в десятке стран, если сумеешь его разговорить, не надо будет покупать романы о путешествиях… Интересуетесь этой куклой, мистер? Хорошо, возьмите, мне больше нравится вон та, с корзиночкой. И вам тоже? Хотите взять обе? А, ну раз у вас две дочери, придется пойти вам навстречу.

Три дня спустя

– Что ты так смотришь, Гарри?

– У меня, моя прекрасная кузина, всё тот же вопрос: нравится ли тебе Артур?

– Ты ведёшь себя просто неприлично. Спрашивать такое у девушки... И вообще я поняла, твоя мама нарочно посадила нас рядом за обедом. Вы что, меня сватать собрались?

– А ты была бы против? Только не говори, что его не знаешь, уже познакомились, правда? Я же знаю Артура уже три года и могу поклясться, что он за это время ни разу не смотрел так долго ни на одну девушку. И ни с одной так долго не разговаривал. Я не буду допытываться, о чём…

– Это не секрет. О книгах. Он спрашивал, что я читаю. Признался, что впервые видит человека, которому одновременно нравились бы Остин и Байрон. А ещё интересовался, продала ли я тогда кукол. Я сказала, что да, всех, но одну специально оставила для него. На память.

– И подарила?

– Да. А что? Я самую маленькую…

– И он положил её в нагрудный карман, поближе к сердцу?

– Что ты смеёшься?

– Да или нет?

– Да…

– Бедный Артур. Я всегда считал его устойчивым к этой заразе. Как я ошибся…

– Какой заразе?

– Есть такая сердечная болезнь, которую не лечат врачи. Отгадай, как она называется?

– Всё бы тебе насмешничать…

– Какой уж тут смех, когда люди болеют! И с каждым днём всё сильнее…

Два месяца спустя

Ну и дыра. Неужели Артур мог здесь поселиться? Но почему, почему…

Не знала, что на Монмартре есть такие кривые грязные улочки. И даже на ней этот дом, наверно, самый неухоженный: пыльные окна, перекошенные рамы… И под стать им закопчённая вывеска Отель «Аметист». Большей нелепицы нельзя придумать, написали бы ещё «Бриллиант». Ладно, хватит кусать губы и представлять, что может быть там внутри. Решайся, пойдёшь или нет…

Капает?.. Ого, как ливануло! Ну вот, теперь уж точно придётся войти. Швейцар ничего, вполне благопристойный, только сюртук у него молью покусан. Что? Хочет ли мадемуазель снять номер? Нет, мадемуазель хочет видеть постояльца Артура Честерфилда. Есть ли такой?

Значит, есть. А ведь мог бы назваться другим именем. Так куда идти? Это на втором этаже? Да, если можно, проводите.

Странный этот мальчик-слуга: получил монетку и исчез. Уверяет, что мсье сегодня никуда не отлучался. Овал на двери… цифра 7… Говорят, это счастливое число. Ну же… зажмурься, как перед прыжком в воду, и стучи…

Артур… Ну что ты так застыл на пороге… Даже показалось, что ты сейчас захлопнешь передо мною дверь. Джентльмен так поступить не может… Посторонился. Молча. Обречённо. Словно, впускает не девушку, а судебного пристава.

Ну и комната… Узкая, душная. Полумрак от задёрнутых занавесок. А за окном всё ещё ливень, кажется, даже сильнее стал.

Артур так и остался у двери. Боже, что у него с лицом... Небрит… И этот взгляд… Может, Артур болен…

– Мне нужно обсохнуть.

Теперь решительно развяжем тесёмки накидки, повесим её на спинку кресла. Артур, ну что с тобой? Прислонился к притолоке, закрыл глаза…

– Зачем вы здесь? Мы не должны встречаться. Я уехал из Англии, чтобы…

– Чтобы не видеть меня?

– Да.

– Вы хотя бы объясните почему?

– Это нельзя объяснить.

– Вот как?

– Беатрис, я не хотел вас обидеть. Но я дал слово вашему отцу.

– Какое слово? Когда? Почему? Что произошло? Вы постоянно искали со мной встречи. Наконец, объяснились в любви и получили согласие. И вот теперь, когда я представила вас отцу, вы вдруг исчезаете. Прямо с обеда, не попрощавшись… Я ждала, я думала, у вас что-то случилось… Но нет, вы просто сбежали… Успокойтесь, я не собираюсь вас удерживать… Не стану унижаться и говорить, что… нет, не дождётесь. Но я имею право знать, почему… почему вы так со мной…

Слёзы в голосе. Нет, нельзя. Подождать, помолчать. Пусть высохнут. И голос пусть высохнет и станет вновь спокойным и безразличным. И не смотреть на Артура, а то не выдержу, разревусь. Ему плохо, нечеловечески плохо. Никогда в жизни не думала, что в глазах может быть столько боли… И говорить стал глухо, словно из подвала звук идёт, из-под земли…

– Я очень виноват перед вами. Я забылся… забыл кое-что важное. И мне напомнили. Прошлое догнало меня и раздавило. После этого я должен уйти из вашей жизни. Я даже не прошу прощения – вы не сможете простить, пока не узнаете причину, а я не могу вам её назвать… Это выше моих сил.

– Вы что, женаты?

– Только такое объяснение могло прийти в голову девушке вашего круга. Нет, не женат. Не помолвлен. И вообще до встречи с вами женщинами не интересовался.

– Просто вы сказали, что причина в прошлом. Какой-нибудь юношеский проступок… Но ведь сейчас об этом уже никто не помнит, вас в университете так ценят, вы без пяти минут магистр…

– Уже нет. Я ушёл оттуда и никогда больше не вернусь в Кембридж.

– Почему? Из-за меня?

– Н-н-н… да. Из-за того разговора с вашим отцом.

– Но я тогда ничего не поняла. Он что-то говорил о профессорах и их детях, потом спросил, помните ли вы какую-то площадь. Вы ответили, что да, помните, но после этого уже ничего не ели и сразу, как только встали из-за стола… Я даже не заметила, как вы ушли. И всё, навсегда… Но ведь папа вас ничем не обидел…

– Просто вы не знаете. А он знал и дал мне понять, что знает. Не добивайтесь, Беатрис, пусть это останется моей и его тайной. Всё равно никто ничего не в силах изменить. Я понимаю, для вас любая, даже самая гадкая правда легче, чем неизвестность. Но я… нет, не просите, не могу…

– Однажды вы мне обещали выполнить любое моё желание…

– Я готов. Любое. Но не это.

– А у меня только это. Последнее. Как у приговорённой. Неужели вы мне откажете?

– Если бы вы знали, о чём просите, вы бы сжалились надо мной.

– Ничего подобного! Я научилась быть жестокой. Вы и научили. И знаете что… Раз отец знает вашу тайну, я найду способ развязать ему язык. Что-нибудь придумаю. Мне уже ничего не страшно и не стыдно. После этой поездки в Париж и поисков вашей гостиницы… И то, что я сейчас здесь… Вы же понимаете, какой это позор…

Так, нужно помолчать и перестать хлюпать. А Артур смутился. Подошёл к окну, смотрит на косые струи.

– Да, я не подумал… А ведь рано или поздно кто-нибудь расскажет вам мою историю. И, конечно, многое перепутает. Вы правы, лучше вам услышать её от меня…

Я никогда не говорил вам неправды, Беатрис, но кое-что я скрыл. Вы знаете меня как сына профессора Честерфилда. Да, юридически всё так и есть, он усыновил меня и сделал своим наследником. Но моим биологическим отцом был совсем другой человек.

Впрочем, я до сих пор не знаю, кто он. Моя мать в то время работала в шляпной мастерской при галантерейном магазине. Возможно, моим отцом стал хозяин этого модного заведения, а может, кто-то из клиентов. Потом я рос, мама начала брать заказы как белошвейка, все ночи напролёт вышивала какое-то особо тонкое бельё. К нам приходили богатые дамы, и мама была вынуждена из-за этого снимать приличную квартиру, на которую уходила чуть ли не половина её заработка. Денег на жизнь постоянно не хватало. К тому же у мамы развивалась чахотка. Я старался помогать по дому, приносил из школы хорошие отметки, но как-то, возвратясь с уроков, увидел залитый кровью пол и распахнутую настежь дверь. У мамы началось горловое кровотечение, и её отвезли в больницу. Пока отыскал… короче, в живых я её уже не застал.

Потом я около года жил у двоюродной тётки, злой, пьющей старухи, которая попрекала меня каждым куском. Но она тоже вскоре умерла, а её сын выгнал меня на улицу. Мне тогда ещё только подходило к одиннадцати.

С тех пор я стал самым настоящим бродягой. Случайные заработки, голод, побои… Не хочу рассказывать, вам всё равно этого не понять. Но однажды я не выдержал и… Да, я знал, что это ужасный грех, но когда во рту три дня ни единой крошки… И я украл у женщины кошелёк.

Теперь-то вы поняли, с кем вас свела судьба? Кто гулял с вами по парку и рассказывал о своих путешествиях? Вор, самый настоящий вор!

– Но неужели ничего нельзя было…

– Выход был только один – работный дом. Но мы боялись его больше тюрьмы, разницы между ними почти нет, но из тюрьмы хотя бы рано или поздно выходят на свободу.

После того, первого кошелька я неделю плакал и просил Бога меня простить. Но потом… я не только освоил воровскую профессию, но и стал своим среди таких же мальчишек. Мы передавали друг другу секреты ремесла и нередко работали вдвоём-втроём, отвлекая внимание от того, кто уносил добычу.

Как-то раз ко мне обратились два уже немолодых вора. Их заинтересовал старичок, который каждое утро отправлялся на прогулку и на ходу пересчитывал деньги. Что это – дурацкая привычка или специально подстроенная ловушка? Мы наблюдали за джентльменом несколько дней, но ничего подозрительного не обнаружили. А тут, как назло, приговорили к виселице известного мастера по квартирным кражам. Дружки хотели устроить ему побег, вроде бы даже договорились с охраной, но там затребовали очень большую сумму. Кошелёк старичка мог бы очень помочь, купюры там мелькали вполне внушительные.

До сих пор не понимаю, зачем я ввязался в эту авантюру. Ведь чувствовал, что дело нечисто… Но когда взрослые мужчины просят пацана, да ещё речь идёт о спасении человека… Договорились, что один из них толкнёт пожилого джентльмена, а я в этот момент вырву из рук кошелёк, на бегу брошу его в корзинку нашей сообщнице, а сам спрячусь под лавками зеленщиков. Но ничего не получилось: от кошелька в рукав старика шла незаметная тесёмка, и в момент нашего нападения из окрестных домов выскочили переодетые полицейские.

Тюрьма, допросы, суд. Процесс был показательным и приговор тоже. Мне приписали разбой, и сумма в кошельке намного превышала шесть шиллингов, за которые уже полагалась смертная казнь. А мне незадолго до этого сравнялось четырнадцать, и я должен был отвечать за преступления по всей строгости закона.

– И что, вас приговорили…

– Да. Причём вешать должны были вместе с тем вором, которому я так и не смог помочь. Я встретился с ним уже в телеге смертников, когда нас везли на площадь. Он всё знал и только грустно улыбался: «Жаль, парень, что у вас не получилось». Потом его вывели на помост, огласили приговор и… Он долго умирал, а я смотрел снизу… Вторая петля рядом с ним была предназначена для меня. Плохо помню, что чувствовал в те минуты. Я был словно парализован. Священник совал целовать крест и говорил какие-то напутствия, но я почти не слышал его слов. Потом мне помогли взобраться на скамью, надели петлю, завязали глаза…

Я стоял и ждал. Это тянулось бесконечно. Я слышал только крики толпы и из последних сил старался не упасть раньше времени. Вдруг рука палача снова коснулась моей головы, с глаз убрали повязку, а за ней и петлю. Он пробормотал что-то вроде: «Ну, парень, под счастливой звездой ты, видать, родился…» А я ничего не мог понять. В памяти остался только человек, который держит развёрнутую бумагу, и этот лист разглядывают сразу трое. И чьи-то слова: «Королевское помилование… каторга… повезло-то как…»

Их смысл я осознал только в тюрьме. Из одиночки смертника меня вновь перевели в общую камеру. Кто-то из заключенных начал надо мной насмехаться, но кряжистый пожилой каторжник прицыкнул, и с тех пор меня никто никогда не трогал. Впрочем, до меня тогда это смутно доходило, я три дня лежал в прострации, ничего не ел, даже воду глотал с трудом.

Недели через две нас отвезли в порт и погрузили в трюм корабля. Не буду описывать многомесячное путешествие до Австралии. Могу только сказать, что к овцам, которых держали в соседнем отсеке трюма, относились куда лучше и бережней, чем к нам.

В первые дни плаванья многие мучились от морской болезни, но я оказался к ней совершенно нечувствительным и помогал остальным заключённым. Так среди этих преступников у меня появились друзья. Кое-кто из них рассказывал мне о своей жизни. В основном они были несчастными людьми, на путь порока их заставила встать крайняя нужда… Ладно, не будем об этом.

В Австралии нас выгрузили на берег, сковали одной цепью и объяснили, что мы так пойдём до рудника, где нам предстоит работать. Но не успели тронуться, как нас догнал помощник капитана, вытащил какие-то документы, конвойные с ним поспорили, затем подошли, отстегнули меня от общей цепи и повели обратно на корабль. «У него будет отдельная каторга на острове», – ответили они на вопросы каторжан.

Почему-то это меня окончательно добило. До того я был всё-таки не один. И хоть понимал, что шансов выжить и когда-нибудь оказаться на свободе у меня почти нет, это братство отверженных придавало силы. А тут я сдался. Не знаю, сколько недель я просидел после этого в трюме, прикованный к стойке, что ел, что пил. Мне хотелось умереть и почему-то казалось, что Бог теперь не отвернётся и примет меня. Каждый раз, просыпаясь, я удивлялся, что ещё жив. Но вот как-то в полдень загремели якоря, матросы отцепили кандалы и повели меня к шлюпке. А впереди зеленела моя тюрьма – небольшой остров с довольно высокой горой. И полная неизвестность.

На берегу нас встретил длинный уже немолодой негр и повёл к дому. Но меня на полпути завели в какой-то сарайчик, где и оставили с одним из матросов. Я был так измучен, что лёг на солому и сразу заснул. А когда проснулся, моряков уже не было. Негр сидел рядом на чурбаке.

– Давай сюда руки.

Я протянул. Он расстегнул наручники и забросил их в угол.

– А вы не боитесь, что я убегу?

– Куда? Это же остров. И зачем бежать, тебя тут никто не обидит.

Прошли к хозяину. Он сидел на увитой виноградом террасе. Белый лёгкий столик, плетёные кресла, фарфоровая ваза с фруктами и худой, тоже какой-то лёгкий человек с заметной сединой в чёрных кудрях. Он показал мне на стул рядом с собой и попросил Сэма – так звали негра – принести кофе и пирог. Я сел на краешек… Представляю, что это было за зрелище: озлобленный, грязный, истощённый мальчишка с соломой в волосах. Но хозяин смотрел на меня безо всякого высокомерия, приветливо и как-то по-родственному, словно на приехавшего погостить племянника.

– Я уже знаю, ты Филипп Уилсон. Моя фамилия Честерфилд. Эдвард Честерфилд. С Сэмом ты уже познакомился. Ещё в этом доме живёт кухарка, она же прачка, Тамака. Вот и всё население острова. Ты будешь четвёртым.

– Так мало… А кто меня будет охранять?

– Охранять? От кого?

– Ну, чтобы я не сбежал. Чтобы не сделал… вы ведь знаете, кто я.

– Знаю. А что ты можешь сделать?

– Я же преступник. Убить кого-нибудь. Украсть.

– Убить? Зачем? Да и убийцей ты никогда не был. А украсть… Что? Самая ценная вещь на острове – моё ружьё. Но я тебе его и так дам, когда ты надумаешь поохотиться.

– А если я не стану работать?

Мистер Честерфилд пожал плечами.

– Тебя никто не будет заставлять.

Во мне вскипала какая-то дикая, безрассудная ярость. Я вскочил и прижался к угловому столбу террасы.

– Врёте вы всё! Вот перепрыгну сейчас через перила – и в заросли. Что будете делать? Стрелять?

– Фил, успокойся. Я сам хотел предложить тебе для начала побродить, познакомиться с островом. Только сперва поешь.

– Не хочу.

– Неправда. Есть ты хочешь. Вот тебе пирог и бананы. И иди гуляй.

– Я не вернусь.

– Как хочешь, Фил. А еду всё-таки возьми, пригодится.

Он завернул всё это в салфетку, положил на край стола и ушёл с террасы. А я стоял и смотрел ему вслед. Потом схватил свёрток и помчался к кустам. Меня никто не окликнул.

Дотемна я бродил по острову. На противоположном склоне горы нашёл несколько небольших пещер и в одной из них устроился на ночлег. На рассвете посвежело, выпала роса. Я замёрз и окончательно проснулся. Передо мной лежал океан, седой, ровный, недвижный, не верилось, что это вода, скорее я так представлял себе пустыню. А рядом вздымались скалы, тоже спокойные, безразличные к людским страстям. И эта мощь, это величие мира вливали в мою душу что-то необъяснимое. После лондонских трущоб, тесноты тюремных камер и трюма я вдруг понял, что такое простор. Я ощутил себя ничтожно маленьким, и в то же время горло пережимало от какого-то доселе неизведанного восторга. Это чувство нарастало, и когда из-за горизонта выглянуло солнце, я задохнулся от подступивших слёз. Я буду жить, буду, вопреки всему. Это я теперь точно знал.

Я продолжал обследовать место своего заключения, которое больше походило на картины Эдема. Банановые и финиковые пальмы, заросли кустарника с мелкими кисловатыми ягодами, огромные яркие цветы, стаи незнакомых птиц. Из животных мне попадались только козы и какие-то грызуны, напоминающие бурундуков. В воде живность была разнообразнее, но рыбы при моём появлении исчезали, а большинства моллюсков я не знал, и посему остерегался их есть.

А без еды мне долго не продержаться, это я понял уже к вечеру. Пирог и бананы закончились в первые же часы. И больше я ничего не мог раздобыть, ведь у меня не было даже ножа, чтобы раскрыть створки мидий, не было огня – поджарить клешни пойманного краба, не было посуды – запастись водой. Чтобы попить, я каждый раз возвращался к роднику.

Я припадал к нему всё чаще, надо было хоть как-то заглушать голод. Третий день питаться одними ягодами да птичьими яйцами… Финики были ещё зелёными, орехи тоже не дозрели, а взрослые банановые пальмы росли только у дома, куда я боялся подходить.

Я в очередной раз глянул на камень, из-под которого бил ключ, и вздрогнул. Там лежал свёрток. Полчаса назад его не было. Под свёртком белела записка.

«Филипп! Мне кажется, тебе трудно обходиться без ножа и кресала. Наверно, тебе не помешают рыболовные крючки с лесой и сачок для креветок. Удачной рыбалки! Э.Ч.»

Там были завёрнуты не только эти вещи, но и маленький котелок, ложка, пакеты с чаем, сахаром и крупой. А главное – суконная куртка. Но с чего такая забота? Ведь голод гораздо быстрее сломил бы моё упрямство и заставил приступить к каторжанским обязанностям. Теперь же я мог вообще не возвращаться. Тут явно какой-то подвох. И откуда они знают, что я хожу к этому ручью?

Родник я на всякий случай переменил, благо их было несколько. А костры поначалу жёг за скалой, чтобы огонь не был виден с моря. Но со временем осмелел и стал жарить рыбу даже на берегу. Я понимал, что эти люди могли без труда поймать меня и привести в дом. Но они этого не делали. Почему? И что они вообще от меня хотят?

Моя робинзонада длилась около двух недель. Упрямство и страх постепенно сменялись любопытством. Я стал всё чаще наблюдать за домом. Хозяин обычно сидел на террасе или на берегу, читал книги, что-то писал. Ходил он медленно, я понял, что мистер Честерфилд серьёзно болен. Пожилая туземка Тамака, как правило, возилась со стряпнёй – печь стояла во дворе под навесом. Перед закатом кухарка шла к морю, раздевалась донага и долго плавала.

А Сэма я находил всегда в разных местах: то он охотился на коз и свежевал их туши, то чинил сети, то смолил лодку. Видно, на него ложились все основные заботы. Почему-то я доверял негру больше, чем другим, несколько раз ловил себя на желании подойти к нему и заговорить. Но захочет ли он… Ведь я теперь не просто преступник, а беглый преступник. Или нет? И как во всём этом разобраться…

Однажды среди дня я прилёг в ложбинке под скалой и задремал. Проснулся от странного треска. Совсем близко, футах в семидесяти от меня Сэм волочил сухое дерево, наверно, на дрова для очага. Я ещё накануне обратил внимание на этот древесный труп, у которого кто-то отрубил ветки. Но тащить его всё равно было нелегко – толстое, корявое, оно цеплялось за кусты и норовило воткнуться в землю обломками сучьев. Я долго наблюдал, как Сэм с ним мучается. И вдруг, повинуясь новому, непонятному импульсу, вышел из своего укрытия и взялся за сучок. Сэм принял мою помощь, как нечто обыденное, спокойно, молча. По-моему, мы до самого дома так и не сказали друг другу ни единого слова.

Мы втащили дерево во двор и оставили у ворот. Я оглянулся на террасу. Хозяин сидел на своём любимом месте и приветливо улыбался.

– Ты очень вовремя, Фил, у Тамаки сегодня замечательное жаркое.

Никто никогда не напомнил, что меня не было почти полмесяца. Никто не пытался меня удержать или что-то запретить. В мазанке меня ждала маленькая чистая комнатка. За стеной спал Сэм. Тамака тоже жила под этой крышей, только у неё был вход с другой стороны.

Первую ночь я не мог заснуть, ворочался, подходил к двери, проверял, не заперли ли меня снаружи. Только под утро удалось немного расслабиться. Но вскоре Сэм стукнул в моё окошко.

– Я сейчас поплыву проверять сети. Не хочешь со мной?

Да, это тоже было удивительно. Мне никто не приказывал, даже хозяин. Просто предлагали поучаствовать в каком-нибудь деле или просили помочь. Я несколько раз отказывался – никто не настаивал, обходились без меня и опять же никогда об этом не напоминали. А меня начинала мучить совесть…

Первое время я был несносен. Мягкое, спокойное отношение моего хозяина разрушало мою озлобленность и сопротивление всему миру. Внутри шла странная ломка, то к горлу подступали слёзы, то хотелось всё крушить.

Мистер Честерфилд частенько приглашал меня выпить с ним кофе. Бывало это обычно под вечер, когда спадала жара. Мы сидели на террасе, и он расспрашивал о лондонских новостях, сетовал, что не был там уже около четырёх лет. Только потом я понял его уловку: мой собеседник так исподволь выводил меня на темы моего прошлого. И действительно, рассказывая о новом магазине или скачках, я невольно упоминал, с кем там был, то есть хозяин узнавал о моих друзьях и недругах… много всего узнавал.

Однажды я потянулся подлить ему кофе и уронил свою чашку. Кинулся подбирать осколки и по привычке сжался в ожидании удара – когда прислуживал в трактире, мне здорово влетало за такие дела. Мистеру Честерфилду я об этом не рассказывал, но, видимо, по моей позе он сам догадался. И когда я снизу взглянул на него, увидел на лице неподдельное участие. Меня это взбесило.

– Почему вы меня никогда не ругаете?

– Ругать? А зачем?

– Ну, ведь я… Я бью вашу посуду. Порчу всё. И вы это терпите.

– Успокойся, Фил, с кем не бывает.

– А, вы думаете, я нечаянно? Так вот знайте: я нарочно разбил.

– Ты говоришь неправду, я видел, как ты зацепил рукавом, специально так не получится. Но даже если бы нарочно, что с того?

– Как что? Сегодня одна чашка, завтра другая… Неужели вы не хотите меня остановить?

– Останавливать… Но если ты их бьёшь, да ещё нарочно, значит, ты это делаешь по какой-то причине. Вот понять эту причину мне, может, и стоило бы, – он повертел в руках свою чашку. – Пожалуй, ты прав, они аляповаты. Разбей и эту, у меня есть другой сервиз.

Он протянул мне чашку, я отшатнулся. Тогда мистер Честерфилд лёгким изящным жестом выкинул её за перила.

– Ну вот, теперь мы оба без чашек, – улыбнулся он, – кофе пить не из чего. Так что пойдём-ка в кроватки, а то мы с тобой что-то засиделись.

Я долго не спал, терзался раскаянием, давал себе слово больше не грубить этому человеку. Наутро побежал к террасе и отыскал чашку – она упала на рыхлую землю розария и даже не треснула. Я принёс её и поставил перед хозяином.

– Ты хочешь, чтобы я опять её бросил?

– Не надо. Пусть живёт.

– Ты хорошо сказал, мой мальчик, вещи тоже хотят жить. Я как-то не подумал. Тогда пусть эта фарфоровая сеньора меня простит. И знаешь, возьми её себе, мне кажется, мы с ней уже не сумеем подружиться.

С тех пор она всегда со мной. Я не брал её только в экспедиции – фарфор слишком хрупок для походной жизни. Но перед отъездом обычно пью из неё кофе, сваренный по рецепту мистера Честерфилда. И вообще делаю это всякий раз перед ответственными моментами своей жизни, и чашка меня ещё ни разу не подвела. Надо было глотнуть из неё перед визитом к твоему отцу, но она оставалась в Кембридже. Если бы знать…

– А что было дальше?

– О, мистер Честерфилд был удивительным знатоком человечьих душ. Не знаю, так совпало или он специально подстроил, но вскоре у него разболелся глаз. Во всяком случае, он стал жаловаться на боль и надел повязку. А к вечеру спросил, не могу ли я почитать ему вслух. Как вы думаете, какую книгу? Ну, конечно, «Робинзона Крузо». Вначале я часто сбивался, но на другой день пошло ровнее. Мне и раньше приходилось так читать: мама, бывало, просила, когда шила. К концу третьего дня моему хозяину стало легче, он занялся своими записями, а книгу отдал мне. Надо ли объяснять, что я заснул только под утро, когда дошёл до последней страницы.

Потом на столике в моей комнате стали появляться романы Купера и Вальтера Скотта. Я проглатывал их с жадностью, но исторические не так поражали воображение, как путешествия с описанием разных земель. Может быть, ещё и потому, что мистер Честерфилд их комментировал, добавлял рассказами из своих странствий, и я потихоньку стал понимать, с кем свела меня судьба.

Он был известным учёным-этнографом, объездил полмира, особенно интересовался дикими племенами, этакими детьми природы. Являлся автором оригинальных теорий воспитания, считал, что из любого дикаря можно сделать джентльмена, если с детства поместить в соответствующую среду. При этом Честерфилд был членом Королевского географического общества, профессором Кембриджа. Когда у него стала развиваться болезнь лёгких, и врачи посоветовали ему жить в жарком климате, причем непременно у моря, он поселился не в Италии, а посреди Тихого океана. Дом ему оставил богач, который раньше проводил здесь время с любовницей. Тамака – последняя из его прислуги, она жила на этом острове со своей семьёй, ухаживала за домом в отсутствие хозяина. Но теперь её муж умер, дети уехали, а она не захотела, так и осталась тут ухаживать за его могилой и крохотной часовней. Глядя на её непривычные черты лица, я всё удивлялся, что она католичка.

Сэм тоже верил в Христа, но поклонялся ему не столь усердно. Основным богом для негра был мистер Честерфилд. Поначалу мне казалась странной эта преданность хозяину, потом я сам привязался к профессору и стал считать её вполне логичной. Причину же такой любви я узнал совсем недавно. Сэм от рожденья был рабом в одном из южных штатов. Однажды там кто-то поджёг дом надсмотрщика, подозрение пало на Сэма, и ему должны были выдать сколько-то там десятков ударов бичом. После такого обычно никто не выживал. Профессор предложил владельцу плантации выкупить негра. Пока тот раздумывал, Сэма начали стегать, а Честерфилд с каждым ударом уменьшал сумму. Наконец, плантатор сдался, ещё пять минут, и он уже не получил бы ничего.

Профессор вылечил Сэма и дал ему вольную, но тот сам захотел остаться слугой у своего спасителя. Сопровождал в экспедициях, был камердинером в лондонской квартире и безропотно последовал за ним на остров. К моей дружбе с хозяином он относился спокойно, но явно недолюбливал его коллег и знакомых, которые изредка навещали этот райский уголок.

Корабли появлялись здесь примерно раз в полтора-два месяца, когда шли из Австралии в Индокитай и обратно. Капитаны привозили профессору продукты, почту, английские газеты и книги, которые он заказывал. Раза три приезжал и его брат, тоже географ, который при этом занимался коммерческой деятельностью на островах Тихого океана. Когда я впервые увидел его, лицо этого человека показалось мне странно знакомым. И вдруг я вспомнил: тогда на площади именно он держал бумагу с королевским помилованием. Что-то во всём этом было не случайно, но что, я так и не понял.

После его первого визита профессор весь вечер молчал и как-то задумчиво смотрел на меня.

– Ваш брат узнал меня, не так ли?

– Он давно знает, что ты здесь. И он дал мне один совет… Не знаю, как ты к этому отнесёшься… Понимаешь, Фил, тебе было бы неплохо переменить имя.

– Зачем?

– Когда-нибудь ты станешь свободным. Я не знаю когда. Но лучше, чтобы тебе никто не напоминал о прошлом. Надо придумать что-то красивое, звучное… Кстати, а при крещении какое тебе дали?

– Я Филипп-Артур.

– Прекрасно! Я ещё подумал, хорошо бы взять имя кого-нибудь из королей. А оно у тебя, оказывается, уже есть. Король Артур! Ты не обидишься, если я отныне перестану называть тебя Филом?

Я усмехнулся.

– Мне всё равно. Артур – это ведь тоже я, так что никакой неправды не будет.

Но через полгода я упрекнул его в неправде. Да, тут уж я совсем осмелел.

К тому времени я стал хорошо разбираться в карте, перечитал всю приключенческую беллетристику, какая была в доме, и уже познакомился с некоторыми работами самого профессора. Он ненавязчиво подогревал мой интерес рассказами о своих путешествиях и вызывал на подобные разговоры наших гостей, многие из которых тоже побывали в десятках стран. На этих вечерах воспоминаний я сидел в уголке и впитывал каждое слово, а потом мы с мистером Честерфилдом обсуждали все подробности.

В тот день у нас остановился француз, который плыл на остров Таити. Во время обеда этот господин спросил, понятна ли их сугубо научная беседа столь юному джентльмену, то есть мне. Профессор ответил, что да, конечно, его воспитанника интересуют все географические и этнографические открытия последних лет.

Когда шлюпка с нашим гостем отплыла, я сердито посмотрел на мистера Честерфилда.

– Вы и другим говорите, что я ваш воспитанник?

– Тебе это неприятно?

– Но ведь это ложь! Я каторжник. Или нет?

Профессор пожал плечами.

– Не знаю. Если ты себя чувствуешь здесь, как на каторге, наверно, так и есть.

– Какая же это каторга… Но что я здесь делаю? Я что, беглый?

– Нет. Тебя просто определили сюда для прохождения срока. Отдали под мою ответственность. А каторжными эти работы считаются, потому что жизнь на таком острове весьма нелегка. Но это всё только в отчётах о ссыльных и заключённых. По-моему, у нас с тобой несколько иные отношения. Я не хочу смотреть на тебя, как на осуждённого преступника, и не хочу, чтобы так смотрели мои гости. Поэтому я и называю тебя воспитанником. Тебе не нравится это слово?

– Оно… оно из какой-то другой жизни. Не моей…

Профессор потрепал меня по плечу и направился к дому. А я глядел на уходящий корабль и повторял это слово, пытаясь привыкнуть к нему, как к новой одежде.

Вскоре зарядили дожди, а у меня появилась новая работа. Я как-то оставил Сэму записку, чтобы он не уходил без меня в море. А вечером хозяин положил передо мной эту бумажку.

– Ты писал?

– Я.

– У тебя очень красивый почерк, Артур. Мне как раз нужен переписчик, чтобы отправить в Англию несколько статей. Я хотел тебя попросить…

И опять не знаю, была ли тогда в этом необходимость, или профессор таким образом подготавливал почву, чтобы вернуть меня к учёбе. Если бы он просто предложил со мной заниматься, я бы, скорее всего, заартачился. А так отказать ему было неудобно.

Переписывая материалы, я сталкивался с латинскими терминами, и мистер Честерфилд начал потихоньку мне их разъяснять. Потом посоветовал вспомнить латынь, которую я когда-то учил меньше года. Учебника не было, профессор достал в качестве пособия католический молитвенник, оставшийся от бывшего хозяина. С грехом пополам я стал строить забытые фразы, а заодно и припоминать Святое Писание, чем очень радовал набожную Тамаку.

А дождь не прекращался. Мне казалось, что начался новый потоп и скоро от всего человечества останемся только мы – заберёмся на вершину нашей горы и отсидимся. Я целыми днями переписывал профессорские черновики, учил латинские глаголы и пытался переводить со словарём французскую брошюрку: мистер Честерфилд хотел, чтобы я освоил и этот язык – мало ли куда закинет меня судьба. На сон грядущий, как обычно, читал романы и путевые записки, благо в свой последний визит брат хозяина привёз несколько десятков этих книг. От помощи по хозяйству я как-то устранился, да и что было делать в такую погоду.

И вот однажды я отправился на кухню – во время дождя Тамака готовила в доме, и все мы перебрались сюда под более надёжную черепичную крышу. Из открытой двери доносились голоса: кухарка сетовала, что у неё почти нет мяса, а охотиться и рыбачить сейчас нельзя. Профессор перебил её.

– Мука есть?

– Есть.

– А крупа ещё осталась?

– И крупы пока много.

– Так в чём же дело? Проживём. Испеки лепёшки или пирог. И пудинг у тебя чудесный абрикосовый, у тебя же есть сушёные? А мясо оставь мальчишке, ему расти надо.

Я на цыпочках ушёл к себе, бросился на кровать и разрыдался. Я никогда не плакал от боли, никто не видел моих слёз по пути на виселицу, без стонов и жалоб я угасал, когда остался один в трюме. А тут… Это была тихая истерика носом в подушку. Впервые в жизни человек заботился обо мне больше, чем о себе. Господи, кого когда волновало, вырасту я или сдохну под забором…

Почему-то этот день стал для меня переломным. После него я уже не чувствовал мистера Честерфилда хозяином, у меня появился отец. Нет, я не произносил этого слова, даже в мыслях оно не всплывало. Но где-то внутри я уже не был одиноким. И все последующие события, которые так удивляли посвящённых в эту историю людей, стали логичным продолжением того куска мяса.

Надо ли говорить, что в первый же солнечный день я попросил ружьё и подстрелил самого большого козла. Когда я приволок к дому этого красавца, профессор с Сэмом только переглянулись. Они ничего мне не сказали, но, оказывается, это был лучший производитель, которого особенно берегли. И через два месяца негр, понаблюдав за неумелыми в любви молодыми козликами, предложил мне сплавать на соседний необитаемый остров и раздобыть там хорошего самца.

Островок был меньше нашего, но козы водились в изобилии. Мы сразу поймали и привязали двух козочек, но за рогатым задавакой пришлось побегать. Только на третий день удалось из засады накинуть на него сеть.

Скрученных верёвками животных уложили на дно лодки, распустили парус и направили судёнышко к еле видному на горизонте пику нашей горы. Но не прошли и полпути, как погода испортилась. Нас болтало и захлёстывало волнами, остров исчез в струях дождя, и мы плыли наобум, удивляюсь, как мы вообще сумели добраться. На берегу выпустили на свободу наших пленников и совершенно мокрые побрели домой.

Горячий грог, ножные ванны и заворачивание в козью шкуру мне не помогли, я заболел. В этом тоже было какое-то особое счастье: в жару ощущать на своём лбу сухую прохладную руку профессора и, не открывая глаз, шептать, что я скоро поправлюсь.

Благодаря заботам мистера Честерфилда, Сэма и Тамаки, я и вправду быстро встал на ноги. Через пару недель профессор уже показывал мне на склоне горы редкие в этих широтах растения, учил определять семейства и делать описания – он был к тому же прекрасным ботаником. А ещё он объяснял основы астрономии и соответственно морской навигации, знакомил с законами физики, регулярно занимался со мной алгеброй и геометрией. Я уже не сопротивлялся, хотя и не очень понимал, зачем это мне нужно.

Да что там математика! Я даже перестал отбрыкиваться от уроков этикета и освоил премудрости еды ненавистными мне разномастными вилками-ложками-ножами, понимал, что воспитанник профессора должен уметь соответственно себя вести. Хотя бы перед гостями. И спокойнее стал переносить замечания профессора по поводу неправильного произношения некоторых слов, даже завёл тетрадку, куда записывал свои ошибки.

Часы, проведённые за письменным столом, перемежались с охотой и рыбалкой, лазанием на деревья за плодами, починкой крыши и мелкими плотницкими работами. Сэм был хорошим учителем, и я легко перенимал у него все эти навыки. Так что жизнь моя была достаточно насыщенна, хоть и несколько однообразна.

Так прошло около трёх лет. Мне уже исполнилось семнадцать. Я сравнялся ростом с профессором и впервые побрился. Наши гости уже не смотрели на меня, как на подростка, и слово «воспитанник» теперь всё чаще заменялось на «помощник». Всё логично: должен же у профессора быть ассистент.

Мистер Стенли Робертс пробыл у нас всего несколько часов. Он спешил в Мельбурн, но через полгода обещал вернуться. Робертс планировал серьёзную экспедицию в Индокитай, в которую должны были войти самые разные учёные. У Честерфилда горели глаза, но он понимал, что время его путешествий закончилось навсегда.

Мы с хозяином часто вспоминали мистера Робертса, профессор даже составил для него специальные записи по спорным фактам, которые следовало проверить. И вот долгожданный корабль вновь бросил якорь перед нашим островом.

Этой ночью спала только уставшая от своей стряпни Тамака. Сэм подавал блюда и разливал вино, а мы все… Да, это было пиршество идей. Уважаемые люди, чьи имена я встречал в научных журналах, спорили, как мальчишки, перебивали друг друга, потрясали рукописями, опровергали, доказывали, захлёбывались… После тихой, размеренной жизни я словно попал в водоворот. Под сердцем сосал червячок: это и есть настоящее, ради чего стоило родиться на свет. Я готов был ехать с ними кем угодно: носильщиком, поваром, погонщиком мулов, но ведь я невольник и должен отбыть назначенные мне пятнадцать лет каторги…

Мистер Честерфилд всё чаще поглядывал на меня, наконец, показал глазами на дверь, и мы вышли на террасу.

– Что, хочется?

Я опустил глаза.

– Мне страшно тебя отпускать, ты ещё очень юн. Но здесь ты совсем прокис. Да и пора уже повидать свет. Буду молиться, чтобы Господь тебя сохранил.

– А как же с моим сроком?

– Я могу назначать тебе работы по своему усмотрению. Формулировка очень расплывчатая, и мы этим воспользуемся. Предположим, я дал тебе задание собрать материалы по интересующей меня теме и для этого включил в состав экспедиции. Да и кто в Англии узнает, что ты отлучался…

– А они меня возьмут?

– Если я попрошу, думаю, да. Подожди меня здесь.

Профессор вернулся минут через пятнадцать и бросил всего одно слово:

– Собирайся.

Вот так я попал в сказочные страны Сиама и Бирмы. Я уже много рассказывал вам о горах и джунглях, которые мне пришлось исходить. В экспедицию я был зачислен секретарём мистера Робертса, переписывал черновики его отчётов и в каждом местечке, где была почтовая служба, отправлял корреспонденцию на лондонские адреса. Кроме этого, систематизировал и запечатывал в ящики материалы, а при переездах строго следил за их сохранностью. Помогал оформлять гербарии и коллекции насекомых, вёл дневник, а копии его листов отсылал мистеру Честерфилду.

Мы же писем не получали – адресаты понимали, что вычислить наш маршрут невозможно, да и пока дойдёт… Поэтому я ничего не знал о профессоре. И когда через полтора года корабль повернул к нашему острову, я схватил бинокль и стал жадно вглядываться. Но движущиеся предметы оказывались всего лишь козами. Они паслись даже на месте огорода, и я понял, что здесь никто не живёт.

В доме меня ждала приколотая к столу записка, написанная Оскаром Честерфилдом, братом профессора. В ней говорилось, что моему хозяину стало хуже, его уговорили показаться европейским врачам и попробовать новые методы лечения. Мне надлежало тоже плыть в Англию, профессор очень хотел меня видеть. Внизу была приписка, чтобы я не боялся этого возвращения: на меня уже подано прошение о досрочном освобождении за примерное поведение и особые заслуги в деле развития науки. Смысл последней фразы до меня дошёл только с третьего раза.

До метрополии мы добирались ещё девять месяцев. Вначале наш путь лежал через Австралию, потом надолго застряли в Кейптауне, пережидая начавшиеся шторма. В Лондон я попал уже к весне и очень боялся, что не застану профессора в живых.

Мистер Робертс вёз меня от самого порта в своём экипаже. По пути вытащил и протянул пачку банкнот. Я удивился, но он пояснил, что каждый месяц начислял мне жалование. Потом он проводил меня в магазин готового платья и, пока я занимался примеркой, отослал Оскару Честерфилду записку с вопросом, где можно найти профессора. Не успел я переоблачиться из своего пропылённого и просолённого морскими ветрами плаща в только что вошедший в моду макинтош, как вернулся мальчишка с ответом. Профессор сейчас живёт в доме брата и с нетерпением ждёт нас.

Мистер Честерфилд сильно сдал. Ради нас он встал со своего кресла и вышел навстречу, но ноги его дрожали, и нам с Робертсом пришлось отвести его обратно. Я заметил, что стал на полголовы выше профессора, и не то, чтобы так подрос, просто он уменьшился. Но духом он оставался всё тот же – гордый, ироничный, болезнь нисколько не сломила его.

Мистер Робертс не смог надолго задержаться – он ещё не виделся со своей семьёй. Поэтому устный отчёт об экспедиции пришлось делать мне. Профессор слушал, почти не перебивая.

– Ты стал прекрасным рассказчиком, Артур.

Мне было предложено поселиться у них в доме, но я воспользовался этим приглашением только на одну ночь. У меня теперь были свои деньги, и я снял маленькую чистую комнатку в пяти минутах ходьбы от профессора. Первое время я проводил с ним целые дни: посвящал во все подробности нашей походной жизни, пересказывал книги и журналы, которые успел прочитать на обратном пути. А ещё сюжеты всевозможных сказок – я собирал их на всех широтах, где только попадались подходящие собеседники. Профессор посоветовал мне написать по этим материалам статьи для научных журналов, сам помог доработать тексты и разослал по редакциям.

Но постепенно разговоры стали переходить на меня – он хотел, чтобы я получил хорошее образование. Я понимал, что теперь мои знания были лучше, чем у выпускника обычной школы. Но представить себя в университете… Для меня само это слово всегда было чем-то недосягаемым. А профессор настаивал, обещал оплатить весь курс обучения. Я был в полной растерянности.

Окончательного ответа мне дать так и не пришлось. Однажды я застал у мистера Честерфилда трёх научных мужей, которые сразу засыпали меня расспросами о путешествии. Я постарался не ударить в грязь лицом и, судя по их благосклонным улыбкам, мне это вполне удалось. Только профессор оставался печальным.

– Своим блестящим слогом и непринуждёнными манерами ты подписался под нашей разлукой, – вздохнул он, когда гости ушли. – Возможно, разлукой навсегда.

Оказывается, эти господа приходили специально, чтобы завербовать меня в новую экспедицию, на этот раз в дебри Амазонки. Злую шутку сыграли крайне лестные отзывы обо мне мистера Робертса и мои статьи – две из них уже успели выйти. Конечно, я тут же заявил, что никуда не поеду, но мистер Честерфилд покачал головой.

– Это очень не вовремя, но другого такого случая приходится ждать годами, иногда десятилетиями. Отправляйся с ними, прошу тебя. Хотя бы ради меня. Я бы обязательно поехал, если бы мог. Так что ты будешь там моими глазами и ушами. И вообще помни: приглашая тебя, они как бы всё ещё приглашают меня. Ты – моё продолжение. Так что уж, пожалуйста, не подведи.

Мог ли я после этого отказаться?

В то же время я чувствовал, что мы и вправду расстаёмся навсегда. Профессор тоже это понимал. Мне кажется, он специально отослал меня в такую даль, чтобы я не присутствовал при его кончине. Впрочем, кто знает, может, он тоже, вопреки всему, продолжал надеяться…

Я же все шестнадцать месяцев разрывался между сумасшедшей надеждой и ощущением потери. Мои спутники видели это и не сказали, когда пришло известие о смерти профессора, я узнал об этом, только сойдя на берег Англии.

В порту Дувра меня ждало письмо от Оскара Честерфилда. Он сообщал скорбную весть и просил по прибытию в Лондон сразу заехать к нему.

Мистер Оскар проводил меня в кабинет брата и отдал последнее недописанное письмо, которой начиналось словами «Сын мой…» Хорошо, что хозяин дома вышел, я тут уже не мог сдерживать слёзы.

Но оказалось, что профессор назвал меня так не случайно. Он решил усыновить меня и оформил для этого все необходимые бумаги. Теперь требовалось только моё согласие. При этом я становился его полноправным наследником. Но это значило, что я отнимаю деньги у мистера Оскара.

– Не переживайте, – усмехнулся он. – Брат никогда не был особенно богат. При моих доходах я даже не замечу этой суммы, а вам вполне хватит на несколько лет приличной жизни. Но, надеюсь, вы помните его последнее желание? Кембридж ждёт вас, и сыну профессора Честерфилда там будут особенно рады.

– Но я многое уже забыл…

– У меня есть прекрасные учителя, которые за пару месяцев подготовят вас по всем необходимым предметам. Я даже оплачу эти занятия, ведь вы теперь – мой племянник. Вот уж не думал…

– Я тоже не думал, что вместо смерти на каком-нибудь медном руднике, я найду… Но скажите, почему я единственный из всей партии заключённых оказался на этом острове? Что это, случайность или…

– Или. Эдвард не хотел, чтобы вы знали. Но теперь уже можно открыть вам эту тайну. Вопреки сложившемуся мнению, брат считал, что преступниками становятся не от врождённой испорченности, а от условий жизни и воспитания. Я был с ним согласен. Но, когда он говорил, что может сделать джентльмена из малолетней бродяжки, я спорил. Доказывал, что волк всегда рвётся в лес, а такой субъект будет рваться в милые его сердцу трущобы, где он чувствует себя свободнее, чем за столом с лакеями.

В Лондоне мы так ни к чему и не пришли. Но вскоре Эдвард оказался на острове, а я, рассказывая о последних новостях, однажды упомянул о казни двух подростков. И мы вспомнили про этот спор. Здесь опыт можно было провести в чистом виде: ни трущоб со старыми друзьями, ни лакеев. Брат попросил привезти ему самого несчастного одинокого мальчишку, на котором наше общество поставило крест. Я обещал подыскать кандидатуру. А вскоре, приехав в Англию, прочитал о твоём процессе.

Выхлопотать королевское помилование было не так уж сложно – у меня есть связи при дворе. Куда труднее оказалось остановить дикую машину нашего правосудия, когда она уже набрала обороты. Меня упорно перебрасывали от одного чиновника к другому, и я понял: тянут время, чтобы успеть всё закончить. На площади меня уже просто удерживала полиция, пока про помилование не стали кричать мои люди в толпе. Только тогда мне разрешили подойти к эшафоту. Ну а дальше всё через тех же влиятельных особ мы вытребовали особого режима каторжных работ, когда заключённый попадает в распоряжение хозяина острова или плантации. В Карибском море такое практикуется до сих пор, по-моему, в твоём случае никто особо не вникал, о каком острове идёт речь.

Вот и всё. Опыт завершён, и я очень рад его результату. И Эдвард умирал счастливым, что у него есть потомок, преемник. Он тебе действительно отец, Артур, благодаря нему, ты сейчас ходишь по земле.

– И благодаря вам… – выдавил я.

– Ну что ж, отчасти… Так что на роль дядюшки я вполне потяну.

Вот так я стал Честерфилдом. И спустя три месяца уже вошёл в свою комнату в Кембридже. Учился старательно – я просто не имел права лениться. Появились друзья, они приглашали меня к себе на праздники и каникулы. В этих семьях меня считали сыном профессора, то есть мальчиком из хорошей семьи, и, по-моему, я ни разу не дал повода в этом усомниться. Ваш отец прав: я стал забывать, кто я на самом деле. Моё прошлое так далеко, так безвозвратно ушло, что я думал, оно уже о себе не напомнит.

Но оно напомнило. Неожиданно. Из уст вашего отца. Вы же были при том разговоре за обедом…

– Я ничего не поняла.

– Зато я понял. Ваш отец знал всю эту историю. От кого – теперь неважно, вряд ли от мистера Оскара, он не посвящал в неё чужих людей. Может, сам профессор признался кому-нибудь из друзей.

– Но почему вы думаете, что отец…

– Я так долго вспоминал те страшные минуты, что могу восстановить всё дословно. Он переспросил, действительно ли я сын профессора Честерфилда, ведь у него не было детей. Я подтвердил, что детей не было, а я приёмный. Ваш отец усмехнулся: не стоит, мол, сейчас признаваться, что вас усыновил профессор, а то в мире науки бывают такие нелепости… Одно светило, например, взялось перевоспитывать мальчика-преступника. Насколько это получилось, трудно сказать, но одинокий учёный привязался к своему подопечному и перед смертью оставил ему своё имя и состояние. И вот теперь этот не отбывший своего срока каторжник, чуть ли не висельник, может с полным правом входить в любой дом…

Гости заахали. Я сидел, как ошпаренный и не знал, что делать. Хотелось вскочить и громко признаться, что да, это я. Но я боялся скомпрометировать вас таким скандалом. Решил дождаться конца обеда. Но ваш папа добавил мне ещё один удар. За столом пошёл разговор о плохом знании истории, особенно у молодёжи. Кто-то перевёл его вообще на плохую память. И тут ваш отец впрямую спросил, помню ли я некую площадь…

– Это место, где вас…

– Оно самое. Я ответил, что помню очень хорошо. И мы обменялись такими взглядами… Короче, мы прекрасно поняли друг друга.

– И после этого вы исчезли…

– Не совсем. Я ещё подошёл к нему. Натужно улыбаясь, сказал, что у вас чудесный дом, и как жаль, что я не смогу больше здесь побывать. Ваш папа столь же притворно посетовал и осведомился, почему я не хочу впредь наносить визиты. Я ответил, что уезжаю из Англии. Навсегда. По-моему, его это успокоило.

Я сдержал обещание. Я уехал. Я зачеркнул всё, что было между нами. Я зачеркнул себя. Не спрашивайте, как я провёл тут первые недели и какие мысли приходили в голову. Но однажды я увидел во сне отца. Профессора. Но я называю его отцом, и никто не может у меня это отнять. Он был обижен и не хотел смотреть в мою сторону. И я понял, что он хотел сказать. Я должен жить и доказать своей жизнью его правоту. И я это сделаю. Но в нашу страну я больше не вернусь. А если когда-нибудь случайно окажусь в Лондоне, близко не подойду к вашему дому. К сожалению, меня сделали джентльменом, а джентльмен не может нарушить данное им слово.

– Но мне вы тоже дали слово…

– Неужели я бы не сдержал его! Но это рок… Впрочем, даже лучше, что ваш отец знал всё заранее, представляю, каково было бы вам, если бы это открылось после свадьбы.

– После свадьбы мне было бы всё равно, что говорят.

– Вы просто не понимаете, что такое скандал в ваших кругах. И что такое бесчестие. Оно не смывается никогда. Я это уже ощутил на себе… Никому такого не пожелаю. Я ещё благодарен вашему папе, что он не указал на меня пальцем и не назвал имя того чудака-профессора. Хотя, по-моему, многие поняли.

– Никто ничего не понял. Меня потом спрашивали о вас…

– Неважно. Ваш отец знает. Этого достаточно. Я не должен с вами видеться. Я дал слово. И сейчас я нарушаю его. Но хорошо, что и вы теперь узнали, кто я. Вам так будет легче… легче забыть…

– Почему вы решаете за меня?

– Да-да… Именно решаю. И знаете, что я сейчас сделаю? Чудовищный поступок. Не джентльменский. Я вас выгоню. Дождь закончился, и вы обсохли. А теперь уходите. Вот я открываю дверь и отворачиваюсь, чтобы не видеть. Идите, Беатрис, идите, я не пойду вас провожать. Я… вы теперь знаете, кто я на самом деле… таким можно допускать моветон… Идите же…

– И вы не хотите узнать, что я думаю обо всей этой истории? Что я чувствую?

– Именно этого я больше всего не хочу. Я догадываюсь, что вы скажете… Ради Бога не надо, это нестерпимо… Пусть лучше так: я вас обидел, выгнал, вы ушли… Ну и всё… Прощайте…

– Прощайте!

Через неделю

– И он выгнал тебя?

– Выталкивать не пришлось, я сама ушла, но это было ужасно… Никогда бы не подумала, что он так может…

– Не простишь?

– Уже простила. Артур был тогда на грани срыва. Но почему он вообще так со мной поступил… Он же любит меня, я вижу. Рассказал бы мне с самого начала, я бы поговорила с отцом… я бы его убедила… Да и папа хорош, при всех такое, как только Артур вытерпел…

– Ничего бы ты не убедила. Твой папочка слишком любит играть в благородство, и зятёк с этаким прошлым ему никак не подходит.

– А тебе?

– Что мне?

– Ты теперь тоже будешь стыдиться своей дружбы с Артуром?

– С чего ты взяла? Наоборот, он интереснее, чем я думал. Жаль, что не знал раньше.

– Значит, ты меня не осуждаешь?

– За что?

– Что я его люблю.

– А ты всё ещё любишь?

– Да. Теперь ещё больше.

– Бедная девочка! А ведь он тебя выгнал.

– Да. Выгнал. Обидел. Ты мне поможешь?

– Чем? Вызвать его на дуэль?

– Ну и шутки у тебя… Нет, победить папино упрямство.

– Благородство.

– Пусть благородство. Только помоги.

– Это не так-то просто. Если бы дело было только в твоём отце… Но тут коса нашла на очень крепкий камень – благородство твоего Артура. Он сейчас больший джентльмен, чем многие родовитые. И уж если дал слово…

– И ничего нельзя сделать?

– Практически ничего. Если только твой отец сам попросит у него прощения.

– Папа… прощения… не представляю.

– Да, сложновато. Между ними сейчас идёт поединок: кто благороднее. А истыкали своими шпагами твоё несчастное сердечко.

– Гарри… ты всё так понимаешь…

– Не хлюпай, кузинушка. Успокойся.

– Неужели нет выхода…

– Есть. Но ты на это никогда не пойдёшь.

– Пойду.

– Я серьёзно говорю. Хочешь скандала?

– А Артур вернётся?

– Не знаю. Может быть. Но ты готова пройти через позор, сплетни, насмешки?

– Готова.

– Ты не понимаешь, о чём говоришь. Твоё имя будут склонять по всем гостиным.

– И это вернёт Артура?

– Я сказал: не знаю. Но это – единственный способ.

– Если единственный, то что же обсуждать. Давай.

– Понимаешь, когда у людей выкипают мозги от рассуждений о чести, их может вылечить только отрезвляющая холодненькая струйка бесчестия.

– И ты сможешь это устроить?

– Я не смогу. Но у меня есть приятель. Прямо Артур с точностью наоборот: родовит, как принц, твой папочка ахнет от одной его фамилии. Но состояние уже всё промотано, карточных долгов на астрономическую сумму. К тому же ещё и женат, правда, об этом почти никто не знает. Так вот я уговорю его за тобой поухаживать. Твой отец наверняка станет приглядываться к такому кандидату, а ты пока изображай грусть-тоску, чтобы папа видел, как ты страдаешь по Артуру.

– Чего изображать, я и так безвылазно сижу в своей комнате.

– Правильно. Молитвенниками обложись. У тебя ведь мама, как и моя, была католичкой?

– Конечно. У них же вся семья…

– Прекрасно. Скажи, что хочешь уехать в Европу, пожить в монастыре. После этого отец начнёт тебе срочно искать мужа, а тут этот посватается.

– И что?

– Всё просто. Перед венчанием раскроются все тёмные стороны твоего жениха, всплывёт, что он женат. Этот тип, конечно, сразу исчезнет, ты начнёшь показательно страдать, а из твоего отца можно будет вить верёвки.

– И кто их будет вить?

– Ну, во-первых, я. Во-вторых, поищу себе помощников среди университетской профессуры. Кто-то ведь рассказал об Артуре, постараюсь вычислить этого человека. Думаю, что сумеем пристыдить твоего родителя. Но ты настаивай на монастыре, может, даже придётся туда съездить.

– Но я совсем не хочу быть монахиней.

– Никто тебя и не заставляет. Но папеньке об этом лучше не знать.

– Хорошо, я всё сделаю. Но Артур… Он сможет простить отца?

– В третий раз говорю: не знаю. Будем надеяться. И молиться. Хочешь – по-католически, хочешь – по-нашему, но вообще-то вспомни хорошенько это всё. Пригодится.

– Последний вопрос: а этот твой приятель согласится? Ведь ему-то скандал тем более ни к чему…

– Я бы на его месте на такое не пошёл, но у него безвыходное положение. Он сейчас без гроша, прячется от кредиторов, над ним уже нависла реальная угроза долговой тюрьмы. Недавно спрашивал, не знаю ли я, у кого можно занять денег на дорогу до Америки. Я оплачу ему проезд, это решит все его вопросы.

– То есть он просто сбежит?

– Вот именно.

– Ну что ж. Резонно. Давай, заваривай кашу. И пусть все нахлебаются…

– Люблю тебя, сестрёнка! И если ты когда-нибудь выйдешь замуж за Артура, представляю, кто будет в вашей семье настоящим мужчиной!

Полтора года спустя

– Дружище! Как я рад! Мы тебя совсем потеряли! Я посылал письма во все европейские университеты, но мне в голову не могло прийти, что ты осядешь в Буэнос-Айресе. Узнал совершенно случайно. У нас тут заговорили о второй амазонской экспедиции и помянули твоё имя. Ну а когда услышал, что ты делаешь отчётный доклад в Королевском географическом обществе… Сам понимаешь, я уж тут бросил все дела и примчался.

– Я боялся, Гарри, что ты теперь не захочешь меня видеть.

– Почему?

– Из-за Беатрис. Только не делай вид, что ничего не знаешь. Уверен, она тебе всё рассказала.

– Всё или не всё, но о вашей встрече в парижской гостинице она говорила. И о том, как ты её выгнал.

– И о моём прошлом.

– И об этом тоже. Конечно, мне было бы проще притвориться святой овечкой и удивлённо похлопать глазами, но не хочу врать. И почему эта тема должна меня так волновать? Ведь это когда было!

– И ты не брезгуешь подать руку такому человеку?

– Артур, ты с ума сошёл! Я всегда считал тебя своим другом, и каждый раз убеждался, что не ошибся. Даже твоё бегство после выпада моего дядюшки… Представляю, каково тебе было. Хорошо, что ты нашёл в себе силы вернуться в Англию.

– Я не вернулся, это всего на несколько дней. И вообще моя нога никогда бы не коснулась этой земли, если бы не письмо. Старик Дуглас откуда-то узнал мой адрес и попросил прощения. До сих пор не могу поверить…

– Да уж, на дядюшку это не похоже. Но тут столько всего произошло. Ты не слышал о помолвке Беатрис?

– При мне упоминали о каком-то скандале, но без подробностей.

– Если хочешь, могу и подробней. Когда ты внезапно исчез, кузине было очень плохо, ведь она искренне полюбила тебя. Однажды при ней упомянули, что тебя видели в Париже, так бедняжка придумала какой-то повод и помчалась туда тебя разыскивать. Вернулась мрачнее тучи. А тут папанька подыскал ей жениха. К сожалению, я слишком поздно узнал, а то бы с самого начала выгнал этого типа. Совершенное ничтожество, но он из боковой ветви графов Р., а потому носит ту же фамилию. Вот на неё-то старик и клюнул.

А потом начались разоблачения. Оказывается, за этим отпрыском славного рода носится толпа кредиторов. И жена его к тому же разыскивает. Авантюрист бежал, а в семье дядюшки сейчас сущий кошмар. Беатрис наотрез отказывается от каких-либо разговоров о замужестве, называет своего отца деспотом и хочет теперь посвятить жизнь Отцу Небесному. Переубедить её весьма сложно, ты же знаешь, девчонка с характером.

Я решил отомстить за тебя и за кузину, наслал на старого сноба профессора Нортона. А с этим светилом лучше не спорить, он преподаёт риторику и богословие, может в пять минут доказать тебе, что ты ангел, ещё через пять – что ты бес, а в заключение – что ты гомункулус, выведенный для спасения или уничтожения человечества. Нортон выдал дядюшке такое, что тот потом три дня не выходил из своего кабинета. А сейчас стал кротким, аки агнец. Если бы ты был здесь, он бы сам вложил руку Беатрис в твою и отвёл вас в церковь. Но, может, и сейчас не поздно.

– Не стоит. Хоть старик и пишет, что его дом для меня открыт, я туда не войду.

– Что, так и пишет?

– Да. Вот почитай.

– «Мистеру Артуру Честерфилду. Мне трудно писать эти строки, но я должен сообщить Вам, что очень сожалею о том разговоре, который, как я понял, послужил причиной Вашего поспешного отъезда из страны. Я не должен был вспоминать историю Вашего прошлого, поскольку мне рассказывали её с условием строгой конфиденциальности. Что я не назвал конкретных имён, меня не оправдывает. Я не имел права осуждать Вас. Если уважаемый профессор Эдвард Честерфилд посчитал, что Вы достойны носить его имя, я должен был с уважением отнестись к этому решению. Тем более что Вы и в последующие годы прекрасно зарекомендовали себя как исполнительный студент и молодой учёный, трагические события Вашего детства никак не отражаются на Вашей сегодняшней жизни.

Поддавшись недостойному для христианина соблазну судить ближнего своего, я постарался оградить от Вас свою дочь. В результате я причинил боль не только Вам, но и ей, грубо вмешавшись в её чувства. За это я сурово наказан судьбой, моя дочь несчастна, а друзья справедливо осуждают меня за мою жестокость по отношению к ней и к Вам.

Не знаю, может ли моё раскаяние что-либо изменить в Вашей жизни, но знайте, мой дом для Вас открыт, а тема Вашего прошлого закрыта навсегда.

С уважением Ф. Дуглас»

Так это же полная победа! Осталось только… Что ты так смотришь? Не хочешь?

– Всё это время я старался не думать о Беатрис, хотя это очень трудно. Я не хочу портить ей жизнь. Переступить порог их дома прощённым вором… Да я и есть… Но сознавать это, видеть в их глазах…

– В глазах Беатрис ты увидишь совсем другое.

– Не надо. Пусть в моей жизни вообще не будет женщин. Я повенчан с наукой, здесь я в своей стихии. И здесь я никого не скомпрометирую. А Беатрис успокоится и выйдет замуж. Она очень красивая и из хорошей семьи. Скандал… Рано или поздно о нём забудут. И обо мне забудут. Поскорей бы.

– Значит, ты отказываешься…

– Да. Для её же блага.

– Артур… ты… не ожидал я от тебя…

– Не надо, Гарри. Не надо больше об этом. Мне больно, очень больно, но нужно пережить. Жаль, что мы не на далеком маленьком острове – там всё становится не так важно. Но мы в Лондоне. И я не хочу, чтобы тени моего прошлого омрачали её жизнь.

– Да мрачнее, чем сейчас, и быть не может…

– Время лечит. Видишь, она уже была согласна на брак с другим. Я искренне сочувствую, что так получилось, но будет и третий, она ещё встретит достойного человека.

– Артур, ты не представляешь, что это за…

– Не надо. Не уговаривай меня. Я тогда дал слово, что не переступлю порога её дома. Милостивое разрешение мистера Дугласа его не отменяет.

– И ты не хочешь даже увидеть её? Можно не в доме. Мы почти каждый день на закате гуляем в парке напротив.

– Не надо. Рана ещё свежая. Нам обоим будет слишком тяжело. Передай ей от меня… Я желаю ей счастья. И пусть простит, если сможет…

– Я не смогу ей это передать. Беатрис просто не поймёт. Скажи ей сам. Скажи, что разлюбил.

– Я не разлюбил.

– Ну, объясни, как хочешь. Только подойди хоть на пару минут. Я тебя очень прошу. Я чувствую себя виноватым, ведь это я вас познакомил. Тебе больно, но ей ещё больнее от неизвестности. И после всех этих разговоров с отцом… Да ещё услышала, что ты сейчас в Лондоне… У неё появилась надежда, понимаешь? Убей эту надежду сам, не мучай больше девочку…

Два часа спустя

– Добрый вечер, Беатрис! Но, надеюсь, мы не станем обсуждать его красоты?

– Не стоит.

– Завидев меня, Гарри вас покинул. Стесняется такого знакомства… Он сказал, что вы хотели поговорить со мной.

– Хотела. Но теперь… Не знаю…

– Я прошу прощения за ту выходку во французской гостинице. Мне было тогда очень плохо, но это, конечно, не оправдывает недостойных поступков. Я раскаиваюсь и постараюсь, чтобы впредь вы не усомнились в правоте профессора Честерфилда, давшего мне возможность называть себя словом «джентльмен».

– Что вы хотите этим сказать?

– Я виноват перед вами с того дня, как сделал вам предложение. Это было страшной ошибкой с моей стороны. Только потом я понял, как наш брак скомпрометировал бы вас в глазах вашего круга. Недавно ваш отец извинился передо мной за тот разговор, но это всё равно не даёт мне права злоупотреблять его и вашим добрым отношением, не даёт права забывать о моём прошлом. И ещё я не должен забывать, что джентльмен – прежде всего, человек слова. Я сдержу его и никогда не войду в ваш дом, никогда не стану искать с вами встречи. Если бы я нарушил это, вы сами перестали бы меня уважать.

– Понимаю. Честь джентльмена – превыше всего.

– Я думаю, в первую очередь, о вашей чести.

– Ещё скажите – о моей репутации! Вы слышали о скандальной истории с моим неудавшимся браком?

– Слышал. Но этот случай никоим образом не должен ронять… ведь вашей вины здесь нет…

– А если есть? Постойте, так вы подтверждаете, что дали слово не искать со мною встреч?

– Ну да, я его не нарушу. И сегодня я пришёл не по своему желанию, а по настоятельной просьбе вашего…

– Довольно! Значит, мы с вами видимся в последний раз?

– Если вы так пожелаете…

– Пожелаю. А на прощанье выслушайте меня столь же внимательно, как я когда-то слушала вас. Молча. И после этого вы без расспросов повернётесь и уйдёте. Навсегда. Договорились?

– Как скажете.

– Так вот знайте, что весь этот скандал был подстроен мною специально, чтобы сломить сопротивление моего отца. И это удалось. И я думала, что теперь, после его письма к вам, я смогу соединить свою судьбу с любимым человеком.

– То есть вы сознательно…

– Не перебивайте! Да, я сознательно скомпрометировала себя, потому что выше чести ставила любовь. Гарри мне в этом помогал, нашёл подставного жениха. Всё прошло, как задумано, отец сдался, но вы… Сейчас я вижу, как ошибалась в вас. Я считала, что вы выше всех этих условностей, что ваши чувства, в конце концов, возьмут верх. Но для вас по-прежнему важнее всего какие-то пустые слова, которые вы непонятно кому дали. Ну, так и оставайтесь с ними! Если бы вы любили…

– Я любил. И люблю. Вы удивительная деву…

– Прекратите! Вы обещали выслушать молча! Так вот знайте: есть на свете женщина, которая ради вас согласилась на позор и сплетни, которая лгала и притворялась, которая жила мечтами, что ещё увидит вас, что ещё будет счастлива. Вы перечеркнули всё это. И не там, в гостинице, а сейчас. Между нами больше нет серьёзных препятствий. Но вы их придумываете, да ещё желаете мне счастливой жизни с другим – ведь вы так сказали Гарри? Спасибо. Я принимаю ваши пожелания. Кстати, рассказывая вам обо всём этом, я нарушаю данное мною слово, мы с Гарри поклялись друг другу никого не посвящать в нашу тайну. Но кузен меня поймёт и простит. Меня любой поймёт, кроме вас.

– Беатрис! Я не знал…

– Молча! Вы слушаете молча, забыли? Вы слово дали! Я взяла его с вас потому, что не желаю обсуждать этот вопрос и принимать ваши запоздалые объяснения. Всё. Поздно. Я никогда бы не сказала о нашей с Гарри хитрости, если бы не прощалась навсегда. А теперь уходите. И не оглядывайтесь. Помните, вы дали мне слово джентльмена.

Ещё два часа спустя

Уже подзабыл этот запах английских таверн. Не слишком чистое заведение. Да и сомнительные типы что-то частенько на меня оборачиваются. Ну да, прилично одетый молодой человек потягивает вино, скоро дозреет, и можно его… Мы тоже когда-то на таких охотились. А этот вообще обнаглел, смотрит пристально…

– Фил?

– О, Господи! Джек!

– Вот это да! Чую что-то знакомое, и глазам не верю… уж не думал живым увидеть, как тебя забрали, мы решили, что всё. И потом никто о тебе ничего не слышал. А ты вон, оказывается, каким стал… Джентльмен… Значит, и среди нашего брата кому-то может повезти…

– Не знаю, Джек, не знаю… Везение – штука сложная. С одной стороны мне и вправду безумно повезло, а с другой… Вот видишь, сижу и хочу напиться. Такая хмарь на душе… Эй, хозяюшка, поставь-ка ещё одну кружку!

– Не откажусь. За встречу – святое дело. Только зря ты в таком наряде в это заведеньице зашёл, не ровен час, ограбят. Тут ребятки разные гуляют, и на тебя уже кое-кто посматривает нехорошо.

– Неужели на своего, каторжника, кто-то сунется?

– Да не похож ты теперь на каторжника. Пока разберутся. Может, в другой трактир перейдём?

– Не стоит. В случае чего ты сам им объяснишь. Но я хочу побыть среди простых человеческих лиц. Мне так надоели эти тугие воротнички…

В это время за другим столиком

– Старине Джеку повезло – знакомого встретил.

– Скорее его приятелю повезло. Тут уж прикидывали, как бы его обчистить.

– Да, сюртучок – самый шик. И шляпа новёхонькая. Я бы и сам от таких не отказался.

– На тебе они будут, как на осле скаковое седло. И вообще не зырься, я кусочек их разговора подслушал, парень-то этот тоже с каторги.

– Врёшь!

– Вот те крест!

– Это надо ребят предупредить, такой зарежет – не задумается. И пистолет с собой может таскать.

– Вот-вот. Наверно, и носит, богатенький, чего ж такому не носить. Я б обязательно купил и носил.

– Ты поменьше на него поглядывай. Не дай Бог разозлится. Им, каторжным, иной раз взгляда достаточно.

В это время за столиком Джека и Артура

– …и после этого, Джек, мы окончательно расстались. Все эти месяцы я твердил себе, что иного быть не может, Но почему-то стало невыносимо больно… Не бойся, я переживу, переболею, я уже не тот мальчик, которого ты выпаивал…

– Ты и тогда был сильным. Духом сильным, хоть и пацан совсем. Только сейчас ты этой своей силой наломал слишком много дров.

– Ты о чём?

– О вашем сегодняшнем свидании. Себя бы одного мучил – ладно. Но ты же и девушку мучаешь.

– Я? Она сама не позволила мне даже слова сказать. Я уже был готов броситься к её ногам, но она… Может, это и к лучшему. Теперь забудет меня и выйдет замуж.

– Это она тебе сказала?

– Что?

– Что забудет. Или это ты за неё решил? Нельзя решать за женщин. Они сами решают. Я вот тоже однажды не спросил…

– И из-за этого попал в кандалы?

– Из-за этого. Я уже считал её своей невестой, а мой приятель стал ухаживать. Грубо, нагло. При всех хватал за плечи, целовал. Я его пару раз предупредил. Не подействовало. Ну я его и… А когда меня уже отправляли на корабль, она пришла проститься… охранник разрешил, мы болтали целых полчаса… И она сказала: «Почему ты не спросил, кто мне был нужен? Я только тебя любила и пошла бы только за тебя». Понимаешь, совсем не нужно было его… Мы могли просто пожениться, и он бы отстал. А так я потерял её навеки.

– Но у меня совсем другое дело…

– Ничего не другое. Пусть она сама скажет, что не любит, что забудет. Она ведь тебе этого не говорила.

– Она взяла с меня слово, что я уйду навсегда. Значит, для неё так лучше.

– Неужели ты не понимаешь, что она сделала это от обиды? Леди опозорила себя, чтобы только ты вернулся. Ждала тебя. А ты сходу принялся рассуждать о клятвах джентльмена, понятиях чести, а про чувства свои – ни слова. Да тебя после этого любая портовая девка погнала бы взашей.

– Понимаю. Мне надо было помолчать и выслушать её, а я… Но теперь уже не исправить.

– А ты попробуй. Подожди денька два, чтобы она успела остыть, и разыщи её. Мне кажется, она сейчас переживает не меньше тебя.

– Возможно. Но любви у неё больше нет, иначе она не прогнала бы меня.

– Да ты совсем не знаешь женщин! Любой дикарь в этом вопросе разбирается лучше тебя. А вот, кстати, и он, лёгок на помине. Знакомься, Аури, австралийский абориген-полукровка, сын туземки и каторжника. Вот он сейчас и объяснит тебе, как ведут себя разгневанные женщины, у него большой опыт, причём сразу на двух континентах. Аури, скажи, может ли девушка любить, но при этом гнать тебя прочь, ругаться, кричать, что не хочет тебя видеть? Что смеёшься?

– Да-да, кричать, ноги топать… Да, злая девушка – это любить. Будет любить! Да…

– А что надо делать, чтобы девушка перестала кричать и начала любить?

– Вот так надо. Она – злая, ты – добрый. Она – ругать, ты – обнимать. Она – бить, ты – обнимать. Потом – она обнимать.

– Ну вот, Фил, смотри, как Аури демонстрирует тебе всю эту науку на Молли. Всего-то две пощечины… ага, третья… всё, видишь, уже обнимаются. И ведь ухажёров у неё хоть отбавляй, а этот страшномордый всё ж таки добился её расположения. Сейчас она просто не в духе – он полез, когда Молли носила эль, вон полкружки пролила. Учись, Фил, главное тут – самому не злиться и уметь спускать женщине любую её затрещину, любое слово.

– Между леди и такими девками очень большая разница. Возможно, Беатрис и была тогда обижена, но она сделала свой выбор. И я должен его уважать. Тем более это – верное решение, оно полностью совпадает с моим. Но после всего, что она рассказала, очень трудно с ним смириться. Ладно, Господь учит нас смирять свои чувства.

– Но не в этом случае. Боюсь, что он может тебя наказать.

– За что? Разве я сейчас совершаю грех?

– Да. Ты сказал слово «верное», а это грех гордыни. Откуда ты взял, что это решение верное? А может, наоборот? Гордыней страдали все, кто послал тебя на виселицу. Им тоже казалось, что они поступают правильно. А профессор на свою гордыню наступил, поднял тебя до себя и сказал: «Се – тоже человек». И оказался прав он, а не те. Потому что ему подсказывала любовь, к которой нас Христос призывал. Так что же ты не хочешь прислушаться к любви? Она-то как раз не ошибается.

– Так ты считаешь…

– Да-да. Живи, как нас учит Отец Небесный и как тебя учил приёмный твой отец. Был бы он жив, наверняка бы посоветовал ещё раз поговорить с девушкой. Просто поговорить, в глаза посмотреть. Там всё будет написано. Что молчишь?

– Мне давно пора быть на стоянке дилижансов, а я всё сижу здесь… Даже опьянеть не получается… Я вдруг понял, что завидую тебе, Аури и вообще всем завсегдатаям этой таверны. Ваша жизнь проста и понятна. А я вместе с белой сорочкой и модным сюртуком нацепил на себя столько всего сложного, труднообъяснимого… Совсем запутался в этой паутине… К тому же постоянный страх потерять своё лицо… Наверно, если бы я с детства рос в этой среде, я бы относился ко всем условностям куда спокойнее. Но любое пятно на моей чести тут же ляжет на светлую память профессора Честерфилда. И хуже всего, я не знаю, что он сделал бы на моём месте…

Когда мне бывает трудно принять решение, я мысленно представляю, что профессор ещё жив, просто он стоит сзади, и я его не вижу. Я спрашиваю его, и ответ обычно приходит почти сразу. А тут профессор молчит. Может быть, потому что он сам был холостяком. Мы столько говорили с ним, обсуждали всё – от звёзд до строения Земли, от доисторических времён до будущего Англии, – но никогда не затрагивали тему женщины. Действительно, твой дикарь умнее нас.

– Хочешь его угостить?

– Да, пусть выпьет за меня. И тебе тоже закажу. Но мне уже пора уходить. Спасибо, Джек, что поддержал, рука друга в такой день… это просто подарок небес.

– Ты сейчас в гостиницу?

– Не знаю. Выйду и посмотрю, куда ноги понесут. Может быть, сразу и уеду, не хочу дожидаться утра, в дороге легче отвлечься от тяжёлых мыслей… Но… Я так ничего и не решил… Что ж, прощай!

– Прощай…

– Аури, посмотри, в какую сторону он пошёл? Ну что? В гостиницу? Нет? Значит, к дилижансам. Чёрт, он сейчас укатит в Дувр, потом на материк, а там поминай, как звали. Аури! Что делать-то? Жалко парня, да и девчонка его, видать, бедовая. Друг для друга созданы. Ну, придумай что-нибудь!

Чего ты мне показываешь эту бутылку? Она же пустая. По голове? Ты что, с ума сошёл?

– Твой друг лежать. Болеть. Умирать. Не совсем, чуть-чуть. Девушка жалеть. Любить. Он – любить, она – любить. Хорошо.

– Эх, этим бы господам хоть кусочек от твоих диких мозгов! Давай! Только осторожней, прошу тебя, помни, это – мой друг!

– Аури чуть-чуть… Нежно… Как мама головка гладить…

Пять минут спустя

– Заносите сюда… Тише-тише, теперь укладывайте… Молли, скорее тряпку, мокрую. Да, прикладывай. А где этот ваш мальчишка? Зови, тут надо срочно отнести письмо одной важной даме. Что значит откуда? Я написал. Почему бы мне не переписываться с важными дамами…

Ещё воды, Молли. И найди, чем перебинтовать, что-то кровь всё сочится. Унялась? Ну и хорошо.

Кто там, говоришь? Дама? Боится входить? Ладно, сейчас встречу.

Вы к раненому, мисс? Да, он здесь, в той комнате.

– Он жив?

– Пока жив. Но он без сознания. За врачом послали, но найдут ли… Дешевого врача застать трудно, а на дорогих тут ни у кого нет денег.

– Как это случилось? Почему?

– Филу… ах, да, Артуру не следовало заходить сюда, тут всякий народец бывает. Видимо, кому-то приглянулись его шляпа и кошелёк.

– Это я виновата… Можно к нему пройти?

– Не знаю, мисс… Вы не боитесь крови?

– О Боже… Нет, не испугаюсь.

– Молли! Иди сюда, не мешай людям. Вижу, что в себя пришёл. Слушай, а не могла бы ты напоить больного каким-нибудь чаем, от которого он сразу бы заснул? Что, уже заварила? До утра, говоришь, будет спать, как младенчик? Умница моя, что бы я без тебя делал. Что, ещё один посетитель? И тоже к раненому? Проводи, конечно, куда ж деваться…

– К вам не заходила молодая девушка?

– Девушек у нас много и на разные вкусы. Вы каких предпочитаете?

– Тьфу, я не так выразился. К вам леди не заходила?

– Сразу бы и сказали. Таких у нас почти не бывает. Но сегодня есть одна. Как я понял, вы её кузен? Они вон там, за занавеской. Ну что? Целуются?

– Вы угадали. Слава Богу. Я уже отчаялся их сосватать.

– Я тоже. Поэтому и пришлось прибегнуть к крайнему средству.

– Так это подстроено?

– Ну, не совсем. Шишка на голове вполне натуральная, даже ссадина есть. Кстати, а нельзя ли отвезти раненого в дом вашей кузины? Она бы его там и подлечила.

– Замечательная идея! Артур поклялся не переступать порога этого дома, но если его туда внесут… Только ведь он заартачится.

– По-моему, он вот-вот заснёт.

– Значит, вы и это предусмотрели…

– Ну, а что было делать? Он уже на материк собрался.

– Не знаю, как вас и благодарить…

– Да можно любым способом: хотите – звонким, хотите – жидким. Заодно доставьте маленькую радость и вот этому гостю из дальних краёв, он сегодня от всей души помог вашему другу.

– И со всего размаха? Никогда не думал, что татуированное дитя природы своей дубиной сможет в момент разрешить проблему, которая столько времени была не под силу джентльменам. Это символично! И, конечно, требует награды. Да не пробуйте на зуб, в моих карманах не водятся фальшивые монеты. Беатрис! Ну, как он?

– Артур уснул. Это очень опасно, да?

– Да. Нужен уход и женская ласка. Это самое лучшее лекарство.

– Всё бы тебе шутить, Гарри.

– Какие уж тут шутки. Экипаж у крыльца. Надеюсь, твой папа предоставит раненому одну из ваших спален?

– Я уговорю. Гарри… он меня простил. Я не думала… Притворную, лживую, жестокую…

– Зато он безукоризненный. Ох, и семейная жизнь у вас начнётся… Страшно представить…

Январь 2010

#новеллы

Кобра

2022-07-30T10:29:51.494Z

– Ты с чем это там урчишь? Фома! Скотина, что жрёшь-то? Ни фига себе, так это ты, значит, колбасу упёр! Весь наш запас... Сволочь жирная, и как в тебя лезет...

И сразу злость. Фонтаном, аж искры из глаз. Это же ваша вина, мон шер Альберт Борисович. Пошто в холодильник не убрал? Знаешь ведь, что котяра у нас вороватый... Высказать бы всё, слить с рёвом, как из бачка древнего унитаза, дёрнуть вот так незримую гладкую штуковину на цепочке – и полностью, до дна, что накопилось за последние месяцы. Нельзя. Не в моём это имидже. И вообще глупо, ни к чему такие выяснения не приведут, серьёзные вопросы так не решаются. А уж сегодня тем более. Нынче у нас Альберт – герой дня, подвигом бытовым заняться сподобился, вне критики он теперь и на длительный, видать, срок. Так что посыпь золой свой гнев, срежь обгрызенную сторону докторской и отдай всё тому же жадюге Фоме. Пользуйся, гад, чтоб тебе подавиться...

Подняла глаза на окно. Альберт снаружи подаёт какие-то знаки. Пришлось пройти в зал, оттуда на балкон и открыть створку.

– Нож уронил? Я же тебе говорила, к руке привяжи.

– Кисточку привяжу. А нож неудобно, я его по всякому поворачиваю, мешает. Спустись, найди.

Искать долго не пришлось, лежал у самой стены. Но дверь подъезда тут же перегородила необъятная Клавдия Васильевна.

– Я смотрю, муж-то ваш не стал с этими проходимцами связываться. И правильно. За такие деньги лучше что хорошее в дом купить. А лоджию покрасит не хуже этих, он у вас сноровистый.

Сноровистый? Оригинальное слово... Это значит, с норовом? Тогда весьма точно. Но явно не то соседка имела в виду.

– Да, сами покрасим. Хотя у нас не лоджия, а всего лишь застеклённый балкон. Кстати, Альберт рамы от грязи отскоблит, а то эти мастера мажут прямо так. Тысячи заплати, а потом за них переделывай.

– И не говорите! Я уж полюбовалась, как он всё по-хозяйски, старательно. И придумал очень остроумно – качели использовать, сидит, как в креслице...

– Это не его выдумка, в горах так спускают, кто травму получил – доску привязывают и сажают. И снаряжение у него ещё с тех пор, он же в юности на вершины ходил... Извините, Альберт меня зовёт.

– Секундочку! Галочка... Не знаю даже, как попросить... А он не мог бы и мне? Заплачу, сколько скажете... Так не хочется иметь дело с этими алкашами...

Знала бы ты, какого алкаша собралась просить. Впрочем, завязавшего. А кто в завязе – алкаш или уже нет? Серьёзный вопрос. Принципиальный.

– Я с Альбертом поговорю. Пока ничего не обещаю. Извините, бегу.

Так, нож нужно отдать и заодно бутылочку с минералкой – он уж час, поди, как висит на жаре, наверняка пить хочет. От этих створок нелегко будет дотянуться – он сейчас скоблит боковую сторону, из кухонного окна тоже далековато. Подожди, я сейчас поднимусь и тебе прямо в руки всё спущу.

Спасибо Ванечке Смусёнку, предоставил для этой операции свой балкон. Самый удобный вариант, по сути дела единственный. Когда стеклили, мало кто думал, как потом красить рамы, да и не хотелось их красить, жёлтенькие стояли, такие нарядные. Но прошло пять лет, дерево стало страшным, серым, трескаться вот-вот начнёт. Без краски не обойтись, но как её наносить снаружи на четвёртом этаже... До второго мужики доставали с приставных лестниц, а жильцам остальных предложили нанять бригаду верхолазов, которые оборудуют что-то на крыше и спускают оттуда люльку. Способ-то, наверно, правильный, но заломили эти ребята столько, что взвыл весь дом. И пока решали, соглашаться или нет, верхний сосед Ванечка посоветовал Альберту вывести верёвку с его балкона, кстати, последнего не застеклённого во всём подъезде. А там уже можно зависнуть и осторожно, не торопясь, всё поскоблить и покрасить. Мы не бригада гадов, нам спешить некуда.

С каким удовольствием обсуждал Альберт теорию этого дела! Но практическое его исполнение постоянно оттягивал – типичная симптоматика неумёх-говорунов, во время трёпа им кажется, что они всё могут, а реальной работы боятся, подсознательно сомневаются в своих способностях. Он вряд ли вообще взялся бы за это, если бы не тот же Ванечка. Прибежал, уезжаем, говорит, на дачу, дня три-четыре нас не будет. Давай, мол, подсуетись в эти дни, а то потом его жена и тёща спокойно покрасить не дадут, советами замучают.

И качели детские дал для сидения, и верёвку сам прикрутил к батарее, а то прутья балкона не совсем надёжные. И ключ оставил, дескать, пользуйтесь квартирой, сколько хотите. Золотой парень, редкостный в наше время. И после этого Альберту деваться уже было некуда.

А вообще-то не такой уж он безрукий. Наждачкой трёт, шпаклюет что-то. Принимай груз, а то минералка по голове стукнет. Там нож, там, к горлышку привязан. Нашёл? Ещё что-нибудь надо? Нет? Ну давай, с Богом!

Да, по уму ребята сделали. Вервие импортное альпинистское идёт из окна комнаты, скользит по двум роликам... понятно, чтобы не перетиралось, и – на рогатину. Сейчас эта разлапистая штуковина в самом углу, пока Альберт возится с торцевыми рамами. А потом её можно переставлять и спускать трос в любом месте. Надо же, не только в теоретических науках силён, но и в примитивной инженерии.

Вот только зря он пропустил верёвку через этот захламленный стол и угол с садовыми инструментами. Свалит что-нибудь, разобьёт, потом отвечай. И вообще что-то там мешает... Ой, да она никак лохматится... её что-то режет... А, вот, конечно, прославленная Ванькина лопата... Альберт!

Стой. Не кричи. Да-да, вот так, тихо-тихо уйди с балкона и сядь. Посиди, посиди, подумай, оно всегда полезно подумать-то. Ведь это не случайно, что острющая титановая лопата чешет сейчас своим лезвием сверхпрочный Альбертов трос. Нарочно такое не придумаешь. Два чуда цивилизации и – кто кого. Ты хочешь влезть и прекратить эту борьбу? А ведь не ты её устроила, тут всё запланировано на небесах. И только там знают, кто должен победить – лопата или верёвка. И от результата зависит твоя судьба.

Не ты ли ещё на той неделе кусала угол подушки и думала, как выкинуть этого эйнштейновского тёзку из своей жизни? Вот тебе и подсказка. Например, так. Что, страшно? Ну да, с четвёртого этажа да об асфальтовую дорожку... Да ещё в силках этих качелек... Да с наркозом наверняка будут проблемы, организм-то никудышный, сколько его ни спиртовать. Исход, понятно, один – летальный. А какой бы тебе ещё подошёл?

Ты не убийца, не твоими руками всё это подстроено. Кстати, Альберт мог бы последить, где верёвка проходит. Сам виноват... Да, такая тебе проверка на прочность. Всегда знала, что там, в эмпиреях, сидит кто-то с хорошим чувством юмора. Наблюдает он сейчас, как ты мечешься по чужой квартире и заусеницы грызёшь... И похохатывает Демиург, похохатывает... Просила ведь ты в глубине своих мыслей, на донышке своём, чтобы избавил он тебя от этого субъекта. Но просто так убрать – неинтересно. А вот чтобы ты сама приняла решение, да ещё потом мучилась комплексом вины... Ага, или с этой сволочью дальше мучилась и кляла себя, что убрала чёртову лопату и не дала свершиться каре Господней... Очень остроумно. Чересчур. Какая жестокая мощь в этой шутке... И ведь смешнее всего, что самой-то в голову бы не пришло такое подстроить, а вот когда подстроил кто-то другой...

Ну что будешь делать? Не дашь перетереться верёвочке или всё-таки дашь? Не знаю... Но отсюда надо срочно уйти, чтобы не тянуло выскочить на балкон и прекратить эту пытку.

Красить начал. Правильно, что с торца. И стёкла, молодец, догадался протереть, а то каждый раз с ними проблема – шваброй из кухонного окна дотягиваться. Заметил, что я уже дома, помахал. Хорошо, лицо моё оттуда толком не разглядеть, представляю, какое оно сейчас. Уйду от греха подальше, не надо ему меня видеть, а мне его.

Нужно чем-то заняться, делать что-то, а то так совсем мозгами двинусь ожидаючи... Кстати, если оно и вправду случится, люди сюда прибегут, и им лучше застать меня за работой, чтобы не подумали чего. Мне нужно было срочно... срочно нужно... Ах, да, халат погладить. А заодно и его белую рубашку. Не может женщина знать про такое и при этом мужниным бельём заниматься, нелогично... Хотя логика есть: в случае чего в этой рубашке и... Ну и мысли у тебя, услышал бы кто – поседел...

Садюга ты всё-таки. Человек тебе помогает, твои рамы красит, а ты ему смерти желаешь... Почему мои? Потому что квартира моя? Но он тоже здесь живёт, прописан между прочим. И выписать его нет никакой возможности – некуда. Конечно, если ему сказать, выписывайся, выматывайся, а то жив не будешь, он уйдёт. Туда. Обратно. На дно. И там отправится в могилу в ближайшие полгода. А обо мне начнут говорить, что вот, мол, довела. Нет уж, пусть лучше это будет несчастный случай: печально, солидно и никаких пересудов. И не казнись, ему при любом раскладе прямая дорога на тот свет, и он сам её выбрал. Наоборот, ты ему, считай, два года жизни подарила...

Интересно, когда эти мудаки начинают пить, неужели они не понимают, что подписывают себе смертный приговор? Ну так с большей или меньшей отсрочкой. Или столь тупы, что каждый думает: те, может, и помрут, а я сто лет проживу, потому что... И вспоминают знакомых алкашей, которым удалось доскрипеть до старости. Но ведь это – исключения из правил. Да и можно ли назвать такое существование жизнью? Есть ли что-нибудь на свете омерзительнее пьяного... Паука, мокрицу, лягушку могу взять в руки, даже, наверно, ядовитую змею возьму, если покажут, как с ней обращаться. Но прикосновение любого спиритуса виниуса... А они как раз руки тянут... Да, вот тут самое ужасное: сколько бы такой ублюдок ни принял, он себя считает человеком, мужчиной. Что он несёт полный бред, что его красная рожа напоминает оплывшую медузу, что от него разит... в деревенском нужнике запах лучше... Что он гадок... да, именно так: жалок и гадок... Что он в эти часы не личность, не работник, не отец, не муж, что к пьяному может почувствовать влечение только пьянь... А если трезвая женщина говорит ему о любви, то это ложь, расчёт и ложь, и ничего более...

Неужели до этих алконавтов такие простые вещи не доходят? Наверно, нет. Тут нужно, чтобы само общество считало любого выпившего человеком вне закона. У Светки муж в Ираке работал – там ни один местный житель не появится на улице подшофе, его сразу изобьют, и никто не будет отвечать. Наоборот, положено побить, как бы заслуга перед Аллахом, можно даже камнями. А если брёл да свалился, бегут пацаны, становятся в кружок и мочатся на такого товарища, очень, говорят, отрезвляет. Так что пьяными там только русские ходили, не знаю, как сейчас, Светкин чувак ещё до войны был. Туземцы их не трогали, но шли следом и смеялись. Тоже, кстати, помогало от этого дела.

Почему у нас подобное не ввести? Чтоб дружно, толпой, хохоча, указывая перстом... И помидорчиками гнилыми в спину – не больно, но кое-кого бы и остановило. Нет, сочувствие! Ребёнка приучают с окосевшего отца ботинки снимать, хлопотать начинают, чайку тебе, рассольчику, то да сё. Я бы таких жён на площадях порола... Вот именно, не самих алкашей, а жён, голыми, чтобы позор на всю семью, что она пьяному помощь оказывала. Теперь такое не введёшь, в стародавние века надо было, и народ был бы целее.

А тебя бы не выпороли? За Альберта нет, я его в эти годы пьяным не видела, все три срыва у своих бомжей отлёживался. Приходил, как стёклышко, и с глазами побитой собаки, пусти, мол, хоть на коврик у двери, тихо лежать буду, даже хвостиком не стукну, не дай погибнуть живой душе... Боялся, до колик боялся, что вышвырну навсегда, знал, это в моём характере, да и уговор был... Он всё время про уговор помнит. Потому и Кобра...

Скорее уж выпороли бы за Гошку. Четыре раза. За семь лет. Много это или мало? Для нашей идиотской страны он вообще супертрезвенник. А что чувствует женщина... с другого конца Москвы... на метро... люди оборачиваются... И только одна мысль стучит, сверлит: ну что же, поздравляю, голубушка, ты теперь – жена алкаша. С детства знаю, что стыднее этого нет ничего, самим алкашом быть не так стыдно, как его женой, он уже не понимает, а ты-то трезвая... ты просто терпишь. А терпеть такое ничуть не лучше, чем сексуальные извращения, минеты всякие, или когда у мужа это... как его... эксгибиционизм.

Последний раз везла его уже беременная, ни глотка спиртного не могла сделать, даже от запаха водки мутило. А эта мразь нажрался – свинья свиньёй, да ещё заснул на эскалаторе. Валится на ступеньки и всё тут. Полный выруб. И гребёнка уже близко... Пришлось пощёчину залепить, впервые в жизни. Целый месяц дулся, а я повторяла, скажи спасибо, что калекой не остался, гребёнка часто пальцы вырывает, а уж ежели лицом...

И вторая, последняя пощёчина... Уже не в медицинских целях, уже в сердцах, уже от злости... Те разы прощала, потому что знал свой грех, извинялся, таким паинькой становился... А тут вдруг высокомерие, как у самых отпетых. «Гоша, ты пьян, сильно, приведи себя в порядок, выпей воды и поди очисть желудок...» И на эту нормальную, единственно разумную просьбу чужой, совершенно не Гошкин оборот: «Ты этим унижаешь моё мужское достоинство!»

Дикость! Достоинство в вине? Кто ему такую фразочку подкинул, я знаю. Но это его не оправдывает. Чтобы настолько потерять всё человеческое... У меня уже девятый месяц шёл, Кирюха через две недели появился... Чтобы сменять жену и сына на выпитый спиритус... И ведь выбрал второе... И потом прощения не попросил, считал себя правым. А может, знал, что не прощу, и верно, такое не прощается. Никогда. Кирилл его так и не видел и уже не увидит – шестой год, как нет Гошки. Но обида до сих пор, даже «упокой, Господи, его душу» произнести не могу. Ни к кому такой ненависти... И это после такой любви...

А на ступеньках у входа в суд он мне сказал: «По законам судьбы ты теперь выйдешь замуж за настоящего алкаша». И эта страшилка висела надо мной все годы. Перед каждым претендентом ставилась поллитра, причём самой лучшей водки. Сама глоточек и сижу, смотрю. И если она за вечер подходила к концу, то финита, гуд бай, май лав... А непьющие все, как назло, оказывались шизофрениками... Ну ладно, пусть шизоидами – один фиг. Да и выбор-то был небольшой. Просто не повезло.

И когда столкнулась с Альбертом, аж нехорошо стало, неужели сбывается предсказание... Нет, я не стала женой алкаша, со мной он тут же перестал им быть, но деградантом остался. Алкаши все деграданты. А может, наоборот: именно деграданты и становятся алкашами? А что, это мысль, потенциальный такой деградантик начинает пить и становится кинетическим... Но додумаю потом, надо глянуть, как он там.

Ну и харя у тебя! Злобная, опучённая. Наведем порядок. Помассируем чуть-чуть лицо... Благожелательная улыбка... Благожелательная, а не блаженная! Всё дело испортишь... Вот так... Три глубоких вдоха... Ну пошли.

Уже на длинную часть перебрался, но пока в самом углу. Помахал мне кистью, губами поцелуйчики изображает. Давай-давай, сделаю вид, что поверила. Но учти, я ни на минуту не забываю, что я Кобра. Змея такая. Сам назвал, значит, так тому и быть. Нужно ли что ещё? Нет? Ну ладно, трудовых тебе подвигов.

Гладить вроде больше нечего, дай-ка я пока плиту помою, и раковину не помешало бы. Да, с кухни пейзаж совсем другой стал, даже кажется светлее от белых рам. И вообще что тебе не так? Сплошная идиллия: соседи любуются, как твой муж, рискуя жизнью, красит балкон, и всё чтобы только тебе угодить. И улыбается так ласково. Вдруг и вправду любит? Щас, поверю я на пятом десятке в его любовь, когда всю жизнь, как на мусор, смотрел...

Мальчик в белых носочках... Сколько же нам тогда было... Не больше шести. Самый чистенький, отутюженный в нашей группе. Не успел прийти, как потребовал вилку и ножик, не может же он есть котлету ложкой. А в садике вилок отродясь не было, мы даже блины этими ложками ковыряли. Стали какие-то таблетки раздавать – заартачился, а вдруг, говорит, у меня на них аллергия? Мы и слова-то такого не слыхивали...

И конечно, этот чистюля пошёл играть с Танькой Карпатской – у неё и платье заграничное, и банты самые большие. А на меня в линялых шортиках да с моей тощей косичкой и не взглянул.

Походил он в детсад какую-то неделю, подцепил инфекцию и исчез. Я его потом на улице с их домработницей видела, но он меня не узнал.

Когда оказались в одном классе, я сама подошла и сказала, что вместе в садике были. Альберт сморщился, всем видом показал, что вспоминать сие убогое место ему очень неприятно. И опять ноль внимания. Мы тут вскоре узнали, что папанька у него – декан технического института, а мать в горкоме работает. Учителя из-за этого всегда оценки завышали, на пионерские-комсомольские посты выдвигали. Но и сам был не дурак, учился неплохо, только раза два за все годы у меня домашку списал, да и то сама предложила.

А вообще не столько у него было знаний, сколько соображаловка работала. Конъюнктурщик тот ещё. Выучил биографию Ломоносова и давай гонять доклады: то по физике его, то по химии, по астрономии, по литературе, даже, кажется, что-то там на ИЗО ввернул – учителя-то разные. А мы одно и то же слушаем, похохатываем. Но всерьёз злиться невозможно – такой красавчик был. Сидел впереди меня наискосок – ещё проход между нами. Склонится над тетрадкой, прядка светлая повиснет, почти бумаги касается... У него самые длинные волосы были, других бы учителя за такое сожрали до костей, а сынку декана всё спускалось. Покачивается прядка, рубашка на спине натянулась, мышцы обозначились, а у меня прямо в глазах темнеет, какие уж тут уроки...

Физик окликнул, а я и не услышала. И тут кто-то из ребят ляпнул: «Не до того сейчас Кобре, она на Альберта любуется». И он оглянулся. По-моему, это был единственный раз, когда он посмотрел в мою сторону. Мы в те годы понимали, что я со своей мамой – нищей клубной методисткой – ему в подмётки не гожусь.

А его маме я, как ни странно, понравилась. Послали меня как-то отнести Альберту стенгазету – он единственный в классе умел писать шрифтами. Но тут что-то приболел, а газету надо было срочно вывесить. Впираюсь в эту супер-пупер квартиру – старинный дом, у них весь второй этаж, балкон огромный с фигурными решётками. Одноклассничка моего нет – ушёл в поликлинику, а меня встречает его матушка, известная в городе личность.

Ох, и струхнула я тогда... А она посадила меня пить кофе, вначале что-то рассказывала про уникальные чашки, способы заварки, затем как-то невзначай перешла на мои увлечения. Я ей даже стишок собственного сочинения прочла, хотя никогда при посторонних такие вещи не обнародовала. Она похвалила и очень просила приходить ещё. Но Альберт... Видя его пустые глаза, я даже на их улицу старалась не сворачивать.

В институт он поступил сразу и вскоре нашёл там себе сокурсницу – дочь полковника. Они друг другу прекрасно подходили, прямо залюбуешься. Но почему он, гад, тогда здороваться с одноклассниками перестал... Всё-таки свинство.

Я особенно из-за этого не парилась, задираешь нос, и чёрт с тобой – у меня тут уже свои ухажёры появились. Но слухи о его успехах доходили. Вот они с Олей и расписались, вот ребёнок у них родился, Альберт диплом защитил блестяще, в аспирантуру прошёл. Да ни в какую-нибудь, прямо в Московский университет. Правда, на заочную, а тут в альма-матер ему сразу же часы дали, с перспективой, так сказать.

Я не завидовала – не умела, да и до сих пор не научилась. Но иногда пробегала такая удивлённо-безнадёжная мыслишка: живут же люди... И наверно, не только у меня.

Только городок у нас тесный, стала с его Олей моя Светка в одном отделе работать и потихоньку начала меня посвящать в тайны этого мадридского двора. Поначалу у Альберта какие-то невезухи приключались во время его поездок в Москву. То бельё в общежитии якобы украли, то деньги из кармана, то что-то ещё. Но при его зарплате это всё было мелочью. Потом с другой стороны узнаю, что сей молодой учёный перебрал на банкете после чьей-то защиты и вообще в институте недовольны – он как-то уж слишком часто енто самое. А папочка уже на пенсии – защитить некому.

И вдруг как лавина с гор: Ольга родила второго, тут же развелась и укатила к родителям. Альберта вытурили из аспирантуры и, оказывается, уже давно, он последние два года ездил в столицу только для виду. И в вытрезвяк уже не раз попадал, но как-то скрывали. И любовница у него какая-то пропитуха, чуть ли не со шпаной связана, а он к ней ушёл, демонстративно, насовсем. Отца его тут инфаркт шарахнул, мать с работы уволилась, людям в глаза смотреть стеснялась. Переживали оба: внука очень любили, а тут ещё крохотная девочка появилась, со снохой жили-дружили, сыном гордились, и в один момент всего этого лишиться...

Через год прошёл слух, что стариков не стало. А об Альберте тогда мало говорили, он не работал, тусовался на каких-то сомнительных хатах, и его редко видели в городе.

Да и я здесь бывала наездами, вернулась уже после развода и тоже всё больше дома сидела – Кирюшка был маленький, а мама много болела.

И на вечеринку к местным физикам я попала совершенно случайно. Я вообще-то чистый лирик, но друг-бард с успехом совмещал обе эти ипостаси и потащил меня на юбилей какого-то научного светила. Фамилию этого светилы я уже не помню, а звали его Дмитрием и нарекли так в честь Менделеева. Ну и понеслось, дескать, какого великого учёного выберешь младенцу на роль ангела-хранителя, по такой науке и пойдёт. Стал юбиляр приводить примеры и Альберта вспомнил, оказывается, его папаня действительно по Эйнштейну назвал. А ещё в семье были двойняшки, и им он решил дать имена Мария и Пьер, ну понятно, чтобы стали как бы крестниками супругов Кюри. Против дочки жена не возражала, но сына хотела записать Петром, ведь это одно и то же, только по-русски. Но пока родители спорили, в роддоме кто-то приложил ребёночка головкой об пол, а ведь Пьер Кюри тоже умер, когда ему именно на голову наехал омнибус. Девочка прожила лет до пяти и скончалась от болезни крови – вот и не верь после этого в совпадения! И остался в семье один Альбертик.

Заговорили о нём, запричитали. Такой талантливый, и такая судьба... Уже несколько лет, как он и не пытается никуда устроиться, бомжует, у церкви просит милостыню. Я как-то в это не поверила, но в памяти засело... Ну и какого ляда эта тварь лезет к Альберту с разговорами? Работает человек, работает, нечего отвлекать.

Сколько уж не срывается, а местная пьянь всё равно в нём своего чует. И главное – он в них видит людей. Мальчик в носочках и одноклассник с прядкой от такого соседа бы только брезгливо передёрнулся. Когда, где Альберт сроднился с этими типами... Он про свои похождения, понятно, рассказывать не будет, а я никогда не спрошу. Но вот окошко кухонное распахну и смеряю этого живущего слева дикобраза таким взглядом, что ему сразу ещё подлечиться спиртным захочется. Я Кобра, мне можно.

А в сторону Альбертика самую улыбательную мордашку. Что-нибудь нужно? И минералочка ещё есть? Ну всё-всё, не мешаю, если что, постучи, я тут, рядом.

Нет, этот сосед-паскуда, кажется, не унялся, опять забубнил. Какой же у него голос противный... Интересно, почему у пьющих совсем другие голоса? Даже у одного и того же человека. После первой рюмашки замечаешь, что товарищ принял, движения пока трезвые, запах можешь не почувствовать, а интонации сразу выдают. Ох, уж эти мне пьяные голоса... Кошмар моего детства...

Уложат в девять и лежи, плюй в потолок. Весь дом не спит, болтают, в гостях ещё кто-нибудь засиделся, а меня нужно засунуть в постель, потому что режим. Идиоты, я же совой была от рождения, всё равно ни разу раньше двенадцати не заснула, только психику ломали.

И вот маюсь, фонари уличные разглядываю, благо тогда в одноэтажных домах плотные занавески были только до середины окна. Форточка открыта, чтобы, значит, свежий воздух. И в неё доносятся-приближаются рулады, страшнее которых ещё ни в одной сказке не придумали.

Да, хмельной люд тогда был иной, непуганый. Сейчас эти друзья куда тише стали, а тогда они пели. Громко. Самовыражались так. Репертуар у этих певунов был обширнейший, но почему-то особенно любили Пьеху.

Только... песня...

Остаётся щ-щеловеком...

Начиналось это издалека, но последняя фраза обязательно гаркалась прямо под форточкой. Я выпрыгивала из кроватки и, рыдая, летела к взрослым. В выходящих на улицу комнатах тут же гасили свет, выглядывали в щелочки между занавесок и шептали: «Тише, тише, пьяные ходят!»

Эти пьяные были чем-то совершенно непонятным, жутким, чужеродным, вроде злых пришельцев. Порог нашего дома такие монстры не переступали никогда. И я понимала, что дни рождения с шампанским и светлыми винами к этим людям не имеют никакого отношения: тут было застолье, а там пьянка – две абсолютно разных, противоположных вещи. И когда в юности я умудрялась на праздниках хлебнуть лишку, с первыми же признаками опьянения меня охватывал такой стыд, что опрометью мчалась к унитазу и выбрасывала всё, что мешало мне ясно мыслить и чётко говорить. И глядя на ребят, которым это почему-то не было стыдно, я считала, что они напились специально, чтобы так поиздеваться над своими девчонками. Что от спиртного можно получать удовольствие, я не понимала. Да по-настоящему не понимаю и сейчас.

И уж совсем меня потрясла в те годы телепередача, где профессор называл алкоголизм болезнью и с сочувствием рассказывал о своих пациентах. Это совершенно не вписывалось в общий неприязненный тон, с каким обычно говорили об алкашах. Но меня возмутило ещё и другое.

Болезнь – это когда неполадки в организме человека становятся сильнее его. Горло, тварь, болит, еле хожу, старюсь свою немочь превозмочь, но всё равно сваливаюсь с температурой. Тут уж болезнь, ничего не скажешь. Вскочила моя кузина утром с постели и грохнулась на пол, ни рука ни нога не работают – инсульт. И тут болезнь. Но, кстати, Лида, как может, борется, уже по дому стала ползать, речь возвращается. А считать заболеванием, если кто-то что-то просто захотел...

Не понимаю. Никогда не пойму. Ночевала в студенческой общаге, гуляли до утра – анекдоты, песни под гитару, споры до одурения. Сигареты вскоре кончились – ну и пёс с ними. Купить тогда негде было, по ночам ничего не работало, и начали парни из пепельниц бычки доставать, табак ссыпать и делать козьи ножки. Зачем? Не курево – одно страдание, дали мне затянуться – тошнило часа три. Объяснение: очень хочется. Ну хочется, так перетопчется. Неужели моё желание сильнее моей личности? Человек я после этого или каша манная? И почему такое безволие поражает в основном именно мужиков?

Лидке тоже сейчас лежать охота, для неё каждый шаг – пытка, а она по шесть часов себя массирует и ногу-руку разрабатывает. А в соседнюю палату чувак с тем же попал, жена Наташа такая милая... Никакого прогресса у него, как лежал колодой, так и лежит, не хочет себя мучить. Наташа говорит, уже и на судно проситься перестал, чего напрягаться, можно и так...

И это питиё, что определяет их сознание... Почему бабы в десять, двадцать, пятьдесят раз реже становятся алкоголиками? Да потому что от рождения нам не давали прислушиваться к нашим желаниям. Всё детство – сплошные чёрные утра и путь по морозу то в садик, то в школу. Я даже не помню, как ходила туда весной и летом – только морозяка с ветром или холодный ливень. Куча домашних заданий, я старательная была, делала долго, на игры и прогулки времени не хватало. Да и какие прогулки – «принеси дрова», «печку затопи», «воды натаскай». Мы жили без удобств, газ провели, когда я уже школу заканчивала, а воду вообще после нашего переезда. Хотела я это делать? Ага, прямо горела восторгом. Могла отказаться? На мать, значит, сбросить, когда она, вымотанная, с работы вернётся? Мне такое и в голову не приходило.

И потом... Что, сессию сдавать приятно? Или к семинарам готовиться? Надо и всё. И в столовой брала не то, что хочется, а что подешевле. И в сексе. Попробовала бы я хоть пикнуть – за фанерной стеной сразу бы услышали и Гошку из общаги выкинули, а то и из института. И кровать чтобы не скрипела. Молча. На жёстком полу, только одеяло подстелем... До сих пор эту боль в позвонках помню, я тогда худющая была...

И книги читала не по вкусу, а по программе, и музыку слушала не мою. Девчонки в комнате Окуджаву не любили, ах, Дасен, ах, «Биттлз» достали... «Yesterday», конечно, неплохая вещь, но когда по сто раз на дню...

И вообще было ли у меня в жизни хоть одно желание? Нет, убила все на корню. Когда Кирюху выкармливала, даже удивлялась: представляю, как понравится ему кашка или пюре, а самой вкус еды абсолютно безразличен. Доедала за ним, долизывала всё, как кошка. Наверно, если бы нужно было у него языком попку подтереть, и это бы сделала. Ни брезгливости, ни тяги к чему-то, был только малыш, меня тогда не было. И какое счастье, что воспитывала без мужа. Если бы мой благоверный, как у Лидки, пришёл бы и выпил детское молоко, я бы его просто убила. А стерпела бы, как она, сейчас тоже с инсультом бы лежала: все их удовлетворённые желания на нашем здоровье рано или поздно отзываются...

А тогда, у церкви? Разве это не было твоим желанием? Столько лет ждала... Нет, я не этого ждала, я вспоминала длинноволосого мальчика, студентика с походным рюкзаком, молодого преподавателя в ослепительно-белой рубашке... и галстук с профилем Эйнштейна... А тот бомж меня не интересовал. Наоборот, пришлось напрячь всю волю, чтобы поверить: мальчик, студентик, юный препод и пропитуха – один и тот же Альберт.

...Вышла из храма и сразу заметила его у калитки. Сидит на ящике, а на другом разложены иконы. Вроде продаёт – бабульки ему всяких ненужных натаскали, – а у ящика на земле коробочка из-под торта. Как бы случайная, но в ней мелочь, понятно, для чего коробочка, чего тут объяснять.

Я наклонилась над его святым товаром – там даже старинные были, только какие-то идиоты их реставрировать пытались, все лики испортили. Альберт отвернулся, вроде не узнаёт, всё ясно, гордые мы. И в тот момент такая лёгкость, такое озорство во мне вспенилось. Мне ли теперь стесняться моего происхождения, моей одежды, моей нищеты? Мы теперь поменялись ролями, мон шер, и это я вправе тебя не замечать. Но я человек интеллигентный и останусь такой до конца. И глядя на его заросший грязный подбородок, я мягко сказала: «Иконы у тебя, Альберт, не ахти какие. И денег я тебе на выпивку не дам. Но, если хочешь покушать, есть хороший грибной кулеш. Я тут недалеко живу».

И пошла. У калитки остановилась, сунула мелочь какой-то старушке, потом меня кто-то окликнул. Только за воротами я заметила, что Альберт бредёт следом. И вдруг: «Подожди, Галя, ты у нас быстроногая, а я сейчас сдал». Надо же, даже вспомнил, как меня зовут. Вот уж не ожидала...

Поел совсем немного, обильно перчил и солил. Выплыли мамины слова, что у алкашей сожжены вкусовые сосочки и пища кажется пресной. Напился чаю, покурил и вскоре осовел в тепле. Пока зашла на секундочку в ванную, гляжу, он уже спит на моём кухонном диванчике. Выгонять не стала. Бояться мне нечего, Альберт не насильник, да к тому же пока трезвый. Проснётся – уйдёт. И уже утром почувствовала, как кто-то стоит у моей кровати. Открыла глаза. «Спаси меня, Галя. Только ты одна можешь меня спасти». И какие интонации... Аж сердце остановилось...

Только чьё это было желание? А ведь опять же его! И опять-таки человек просто за соломинку хватался, жить вдруг захотел. Но тебя он никогда не хотел, не обольщайся.

А мои желания... Вот даже сейчас я в себе их гашу. Чего я хочу? Отчаянно, до слёз? Влететь в квартиру Смусёнков и выхватить из-под верёвки эту чёртову лопату. Не хочу видеть его на дорожке с торчащими наружу костями. И в гробу не хочу. Это же Альберт...

Никуда ты не пойдёшь и вмешиваться не станешь. Прекрасно ведь понимаешь, прежнего Альберта больше нет. Или мечтаешь о продолжении тех ночей? Он-то только и ждёт, когда откроется доступ к телу. Что, не тянет? То-то. Пусть уж лучше летит в свои тартарары.

С чего они решили, что алкоголик может сохранить потенцию? Все мои девки в один голос говорят, чудес тут не бывает: два года пития и потом проблемы до самой смерти. А у большинства и проблем нет, просто вообще ничего нет. Но зато рассуждений на енту самую тему начинается... Вот в них и есть корень зла... Бухарики почему-то перестают понимать значение слова «импотенция» и применяют его только к нестоячке. Объясняю, что это невозможность мужчины управлять половым актом: преждевременный сброс – первый вид импотенции, сухостой – второй, а отсутствие эрекции – только третий. Улыбается хитровато, а потом доверительно так, по-детски: «У меня он, знаешь, как по утрам торчит? Прямо флажок!»

Хотела сказать, что у новорожденного Кирюхи этот флажок ещё не так вставал, когда писать хотел. Не стала. Не поймёт. Просто предупредила, что будем ждать, пока у него алкалоиды из организма не вымоются, может, тогда всё вернётся. Ничего не вернётся, прекрасно понимаю, он же не год-два, он около двух десятков лет этому делу отдал, тут уж насовсем. Но почему не обнадёжить...

И кстати, один из стимулов. Не пей, родной, не срывайся, а то никогда из козлёночка обратно мужчиной не станешь. И в договорённость нашу все эти пункты вошли: в постель не лезешь, пока не будешь уверен в стопроцентном успехе (а мужики никогда в этом не уверены), держу тебя в доме, пока не пьёшь и работаешь – алкашам и альфонсам здесь делать нечего. И третье условие: что бы ни происходило между нами, об этом знаем только мы двое, моё имя всуе не произносится.

Казалось бы, это и так само собой разумелось. Нет же, всё хоть по малости, но нарушается. Нет-нет, да и приобнимет, причём в самом неподходящем месте, где-нибудь в коридоре. Альбертик, голубчик, забылся ты что ли, мы пока брат и сестра во Христе, ни к чему нам такие игры, не заслужили ещё. Вздохнёт, отпустит, да-да, мол, конечно. Но, видимо, надеется. А тут недавно о детях заговорил, дескать, не могу ли я родить на старости лет, в сорок пять сейчас многие рожают. Кирилл в Москве вот-вот женится, всё равно уже отрезанный ломоть. Может, попытаемся, а?

И как объяснить, что я-то, скорее всего, могу, да от кого? Твоя, мон шер, генетика теперь безнадёжна, а я ещё не сошла с ума, чтобы олигофренов на белый свет производить.

И срывчики были. В первом его не виню: дурак-начальник сам налил в честь приёма на работу, я вовремя не предупредила. Но два других даже не знаю из-за чего, просто исчезал на пару дней и возвращался, как из болота вылезший. Грязный, небритый, в последний раз даже вшей где-то подцепил, я их до этого никогда в жизни не видела. И стричься не захотел, пришлось этих паразитов вымывать-вычёсывать, а последних по-деревенски выщёлкивать ногтями. Картинка – умора: кандидат наук, редактор издательства давит гниды в голове профессорского сынка, ныне преподавателя технического колледжа... Хорошо, никто не видел.

Мерзкое занятие, но шевелюру я ему сохранила, красивые волосы – единственное, что в нём осталось. Может, оттого и надежду не теряет... И выглядит вполне благородно, не то что его новые дружки-коллеги. Это бритоголовое чмо... Взирает на меня свысока, оценивает... Кто? Ты? Да ты на себя в зеркало посмотри: ты же не человек, а обрубок... пенёк... древесина... Точно, дерево – когда оно с листьями... Ну да, и мелкие веточки ещё, если это зима. Его причёска – его душа. Обруби их, будет бревно, полено, мёртвый материал. Так же и мужик: с волосами он личность, с мощной непокорной волной – мощная, интересная, с длинными живописными патлами – творческая, необычная, часто эпатажная. Лысеет, но остатки пока густые – есть ещё порох в пороховницах, и в постели может быть на что-то способен.

Выразительная плешка на затылке... Нда, это хуже, она появляется у баловней судьбы, лодырей, истериков и о потенции говорит красноречиво. Но если у чувака мягкий характер, то твоё сочувствие и ласки ещё могут быть приятно вознаграждены. Причёска «дым над отечеством», то есть над головой, – ещё печальней, тут уж надеяться не на что, если и считает себя мужчиной, это полный самообман. Таким стоит коротко стричься, авось не разглядят. Но не бриться. Бритый череп – это ноль, я – гражданин никто, правый в третьем ряду колонны новобранцев, обитатель верхних нар на зоне или же безликое существо стаи скинхедов. Я – безволосый пенёк от загубленного когда-то дерева, каковым был в юности, без индивидуальности, без мечты... И это чмо ещё передо мной кобызится... Ничтожество! Говорят, в молодости был хорошим учителем, потом работал в редакции, а теперь засел в каком-то компьютерном магазине, что-то продаёт там, что-то починяет. Да плюс в колледже часы дали, бабки попёрли приличные – вот и распузырился.

Я бы этого Олега на порог не пустила. Тем более мне говорили, когда был в газете, строчил на сотрудницу какие-то подмётные письма, а переписывать давал её бывшему любовнику. Ну а тот по пьянке ей же и рассказал. Смех да и только! А Альберт смотрит на этого ублюдка, как на нормального человека, он теперь, после запоев, и не таких ещё людьми считает.

Да, остальные ещё хуже. У Осика и Пети всегда озабоченные, серьёзные лица, словно в этот момент они решают мировые проблемы. А проблемы-то все лишь на одну тему: как бы тяпнуть по маленькой и где достать на выпивку деньги. Нелегко Альберту удерживаться в таком коллективе. И как только их к детям пускают, ведь всё же на глазах у подростков... И моего Эйнштейна туда взяли легко, алкаша вчерашнего. А пришла бы какая-нибудь завязавшая дама, пусть с тремя высшими, был бы полный отворот-поворот. Хотя женскую силу воли с мужской не сравнить, если баба решила бросить, как правило, железно. Интересно, почему такая несправедливость...

А сила воли... Да, матушка, я перед тобой просто преклоняюсь, как ты вытерпела Альберта с Осиком. Зашли, называется, старушку с юбилеем поздравить... На кой мне приспичило, дуре, в магазин бежать, видите ли, Альбертик за столом не может без минералочки, ему же хочется со всеми тосты поднимать. Не надо было, что рассчитано выпить за жизнь, усасывать в молодые годы, тогда и хватило бы человеческих застолий на сто лет. А теперь мучайся с тобой...

Пришла. У мамы губы сжаты, желваки под морщинами гуляют. Но молчит, марку держит, старую интеллигенцию трудно спровоцировать. А ублюдок Осик распаляется, доказывает, если постоянно не заниматься мастурбацией, можно повредить здоровье. А до меня, оказывается, ещё что-то про минеты говорил. Слава Богу, мама этого слова не знала, а то вырвало бы именинницу прямо за столом, как меня в своё время, когда в юности объяснили, что это такое. Тоже, кстати, какое-то праздничное меню в раковину выдала, не помню уже, что отмечали. И почему мужики моего поколения не могут сдерживать эти приступы мелкого садизма – сказать женщине что-то особенно гадкое, оскорбительное... И чем чище и выше его эта женщина, тем больше радости... Опять же, как подавить в себе такое желание...

Мама смолчала. Но не я. Когда вклинилась в суть его речи, я поманила Осика в прихожую, а там чётко и громко: «Господин онанист, разрешите вас проводить. Я не смогу сидеть с вами за одним столом, мне будет казаться, что у вас пальцы в сперме». Он так и ахнул. А Альберт спохватился (только тут!), за плечики его и деликатно так приговаривает: «Ося, ты и правда что-то... Разве можно при старушке... Не обижайся, но тебе лучше уйти».

И ведь не застыдилась эта тварь, ведь ещё с порога гавкнула: «Святыми прикидываетесь! А небось сама, когда без мужа жила, каждый день, поди, баловалась». Хотела ему выдать по полной, но Альбертик залепетал что-то типа «ты их не знаешь, они не такие...» и закрыл дверь. Вернулись мы за стол. Ну и что? Разве это праздник? Потерпели друг друга часа два, а мама теперь не только про Осика, и про Альберта слышать не хочет, ко мне больше не заходит, по телефону общаемся. Из-за неё одной пусть проваливается...

И вот этот Осик, этот бритоголовый Олег теперь знают мою школьную кличку. Значит, не просто поминал всуе, значит, о многом рассказывал, и, скорее всего, в подробностях.

Оговорилась дура-практикантка, произнесла вместо «Корина» – «Кобрина», и понеслось. Ребятам только поржать, а мы тогда ещё мелкие были, классе в седьмом, так Кобра и прилипла. Вообще-то прадед мой был Скопиным. Но во время коллективизации сбежал из деревни и какую-то бумагу слегка подделал: краешек с буквой «с» оторвал, а к «п» ножку пририсовал, так и стали мы Кориными. Нормальная фамилия, даже красивая. Но вот переделали в Кобру и мучили до самого выпускного, подозреваю, что и сейчас за глаза однокласснички так называют. Им простительно, атавизм детства, но Альберт... И вообще как он смел при этих недочеловеках обо мне...

Подошла к аудитории, думала, там ещё занятия, прислушалась. «Ну Кобра даёт...» Смех. Потом Осик что-то со своей шепелявостью, у него и рядом-то не всё понимаешь. Опять смех. И вдруг Олег, черепок оскальпированный, сочувственно так: «Терпи уж теперь, Эйнштейн, за грехи твои тяжкие Господь послал. Небось, много их было?» Снова загоготали, а Альберт тихо, примирительно: «Да ладно, ребята, у всех свои недостатки...»

Не помню, как выскочила на улицу. Летела, чуть прохожих не сшибала. Два дня у мамы ночевала, всё старалась успокоиться. Я-то думала, счастье ему принесла, из гроба вытащила, он тогда уже еле ноги волочил. Одела, отмыла, работу нашла, на выставки, на концерты это пропитое убожество таскаю, доказываю, что се – тоже человек. А он... И дело не только в уговоре. Ещё гнуснее желания выпить желание перемыть косточки своей женщине, тем более жене, тем более... ведь мы даже близки были... Нет, это не тот Альберт, это бомж, деградант, не может интеллигент такое допустить...

Я ему ничего не сказала, но с этого дня... Что? Да собственно ничего. Просто поняла, что не жить нам вместе. Не надо резких движений, решение принято, а когда и как расстанемся, видно будет. Может, и вот так.

Что ещё мы не сделали? Плита и раковина чистые, даже кафель протёрла. Если это случится, то скоро, он почти до середины балкона дошёл, как полезет рогатину переставлять, верёвка натянется сильнее и... А вдруг она уже не трётся о лопату, может, я напрасно тут душу себе выматываю? Сходить посмотреть? Не надо. Без меня это началось, без меня пусть и кончается. Всё равно спектакль пройдёт по сценарию небесного шутника, а нам до финала пьесу знать не положено.

Но если это задумано как трагедия, мне надлежит занять соответствующее благородное место. Соседи вбегают и сообщают... Кстати, для этого лучше оставить дверь открытой... Вбегают и видят ничего не подозревающую жену. И чем я занята? Вот когда рубашечку надо было гладить... А что теперь нам придумать? Сижу в кресле и ласкаю ворюгу-котика? Явно не то. Мету чистый пол? Идиотизм. Готовлю обед? Вчера всего наварила, за неделю не сожрать. Стираю? Это можно. Стою в ванной над тазиком, ветровку его щёточкой... Нет, лучше джинсы...

Всё, стоп, есть идея. Такой ход никому в голову не пришёл бы, только профессиональному литератору. И трагедийность приобретёт оттенок фарса, что и должно быть в пьесе про алкаша. Действительно, нельзя же его взаправду жалеть... Люди влетают в квартиру, а жена пострадавшего спокойно принимает ванну. Немая сцена. А она голая, беспомощная, переводит взгляд с одного на другого... А потом в незастёгнутом халатике бежит вниз... босиком... Да, уж тут умысел никто не заподозрит.

Чудесная мысль, заодно сниму мышечное напряжение, а то меня два часа тут колбасит, гляди, раньше него с инфарктом рухну. Расслабься. И добавь пенного состава, чтобы не такой нагло нагой явиться миру, ты уже не тянешь на Афродиту. К сожалению.

А теперь постарайся спокойно, без напряга войти в роль понимающей, сочувствующей, всё прощающей. Вначале всерьёз пыталась быть такой, но после Кобры это стало сложнее. Да и не надо всерьёз. Он всегда был чужим, всегда далёким: то прекрасный принц, не замечавший Золушку, то бомж, которому плевать на аспирантку, грызущую гуманитарные научные граниты. И даже в одной квартире, в одной постели он оставался чужим. Воспитание не позволяло со мною спорить – понимал, кто в доме хозяин. По той же причине не хамил. Но стебаться за глаза... Конечно, у них же идеал женщины – на всё готовая б.., и чтобы водочки тяпнуть не отказалась, и чтобы в голове у неё было пусто и без претензий. Только к себе такая не возьмёт, зачем ты ей без денег, без жилья. На этот шаг способна только самодостаточная дура, вроде меня, а вы именно нас и не любите.

И сейчас рвётся верёвка, рвётся последняя нить, связывающая меня с мальчиком в белых носочках и с тем очаровашкой – вьющаяся прядка, трицепс, обтянутый тонкой рубашкой. Падай, голубчик, падай в бездну, ты давно в неё летел, давно распахнул её для себя, прости, что задержала падение.

Ни к чему хорошему это не привело, ничего не дало ни мне, ни тебе. Я так и не смогла соединить сегодняшнего деграданта с мальчиком моей мечты: умом понимаю, что это – один человек, но нутром... А тебе... Чем я могла тебе помочь? Научить любить? Ты этого никогда не умел: променять любящую тебя жену, сына, крошку-дочурку на сиюминутное желание высосать водяры, отправиться к шлюхе, а там отключиться и ни о чём не думать... Живых людей на пустое желание... И после этого говорить о любви... Вот я и доказала себе: алкоголик любить не может. Впрочем, и не стоило доказывать – это аксиома. И лишнее ей подтверждение, что алкашами в среде интеллигенции, в непьющих известных семьях становятся заласканные, захваленные красавчики, влюблённые только в себя. И как же он себе, любимому, хоть в чём-то откажет...

Горячевата водичка, выскочишь из такой – простудишься, надо похолоднее пустить. Ладно, сейчас. Только глаза чуть-чуть прикрою и хоть на несколько секунд растворюсь в этом кайфе...

– Альберт? О Господи! Как ты меня напугал! Разве можно так беззвучно подкрадываться... А что, дверь не заперта? Что ты так смотришь? Чуть не сорвался? Ну, чуть не считается, живой ведь, и слава Богу.

Какая лопата? А та, титановая? Помню, конечно, Ваня ещё хвалился, что её точить не надо. Да-да, дома хранил, говорил, возит на дачу только весной. И что, верёвка прямо на ней? Какой ужас! Что же ты не посмотрел... С ролика сползла? Да, бывает...

Глаза у меня нехорошие? Почему? Просто я тут задремала, да ещё вода горячая. Конечно, когда распаришься, уже явно на красавицу не тянешь. Иди, Альберт, посиди, покури, успокойся, я сейчас выйду.

...Заметил, значит. Они теперь всегда будут такими. Я тебя приговорила, и сегодня только первый сигнал. Пока отсрочка. Но ты ещё упадёшь и будешь валяться в крови, и в самую последнюю минуту поймёшь, что это не только за выпитые центнеры, а прежде всего за предательство. За преданную Ольгу и её детей, за твою несчастную маму. И за меня. За Кобру. Даже если бы я простила всё остальное, такое простить нельзя. Ты говорил обо мне с этими людьми... Ты уже упал. Глубже некуда. И когда это произойдёт физически – не важно...

Альберт прожил ещё два месяца. Поехал в Москву за выписками о сданном когда-то кандидатском минимуме, но на другой день его тело нашли под насыпью в середине перегона. Кто-то выкинул его из вагона на полном ходу. В желудке был обнаружен алкоголь.

На похоронах меня замучили речами о прекрасных русских женщинах, которые дают заблудшим вторую жизнь. Слушать это пришлось несколько часов со скорбным лицом, и оно потом болело, как отсиженная нога.

Я больше не держу на тебя обиды, Альберт. Я даже поминаю тебя в молитвах, чего не могла с Гошкой. Кобра внутри меня опять свернулась и теперь спит, безопаснее Фомы. Но иногда спрашиваю себя, не я ли виновата в твоём уходе? И второй вопрос: понял ли ты что-нибудь, проваливаясь в небытие? Ответов на них я никогда не узнаю, но на всякий случай прошу: прости и ты меня.

А ещё я теперь во всех анкетах пишу не «разведена», не «замужем», а «вдова». И это выглядит куда солиднее.

Октябрь 2007 года

#новеллы

Омутовый хутор

2022-07-30T10:28:43.318Z

Тоже мне рыбаки... Кто ж так ловит! Рыба любит тишину, а эти разгалделись, даже за поплавками не следят. И удочки поставили по-уродски – на свету, через десяток метров кусты начинаются, под ними было бы куда удобней, и леску в тени не видно. Сразу видно: городские, дурные, им и рыба-то не нужна, так только для понта.

Николай презрительно покосился на мужиков, но в последний момент всё-таки решил остаться вежливым и, когда тропинка подошла к ним вплотную, даже спросил, как успехи.

– А что, тут можно кого-то поймать?

– Я позавчера из этой реки за час вытащил десятка два карасей и двух щурят. Так, средненьких.

Мужики весело, недоверчиво присвистнули, и самый тощий с лохматыми ногами кинулся проверять наживку.

Тропа попетляла в ивняке и снова свернула к воде. Здесь, на крутом бережку, увидел ещё одного чужака. Откуда их столько в наших краях...

Впрочем, это оказалась чужачка. Невысокая, в шортах и красной бейсболке, из дырочки на затылке смешно свешивается хвостик. Живот и бёдра рожалой бабы, и ноги полноваты. Но ей наверняка за сорок, для такого возраста очень даже ничего.

– Не заблудились вы тут?

– Кажется, ещё нет, – улыбнулась, как старому знакомому. – Я ищу, где можно искупаться. Всё так заросло.

– Пляжик впереди, около хутора, хороший, почти без травы. Но можно и где ваши товарищи, там тоже неглубоко.

– Не хочу им мешать, ещё рыбу распугаю. И вообще я на них обиделась – удочки для меня не нашлось. В кои-то веки раз собралась... Не смотрите так, у меня когда-то в юности хорошо получалось.

– Удочку найти не трудно, в моём сарае их около десятка, могу хоть две дать. Но там вы всё равно ничего не поймаете, места нужно знать.

– А вы знаете?

– Я же здешний.

– Да ладно, не бойтесь, не стану я выпытывать ваши тайны.

– Я бы их вам и так открыл. И было бы здорово притащить вашим ребятам хороший куканчик. Когда баба нос утирает... Ой, простите, женщина...

– Ничего, пусть баба. Это даже приятно – вспомнить, что в каждой из нас сидит простая русская баба. Так что же с куканчиком?

– Солнце высоко. Через полчаса вообще клёва не будет. Пока дойдём за удочками, пока... Не успеем.

– Ясно. И надо ждать до вечера.

– Соображаете. Но карась вообще-то лучше по утрам берёт, перед восходом.

Улыбается во всю ширь. Явно хочет продолжить разговор, не о рыбалке, так о чём-нибудь ещё. Неохота, видать, к своим возвращаться.

– Скажите, а у вас никто не мог бы продать нам парного молока?

– Год назад и я бы мог. Но коровы уже нет, одни куры. Спрошу у соседки. Вам сейчас или к вечеру?

– Можно и сейчас. Это далеко?

– Мне минут двадцать идти. Вам, конечно, поболе.

– Тогда подождите, пожалуйста, я наших предупрежу и кошелёк возьму. Баттлы, надеюсь, у вас найдутся?

– Найдутся.

Обернулась она быстро. Теперь на плече вместо полотенца болталась холщовая сумка с красными кожаными маками.

Вначале Николай шёл первым, но всё время оглядывался.

– Давайте лучше вы вперёд, а то боюсь разогнаться, и вы за мной не поспеете.

Замелькал впереди тёмный хвостик. А бабонька-то ходкая, оказывается, у них там, в городах, ещё и ногами топают, не только на троллейбусах.

Завёл её к себе, думал, пусть посидит в палисаднике, там и столик хороший, и скамейки. Но Чубайс так рассвирепел, что пришлось посадить на цепь, да и после этого ничего не слышали из-за его брёха. И Николай предложил пройти в дом.

Разыскал пластиковые бутыли и пошёл к Никитишне. Когда вернулся, незнакомка стояла у книжной полки, разглядывала корешки.

– Зря вы разулись, я тут неделю не убирал, пылищи набралось. А на книгах ещё больше, давно ничего не читаю.

– Что так? Не любите?

– Не знаю... В детстве за уши не могли оторвать, залезу куда-нибудь на дерево и до вечера... Потом доставал, трудно тогда с этим было, дорого... только у спекулянтов. Жена ругалась, зачем тебе, а я говорю, пусть дети читают, сколько хотят...

Николай откашлялся и умолк.

– Ну и как, читают?

– Ничего они не читали. Сын всё с ребятами... короче, утонул он... тринадцать всего было. А дочка в мать пошла, сперва вообще учиться не хотела, уехала, устроилась на завод. Потом нахлебалась там и денег потребовала, поступила... как его... дизайн.

– Нравится ей это?

– Да не пойму. Замуж сразу выскочила, родила, жена моя сейчас у ней. Уж полгода почти, с ребёнком помогает. Хотя Людка в декрете сидит, чего они там вдвоём, и одна бы управилась.

– Вы не правы. Когда груднячок, тут лишних рук не бывает, малыш для всех дело найдёт.

– Ага, а мне тут бобылём сидеть. Хорошо придумали. Их счастье, что не пью, да и до баб не охочь. Но дождутся – загуляю.

Николай шутейно смерил гостью оценивающим взглядом. Она удивлённо засмеялась.

– Экий вы шустрый!

– Да не очень. К сожалению. Даже познакомиться забыл. Коля.

– Аня.

– А ничего, что без отчества?

– Но вы ведь тоже без отчества представились.

– И то правда. Хотя вам, городским, наверно, привычней...

– Но сейчас мы не в городе, так?

Николай осклабился.

– Ты тоже, видать, шустрая. А что я тебя на «ты» назвал, не смущает?

– Ничуть. Мы ведь почти ровесники. Но я тогда тоже на «ты» буду.

– Валяй. А сколько тебе?

– У женщин разве спрашивают? Это же моветон.

– Чево-чево?

– Дурной тон, говорю. Впрочем, что скрывать, полтинника мне ещё нет, сорок пять уже было. Точнее хочешь?

– Не напрягайся. А мне сорок пять осенью стукнет. Так что мы с тобой за одной партой могли бы оказаться – у нас в деревне четыре класса вместе сидели.

– Коли так, могли бы. Если бы я в вашем селе росла.

– Нет, в селе – там школа большая. А эта маломерка тут была, в деревеньке. Но и до неё надо было идти. Недалеко, но через речку, и весной это, я тебе скажу...

Вышли на крыльцо. Внизу река делала поворот и выныривала из-за кустов уже под прямым углом. На той стороне виднелись серые некрашеные домики.

– Там теперь почти никого не осталось. И у нас на хуторе всего три семьи. А когда-то тут два десятка дворов было, и такая драка из-за земли...

– До революции?

– Ну да. Дед рассказывал, сюда вначале отселились, чтобы не со всеми... ну, чтобы отдельно, а потом урожаи хорошие пошли, и полезли все, кому не лень. Чуть до ножей не доходило. Ну а потом колхозы, то да сё, кто поумней, укатили отсюда. Вон видишь холмики?

– Вижу.

– Это от домов. Там целая улица была.

– Страшно как. Будто могилы.

– Да, похоже. А что, дом, как человек: вырос, постоял, состарился, осел, а потом и в землю ушёл.

– Да ты, Коля, прямо поэт!

– А что ты думаешь, я по молодости баловался, сочинял. Учительница у нас была, я за ней ухаживал и старался умным казаться.

– И что, стихи помогали?

– А то! Если бы меня в армию не забрали, я бы её точно добился.

– Что же, не дождалась?

– Она тут замуж вышла. Агронома нового прислали, ну и... А я в отпуск приехал и со своей познакомился. Не судьба.

– А своей-то стихи писал?

– Пробовал. Она не любила, ей всё деньги давай или там тряпку какую. Из города, бывало, привезу, радостная ходит, неделю, а то и две не ругаемся.

– А так ругаетесь?

– Когда как. Раньше чаще, но тогда и дружнее жили, а сейчас, как чужие, даже разговариваем мало. Но где она такого ещё найдёт, я, знаешь, сколько зарабатываю! У меня же свой трактор!

– Да ты что!

– Правду говорю. Вот в этом сарае. «Беларусь». Старьё, конечно, но я на нём всем в округе огороды пашу, без меня бы тут вообще ничего не росло.

– Откуда же такое привалило?

– В начале девяностых ещё. Колхоз весь растащили, технику распродали, никому ничего не досталось. А этот трактор был утопленником, в речку на нём один придурок свалился, еле спасли. Потом вытянули машину, да так и бросили в камышах. Признали негодной, списали. А я тут подсуетился, поставил тогдашнему председателю магарыч, отдай, говорю, на запчасти. Он мне его как лом и оформил. Ну а я перебрал всё, кое-что достал, подкупил – и вот до сих пор бегает.

– Чудеса! Покажешь?

– Чё, щас что ли?

– Нет, я сейчас пойду, мои заждались, да и молоко прокиснет. Но ты же обещал вечером удочку и пляж показать.

– Ты чё, серьёзно?

– Конечно. Я так и не порыбачила. Или напрягаю?

– Приходи, наловим. Но ты точно придёшь?

– Я же сказала. Ну, давай! До вечера!

Но Николай всё-таки сомневался. Бабонька явно не бедная, на кой ей эта рыба. Впрочем, кто их, городских, разберёт.

Она появилась около семи. По уму оделась – джинсы, курточка, кроссовки, соображает, что, как солнце сядет, комарьё начнёт донимать.

– Червей не заготовила?

– Нет, – виновато опустила глаза. – Ты покажи где, я накопаю.

Отвёл её в угол сада, в прошлом году зарывал там палые яблоки и навоз. Черви теперь кишат любых размеров, показал, каких лучше брать. Пока доставал и проверял удочки, Аня набрала полбанки. Замахал, куда столько. Напоследок прихватил рюкзачок с бреднем, сунул ей складные стульчики, и зашагали.

Подивилась на его крепкие, совсем новые мостки и заранее приготовленные рогатины для удилищ. Николай посмотрел, как она насаживает червя, одобрительно хмыкнул – для горожанки вполне сойдёт. Помог разложить снасти, попросил следить за его удочками и пошёл вдоль берега со спиннингом – сейчас самое время для приличной щуки.

Но рыбацкое счастье ему не улыбнулось. Минут через сорок вернулся, оглядел спущенный в воду садок, где трепыхался пяток некрупных карасиков, скривился.

– Хернёй мы с тобой маемся, Аня. Ладно, посиди, поуди, я ещё отлучусь, и уж тогда будет тебе другая рыбалка.

Она мучилась, снимая с крючка возмущённого ерша, когда из-за кустов вынырнула плоскодонка и Николай показал на заднюю скамейку.

– Перебирайся.

– И далеко это ты меня увезёшь?

– Близко. Правда, на том берегу. А чё, боишься?

– Я? С чего ты взял. Я вообще никого никогда не боялась.

– Это я вижу. С чужим мужиком на реке... Рисковая ты.

– Наверно. Какая уж есть. Так чего с собой брать?

– Ничего не надо.

Подхватил её за талию, пересадил в лодку и погрёб к камышам.

– Вёслами-то умеешь?

– Умею.

– Ну и хорошо. Хотя там больше шестом придётся.

У самой камышовой стены Николай перебросил ноги через борт и ухнул в воду. Оказалось почти по пояс. Вытащил бредень, одну деревяшку воткнул в специальное кольцо на борту, растянул сетку до самых початков, потом осторожно опустил. Крикнул:

– Ну, давай, вперёд!

Аня упёрлась шестом в дно, плоскодонка вильнула в одну сторону, в другую, но вскоре выровнялась и пошла прямо. Николай, пиная камыши, брёл параллельно лодке. Метров через двадцать подал знак остановиться и приподнял сеть. В ней метались карасики, два окуня и небольшой щурёнок.

– Вот это да!

– Кидай на дно, а щурка брезентом накрой, цапнуть может.

Следующая ходка оказалась менее удачной. Но когда стали вытягивать бредень в третий раз, там забился кто-то серьёзный.

– Анька, перехватывай сетку и тащи вверх! Ага, так, так... всё, так и держи, не двигайся...

Николай подошёл к лодке – вода уже доходила до груди. Сеть вёл под водой, правда, перекрутил её так, что свисала мешком. И вдруг резко рванул, перевалил через борт. Присвистнул.

– Хороша стерва...

Щука была матёрая, но не старая, и вовсю показывала свой характер. Аня отшатнулась.

– А говоришь, не боишься.

– Я людей не боюсь. Но когда такая зверюга...

Зверюга продолжала беситься, даже брезент не удерживал. Николай придавил её сверху ведром, но оно сразу отлетело.

– Знаешь, давай сворачиваться, ты её не удержишь. Да и чего теперь мелочёвкой заниматься.

– Конечно, не стоит. Слушай, а можно вон на той косе купнуться? Вроде песочек.

– Нельзя, там омуты. Не заметишь, как засосёт.

– Ничего себе! А черти водятся?

– Черти не в реке, черти в нас сидят. Тихие такие, дремлют, пока их не разбудишь. Ладно, поплыли.

Пока добрались до дома, солнце уже село, но было светло. Щука лежала посреди двора, гордо, убедительно, но беззвучно, как депутат без микрофона, разевала рот, изредка хлопала хвостом. Она устала, но не смирилась.

– Красавица. На три пятьсот потянет, если не больше. Раньше никогда таких бреднем не вытаскивал, только на блесну, ты, видать, действительно в рыбалке счастливая. Ну что, понесёшь своим?

– Обойдутся.

– Чё, брать не хочешь? А я её куда дену? Один всё равно не сожру. В село тащить, продавать – там в каждом доме свои рыбаки. Выпускать обратно, что ли?

– Что-нибудь придумаешь. Давай, каких там карасей мне можно взять, да пойду уже, а то тропинку в темноте не увижу.

– Увидишь. Фонарик могу найти. А вообще... Оставайся у меня, щас эту барыню поджарим, наедимся от пуза. Ты, поди, в городе таких, чтобы прямо из реки, давненько не пробовала.

– Да может, и никогда не пробовала. Только что соседи подумают, когда увидят в твоём дворе незнакомую бабу? Ты ведь женатый, как потом оправдываться будешь?

– И не собираюсь ни перед кем оправдываться. Мой дом – мои гости. Нет, правда, останешься?

– Это будет забавно. Но почему бы и нет. Я – человек свободный.

– Холостая?

– Разведённая. К тому же, можно считать, и вдова – бывший муж уже в мире ином.

– А эти рыбаки тебе кто?

– Знакомые. Попутчики. Нас из города больше десятка приехало. И ещё прибудут. Мы тут до выходных.

– Это вы в усадьбе что ли остановились?

– Ну да. Барский дом почти весь доделали, теперь решают, что там будет – музей или дача для творческих работников. Может, и то, и другое совместят.

– Что за творцы такие?

– Художники. Писатели. Актёры нашего театра, музыканты там разные. Если проект с творческой дачей пройдёт, тут у вас весело станет, концерты всякие, выставки...

– Кому? Бабкам столетним и алкашам? Молодёжи-то раз-два и обчёлся.

– Ничего, скорее в селе оставаться будут. Рабочие места появятся...

– Рабочих мест и так полно, работать только никому не охота. Пёс с ними. Ты лучше скажи, что сама-то в этой делегации делаешь?

– Делегации? Хорошо ты нас обозвал. Ничего не делаю. Отдохнуть приехала. Я уж лет пятнадцать без отдыха.

– Ну, давай тогда, отдыхай, я рыбу и сам поджарю.

Засмеялась. Заливисто, как девчонка.

– Да что ты, это тоже отдых. Главное – из дома вырвалась.

– А что, там тебе плохо совсем?

– Плохо, Коля. Но не хочу об этом.

– Ну и не надо. Лучше делом займёмся. Мелких я в бочку пущу – нехай до утра плавают. А барыню я прям тут разделаю. Отвернись, тебе неприятно будет смотреть.

– Ничего, мне в этой жизни всё надо видеть.

– Почему?

Печально улыбнулась.

– Так. Надо...

Повозиться с рыбиной пришлось изрядно. Голову оставил – завтра можно уху сварить, тем более ерши попались. А при потрошении Николай обнаружил пару сюрпризов: во-первых, свою же блесну, что оторвалась год назад – они у него приметные, ни у кого тут таких нет, и, во-вторых, колечко. Простенькое, светлого металла, не золото, не серебро. Потому и изъелось в щучьем желудке, покривилось. Протянул Ане, смотри, мол, какие тебе подарки от нашей реки.

Она надела на палец, усмехнулась.

– Ну что ж, всё правильно, теперь именно такое, ржавенькое, и быть должно. У меня с кольцами по нисходящей получается. Первое, золотое подарил муж на свадьбу. Самое тоненькое выбирали, денег не было – студенты... Потом после развода лет пять прошло, появился у меня любовник, тёзка твой... долгая история... Но перед самым разрывом дарит он мне серебряное кольцо, широкое такое, сказал, что это его матери. Я даже носила одно время, хоть вообще-то на пальцах ничего не люблю, мешает. Но вроде память. Потом вообще смешной случай вышел, был у меня фиктивный брак...

– Фиктивный – это как? Часто слышу, но что-то в толк не возьму.

– Ну, это когда штамп поставят, а в постель не ложатся, понимаешь?

– Не понимаю. Почему не ложатся?

– О, Господи... Ну, спят с теми, кого любят. А тут регистрируются для какой-то цели. Я, например, жила тогда в коммуналке, жду, когда соседка съедет и я расширюсь на её площадь. По идее, проблем быть не должно, у меня ребёнок, мальчик, нам с ним разные комнаты положены. Я уже стала собирать документы, и вдруг мне говорят, чтобы я особо не надеялась. Хоть малыш и другого пола, но ему ещё шести нет, а разнополыми считаются только с девяти. Представляешь, как будто он в девочку может превратиться.

– Что за бред...

– Не бред, Коля, а совдеповские законы. Это в восемьдесят восьмом было. Хотя не знаю, изменилось ли сейчас, дурь особенно живуча. Так вот, что мне оставалось делать? Того и гляди, новых соседей подселят, и живи до конца своих дней в коммуналке. А так могла выйти двухкомнатная, отдельная... И попросила я одного своего приятеля заключить фиктивный брак – тогда сразу должны были расширить.

– И он согласился?

– Да. Я тоже в долгу не осталась, с дипломной работой ему помогла. Но я ведь про колечки рассказываю... Стоим мы с ним в загсе, вытаскивает он шикарные бархатные коробочки, а кольца там медные. Блестели – глазам больно, а через полгода моё посерело, хоть и не носила. Окислилось.

Ну а теперь, значит, и до ржавенького дошла. Всё логично. И жених на этот раз совсем хладнокровный – рыба. Хотя, может быть, тут как в сказке «По щучьему велению», поверну колечко, и моё желание исполнится...

– Исполнять некому, я же её выпотрошил, а сейчас жарить буду.

– Да, Коля, это ты поторопился, вдруг она волшебная была. А в то же время я бы без этого не получила колечка и не устроила бы тебе весь этот мемуарный трёп. Ладно, давай сковородку и масло, сама поджарю.

Сошлись на компромиссе: жарили в две сковороды, Аня с помидорами и майонезом, а Николай с горкой лука. Сравнили, но так и не поняли, где лучше – вкусно было и там, и там.

– Чего мы, как алкаши, на кухне? Неси тарелки в зал, а я огурцов прихвачу, набрал сегодня, да у колодца оставил.

Когда вернулся, услышал спокойный, размеренный голос, будто кто-то читал лекцию. Подумал, что Аня включила телевизор, но она просто разговаривала по сотовому.

– ...не должна упускать возможность определить параметры ментальных ценностей постсоветского кантри...

О чём она?

– Ань, а ты что, из этих... из чиновников?

– Упаси Боже! Я их терпеть не могу, как тебе такое только в голову пришло.

– Но я смотрю, ты учёная... слова мудрёные знаешь. Учительница?

– Нет. Сейчас я простая домохозяйка, ухаживаю за больной сестрой, трудовая книжка в тумбочке лежит.

– Но ведь ты на кого-то училась...

– Училась. Какая теперь разница. Говорю тебе, нигде не работаю, дома сижу. И вообще, Коль, хочу предложить: давай, пока я здесь, мы с тобой друг другу совсем-совсем не будем врать. Но если о чём-то не хочу рассказывать, так и говорю: не будем об этом, и ты не спрашиваешь. Договорились?

– Договорились. Наверно, так лучше всего – никто никого не обманывает, но и в душу не лезет. Ты с мужем так жила?

– Вначале почти что так, но потом он обманул и очень по-крупному. Не будем об...

Вместе засмеялись. Но Николай тут же спохватился.

– Болтаем себе, а рыба остывает. Айда за сковородками!

И всё было чинно-благородно, только выпивки не хватало. Но на предложение сбегать к Никитишне за самогоном Аня поморщилась.

– Я последнее время крепкое совсем не пью, а самогон и в юности не могла. Сухого и пива ты тут всё равно не найдёшь, так что не напрягайся. По-моему, так хорошо сидим.

Сидели и вправду хорошо, и сам Николай не был любителем зелья, но сейчас оно ему было просто необходимо, потому что подошло время говорить на енту самую тему, а он совершенно забыл, как это делается. Да и с городскими ни разу не приходилось, а бабы там особые, как матушка говаривала, фильдеперсовые.

А эта вообще сидит, как ни в чём не бывало, глазки не строит, лопает себе щуку, расспрашивает о его родне и не помнит ли кто что-нибудь об антоновщине. Но ведь не для того же она у мужика ночевать осталась. Или для того? Потрепаться и на боковую по разным диванам. Внутри медленно закипала злость, и когда дошла до края, Николай ляпнул без всякой подготовки:

– Ты трахаться-то любишь?

– Что...

Глаза у Ани испуганно расширились и стали совсем детскими, губы вздрогнули, приоткрылись. На какой-то момент показалось, что она сейчас заплачет.

Но нет, сдержалась, усмехнулась.

– Ну и вопросики у тебя!

– Обычный вопрос. Ты что, такого слова что ли не знаешь?

– Слов-то я знаю больше, чем надо. Да прозвучало оно неожиданно. Но на прямой вопрос – прямой ответ. Когда-то любила. Всё зависело от объекта.

– Я не понял, что ты сказала. Мы будем это делать?

– Это обязательно?

– Не хочешь – не надо. Я просто спросил.

Улыбнулась мягко, доверчиво.

– Всё нормально, Коль, я не обиделась.

Нет, она ещё и не обижается. И будто не понимает ничего. Прямо девочка маленькая, несмышленая. Полтинник скоро, может, и внуки есть. Правильно маманька говорила, с городскими не связывайся. Всё у них, не как у людей.

Но раз такое дело, постелил ей в зале на диване, а сам, как обычно, в маленькой тёмной, где слышны все звуки курятника – он тут прямо за стеной. Погасил свет, а сна ни в одном глазу. Невозможно же так, в каких-то трёх метрах лежит баба, холостая, ровесница, ну пусть не совсем в его вкусе. Но почему даже не попробовать? И наверняка не против будет, сама же пришла... Пришла, а не хочет... Вот дурь-то...

С час проворочался – сил больше нет. Встал, прошёл в сенцы, стал шарить по полкам. Когда влипаешь в такие истории, без курева нельзя. А тут, как на грех, решил завязать, последний месяц вообще сигареты не покупал, только если кто угостит. Но где-то была махорка, жене давали, когда у них белая тля в цветах завелась. Не всю тогда использовали, потом не раз попадалась.

Как ни странно, нашёл, свернул козью ножку. Непривычно крепкая и довольно противная. Запил табачную горечь водой из ведёрка – ещё хуже стало, вошёл в дом. Аня приподнялась на локте.

– А я думала, ты некурящий.

– Бросаю. Но иногда... Видишь, сигарет нет, пришлось махру.

– Возьми мои.

Нашла у изголовья свою маковую сумочку, достала и ему, и себе.

– Надо же, никогда таких не пробовал. Дорогие, поди.

– Не очень. Я редко курю, могу себе позволить. Знаешь такой термин – спонтанно курящая?

– Как-как? Спонтанно? Нет, не слышал.

– Это значит, без зависимости, курю, когда есть настроение, в основном, за компанию.

– У тебя тоже есть настроение? Выходит, не у меня одного?

– Наверно. День был такой большой, рыбалка, столько впечатлений...

– А может, ещё почему?

Самый раз коснуться её руки, выреза маечки. Получилось не очень удачно – слишком стеснялся. Глаза её в темноте кажутся в пол-лица.

– Не надо, Коля, останемся друзьями.

– Потому что я деревенский?

– Чушь какая. Просто я уже давно не женщина.

– Что, операцию делала?

Грустно хмыкнула, полезла за новой сигаретой.

– Нет, я здорова. Но в этом деле поставила на себе крест.

– Зачем?

– Так спокойней. Мне столько причиняли боли...

– Били?

– Нет, что ты. Я даже не представляю, как мужчина может ударить женщину, хотя знаю, бывает... Но когда тебе плюют в душу... Это больнее.

– Я не буду плевать... Я ласковый... Ну не понравится, сразу скажешь, и не станем... Я же вижу, не противен я тебе... Ведь нет?

– Нет.

– Ну и хорошо... смотри как хорошо... а так ещё лучше будет...

Они лежали, не касаясь друг друга. Остывали. Потом Николай подобрал с пола одеяло, накрыл Аню, подошёл к окну, распахнул створки.

– Жарища...

– Это ты жаркий.

– Согрел тебя?

Ответила не сразу. И голос тихий, хрипловатый.

– Согрел...

– Слушай, а ты чего, и вправду давно не тра... не занималась этим делом?

– Заметно?

– Я вначале подумал, что ты вообще холодная. Лежишь бревном... А потом чувствую... В огороде так весной... В октябре вспашешь под зиму, комья остаются здоровенные. А как всё стает, комок под солнцем нагреется, хрустнет и вдруг осядет, размякнет... И у тебя так... как-то пошло-пошло... По молодости, видать, горячая была?

– Я и сейчас, наверно, горячая. Было бы кому разжигать.

– А что, некому?

– Не то слово. Ты правильно заметил, что я давно не... Да я и не скрываю. А знаешь, как давно? Вот отгадай. В последний раз я спала с мужчиной в другой стране. Но я ни разу в жизни не выезжала за границу. Как называется та страна?

– Да откуда же я знаю!

– Ну, подумай.

Николай пожевал губами. Даже без света было видно, что он сердится.

– Не мучай. Мы не такие умные. Сдаюсь.

Она сидела, привалившись к стене. Огонёк сигареты освещал её грустную усмешку.

– Не догадываешься? Страна называлась СССР.

– Ты чё, серьёзно? С девяносто первого?

– С девяностого. Ладно, закроем тему.

– А почему? Ты вроде на лицо-то недурная.

– Я была очень красивой. Очень. Поняла недавно, когда перебирала фотографии. И тогда, семнадцать лет назад, мне было чуть больше тридцати, я выглядела на двадцать пять и... Ни одной телеведущей нет с такой внешностью. И не было.

– Так в чём же дело?

– Я хотела любви. Безоглядной, понимаешь, чтобы человек не выискивал во мне плюсы и минусы и не подводил свою бухгалтерию. Муж бросил меня беременную, потому что подвернулась более выгодная партия... мы семь лет вместе прожили... Ну ладно, бывает, там свекровь ещё свою роль сыграла. Но потом... Всё хорошо, замечательно, но как начнут рассуждать... Один должен вернуться к жене, другой сначала закончить институт, третий решил поехать на Север, заработать денег... Я ведь не рвалась замуж, мне вообще наплевать на все эти лиловые штампы в паспорте. Мне человек был нужен рядом, близкий, по-настоящему близкий, и чтобы я могла его уважать...

– Не встретила?

– Нет. Наверно, я очень придирчива. Пьющих отметала сразу и не только алкашей. Перебрал при мне раз, два – до свидания. Начинал критиковать мой быт, моего сына, членов семьи – тоже сразу прекращала. Если любишь меня, значит, примешь и всё, что со мной. А поучений мне не надо. Пообжигалась, а в девяностом мой последний так припёк... Аборт сделала и сказала себе: всё, в постель лягу либо, чтобы ребёнок получился, либо, когда замуж соберусь. А так только себя мучить.

– А что, не хотелось? Ну, просто этого самого?

– Так хотелось, что подушку по ночам грызла. Но это ещё не повод, чтобы сходиться с каждым, кто пальчиком поманит.

– А этот твой... фиктивный? У него своя баба что ль была?

– Нет, никого не было. Ему женщины вообще не нужны. Типичный, заскорузлый старый дев.

– Что за старый дев?

– Ну, женщину такую называют старой девой. А это мужчина. Не трахался, значит, ни разу.

– Почему? А откуда ты знаешь?

– Знаю. У них это на лице написано, и все бабы с юности от таких отскакивают. К тому же кое-кто из девов мне в жилетку плакался, жаловался на жизнь...

– А что, их много?

– Девов? Конечно. Я с десяток знаю, один, уже пожилой, даже моим крёстным был. А женщин – старых дев вообще туча, не сосчитать.

– И что они, до старости так?

– До смерти. Если до сорока не обгуляются, потом уже, как правило, всё.

– Но почему, почему? У вас же там, в городе, тьма народу, выбор огромный, а и ты одна, и девы какие-то. У нас и молодёжи-то почти нет, но все как-то друг с другом... Никогда не слышал, чтобы кто-то вот так, ни разу... А этот твой, он совсем не хотел?

– Хотел. Предлагал жить семьёй, по-настоящему. Но я не стала, надо быть честной до конца. Я же его не любила, и он это знал.

– Что-то ты, мать, завыбиралась. Наверно, принца ждала.

– Ничего я не ждала и не жду. Жила, работала, помогала близким, сына растила. Оглянулась – молодость позади.

– Да ладно тебе!

– Что ладно? Дитёнка-то уже не заведу. Так хотелось... особенно после сорока. А тут ведь как, чем мать старше, тем отец моложе должен быть, а то родишь невесть кого. Один ко мне клеился, пятнадцать лет разница... вроде здоровый, непьющий, внешне недурён мальчик. Ладно, думаю, рискну. Могла бы сделать всё исподтишка, но это не в моих правилах. Сказала открытым текстом: ничего мне от тебя не надо, сама выращу, только помоги в таком деле...

– Испугался?

– Наверно. Бред какой-то понёс: «Как я буду жить, зная, что у меня ребёнок, а я ему как бы не отец». Мой муж ни разу не вспомнил, что у него есть сын, алименты последние десять лет не платил. И отец про меня не вспомнил, и отец моей матери...

– Это у вас прямо что-то в роду.

– Не только у нас. Из всех подруг моей юности всего одна с мужем не развелась. Так что если мужик не менял семью и воспитывает своего ребёнка, его можно заносить в Красную книгу.

Николай верил и не верил. С сомнением покрутил головой.

– Что-то у вас там, в городе, крыши у всех поехали.

– Не у всех. Но у многих.

– Знаешь, чтобы крыши не ехали, нужно их гвоздями укреплять. И вбивать снизу, через задницу. Забила мне жизнь один гвоздь – отец был совсем больной, почки отказывали. Моя за ним ухаживала. Ну и на кого я тогда мог смотреть? Она бы ушла, всё бросила, а другая ещё неизвестно, стала бы. Второй гвоздь – дети. Третий – корова. Четвёртый гвоздь – трактор. Пока я его чинил, полгода сидел без работы, Инна и меня, и детей на свою зарплату кормила. Пришпилило меня к семье – не взбрыкнёшься. Может, только теперь, да уже годы не те.

Аня чмокнула его в щёку.

– Коля, голубчик, если бы знал, какие у тебя чудесные образы получаются! И про эти гвозди, и раньше, помнишь, ты сравнивал меня с оттаивающей землёй? Ты мог бы стать поэтом.

– Да я же тебе говорил, что стихи писал. Подожди, поищу.

Листочек нашёлся неожиданно быстро. Держал его в школьном альбоме за фотографией, куда жена никогда не заглядывала. Там было четыре стихотворения, которыми особенно гордился. Про любовь. И всё так гладко зарифмовано, всем, кому ни читал, очень нравилось. Но Аня разглядывала листок как-то особенно въедливо, покусывала губу.

– Вот тут у тебя здорово.

Заслонился месяц шапкой-тучей,

Чтобы не смущать с тобою нас.

Только порядок слов во второй строчке надо бы изменить, например: «Чтобы не смущались мы с тобой».

– Но тогда же рифма другая будет.

– Ну и что? Подбери другую. А так... инверсия в стихах, конечно, допустима, но не до такой же степени.

– Опять ты что-то не по-русски. Всё-таки ты учительница.

– Я уже сказала: нет и никогда ею не была. А что, в стихах только учителя разбираются?

– Да ты тоже не разбираешься. Обратила внимание на самое пустое – месяц какой-то. А где я пишу, как ночи не сплю, как её губы, глаза представляю, этого ты не заметила.

Улыбочка скользнула по губам. Нехорошая. Явно хотела что-то сказать, но сдержалась. Николай отвернулся.

– Ну вот, обиделся. Просто посоветовать хотела. Считай, что ничего не говорила, лады?

И обняла сзади, прильнула. Несколько секунд блаженно вбирал в себя её обнажённое тепло, потом повернулся, припал к губам, и понеслось всё сначала...

Проснулись на рассвете. И спали каких-то два часа, но больше уже не хотелось. Николай пошёл, поставил чайник – после вчерашней щуки сушняк давил, как с бодуна, недаром говорят, что рыба любит воду. Не дожидаясь чая, выпил ковш колодезной. Вообще-то она не очень, для Ани нужно будет к роднику сходить.

Бесшумно появилась сзади, на плече, как в первые минуты знакомства, всё то же полотенце.

– Коль, а на пляж меня не проводишь? Я когда-то купалась перед восходом, вода потрясающая, тёплая...

Стали спускаться, но река пропала. Туман. Николаю пришлось вести Аню, как слепую, – в двух шагах ничего не видно. Хорошо, что знал на дорожке каждый бугорок, но и то чуть не вляпался в свинячий сюрпризец. Права была Никитишна, говорила, что на хутор заходили кабаны, сам-то не видал. А пляж они, значит, местом для водопоя избрали. Пальнуть в них из двустволки, чтоб не нагличали.

Аня скинула джинсы и осталась в купальнике. Шагнула к воде, но Николай удержал её за бретельку.

– Снимай ты его на фиг, нешто меня теперь стесняться станешь?

Аня медленно потянула тесемку с плеча, он со второго. Обнажилась грудь, живот, он впервые видел их при дневном свете, но формы уже не имели значения, это была его женщина, зовущая, желанная...

Когда расцепили объятия, туман уже поредел. Над кромкой леса появилась сияющая малиновая полоска. Аня застыла и жадными, счастливыми глазами смотрела на рождение солнца.

– Пойдём купаться!

– Подожди...

Всё в ней не так, не по-нашенски. И смешит это, и злит. Ну, кто в деревне будет любоваться восходом, когда видит его каждый день. Но она – пусть. В городе – какой он там восход за домами. Да и дрыхнут, поди, в это время. Николай обнял её за плечи и послушно ждал, пока быстро желтеющий диск не выплыл полностью.

– Сеанс закончен?

Она кивнула.

– Тогда начнём другое кино...

Подхватил её на руки и ринулся в розовато-молочную воду. И ведь не взвизгнула, как любая деревенская, а только тихо ахнула и прижалась к его груди.

Купались и целовались больше часа. Никитишна наверняка заметила, ну и фиг с ней. Никто не осудит, Инка сама его тут на полгода в бобыля превратила, пусть скажет спасибо, что до сих пор не гулял.

Вернулись домой, выпили чаю с вареньем, на рыбу не тянуло, переели ещё вчера. Как сидели, трепали анекдоты, слушали по телевизору утренние новости, Николай ещё помнил. А потом вообще всё закрутилось-завертелось. В памяти остались только обрывки, как фотографии без года и числа.

Аня шарит в лопухах, ищет кладки куриных яиц. Ласково, как коня, гладит бок свежепокрашенного трактора. Вот они вместе подвязывают помидоры. Она у плиты, вытаскивает только что испечённую шарлотку. Обожглась, он дует на палец и целует его. Аня разыскала полянку луговых опят, набрали почти ведро, а потом... Да, вновь это случилось, и ведёрко на боку, и много их передавили, и её белая маечка перепачкана травой...

И опять ночное одурение, она уже не сдерживается, безумие какое-то, его же так надолго не хватит... И снова исповеди до утра, на этот раз он сам – про сына, про давние обиды на Инку, а потом и на отца, и даже на директора сельской десятилетки, который дал ему при окончании неважную характеристику. Никогда никому не жаловался, но Ане можно, она умеет слушать, замирает вся, не шелохнётся. А потом выясняется, что запомнила почти до слова, со всеми именами-фамилиями. Не страшно – она уедет и навсегда увезёт с собой его тайны. Навсегда? О Боже, не надо... не надо! Понятно, что так и будет, но не думать, жить минутой, взахлёб жить, раз она не повторится...

Сколько дней прошло? Он не помнил, и она тоже. Было очередное утро, но не раннее. Аня снова ляпнула какое-то непонятное слово, и он в который раз сказал, что она учительница. Это уже была такая игра. Аня шутливо возмутилась, шлёпнула его по руке и ушла в дом. А Николай потащил миску к Чубайсовой конуре – все эти дни кобелю пришлось провести на цепи, хоть и не брешет на гостью, но кто знает, что ему в голову взбредёт. Повернулся принести псу ещё и воды и тут услышал звук мотоцикла.

Древний чёрный «ИЖ» остановился у дома Никитишны. Двое подошли к её калитке, что-то спросили и направились к Николаю. Хозяина машины он знал – в селе живёт, сын продавщицы, а второй, кажется, из тех рыбаков.

– Анна Андреевна у вас остановилась?

Сказано это было столь официально, что Николай в первые секунды не понял, о ком идёт речь.

– Какая Анна Андреевна?

– На этот раз не Ахматова. Но тоже знаменитая. Хмельницкая.

Фамилия была смутно знакома, но никак не ассоциировалась с Аней. А Аня уже выходила на крыльцо. И это была не она.

Одежда всё та же – джинсы, маечка, сумка на плече с просунутой сквозь ремешок ветровкой. И причёска вроде не изменилась, разве что косынка теперь сложена полоской и спущена почти на лоб. Но взгляд, движения, даже голос...

– Юрий! – подняла руку в римском приветствии (Николай видел такое в кино). – Какими судьбами? Что-то случилось?

– Анна Андреевна, вы нас пугаете. С вами невозможно связаться: шлём эсемески, звоним – без толку.

Вроде бы выговаривает, а на деле лебезит, боится её, явно боится.

Нахмурилась, достала сотовый.

– Нда, не последила, разрядился.

– Вы уж нас извините, но сегодня пятница.

– Как пятница...

Юрий сокрушённо покивал.

– Концерт через три часа. Потом вы ещё хотели провести мастер-класс и встречу с читателями. Но если вам трудно...

– Не говори глупостей. Две минуты и поедем, я только купальник и полотенце с верёвки сниму.

Юрий спросил, где тут находятся местные удобства и направился к деревянному домику в глубине двора. Николай, морщась от чубайсовского лая, подозвал мотоциклиста.

– Слушай, друг... Она ничего о себе не рассказывала... Она кто есть-то?

Парень воззрился на него, как на полного идиота.

– Писательница. Журналистка. Она очень известная, сколько раз по телевизору показывали.

Зачем, зачем она так... А ещё просила не врать. Простой прикидывалась – и одежда, и говор... да, иногда словечки проскальзывали, но это вроде понт такой. Домохозяйка, ну-ну... И для чего ей это нужно, для чего ей обычный деревенский мужик... Изучала... точно, вспомнил слово «кантри», хотя английский всего два года проходили. «Кантри» – это деревня, музыка ещё американская так называется. Теперь напишет обо всём... Такая подлость...

Мотоцикл давно исчез за деревьями, а Николай сидел на брёвнышке, сжимал голову руками, не замечая, что кобель дотянулся и вылизывает ему локоть. Почесал ершистый пёсий затылок, отстегнул карабин.

– Бегай друг. Теперь мы с тобой оба свободны.

Долго лежал ничком на диване. Садистка-память подсовывала самые интимные моменты, и от этого хотелось то ли напиться, то ли бежать без оглядки до самого горизонта и сквозь него...

Через час мысли пошли ровнее, и вдруг всплыло, что сегодня в селе концерт, а она и ещё где-то выступает. Нет, он не поедет. Ни за что, велика честь... Пусть на неё таращатся всякие дебилы...

И велосипед пошёл накачивать не для того, чтобы ехать. Ну, просто чтобы был в рабочем состоянии, мало ли что. Но когда концерт уже начался, вывел двухколёсного коня и нажал на педали. Не на неё смотреть, на хрен она мне нужна, и разговаривать не стану, близко не подойду. Но там и другие артисты будут, пошто ж такое пропускать, в кои-то веки в наших краях.

Выступали на травяном стадионе. По этому случаю там сколотили простенькие скамейки, рядов двадцать, наверно, но всё равно мест не хватило. Народу ужас сколько, ещё из соседних деревень понабежали – не протолкнёшься. Отвёл велик к дядьке, благо тут рядом, а заодно уговорил его прийти послушать. Тот достал пиджак с медалями, и, понятное дело, для человека с таким иконостасом сразу нашлось местечко в первом ряду. А Николай, усадив дядюшку, отошёл в сторонку, но тоже оказался в первом ряду, правда, стоявших. Всё равно повезло, а то сзади ничего не видно.

Говорят, вначале тут сам губернатор выступал, как всегда, сулил много чего хорошего, и, конечно, провести газ – он постоянно его обещает, уж лет десять почти. Но Николай всё это прозевал, подъезжая, заметил только машины, пылящие в сторону Сосновки, видно, начальство туда поехало обещать. И толстая тётка-певица уже отстрелялась, стояла теперь, обмахивалась и потягивала из горла «пятёрку» «Балтики».

Мило спели две школьницы-близняшки, долго заворачивалась в свои ноги женщина-змея. Потом кто-то плясал, визжали частушечницы – ни слова не понять, полчаса дудел свою заунывную муру очкарик-саксофонист. Николай успел размориться на солнышке и начал поддрёмывать, когда услышал знакомый голос.

Хмельницкая посетовала на судьбу прозаиков, произведения которых не рассчитаны для таких концертов – поэтам куда проще. Рассказала анекдот, в нём были писатель и придворный стихоплёт сталинских времён – Николай не уловил, в чём соль, – а напоследок выдала два своих стихотворения. Одно из них он когда-то уже слышал, наверно, по радио, только не знал автора. Темнота деревенская, и такими останемся...

Анна была неузнаваема. Где её смешной хвостик, где рассыпавшиеся по подушке влажные пряди, когда она успела превратить их в тугие кудри? Лоб закрывает лёгкая чёлка, умелая косметика сбрасывает десяток лет, да, ей не дашь больше сорока. Действительно, хороша, за столько дней не разглядел... Но с такой он бы не заговорил, не пригласил бы на рыбалку. Какая же из этих двух настоящая...

Во время выступления она его не заметила, и у Николая отлегло от сердца. Не надо им видеться, ни к чему. Вышел из толпы, стрельнул сигарету, закурил. И вдруг наткнулся на Ритку – бывшую хуторскую соседку.

Рассказала по секрету, что обед для гостей накрыли в школьном актовом зале, и кроме артистов ещё припрётся куча чиновников, может, даже губернатор вернётся, если там не перехватят. Отмечать будут по полной, они сегодня подписали какие-то бумаги насчёт усадьбы, как такое не обмыть. Жратвы полно, и пойдёмте, дядя Коля, дам вам кое-что с собой, пока другие не растащили.

Наложила ему в пакет, Николай тут же отнёс всё к дядьке, чтоб не запалиться невзначай. Вернулся в школу, хотел расспросить Ритку про её брата, который служит на Кавказе, уж не в Чечне ли? Но, проходя по коридору, увидел приоткрытую дверь, и вновь потянули-закружили родные интонации.

Несмотря на каникулы, в классе сидело человек двадцать. Анна стояла у доски и перечёркивала на ней меловыми крестами какие-то слова.

– Банальность, как бы она не понравилась слушателю при чтении, никогда не останется в памяти. Запоминается только новое, яркое, необычное. Вы можете перечислять, какие у вашей возлюбленной красивые руки, ноги, губы, глаза и так далее. А другой напишет, что у его девушки, когда она волнуется, бьётся жилка на лбу. Не очень красиво, правда? Но через год какое из этих двух стихотворений вы вспомните?

И тут она заметила Николая. Он сразу метнулся за дверь, но она прекрасно понимала, что далеко ему не уйти. И, конечно, специально для него:

– Я недавно столкнулась с интереснейшим образом. Месяц закрывается тучей, как шапкой, чтобы не смущать влюблённых. Казалось бы, автор не объясняет, чем они занимаются, но читатель сразу понимает и дорисовывает. Помните, я вам говорила о достройке? Отличный пример. Кстати, поэт – ваш земляк и даже учился в этой школе.

Переглянулись, прикидывают, кто. Не догадаются, он своих стихов двадцать лет никому не показывал... нет, двадцать четыре, с тех пор, как женился. Хорошо, фамилию не назвала. Аня, видно, ещё тогда хотела всё это объяснить, а он, дурак, сказал, что она в стихах не разбирается...

Краска прилила к лицу, и Николай выскочил во двор. На холме у восстановленного дворянского особняка толпились нарядные дамы и упитанные мужички в белых рубашках. Даже отсюда были видны их яркие галстуки. Вот её круг. Она – одна их этих.

Но уйти домой он уже не мог. Когда в клубе началась её встреча с читателями, он не повторил своей ошибки, спрятался за декорациями, уселся на ворох каких-то пёстрых тряпок и, невидимый, прослушал всё до конца.

– Где вы учились?

– МГУ, факультет журналистики. Потом литературные курсы.

– У вас есть дети?

– Сын. Сейчас он в Москве, работает на телевидении.

– А вы почему в нашем городе?

– Здесь родилась. Потом жила в столице, но пришлось сюда вернуться, ухаживаю за лежачей сестрой. Потому и из газеты пришлось уйти.

Значит, правду говорила. Но это так, по мелочам. Главное всё равно скрывала – кто она, что у неё на уме...

Обида вновь полыхнула и обожгла всё внутри. Пока остужал себя, не слышал следующих вопросов. И вдруг...

– Скажите, а почему вы так не любите мужчин?

– Это неверно. Я никогда не разделяла людей по половому признаку. Но в последнее время я почти не вижу вокруг счастливых семей. А это ужасно: с семьи всё начинается, ею же и заканчивается, если человек одинок, он несчастен, каких бы высот не добился в жизни. И когда ребёнок с самого начала живёт в атмосфере вражды, из него может вырасти кто угодно.

Я пыталась понять причину и пришла к выводу: люди с детства выращивают в себе то, что особенно не нравится противоположному полу. Провела анкетирование среди школьников, студентов, учащихся технических лицеев... ну бывших ПТУ. Оказалось, большинство девушек мечтает, чтобы избранник был покладистым, терпимым, не боялся признавать ошибки, умел любить и выражать свои чувства. Умел слушать, и сам бы говорил только о том, что хорошо знает. Чтобы прощал другим обиды и не был злопамятным. Чтобы не пил и не смотрел налево. Деньги и всё прочее материальное, а также физическая сила занимают в этой шкале ценностей весьма далёкие места.

Однокурсники и одноклассники этих девчонок наоборот считают, что женщины любят в первую очередь богатых, сильных, умеющих постоять за себя, гордых и... я бы применила слова «упёртых» и «крутых». То есть они хотят быть диаметрально противоположными сложившемуся сейчас женскому идеалу. А теперь представим, что в этих классах и группах создались семьи. И как молодые супруги будут друг к другу относиться?

– Значит, вы хотите, чтобы мужик был тряпкой, подкаблучником? – крикнул сиплый бас.

– Покладистость и толерантность совсем не противоречат сильной воле. Наоборот, безвольные всегда упрямы...

Поднялся шум. Визгливые голоса женщин одерживали верх – баб в селе куда больше, и на такие встречи-лекции мужеский пол не любит ходить.

Постучали по графину.

– Я думаю, вы сможете продолжить дискуссию и без меня, – в голосе Хмельницкой зазвучали металлические нотки. Всё-таки в ней много от учительницы, подумал Николай. Крики сразу стихли, а она продолжала, – Я хочу до конца ответить на вопрос о моём феминизме. Хороший вопрос, меня часто в этом упрекают. Объясню почему.

Закончив работу с анкетами и проанализировав ситуацию, я попыталась хоть как-то на это повлиять. Напечатала несколько статей, где рассказывала о самых неприятных мужских чертах с точки зрения женщины. Как нам приходится сдерживать себя, когда мужик хвастается, поучает, сплетничает, как противно, когда он пьян, истеричен, в депрессии или во гневе. Какой несмываемой обидой ложатся на сердце разглагольствования о «мужской» и «женской» работах и фразы типа «бабы-дуры».

Опять кто-то рявкнул, кто-то в ответ заверещал, но быстро унялись.

– Вот-вот, примерно так и были приняты мои материалы. Видимо, многие узнали себя, но изменяться никто не захотел. Просто каждый вынес вердикт: Хмельницкая не любит такого, как я, а значит, не любит мужчин. Да, некоторых не люблю, но бывают разные. И вот об этих, очень разных и мужчинах, и женщинах, о непростых человеческих отношениях я и пишу свои книги. Что не удаётся объяснить в статьях, гораздо удобней показывать на литературных примерах.

В зале снова зашумели, и Николай не расслышал ещё один вопрос. Наверно, и Анна тоже.

– Что-что? Мужчинам? Советы? Я могла бы давать их часами, и кто записывает, исписал бы целую тетрадку. Но дам только один, хотя знаю, что никто из присутствующих ему не последует. И всё же попробую. Господа истинные джентльмены! – как мощно это прозвучало, как сразу стих зал! – Если пожелаете узнать, какими мы хотели бы вас видеть, почитайте женские любовные романы. Их художественный уровень чаще всего невысок, но идеальные мужчины описаны очень подробно. Жалею, что я никогда не работала в этом жанре...

И дальше плавно перешли на её произведения. Судя по всему, многие их читали, спрашивали, откуда она взяла того или иного героя. Николай немного успокоился, когда Анна сказала, что никогда никого не срисовывала с натуры, и они у неё все... как это... слово дурацкое... синтетические.

Заговорили о религии, видно, она что-то про это писала. Сползли на сельские проблемы и недостатки нынешнего образования. И снова сыпали какими-то именами, что были для Николая пустыми звуками. Знал бы, хоть в библиотеку зашёл...

Потом она читала свой рассказ. Директор ненавидит невзрачную сотрудницу, у которой на всё своё мнение. Сожрал, она вынуждена уйти. А потом они оба уже глубокие старики, её дочь выпустила к юбилею матери сборник стихов, и этот бывший директор видит, с какой удивительной, умнейшей женщиной сталкивала его судьба.

Ничего особенного, так часто бывает, но Николая вдруг пробрало, аж горло перехватило. Почему-то стало безумно жалко себя и не только из-за событий последних дней. Вспомнилось всё сразу: его поспешная женитьба, ссоры, гибель сына. А откуда-то снизу, как со дна, где нашли Мишку, смотрели печальные глаза той училки... Вся жизнь через жопу...

Николая кто-то тронул за плечо. Перед ним стояла клубная уборщица.

– Ты что, милок? Выпил что ли? Иди домой, все уже разошлись.

Попросился заночевать у дядьки – неохота пилить три километра по ночному лесу, к тому же с неделю назад, как назло, фара разбилась. Старик обрадовался, будет теперь грузить полночи фронтовыми воспоминаниями. Поэтому лучше подольше погулять, авось заснёт или хотя бы скимарится.

Село веселилось. Ну как же, всё вместе: конец недели, сегодняшний губернаторский концерт, а заодно и друзья, что припёрлись из соседних деревень. И усадьбу достроили – никто не верил, деды так старательно жгли дом этого поэта, а внуки восстанавливают. И если вправду там будет ихняя актёрско-писательская дача, газ проведут обязательно. И за это тоже стоило выпить.

Дядькин сосед плеснул Николаю крепкой домашней настойки, потом добавили пивом. Спиртное не брало, не тормозило и не возбуждало, хотелось просто куда-то брести, бесцельно, бездумно. Дотащился до школы, там уже вовсю гуляли гости, стонал давешний саксофон, во дворе под турником взрёвывала своим мощным меццо окружённая мужиками певица.

Николай прислонился к машине телевидения, достал сигареты. Развязал с куревом, зря столько держался. Да и как тут не развязать...

Подошёл оператор, начал сматывать софитные кабели. Николай посторонился, обогнул машину и...

Анна стояла у бампера и, видно, уже давно. Ждала. И сразу волна смущения, будто его застали за чем-то нехорошим. Опустил глаза, сжал зубы.

– Даже попрощаться не хочешь?

Тихий, тот, речной голос. Взглянул. Нет, кудри по плечам, белый пиджак. Чужая.

– Я тебе что-то плохое сделала?

– Зачем ты... я тебе верил...

– А я никакой неправды не сказала. Только не стала называть свою профессию. Неужели это так важно?

– Для меня да. Если бы я знал...

– То ты бы на меня не взглянул. Вернее, отпрыгнул. И не было бы этих дней. Я уже учёная, в поезде едешь, болтаешь с попутчиками, настроение прекрасное. Но не дай Бог проговориться, кто ты, и все тут же замыкаются. Как прокажённая... Или ещё хуже, начинают грузить своими бедами, просят помочь, а я ведь уже давно в газете не работаю. Самой бы кто помог...

Звенящие, рваные нотки. Слёзы близко. Неужели это та, со сцены... Как её назвали... феминистка... железная леди.

Отвернулась. Постояла. Полезла за сигаретами. Николай зажёг спичку.

– Тебе что, плохо?

– Не знаю, Коля. И да, и нет. Я пишу. Много. Хорошо пишу. И я счастлива. И в то же время сестра умирает, недолго уже, оставила вот на чужих людей – сердце не на месте. За сына тревожно, как он там, в столице, она теперь другая стала, злая, приезжаю – не узнаю. Скоро самой туда придётся перебираться, не хочу, люблю наш город, историю его... я же ещё и краевед. Каждую щербинку в асфальте знаю, как ты на своём хуторе. Но там сын, а одной жить... Я одна, Коля, я никому не нужна...

Стёрла слезу, даже в полутьме видно, как размазалась тушь.

– Но почему... ты же такая... вокруг тебя, наверно, толпы...

– Никакие не толпы. С административными я не могу... нет, туда попадают и неплохие ребята, но два-три года – и всё, поговорить уже не о чем, одно самомнение изо всех пор хлещет. А нас, провинциальной интеллигенции, очень мало, все друг друга знают. И мужики тут... Одних разобрали, другие спились, третьи ошизели. А я... ты прав, я, как девочка, всегда хотела настоящего, искреннего, без игры, и я его не нашла. Даже не знаю, как он должен выглядеть, среди мужей моих подруг тоже ни одного нет, с кем я могла бы себя просто представить рядом. У Ахматовой, тёзки моей, есть такие стихи... критики придумали к ним термин – невстреча. То есть, могло быть, но не произошло. Так и у меня. Но её лирическая героиня хотя бы знала таких мужчин, пусть не сложилось, а я и не знала. Полная невстреча, абсолютная.

– А я тебе зачем?

– Не бойся, никакой цели не было. Я вообще не ожидала, что так выйдет, просто хотела юность вспомнить, рыбку половить. И рыбку съесть... да, получилось прямо по той поговорке. А когда у нас закрутилось, я решила отпустить поводья, пусть, думаю, несут меня кони судьбы, всё равно скачка будет недолгой, как потребуюсь нашим, найдут. Единственная моя ложь – про телефон. Он заряжен, просто я его отключила. Спасибо тебе... хоть вспомнила, как это бывает...

И снова задрожал голосок. Да что же их две что ли в одном теле... Там такая умная была, уверенная, насмешливая, а эта – совсем ребёнок...

Коснулся пальцами её щеки, Аня тут же завладела этой рукой, прижала её к губам. У Николая двор поплыл перед глазами.

– Слушай... Если хочешь... я могу всё бросить, приеду к тебе... трактор меня и там прокормит, у вас же участки вокруг города, их тоже вспахивают... Меня тут ничего не держит, мы с женой уже давно... Подумай...

Отпустила его руку, подняла светлый, прощальный взгляд.

– Нет, Коля. Это здесь мы близкие, на твоей земле. А там между нами ляжет пропасть. Я буду тихо злиться, что ты не знаешь самых простых вещей, бояться, что ты ляпнешь что-нибудь не к месту при моих друзьях, и вообще тебя стесняться. Зачем тебе такие испытания... Не обижайся, просто я честный человек и говорю в открытую. Ты чудесный, ты лучше всех нас, но мы из разных миров, и с этим ничего не поделаешь.

Проглотил горький комок

– Я не обижаюсь. Ты права. Но если хочешь, приезжай. Скажем, на будущее лето. Даже если жена вернётся, я найду, где тебе остановиться.

– Нет, не приеду. Если бы мы были в одном городе, наверно, я бы не удержалась. Хорошо, что между нами около сотни километров, расстояние поможет всё остудить. Это же невыносимо – начинать и обрывать, а потом сначала... Для меня и так те дни даром не пройдут... подушка опять будет искусана. Но не жалею. Я ни о чём не жалею... а ты?

Помотал головой. Сжал её руки, потянул к себе, но Аня мягко высвободилась.

– Не надо. Давай просто попрощаемся, и прости, если я тебе...

Всхлипнула, перевела дыхание и почти шепотом:

– В библиотеке есть все мои книги... Прочитаешь – многое поймёшь... Жаль, что лишних не прихватила, я бы тебе подарила...

Наклонила его голову, прижалась лбом ко лбу, отпрянула и быстро зашагала к школьному зданию.

Николай смотрел ей вслед. Вот её остановил один из курящих около двери уже безгалстучных господ, вот полезла обниматься необъятная певица – Аня еле отбилась. Вот кто-то открыл перед ней створку и склонился в шутейном поклоне. Дверь негромко хлопнула. Всё.

Полез в карман, нашарил пачку и вдруг услышал позади слабый шорох. Метрах в пяти от него у машины стоял телевизионщик. Он всё видел, а возможно, и слышал. Шагнул к Николаю, протянул зажигалку.

– Ты, мужик, вообще-то думай, к кому клинья подбивать. У нас с ней даже самые голодные не связываются. Говорят, фригидная...

Николай раздумал прикуривать, отбросил сигарету, болезненно посмотрел на скабрёзно-радостную ухмылку. И вдруг вписал со всей силы в скулу, хотя ещё мгновение назад не собирался этого делать.

Удирал через школьный сад, лазейки в заборе были там же, где и во времена его детства. Задворками прошёл к дядюшке. Старик ещё не спал.

– Дядь Мить, у тебя самогонка есть?

– Было немного. А чего это тебя разобрало, ты ж вроде не любитель.

– В запой хочу уйти.

– А ты хоть раз в нём был?

– Не был. Надо же когда-то начинать.

– Ничего у тебя не получится. Тут нужно склонность иметь, а у тебя и отец особо не пил, и со стороны матери все как-то недотягивали. Ну переберёшь, помаешься завтра головой, а на неё, проклятую, и смотреть не захочешь. Ложись-ка лучше, я тебе таблеточку свою дам, засопишь, как младенец.

И вправду, Николай сразу отрубился. А назавтра пошёл в библиотеку и взял повести Хмельницкой. И начался запой. Книжный.

* * *

– Марь Михална, этот экземпляр в фонд вводить?

– Последнюю книгу Хмельницкой? Ни в коем случае! Это не наша. Просто пришла на адрес библиотеки с просьбой передать Николаю Завьялову. Открой, там в ней записка вложена.

– Ага, есть. Но он же в Москву на заработки уехал. Может, жене отдать? И вообще чего сразу не на его Омутовый Хутор послали?

– У меня тоже такой вопрос был. Но прочитала книжку и поняла. Потому и не послали, чтобы к жене не попало. Это же о нём.

– О ком?

– О Николае. И о самой Хмельницкой. Промеж ними, видать... Там даже река угадывается.

– Не может быть. Про неё говорят, что она до мужиков не охоча. И к тому же не пишет про реальных людей. У неё герои синтетические.

– Синтетику что ли носят?

– Нет, это значит, собирательные. Ну, характер от одного, привычки от другого, внешность третьего, а биографию и совсем ниоткуда придумает.

– Может, исключение сделала. Он после того их летнего концерта странный какой-то ходил. Книги её стал брать, всё перечитал, потом газеты просматривал, где о ней писали. Жена с дочерью и внуком приехали, а он вскоре к дядьке в село перебрался, мы тут все ещё удивлялись. Как-то включаю телевизор, про эту Анну Андреевну передача идёт, говорят, что она в Москву переезжает и, ну типа, прощается с земляками. А через месяц Николай трактор по дешёвке продал и туда же собрался. Неужто совпадение?

– Передачу я тоже видела. Но это уж с год почти. А бандеролька недавняя. Зачем она стала бы ему посылать, если они там видятся?

– А если не видятся? Если он её ещё только ищет?

– Ну, Марь Михална, начитались вы романов и сами стали сочинять. И ведь всё хотите с хорошим концом.

– Конечно, с хорошим. При нашей жизни, да плохой конец – зачем тогда вообще эти книги нужны.

Январь 2008 год

#новеллы

При свете ржавой луны

2022-07-30T10:27:33.707Z

Состарился папанька. Сколько же я его не видел… Да года два всего. Но сдал, сдал, ссутулился, белый совсем, дедуля в его возрасте был ещё ого-го. Хотя старая закваска наверняка бродит, и ночка мне предстоит весёлая.

Я подошёл к вагону. Он уже заметил меня, но в последний момент поднял кейс и сумку, так что мои колебания, пожать ли ему руку, обнять или ещё что, отпали сами собой. Не любит тактильных контактов – начальственная привычка, хотя уже давно без подчинённых. Ну и бог с ним.

– Что с дедом?

– Не знаю. Пришла телеграмма: «Хочешь попрощаться, приезжай». И подпись. Ты же знаешь, он всегда без подробностей.

– Мне такую же принесли. Телеграмму. Сто лет их не видел, всё звонки, эсэмески, эмейлы, думал, телеграф уже в прошлом.

Промолчал. Умеет таким высокомерным молчанием поставить на место, облошить. Что ж, последуем примеру.

Цыганистые тетки затащили все коробки, и мы начали протискиваться к своему купе. Опять же папин характер – ездить только в хороших вагонах. На одну ночь можно было бы и плацкартным обойтись, а так лишних две тысячи псу под хвост.

Но и там старикан не успокоился. Смерил брезгливо весьма приятную даму бальзаковских лет (интересно, это сколько? До сих пор не знаю) и отправился к проводнику. По-видимому, что-то сунул. И этот тип сразу проводил нашу соседку в конец вагона.

Ну что ж, папочка, раз ты так любишь комфорт, и мы в грязь лицом не ударим. Я достал коньяк и апельсины, он извлек из кейса баночку красной икры и какой-то необычной формы батон. Молодец батя, я вечно про хлеб забываю.

Приняли помаленьку. Поезд всё ещё полз между ржавыми гаражами и развалинами брошенных цехов – приличные пейзажи пойдут только после кольцевой. Отец смотрел в окно и двигал желваками.

– Какую страну просрали, сволочи…

Я деликатно помалкивал. Теперь я этому научился.

Закончилась унылая бетонная стена с неприличными надписями, и из-за кустов вынырнули новостройки-акселератки с налепленными у самых крыш разными архитектурными излишествами. Венецианские окна над безликими гладкими прямоугольниками – это что-то. И цвет истерично-радостный, в малиновый оттенок. Отец от домов отвернулся сразу.

– Не нравится новая Москва?

– Сволочи!

Я не стал спорить и занялся эстетичным разрезанием апельсина. Надо было срочно найти тему для разговора. Нейтральную, а то папочка опять взорвется, как тогда, и будем дуться друг на друга несколько дней. А нам этого сейчас никак нельзя, неприлично это сейчас, не для того едем.

Вдали показались автострадные мосты, набитые насекомными машинами.

– Как твоя «Волга», на ходу?

– Она всегда на ходу, только куда ходить-то?

– А за грибами не выбираешься?

– Раз в год, а то и реже. Аля болеет, обрабатывать их все труднее. Ну, замаринуем три банки. На рынке легче купить.

– Там и травануться легче.

Отец пожал плечами.

– Ты же знаешь, я фаталист.

– Фаталисты – люди верующие. Считают, что на небе всё предрешено, и потому принимают судьбу, как должное. Но ты же, по-моему, ни в Бога, ни в чёрта…

– Откуда что ты знаешь! Я, кстати, никогда не был атеистом. Но и стоять со свечечкой…

Опять молчание. Боимся друг друга обидеть. Теперь боимся.

Кивнул на мою раскрытую сумку, из которой предательски выглядывал последний номер.

– Ты, говорят, опять в редакцию вернулся?

– Было дело, фирму-то закрыли.

– А в другую?

– Нет, па, ты же знаешь, я газетчик. Но сейчас... Короче, я там только подрабатываю, а основное место в издательстве.

– Платят-то хоть прилично?

– В Москве нет такого понятия. Здесь есть люди, которые получают большие деньги. Есть, кто делает очень большие. Остальные просто живут и всё проживают. Кто-то больше, кто-то меньше.

– То есть перспективы никакой?

– А что такое перспектива?

Пожевал папа губами и налил себе коньяку. Полный стаканчик, между прочим, небольшой такой, гранёный, из похожих ещё махновцы самогонку опрокидывали. Но те были ребята крепкие, а мой старик никогда особо не увлекался. Ну и, как следовало ожидать, повело его. А вслед за этим понесло. И всё на тему погибшей страны, политических проституток, всемирных заговоров и прочего. Меня эта пластинка ещё десять лет назад достала до чёртиков, потому и из дому рванул с концами. Анекдот тогда был полный: в одной квартире сидели редактор самого острого демократического издания – сиречь я и самый ортодоксальный член бюро местного отделения КПРФ – мой папочка. Оттого и мама раньше времени на тот свет ушла – не могла вынести такой раздвоенности.

Мой папаня тяпнул ещё, ну, думаю, теперь вообще словесный Апокалипсис начнётся, и в первую очередь для меня. Но тут вдруг посетила мою голову гениальная идея.

– А кстати, – говорю, – тебе твои друзья по партии юбилей-то хоть отметили?

– А как же, – бушует, – хоть шестьдесят пять и не такой уж юбилей, но вспомнили, и конверт вручили, и часы большие настенные. Не то, что некоторые…

В мой огород камушек. Я и вправду тогда его только через месяц поздравил. Забыл. Бывает.

– Слушай, па, а мы ведь с тобой такую дату ещё не отметили. Непорядок! Не чужие всё-таки.

И к проводнику бегом. «Выручай, – говорю, – разбейся, но достань бутылочку шампанского. Позарез надо».

Подлость, конечно, с моей стороны. С детства ведь знаю, что папка от шипучки сразу засыпает, особенно если с другим алкоголем смешать. Странная такая реакция организма. А тут он уже коньячку принял, всё как по маслу пройдёт.

Раздобыл парень «помпадуршу» и бокалы принёс. Подняли мы какой-то душевный, слащавый тост, докушали последние апельсиновые ломтики, и вот уже храпит мой родитель, даже брюки не снял. Слава Богу, хоть мне выспаться даст. И опять же нервы целее.

До дедовой деревни доехали неожиданно быстро – туда от вокзала рейсовый автобус пустили. И не деревня уже, даже не село – вполне приличный посёлок вырос, центральная улица – сплошь двухэтажные особняки. Вот что значит пригород. Но дедулин домик всё такой же, только краска на ставнях взъерошилась. Понятно, не под силу теперь хозяйство. Хорошо ещё тётя Катя рядом, а то старику вообще была бы труба.

Сколько ему? Восемьдесят уже давно было, как сейчас помню, посылку тогда отправлял. А когда? Ладно, попробуем по-другому: на фронт он попал в восемнадцать, и это было самое начало войны. Но день рождения у него в августе. Выходит, он с двадцать третьего? Или всё-таки с двадцать второго? Надо же, забыл, а ещё внучком называюсь.

Дедуля поднялся нам навстречу, но тётя Катя запихнула его обратно в кресло. «Вчера был приступ», – шепнула нам одними губами. Дед не протестовал, только грустно улыбнулся. Лицо его отекло и стало синюшным, видно, почки не справляются. Он прав, тут уже последние недели, если не дни.

– Я рад, ребятки, что вы вместе. Очень хочу, чтобы вы помирились. Ведь вам делить нечего, без вас всё поделили.

– Вот именно. А он никак не поймёт…

– Тихо! – рявкнул дед негромко, но внушительно. – Разговорчики в строю! Чтобы я от тебя, Тихон, тут провокаций не слышал.

Отец что-то забурчал, но понимает: тему надо оставить за порогом. Не о том сейчас надо думать.

И вообще всё как-то слишком обыденно. И к тому же обеденно. Собрали на стол, сидим, хлебаем тёть Катины щи, дедуля свой овсяный кисель потягивает. Несём тупую чепуху про цены, про погоду, будто не чувствуем присутствия чего-то иного, грозного, неотвратимого. А может, так и лучше: жить до последней минуты жадно, остро и гнать от себя мысли о незримом костлявом чудовище. Дед это умеет, он же был на войне, где смерть постоянно рядом, но если её бояться, станешь первой жертвой. Он мне не раз говорил.

Как они тогда воевали, что чувствовали... Я журналист, должен всё это понимать, но никак не получается. Ведь они же атеистами были, искренне ни во что не верили. Никакой тебе загробной жизни, никакого продолжения... А тут пули над головой, взрывы, от товарищей только куски мяса разлетаются. И не бояться, не думать... Я бы так не смог, честное слово...

Да, закваски иной были люди, и не такой, как у отца. Дед рассказывал, что не чувствовали они озлобления, ненависть была, но конкретная, адресная – к врагам, к фашистам. Но вот так, чтобы всю страну ненавидеть, время своё... Я сам ото всего этого не в восторге, но зачем же опускаться...

Что ты дедуля? Ах, про Марину... Не надо, зачем же соль на рану... Впрочем, ты тоже никогда особой тактичностью не отличался. Это у нас, наверно, семейное.

Понял, что в больное место попал, кивнул виновато, перевёл на папаньку, что-то про Александру спрашивает. Она неплохая, мачеха моя, а что живём в разных городах – вообще замечательно: полное взаимное уважение и никаких напрягов. А мне сейчас прекрасный повод смыться покурить, отец её болячки будет битый час описывать, а потом ещё на свои переберётся.

Сарай стоит открытый, пустой. Значит, со скотиной завязали, одни куры по двору гуляют. И голубятня покосилась. А какие турманы были, когда дедуля только что сюда переехал... Ему в те годы уже около семидесяти было, а он, как мальчишка, на крышу, пальцы в рот, да как свистнет на всю округу. И не подумаешь, что главный инженер серьёзного завода... Счастливый был, говорил, что всегда мечтал вернуться в деревенское детство. Под волну попал, тогда многие в глубинку рвались, фермерство, то да сё... А дед просто хотел уйти от суеты, ощутить землю, себя на земле... Не знаю, мне этого пока не понять, да наверно, и потом, я же асфальтовый ребёнок. А впрочем, пёс их знает, гены-то мои, мало ли что ещё отчубучат.

А вот огородик зарос. И это значит, что тётя Катя либо сама прихварывает, либо от деда не может надолго отходить. А что, ей уж тоже... лет на семь моложе его или больше? Из сестер она самой младшей была. Всё равно к восьмому десятку подползает... Я присел и стал освобождать от вьюнка раскустившиеся помидоры. И тут подошёл отец.

– Плохо дело. Сейчас опять были колики, тётя Катя сделала укол. Боль вроде бы спала, он засыпает. Но это уже в день по нескольку раз. А сердце – сам понимаешь...

– Я вижу, па. Но чем тут поможешь...

Навстречу из будки выполз старый облезлый кобель – я даже не знал, что там кто-то есть.

– Рекс, ты ещё живой! Вот уж не думал.

Папанька гладит эту псину, а я аж застыл от изумления: мой родитель, чистюля из чистюль, пачкает руки о такое низкопробное создание. Да при этом столь древнее.

– Ничего себе! Ты же собак не любишь...

– Кто тебе сказал? Кстати, это я отцу Рекса привёз, ещё подросток был, тявкал тонко. Но меня, видишь, запомнил, каждый раз приветствует. Подожди, брат, я тебе сейчас колбаски принесу, коль ты у нас такой умный.

Вот какие вещи узнаю про родного батяню на тридцать восьмом году жизни. Гляди, скоро поверю, что он красный только снаружи, а внутри вполне живой.

Целый век не спал на сеновале. Ага, точно, с девяносто девятого, когда прожил тут пару недель, ходил с дедом за грибами, а потом с местной пацанвой наловил целый таз раков и не знал, куда их девать. Только сено тогда было другое, свежее, духмяное, а этому уже явно несколько лет, и пахнет одной пылью. Но всё равно здорово.

Проснулся на закате, попил молока – тётя Катя специально у соседки парного купила. Потом прошёл до ближайшего магазина, прихватил баночного пива и медленно усосал его на высоком берегу. Вид отсюда потрясающий, леса, луга, старицы – пойма километров на десять, наверно, а до заводских труб на горизонте и все двадцать пять. Так и сидел бы до ночи. Только комары грызут, да в желудке пиво с молоком ругаться начали.

Вернулся уже затемно. Отец с дедом на веранде устроились. Как бы не застудить старика. Нет, тётя Катя всё по уму сделала: лежит в подушках, сверху два одеяла. Пусть вечеряет, это его давняя привычка.

Я пристроился у него в ногах. Отец потянулся к выключателю, но дед удержал его за руку.

– Не надо. Так лучше. На чём это я остановился...

– Слушай, может, не надо? Я же вижу, ты волноваться начал. Сердце прихватит, что делать будем...

– Надо. И тебе это надо знать, и Андрюшке. Давно хотел, да всё как-то... Но теперь срок пришёл. И если прихватит, значит, так задумано.

– Кем?

– Там. – Дед поднял едва различимый во тьме палец. – Но помолчи, Тиша, не перебивай. Так о чём я... Ах, да, вспомнил, об этом корреспонденте.

И кто только догадался такого доходягу на передовую прислать. У парня явная язва желудка, натрясло его в машине, переволновался, да ещё всухомятку, ну и понятное дело – приступ. Дрожит весь, скорчился от боли, слюна хлынула – я уж эти признаки знал. Напоили тёплым, закутали. Вроде полегче стало, но работник он, конечно, никакой. А тут как раз приводят мужика из партизанского отряда. Эти лесные ребята перехватили немецкого офицера с важными документами, связались с центром, те самолёт прислали. Переправили и пленного, и этого, кто его отловил. А корреспондент интересовался именно партизанами. На ловца, как говорится... Да ловец никуда не годится. И начал я сам мужичка расспрашивать, а как товарищ из газеты немного оклемался – тут уже журналистский допрос по полной форме устроил.

Мужик много всего рассказывал, такие зверства фашистов описывал – кровь в жилах стыла. Но больше всего потрясла нас одна его история.

Однажды вёз он доски к себе в село – немцы чью-то избу на брёвна раскатали, блиндаж делали, а местные, что не сгодилось, подобрали. Проезжает мимо сгоревшей деревеньки, и вдруг его солдат с автоматом останавливает. Осмотрел телегу и жестами показывает, мол, сворачивай. Куда тут денешься, повернул. Доехал, как тот командовал, до поляны. А там уже десятка два жителей согнали, наверно, всех, кто в живых остался, и три петли на дубе приготовлены. Пока этот... Максимычем его звали... так вот, пока он трясся, соображал, для кого они предназначены, грузовик подошёл, а в кузове два парня и девушка. Руки закручены, избиты до черноты. Немцы что-то кричали, дескать, это партизаны, но Максимыч их в отряде не встречал, хотя часто туда наведывался. Может, из какого другого...

А дальше всё очень быстро, чётко, отработанно: откинули борта, ставят у края, верёвку на шею, толчок в спину и к следующей петле поехали. Пяти минут не прошло, все трое уже... А автоматчики зрителей под прицелом держат, звука издать не разрешают, бабы плачут, рот себе зажимая, детям глаза закрывают, чтобы не видели...

Порадовался я, что диктофон в кармане оказался, в самом начале рассказа положил его на подоконник. Дедуля у меня вообще человек странный: столько интересного помнит, хоть тома мемуаров издавай, и так красочно всё описывает. Но как только увидит в моих руках блокнот, диктофон или камеру, на него находит ступор. И превращается мой милый, ироничный дедуля в какое-то подобие древнего магнитофона, когда их ещё в деревянных корпусах делали: рожа параллелепипедом, и тупые затасканные фразы льются, типа «нам был доведен приказ стоять насмерть...» Со сталинского времени, видимо, шаблоны засели, теперь уже не исправить. Но, слава Богу, машинка у меня новая, цифровая, маленькая, дед не знает, что это такое, а потому не комплексует.

...Немцы куда-то спешили. Когда повешенные перестали подавать признаки жизни, солдаты замахали автоматами на толпу, приказывая поскорее убираться: «Шнель, шнель!» Максимыч взял под уздцы свою клячу, но тот, первый автоматчик, его остановил. Потыкал пальцем на дуб с телами, потом на телегу и изобразил, как копают землю. Наконец, указал на Максимыча, внятно сказал: «Ты!», и мужик понял, что ему придётся хоронить казнённых.

Машина вскоре уехала, остался только один немецкий солдат. Он помог снять трупы и уложить их на телегу. Потом в кустах затрещал мотоцикл, и Максимыч остался единственным живым в компании мертвецов.

Решил их далеко не везти. В полуверсте от поляны нашёл сухой пологий холм с наметившимся на склоне овражком. Углубить только и забросать. Спустил тела на песок – тяжёлые, только девчонка полегче. Ухватил её за ноги, поволок к месту будущей могилы, и тут босая ступня странно напряглась.

Максимыч сначала не поверил. Минут сорок не дышала, это уж точно, такого просто не может быть. Но стал вдувать воздух в рот, тряс, стучал по спине, и девушка вскоре захрипела. Правда, в себя так и не пришла.

Бросил покойников, свалил на землю свои доски и рванул напрямки к старому кордону. Там уже несколько лет никто не жил, но, когда фашисты начали жечь деревни, в него переселилась вдова с дочкой-красавицей – всё её от немцев прятала – да молчунья Якимовна. Эту суровую набожную бабу считали старухой, но ей, как оказалось, и пятидесяти не было.

К ней-то и притащил Максимыч девушку, знал, что не откажет. Хотя риск был большой, немцы в любую минуту могли нагрянуть. Запрятали эту несчастную в запечную каморку, накрыли какими-то древними тулупами, и наш герой поехал хоронить остальных.

Попал он на кордон только недели через две. Девчонка выжила, но сказать, чтобы в сознании... Смотрит в потолок невидящим взглядом, ни ходить, ни говорить не может. Якимовна рассказала, что поначалу у больной вообще одна сторона не двигалась. Но тут уже хлеб и в правой, и в левой держит. И пить из кружки может сама. А супом пока с ложечки кормить приходится.

А ещё сообщила баба интересную подробность. Девушка, оказывается, беременна, шестой месяц похоже. Наверно, именно ребёнок её и спас: почувствовал, что у матери сердце остановилось, и толкнул ножкой, завёл, так сказать. Фантастическое такое предположение...

Последний раз Максимыч был у них совсем недавно. Мальчишка уже на ножки встаёт. Мать его кормит грудью, пеленает, но говорить так и не начала. Даже слушает странно: ей что-нибудь объясняют, а она отвернётся и пойдёт. Видно, что-то с психикой.

Мы тогда до утра с ребятами спорили, может ли такое быть. И чтобы выжить после этого, и чтобы речь потерять. Так ни к чему и не пришли. А наутро отвезли Максимыча в штаб, и мы его больше не видели.

Из-за сараев выползла тусклая, поджаренная луна. Отец смотрел на неё со скучающим видом.

– Что, Тиша, неинтересно?

– Отчего же, – вежливо отозвался он. – Ты у нас – живая история. А Андрей на эту тему вообще может статью сделать, а то уже стали забывать, какие жертвы мы принесли во имя Победы...

– И ни ты, ни он не спросите себя потом, зачем старик в свои последние часы вспоминал такой грустный случай. А ведь я недаром вспоминаю... Дед помолчал и вдруг совсем не своим, треснутым голосом сказал:

– Мальчик тот... что мёртвой матери сердце запустил... Ведь это ты, Тиша...

...Тиша... Тиша... тишина... Жуткая, наэлектризованная. Ни хрена себе заявочки! Это что же получается, бабуля моя... Сериал мексиканский... Хотя куда им с грыжей, у них такой войны никогда не было, разве что при конквистадорах...

– Почему же я узнаю об этом уже на пенсии?

Дрожит голос у папаньки. Зря его дедуля так обухом, стукнет инфарктий-инсультий, а мне потом обоих хоронить.

– Я вообще не хотел говорить. Но уносить такой груз с собой в могилу слишком тяжело. Да и вина на мне в этом деле большая.

– Так ты мне, значит, не отец?

– Отец. Начало у этой истории было тоже в жанре боевика – так что ли у вас, Андрюха, это называется?

– То, что ты рассказал, уже триллер.

– Пусть так. Попали мы весной сорок второго в окружение. Глупо так влипли: немцы слишком уж легко отступили, а наши генералы обрадовались, им главное – рапортовать. Прорываемся вперёд, занимаем три больших села, а нас танками по флангам. Местность там ещё была тяжёлая, всё болота да... Ладно, не буду про эти детали. Суть одна: не успели опомниться, мы уже отрезаны со всех сторон. И выбраться при таком раскладе почти невозможно.

Прорывались, кто как мог. От взвода пять человек осталось. Когда немцы с собаками пошли, нас только чудо спасло – старушка в свой погреб пустила. У неё там прямо бункер был, сухой, стены глинобитные, во время продразвёрстки в нём полсела зерно прятало. А для отвода глаз на участке ещё одна погребица, старая, трухлявая, картошечка в ней да пара бочонков с грибами – смотрите, сколько влезет. Лаз к нам был из сарая, хозяйка накидала на него навозу, навалила каких-то гнилых вонючих шкур, и овчарки ничего не учуяли.

Задыхались мы там больше суток, пока враги из деревни не ушли. А с нами девчонка-студенточка из саратовского педа – её эта бабка уже месяца два у себя скрывала. Сидим, шепчемся, я Тае про свою жизнь рассказываю, она про свою. В июне сорок первого сдала досрочно сессию и поехала к жениху, он в каком-то западном гарнизоне служил. На полпути объявляют войну, их всех высаживают из вагона, поезда идут под эвакуацию государственно важных объектов, а вы, товарищи пассажиры, уж как-нибудь своим ходом.

Брела куда-то с беженцами, голодала, жила у случайных людей. Больше всего на свете хотела добраться до родных – отца-инвалида и сестрёнки. Где-то на Волге они жили, я тогда не очень всё это запомнил. Про жениха старалась не говорить, уже знала, что именно его полк принял на себя первый удар и выживших там почти не было. Утешал я её, как мог, обещал, если доживём, найти после войны. Очень просила Таиска взять её с собой – мы всё время обсуждали, как нам линию фронта перейти. В конце концов, вывела нас хозяйка на местное подполье, там нам помогли угнать у немцев мотоцикл и карту достали. Благодаря этим двум вещам, мы и прорвались к своим. Да я вам уж столько рассказывал...

– Было, дедуль, было. Так что с этой Таисией?

– Перед нашим безумным марш-броском мы её познакомили с подпольщиками. Они позже вынуждены были в лес уйти и Таю с собой забрали. Ну а я с ней на прощание... Короче, длилось наше счастье всего три дня, но такое, что на всю жизнь в памяти.

А потом я встречаю их командира уже в Москве. И, конечно, первый вопрос о ней. Он глаза отвёл: «Нет, – говорит, – больше Раи, – её там Раисой называли, я сам посоветовал имя слегка изменить. – Немцы схватили, когда на разведку пошла. С ней ещё и другие наши товарищи погибли. И особенно жалко девчонку, что уже новую жизнь в себе носила. Твоя, кстати, работа».

Расстроился я, но, грешен, не как должен был бы человек, потерявший любимую женщину и ребёнка. У меня тогда уже серьёзный роман завязался. Но тоже в прошлом, опять не про то говорю.

Когда Максимыч тот случай описывал, мне и в голову не пришло, что это всё про Таю. Мне же точно сказали, что она умерла. А мужик никому из местных не сообщил, боялся за неё и за Якимовну – вдруг враги об этом прознают. Я потом удивился, что он нам всё выложил. Но его понять можно: корреспондент центральной газеты, да так подробно расспрашивает. Это тогда большой честью было, не то, что сейчас, Андрюха, когда вашего брата в грош не ставят.

Похоронил я мысленно Таю и жил себе дальше. Женился на дочке нашего майора, милая такая была пианисточка. А тут её папе чины пошли, вскоре уже полковника получил и меня к себе перевёл на штабную работу. Сорок четвёртый идёт, страну от фашистов освободили, стали со своими разбираться. На оккупированных землях тысячи людей на немцев работали: кто по нужде, кто из страха, кто по заданию подполья, но и настоящие предатели были. Не надо, Андрюшка, морщиться, я твоё лицо и в темноте вижу. Было много таких, на ком кровь наших людей до конца дней прилипла. Да-да, знаете, как удобно мстить своим врагам, когда настоящий враг придёт. Достаточно просто пойти к нему на службу – и все в твоих руках.

Вот таких и надо было выявить. Заодно, конечно, и сотни тысяч невинных пострадали, только я к этому отношения не имел. Но поскольку приходилось раньше работать с партизанскими отрядами, стали меня посылать на места собирать сведения о разных сложных случаях. Накануне октябрьского праздника мне нужно было уточнить, действительно ли учитель немецкого языка служил у немцев переводчиком по просьбе подпольной партийной ячейки и при этом ещё спас несколько человек. Сведения были противоречивыми, и я отправился на Смоленщину.

С Максимычем столкнулись прямо на вокзале. Обрадовался мужик, стал спрашивать про корреспондента, и была ли статья в газете. Нет, говорю, запретили ему писать о той девушке. Жила она на оккупированной территории, да ещё теперь молчит, может, что лишнее знает. А что через такие муки прошла – сейчас этим никого не удивить.

Погрустнел Максимыч, а потом вдруг спросил, не хочу ли я сам её увидеть. Как раз по пути, крюк совсем небольшой будет. И я согласился.

Дорога уже подмёрзла, а снег пока не выпал – лучшее время добираться до глухомани. Но места вокруг жуткие, болота, чащоба, и кордон этот развалившийся, и сиротливый журавль над колодцем, и маленький, одинокий, закутанный в тряпьё ребёнок сидит на полусгнившем крыльце. И тут выходит из сарая серая фигура, платок почти надвинут на глаза, большие такие, остановившиеся. И в этой тени от человека я узнаю Таю. Что со мной было...

Нет, я, как мог, сдерживался. Якимовне и Максимычу сказал только, что мы были когда-то знакомы. На сына вначале не смотрел – боялся, что выдам себя. Но она, она... Я так и не понял, узнала ли она меня. То мне казалось, что Тая как-то испытующе смотрит, то в её взгляде сквозило что-то безумное. И упорное молчание. Ну, пусть ты не можешь разговаривать, но хотя бы мимикой, жестом покажи, что просто поняла мой вопрос. Нет. Механически делает что-то по дому, кормит ребёнка, потом берёт его за руку и идёт на поляну. И это когда-то было Таиской, наивной, импульсивной и в то же время такой страстной... Я же говорю, тень. Выходец с того света.

Видит бог, как я старался. Я провёл там три дня, всё думал, что смогу её разбудить. Рисковал, между прочим, война ещё, я офицер на задании, а отлучился неизвестно куда. Если бы мной кто заинтересовался, никакой тесть не помог бы.

Болтал без умолку, брал её за руки, играл с малышом – всё тщетно. Смотрит на предмет и словно бы сквозь него. И безразлично на что: на дерево, на меня, на икону. Мне казалось, по-иному она смотрела только на небо, но не уверен.

В какой-то момент я понял, что её уже не вернуть. И тогда всерьёз задумался о мальчике. Взять его с собой я сейчас не мог, но и оставлять тут... Они от голода пухнут, и за жизнь его боязно при такой матери да постоянно молящейся чужой тётке. Соседка тоже не помощница, её дочь туберкулёз подхватила, и баба не отходит от больной. А больше никого вокруг, только лес густой, ветер воет да волки. Увозить пацана надо во что бы то ни стало.

На все деньги, что с собой были, накупил в посёлке пайковой тушёнки и круп, одежонки детской, переслал с Максимычем. Пособирал свидетельства людей, оправдал того учителя – ему даже, кажется, потом медаль дали – и домой. Жене говорю, так, мол, и так, усыновить хочу ребёнка своего фронтового друга, в долгу я перед этим человеком, он меня в бою спас. Что это мой сын, сказать не решился. Она в крик: зачем нам чужой мальчик? Своих заведём, а этот пусть в детдоме растёт. Несколько раз с ней такие разговоры поднимал – реакция одна и та же. К тому же Ира всё никак сама забеременеть не могла, и тема детей была для неё особенно болезненной.

Но я от своего не отступился, переговорил с тестем, ту же самую легенду выдал. Короче, сначала его убедил, а потом уже Иру. Что у малыша мать жива, конечно, молчу. И к лету сорок пятого, как просохли дороги, опять поехал на кордон.

Была у меня маленькая надежда, что Тая, может, всё-таки начнёт возвращаться к жизни. Хотя знакомый врач сильно в этом сомневался. Единственный человек в мире, перед кем я тогда исповедовался. Объяснил он мне многое, и, кстати, подтвердил, что предположение с ударом детской пяточки не такое уж глупое. Оказывается, беременные женщины часто выживают там, где это практически невозможно. Ребёнок в теле мёртвой матери борется за жизнь обоих и иногда добивается успеха. Был такой случай, когда утопленница сорок минут пробыла под водой, а потом начала дышать, причём без посторонней помощи. Что же касается странного состояния Таи – это следствие, что её мозг долго оставался без кислорода. Какие-то его участки просто умерли. Другие взяли на себя их функции, но не полностью. Она может ничего не помнить, могут быть поломаны аналитические связи, а также нарушены речевые и двигательные центры.

Я тут вспомнил, что вначале у неё было что-то похожее на парализацию, врач покивал. Да-да, возможно, местный инсульт, но не исключены ещё последствия шока или травмы. Ведь девушку к тому же зверски избили, могут быть подчерепные гематомы. Если бы только это, он бы посоветовал операцию. Но поскольку там, по-видимому, целый букет...

Прогнозы были неутешительными. Если в течение нескольких лет у неё нет динамики улучшения, оно уже вряд ли наступит. Что Тая выполняет простую физическую работу, ещё ни о чём не говорит, на это способны даже полные идиоты.

Но я втайне надеялся. Уж очень было обидно – вроде бы жива, и в то же время её уже нет.

Всё напрасно. Меня встретил тот же потусторонний взгляд. Зато Якимовна обрадовалась. «Что с мальчонкой-то решили?» – спрашивает. И поведала она, как малыш зимой чуть не умер, неделю в жару бился, а у неё всех лекарств – липовый цвет, святая вода да молитва. Объяснил я, что за ним и приехал. Только как Таисии сказать...

Якимовна с ней сама переговорила. Не знаю, какие доводы придумала, чтобы до больной головы достучаться, но вдруг смотрю, идёт мне навстречу Тая, тебя, Тиша, за руку ведёт. Подошла, вгляделась мне в лицо, ручонку твою отпустила и – к лесу. Не торопясь, размеренно, окликаем – не оборачивается. И не появилась до самого нашего отъезда. Не захотела даже с сыном попрощаться.

Ирина привыкала к тебе долго. Сперва вообще старалась не подходить, я сам и одевал тебя, и купал. Потом начала брать из детского садика, накупила тебе карандашей, стала сажать за пианино. Но вписать своё имя в твою метрику так и не разрешила, и юридически ты был только моим сыном.

Но ты тогда этого не понимал. Тебе к трём подходило, быстро забыл кордон, учился говорить, называл её мамой и даже гордился, что она у тебя самая красивая. Она и вправду была хороша, прохожие оборачивались. Но иногда я по ночам вспоминал глушь смоленских лесов и там, среди сохлых деревьев и топей, застывшие, отрешённые глаза моей любимой. Мог ли я помочь ей тогда? Не знаю. Стоило ли разрушать мою семью и везти сюда человека, застрявшего между тем и этим светом? Сменить красавицу-жену и тестя – моего непосредственного начальника – на сумасшедшую? Такая мысль казалась мне совершенным идиотизмом. Наверно, в этом и есть мой основной грех.

А семья развалилась сама. Случилось это в пятидесятом, ты уже в школу ходил. Ира съездила на курорт и встретила там молодого, недавно овдовевшего лётчика. Он действительно был хорошим человеком, я даже не ревновал, понимал, что это – настоящее чувство. Детей у нас с ней так и не появилось, препятствий никаких, и все неприятные бракоразводные процедуры закончились довольно быстро. А у бывшего тестя я ещё года три работал, пока окончательно не расстался с армией.

Я тут вскоре женился на Галине, но перед этим всё-таки съездил к Максимычу. На кордоне женщин уже не было, они перебрались в посёлок, и их разместили в кельях бывшего монастыря. Якимовна радовалась, что будет умирать в таком намоленном месте. Их юная соседка, красавица-Валюша справилась со своей чахоткой и теперь собиралась замуж. Кстати, она по-настоящему дружила с Таисией. До сих пор не понимаю, как у них это получалось, ведь Тая продолжала молчать. Людей по-прежнему избегала, работала уборщицей на каком-то складе запчастей и постоянно возилась в своём огороде. У входа в их монастырское общежитие развела цветы, посадила белые акации. Я ещё тогда вспомнил, что это её любимый запах, мы с ней в день знакомства много о запахах говорили, когда сидели в заваленном навозом погребе.

На меня смотрела всё так же, словно я стеклянный или ледяной, а она пытается разглядеть что-то сквозь меня. То ли не помнила ничего, то ли держала какую-то непрощаемую обиду. Но ведь должна же была знать, что именно я увёз её ребёнка… Нет, я так ничего и не понял.

Ну а про Галю что рассказывать... ты уже не такой маленький был. Насколько может женщина заменить мать, она тебе её заменила. Ты знал, что она не родная, и про Ирину уже догадался. Но вопрос об этом задал всего один раз. Я сказал, что твоя мама убита фашистами, ведь это почти правда. Больше ты не спрашивал.

...Опять тишина. Диктофончик мой, наверно, заполнился, сходить бы, стереть лишние файлы, гляди, ещё место выкрою. Всё можно убрать, ведь по сравнению с дедовым рассказом... Но как выйдешь... сейчас это будет, по меньшей мере, неприлично.

Зашла тётя Катя, принесла деду лекарство, включила лампу и заглушила зловещий ржавый свет луны. Да, теперь уже темнота ни к чему, теперь на лица глядеть нужно, тайное уже стало явным, и нечего стесняться.

Отец дождался, когда тётя уйдёт, покусал губу и, глядя куда-то в угол, спросил:

– А имя моё дурацкое кто мне дал? Якимовна?

– Она. Говорила, что само собой придумалось. Очень боялись немцев, по вечерам свет не зажигали и старались, чтобы звуков не было. Как только ты заплачешь, она тебе «тише, тише...» А потом ты на это уже отзываться стал, так и пошло. Я не захотел тебе его менять, Тихон – очень русское и незатасканное.

– Я его всегда не любил, прямо какой-то кучер или человек из дворни. Хотя сейчас, наверно, многим детям такое дают. Совсем одурели, Игнаты пошли откуда-то, Еремеи, Митрофаны...

– А чем плохо? Неужели лучше, чтобы треть страны была Сашек, треть Серёжек, треть Володек и всё?

Отвернулся совсем папаня, сопит, переваривает. Так вот, оказывается, от кого у него привычка эта дурная – отворачиваться. От бабушки. Но ей простительно, с ней люди такое сделали, что до конца дней смотреть на них было противно.

– Дед, а сколько она прожила?

– Много. Больше семидесяти. Я с Валентиной переписывался, и она мне телеграфировала, когда это произошло. Хоронить ездил. И до этого несколько раз.

– Бабушка одна жила?

– Нет, с ней и жила. Якимовна умерла в середине пятидесятых, у Валентины тут как раз дети пошли один за другим, в том числе двойня. Баба совсем зашивалась, и Таисия поселилась у них. Сидела с ребятишками, готовила, стирала. Потом Валин муж научился делать резные ставни и мебель какую-то нестандартную. Тая и ему помогала, резчицей стала почти профессиональной, мне такие её полочки для икон показывали – залюбуешься. Товар ходкий был – в магазине-то не купишь.

Дед скривился и потянулся за таблетками. Я воспользовался паузой, достал свой сотовый, зажал его вместе с диктофоном и стал стирать вчерашние записи. Надеюсь, старик не догадается, что я делаю.

Он откинулся на подушки, вздохнул пару раз и заслонился рукой от лампы. Я развернул свет в другую сторону.

– Так о чём я говорил? О Валентине. Ну да, дети выросли, внуки появились. Тая и их нянчила, те её бабушкой называли. И все вокруг думали, что она им родственница. По-моему, даже правнуков дождалась. Всех растила, кроме родного дитятки...

– Но почему, почему я ничего не знал?

Отец увидел, что я пристраиваюсь покурить у открытого окна, и схватил мою пачку. Я испугался, что он вышвырнет сигареты в кусты – кстати, был бы прав, нечего при больном человеке. Но порыв у папаньки был весьма эгоистический – сунул цигарку в зубы и затянулся. А ведь уж лет десять как бросил. Нда... смолим теперь на пару, бедный дедушка...

– Так почему же?

– Не знаю, Тиша. Так сложилось. Вначале не хотел тебя травмировать. Представляешь, городской мальчик вдруг узнаёт, что его мама живёт в глуши, да ещё крепко не в себе. Потом ты учился, впереди карьера, а тебе пришлось бы писать в анкетах, что мать жива и была в своё время на оккупированных территориях. Может быть, это не помешало бы, а может... Время тогда было сложное. Ну, а когда ты стал работать в горкоме – и подавно. Наверно, стоило сказать лет десять-двенадцать назад, но её тогда уже не было в живых.

– Да ты понимаешь, что лишил меня матери? А её лишил ребёнка! Я всю жизнь чувствовал своё сиротство... Пусть сумасшедшая, пусть какая угодно, пусть далеко, но я знал бы, что у меня есть мама, а не прочерк в метрике. А может, я сумел бы вывести её из этого состояния, достучаться до её сердца...

– Пяткой.

– Что?

– Пяточкой. Как тогда.

– Не надо, Андрей, – сморщился дед, – я ценю твоё остроумие, но оно не всегда уместно. Тиша прав. Коли чужим детям было с ней хорошо, то уж родному и подавно бы. Только когда те дети родились, ты уже вырос. Если бы всё наоборот... Я не знал, какая она. Я видел её странности и очень за тебя боялся. Прости меня, Тиша...

Отец несколько раз мощно затянулся, докурил до фильтра, обжёгся и бросил окурок в темноту. Но через минуту уже потащил новую сигарету. Никогда он таким не был. Железный ведь человек... Эко его пробрало.

– Дед, а почему ты стеснялся её пребывания под немцами? Ведь она же героиня, подвиг, почти как у Зои Космодемьянской. Если бы правильно всё пропиарить, вы бы с отцом могли на этом ого-го как выехать.

– Ты умный мальчик, но чтобы разбираться в истории, нужно знать не только, чем одно десятилетие отличалось от другого, но и каждый год. А во время войны настроение людей и прессы менялось каждый месяц. Ты думаешь, тот корреспондент хуже нас знал обстановку? Но материал не пустили. Зое, вернее, Лидову повезло, что это произошло ещё в сорок первом, тогда газетам нужно было показывать зверства гитлеровцев, чтобы ярость вскипала, ненависть. А Максимыч рассказывал в сорок третьем. К тому времени уже просто мученики не требовались, а искали героев-рационалистов, русских камикадзе. Горящий самолёт на эшелоны, на таран, грудью на пулемёт...

– Так ты что же, не считаешь Зою героиней?

Глаза у отца нехорошо заблестели. Если сядет на своего красного конька, то превратится этот конёк в бушующего слона и разнесёт весь наш тёплый семейный круг.

– Тише, Тиша, тише. Вопрос сложный, зачем же так, с наскока. В смерти как таковой героизма нет, есть лишь трагедия. А подлинный героизм... да, он может быть только в духе. Но опять же вопрос, в какую минуту.

Что Зоя до конца стояла с гордо поднятой головой и выкрикивала что-то там о Сталине – это не героизм, а состояние аффекта у приговорённого. Возможно, и Тая такое кричала, и те мальчики. Это страшно, и любоваться тут нечем. И поколениям школьников не надо было восторженно описывать подобные сцены, любая жестокая расправа ожесточает сердца, а этого нам совсем не нужно.

И когда несчастная Зоя шла ночью, чтобы поджечь конюшню с колхозными лошадьми, это был не героизм, а идиотизм пославших её командиров. Между прочим, для попавших под оккупацию людей от таких поджогов был вред куда больший, чем для врага. Только с ними никто не считался... Не кривись, Тиша, не кривись, я имею право так говорить, я там был и всякого насмотрелся... Кстати, диверсионные отряды тогда же расформировали, только сначала положили несколько сотен самых искренних и чистых. Ведь это всё были добровольцы...

Да, настоящий её подвиг был, когда Зоя пришла в военкомат. Никто от неё этого не требовал – только веление неукротимого духа. Но как вспомню... убитый большевиками дед-священник, что-то непонятное с отцом, желание доказать, что она не дитя врагов, а настоящая комсомолка... И тут больше трагедии, чем героизма. Зоя – великомученица. А мучители были и с той стороны, и с этой. И правильно, что её изображают в бронзе и в красках, как когда-то подобных святых. Трагедии не должны быть забыты, человечество на них учится. Наверно, потому я вам сегодня всё это и рассказываю.

– Понятно. Значит, и бабушка не героиня...

– Бабушка... Да, тебе она бабушка... А героизм... он был не в муках, а в том, что Тая после всего продолжала жить и делала людям добро. Ухаживала за Якимовной, растила Валиных детей. Незаметный такой героизм, повседневный, просто зачеркнул человек себя и отдал на служение другим. А высший героизм – когда привела мне своего сына. Больная, искалеченная, не знаю, какими клочками сознания, поняла, что не сможет в таких условиях тебя поднять и, чтобы ты жил, должна потерять тебя навсегда. Эти муки куда страшнее, чем пять минут судорог в петле. Но за такой подвиг не ставят памятников на площадях и не делают помпезных могил. У неё и крест уже, наверно, покосился...

– Дед, а как там побывать?

– Вон на полке жёлтая папка, в ней Валины письма. Последнее весной пришло, так что она, скорее всего, ещё жива. Спишись, съезди, там и остановиться можешь. Валюша и её дети очень гостеприимны.

– А фотография Таисии у тебя есть?

– Там же. Да принеси это всё сюда... – дед повернулся к двери и охнул от боли.

Я кинулся звать тётю Катю. Она прибежала со шприцем и бесцеремонно выгнала меня и отца с веранды.

Мы вышли во двор, постояли, покурили. Луна посветлела, словно смыла с себя ржавчину. Уже не такая огромная, не такая наглая и звёзды не гасит. Так и память о железном, ржавом двадцатом веке очищается, отползает. Теперь он только фонарь на улице веков, самый крупный, самый близкий, но не единственный. Эко я загнул! Надо записать, вдруг пригодится.

Вдалеке всхлипывала какая-то ночная птица, стучал лапой Рекс, видно, набрался блох. Отец поднял голову и застыл, глядя на плывущую по небу золотую точку. Говорить не хотелось, мы были совершенно отжаты.

Когда вернулись, дед уже уснул. Я первым делом достал папку, высыпал фотографии и сразу понял, где бабушка. Худое лицо, большие глаза, действительно какие-то не от мира сего. Но сумасшествия я в них не заметил. Впрочем, деду виднее.

– Пап, знаешь, что я подумал... Вот дедушка говорил о трагедиях... А смотри, какие длинные у них хвосты. Ты рос без матери и воспринимал бабу Галю... в общем, родной ты её не чувствовал. И потом тебе было трудно понять мои отношения с мамой. Они казались тебе неестественно близкими, ты считал меня слабаком, раз я ей всё рассказывал. И на маму ты смотрел, как на предательницу, словно она отдавала мне любовь, которая была предназначена для тебя.

Нет-нет, пап, не перебивай, потом скажешь мне всё, но сейчас я могу потерять мысли. Ты постоянно злился на маму, и оттого она так рано ушла. И когда появилась Марина, её уже не было, и мне никто не мог посоветовать... Тысячи мелочей, где это нужно, но и тебе посоветовать было некому, и мне. И в результате я без жены и сына. Мне кажется, была бы бабушка... Пусть даже такая, немая, но всё понимающая, и многое было бы по-другому.

Подожди-подожди, я ещё не всё досказал. У нас в роду беда, что когда-то прервалась женская нить, а у других такое же положение с мужской. Представь, некий неизвестный солдат не вернулся с фронта, его дочь выросла без отца и толком не знает, что это такое. И потом в муже ей будет всё казаться не так, потому что ориентируется она на книжные образцы, а не на живых людей. И она расстанется с ним и вырастит такую же дочь – вот как раз мою Марину. Я только сейчас понял, что наш развод был предрешён заранее, иначе и быть не могло. А сколько таких по стране? Сколько поколений безотцовщины тянутся с тех лет, ломаются судьбы, не рождаются дети. И мы считаем, что потеряли только двадцать семь миллионов, а эти, сегодняшние, не в счёт.

– Успокойся, – отец подошёл, положил мне руку на плечо, чего не делал уже лет двадцать. – Меня тоже всё это изрядно тряхнуло. И мне куда больнее, ведь я её немного помню... Нет, не зрительно, а чем-то изнутри, чем-то шестым. И мокрый лес вижу ночами, и серые в трещинах брёвна стены, и кто-то очень родной держит меня за руку. И вот теперь это узнать...

Я посмотрел на него. Наверно, вид у меня был довольно ошарашенный. Отец улыбнулся.

– Ты чего?

– Папка... Спасибо тебе.

– За что спасибо-то?

– Вот за это. Я вдруг понял, что у меня всё ещё есть папа. Через столько лет...

Закашлялся, сморщил нос. Не любит сантиментов. Буркнул: «Ну, давай, спи», – и отправился к себе в комнату. Сердится закваска, булькает. Но уже тесто выпекается, а сегодня кое-где и пригорело. Да, дед, хорошо ты нас, у меня тоже внутри ожог энной степени.

Я застелил диван, долго сидел, разложив на подушке снимки с незнакомой мне Валентиной, её детьми и ещё более незнакомой, фантастической бабушкой. Ты никогда не знала меня, но, если оттуда, где ты сейчас, видишь, как я здесь сижу, слышишь мои мысли, помоги мне. Подскажи, как мне заштопать прореху на нашем роде, которую когда-то сделали немецкие солдаты и мой дед. И ведь все они считали, что поступают правильно, что нужно вешать беззащитных девчонок, а чудом выживших потом предавать и оставлять в глухом лесу. Во всех смыслах глухом, безнадёжном, никому ты не нужна стала, голубушка, вычеркнули тебя из списка людей и отняли всё, даже дитя... Нет ничего страшнее уверенных в собственной правоте...

А может, таких и нет, может, это всё – просто маска? Вот и деда мучает его грех, и отец оказался живым под своей красной ржавчиной. А я? Я тем более никогда не считал себя правым, я всё делал не так. А как надо? Бабушка, научи. Я теперь буду молиться тебе, и это правильней, чем молиться неизвестным мне святым. А ты там, с ними, я это знаю, ведь святыми становятся, не когда церковь причисляет к их лику, а когда попадают на Небо. А ты, конечно, там, где тебе ещё быть...

Боже, какая бредятина лезет в голову! И хуже всего, что на полном серьёзе. Я встряхнулся и пошёл на веранду посмотреть, как там дед.

Он дремал, но когда я на цыпочках повернулся к двери, окликнул меня.

– Не бойся, я пока жив. Если дотяну до утра, ещё будут, как минимум, сутки впереди. Я днём помирать не стану, при солнце как-то не то.

– Значит, на рассвете я могу спокойно засыпать, и не ждать от тебя неприятных сюрпризов?

– Вот-вот. Как петух прокричит, костлявая спать уходит со всей нечистью.

– Дедуль, тебе прямо поэтом быть, обязательно использую этот образ.

– Давай, Андрюха, иди, ложись. А я тебе завтра таких образов кучу накидаю. И шарманку свою забери, а то Катя куда-нибудь засунет.

– Какую шарманку?

– Вон диктофон у тебя на подоконнике остался.

– Ну, дед, однако же, ты у нас продвинутый!

– Ещё бы! Ко мне не раз с такими штуками твои коллеги приходили. Теперь нас, фронтовиков, единицы остались, каждого, как заморскую картошку, окучивают.

– А ты от их техники всё так же зажимаешься?

– Бывает. И сегодня хорошо, что я его уже потом заметил, когда вы с Тишей курить ушли.

– Извини, дед, мне надо было это всё записать.

– Да я не против. Ну ладно, иди.

Пошутил дедуля насчёт петуха, а у меня куда-то в подкорку залезло. Лежу в полудрёме, слушаю музыку ночи. Где-то в десяти верстах отсюда локомотив прогудел. Машину кто-то пнул, чтобы не стояла, где не надо, – запричитала родимая своей сигнализацией. Жалобно взвыли коты – до сих пор не понимаю, почему они так друг друга пугают. А это что? Неужто кукареканье? Теперь ещё ближе. А тут вообще птичий Карузо, силён мужик, надо полагать. И последним аккордом отозвался на нашем дворе давешний рыжий красавец с зелёным хвостом. И теперь всё, теперь можно спать. Нечисть ушла, все долги оплачены, все грехи замолены. Вот-вот начнёт рассветать.

Июль 2007 года

#новеллы

Ракушка

2022-07-30T10:25:49.610Z

Если бы не мальчик, Франсуа шел бы рядом с повозкой. Все равно лошадь еле тащится, пешком даже быстрее и не трясет. Но Анри уснул, и Франсуа прижимал к себе маленькое тельце, боясь пошевелиться. Руки затекли, но теперь уже недалеко. В прорезе полога виднелись на холме конюшни и башенка постоялого двора.

Мальчик так и не проснулся, когда его переносили в комнату. Нужно попросить хозяйку, чтобы приготовила какую-нибудь кашку, вряд ли шестилетнему будет по зубам здешнее плохо прожаренное мясо. Или будет? Там Анри не очень-то баловали... Франсуа тряхнул головой, отогнал от себя воспоминания последних недель и отправился в шум и копоть обеденной залы.

О каше договорился быстро. Для себя попросил отнести наверх вина и кусок пирога и уже повернулся к лестнице, как кто-то тронул его за локоть. Этьен, дружище! Вот уж кого не ожидал встретить в такой глуши!

Пришлось сесть за столик, поручив хозяйке присматривать за мальчиком. Но разговора не получалось – очень уж орали рядом только что завербованные новобранцы. Франсуа и Этьен прихватили вино с пирогом и вышли за ворота. Тихий вечер встретил их догорающими облаками, запахом сена и стрекотанием сверчков. А сваленные около ограды бревна оказались ничуть не худшим сидением, чем шаткие щелястые скамьи трактира.

– Куда ты пропал, Этьен? Ведь оставался всего год, и ты получил бы степень магистра богословия.

– Опекун перестал платить. Да и место подвернулось... от такого не отказываются. Сам епископ Лионский взял меня к себе.

– Ну и как, доволен?

Этьен пожал плечами.

– Когда я у старика, все хорошо. Но он часто отсылает меня в орден. А там наши богословские лекции переворачиваются с ног на голову.

– Иезуиты?

– Да. Я такого насмотрелся... До недавнего времени жил здесь граф, большой чудак. После смерти монастырь прибрал к рукам его земли. Но этого мало, крестьян теперь заставляют работать на полях обители до четырех дней в неделю. Конечно, недовольство, особенно выступают женщины, они в этих местах боевые. Ну а монахи, как обычно... Трех уже признали ведьмами и сожгли. Еще пятерых подозрительных велено доставить в графский дом – там теперь резиденция ордена. Я на этих несчастных смотреть не могу, ты же помнишь, как я всегда тяжело переживал такое.

– Что, будут пытать?

– Не знаю. Кажется, их хотят подвергнуть испытанию с погружением в воду...

– Это когда связывают и кидают в реку? Новое развлечение Святой Инквизиции. Только при чем здесь испытание? Ты когда-нибудь слышал, чтобы хоть одна из них смогла всплыть?

– Ну, наверно, кому-то удавалось. Говорят, для этого на человеке вообще не должно быть грехов. А разве такое возможно? По-моему, все они обречены. Я специально не поехал с ними, заглянул тут в одну часовенку и разжился старинной книгой по лечению травами – просто мечта!

– Она у тебя с собой?

– Уже нет. Послушник увез ее в обитель – она там целее. А я должен завтра добраться до города, повидать Его Преосвященство и получить дальнейшие указания.

– Дай хотя бы переписать рецепты. Ты ведь знаешь, что я их отовсюду собираю. Если бы не это увлечение, я бы давно уже закончил свой курс... Отец, как узнал, что я бросил богословие и перешел на медицинский, тут же пригрозил, что лишит меня всякой помощи. Пришлось восстанавливаться. Жаль. Я как врач уже почти до бакалавра дошел.

– Ну, приезжай, поживешь пару дней, перепишешь, – Этьен достал листок бумаги и стал чертить план, как найти монастырь и дом графа.

– Только я не один. С мальчиком. Шесть лет.

– Откуда вдруг у тебя?

– Вообще-то это мой сын. Свалился вот так внезапно. Но тебе, наверно, неинтересно...

– Да ты что! У тебя, без пяти минут священника, объявляется ребенок, а ты скрываешь такое приключение от друзей!

– Приключение... Хотелось бы, чтобы это было просто приключением. Но там все гораздо хуже и больнее. Помнишь, я рассказывал тебе, как подростком жил на море и даже подрабатывал ловлей ракушек?

– Да, что-то припоминаю. Меня еще тогда это удивило, ведь ты не из бедных.

– У отца есть земли в двух графствах. Но после смерти матери он не слишком-то заботился о своих поместьях и о нас с братом. Оправил к дяде на побережье, дал ему денег, укатил в Париж и на время про нас забыл. Может, и к лучшему. Мы росли вольно. Читали, что хотели, целыми днями лазали по холмам, ходили с рыбаками в море. Нырять я научился так, что все местные удивлялись. Ну а поскольку денег в этом возрасте всегда не хватает, приходилось и ракушками пробавляться, и кораллами, и крабами.

– Завидую. Я в те годы ничего не видел дальше ворот монастырской школы.

– Да, мне тогда повезло больше. И к тому же среди моих друзей-мальчишек было чудесное создание иного пола. Без Марион не обходилась ни одна наша игра. И в воде она нам не уступала, вытаскивала раковины с такой глубины, куда не всякий парень дотянет. Но купались всегда отдельно – там так принято.

А тут я однажды заплыл подальше, ныряю и сталкиваюсь с нею прямо на дне. Марион от меня, я следом... Умаялись от этих убегалок-догонялок, вылезли на скалу – до берега еще ого-го сколько, надо хоть отдохнуть немного. И тут я ее прижал. Откуда что взялось, сам ведь еще мальчиком был нецелованным, к пятнадцати только подходило...

С тех пор и началось. Два года мы были, как пьяные. Вначале поцелуи, объятья, клятвы верности, да взаимные исповеди до утра. Потом... Короче, доигрались. И вдруг, как на грех, приезжает отец. Его в это время бросила очередная дама, и он вспомнил, что где-то должны быть сыновья.

А тут дядя сообщает, что я совсем от рук отбился. Да еще Теофил на меня показывает. Злился тогда на нас, как-никак старший брат, а у него с девчонками пока ничего не было. Отец рассвирепел. Вначале посадили меня под замок. Потом нашли какого-то капеллана, который все равно в Париж собирался, и так под конвоем отправили меня в университет. Условие жесткое: я должен старательно учиться, после окончания принять сан и больше не помышлять о плотских грехах.

– А что тебя сразу не постригли?

– Для этого, сам знаешь, нужны деньги. Отец со своими любовницами сильно поиздержался. Решил пожить в поместье и к концу моей учебы поправить дела.

– Поправил?

– И не поправит. Не в этом дело. Я там, в столице, не сразу узнал, что мою Марион отдали брату. Они поженились, и отец выделил для них деревеньку. Правда, далеко от моря. Причину этой спешки я тогда так и не понял. Узнал вот только что...

Франсуа долго молчал, глядя на чернеющие в сумерках ореховые кусты, где однообразно выводила трель какая-то ночная птица. Сверчки совсем посходили с ума. Этьен даже не слышал за их концертом, как друг снова начал рассказывать – так тих и надломлен стал его голос.

– Недавно мне сообщили, что дядя умер и оставил дом и деньги мне с Теофилом. Я поехал на побережье и убедился, что это правда. За семь лет там все так изменилось... Но долго предаваться воспоминаниям я не мог – нужно было повидать брата и обсудить, как будем распоряжаться наследством. И я отправился в Авиньон.

У Теофила уже другая жена – Марион умерла во время третьих родов. Куча детей... ну да, этих трое, да еще два младенчика от новой. Всех балуют, ласкают. Но к старшему, Анри, отношение особое, будто не первенец, а какой-то приблудный пес. Отбирают игрушки, лучшие куски – вроде должен уступать младшим. Логично. Но и взрослые, и дети чувствуют, что мальчика в доме не хотят, остро, до ненависти. Презирают, гонят, непонятно за что...

Конечно, я с первого же дня стал его поддерживать – терпеть не могу, когда в семье изгои, сам когда-то побывал в роли нелюбимого сына. Анри ко мне привязался и ходил собачкой по пятам, даже игры все забросил. И тут я как-то, входя в комнату, услышал обрывок фразы Теофила «…чувствует родную кровушку».

Не знаю, ко мне это относилось или к ребенку, но я в тот момент понял все и вызвал брата на прямой разговор. Подтвердил, подлец, все подтвердил... Когда меня увезли учиться, вскоре выяснилось, что Марион беременна. И тут Теофил предложил на ней жениться. Не думаю, чтобы он ее любил, просто завидовал нам... да, скорее всего из зависти. А отец и дядя были только рады замять скандал. И семья у нее была достаточно богатая, у отца два судна, приданое дал хорошее. Так что все одно к одному.

Но жизнь у молодых не сложилась. Теофил старшего сына просто видеть не мог, мальчик слишком напоминал меня. А Марион чахла вдали от любимого берега и только находила утешение в древних морских легендах. Рассказывала их Анри чуть ли не с колыбели.

Франсуа опять замолчал. Сверчки затихали. На востоке выползала из-за холмов огромная медная луна.

– Я предложил забрать ребенка с собой и отдать в столичную школу для дворян-сирот. Ему как раз через месяц исполняется семь. По-моему, брат обрадовался. И вот теперь... Ты не представляешь, Этьен, как у меня разрывается сердце, когда я смотрю на него спящего. Такой маленький и будет совсем один с чужими людьми. Ты же знаешь, в какой строгости их там воспитывают. А в семье еще хуже... И мне его некуда взять, я с утра до вечера на занятиях, комната маленькая. Будет весь день с мальчишками бегать, кем вырастет... И все равно жалко.

Он меня так любит... Ничего до сих пор не видел, кроме своей деревни. А тут я взял его на море – мне как раз надо было сделать распоряжения о продаже дядиного дома. Показывал места, где когда-то рос. Рассказывал, какой красивой девочкой была его мама, как мы ныряли за раковинами, как ловили рыбу. И знаешь, он там сам начал собирать ракушки. Часами ходит по берегу, ищет. Мелкие, конечно, те, что прибой выкидывает. А я ему объясняю, какие из них гребешки, какие мидии, в каких водятся раки-отшельники, а в каких нет. Попытался достать ему что-нибудь стоящее, но увы! То ли выловили все еще в мое время, то ли мест теперь не знаю, то ли нырять, как раньше, уже разучился. Ничего не попалось. Может, и к лучшему. Одних его находок фунта на три везем. Хватит уж...

– Сеньор! Мальчик ваш проснулся!

– Сейчас иду! Такие вот у меня дела, Этьен, нехорошие. Ну что, подъехать к тебе в монастырь?

– Давай. Лучше всего послезавтра. Это тебе как раз по дороге. Если меня там не будет, проезжай прямо в резиденцию – между ними меньше двух лье. Заодно посмотришь графский замок. Ему около трехсот лет, но прекрасно сохранился. И мальчику будет интересно.

– Анри сейчас все интересно. Но прости, бегу, он меня уже заждался.

В монастыре Этьена действительно не оказалось. Франсуа и Анри заночевали в его келье, а рано утром двинулись к озеру. Замок стоял на берегу. Эх, Этьен, ничего ты не понимаешь в архитектуре, ему всего-то лет двести, а то и сто семьдесят. Но у воды смотрится неплохо.

Этьен не был рад их визиту. Сразу протянул книгу и предложил взять ее в Париж, а он, когда будет в столице, заберет. Потом, оглядываясь, прошептал, что испытание женщин назначено сегодня на два часа.

– Хорошо, мы уедем, – кивнул Франсуа. – Но пока еще есть время. Ты ведь нам хотел что-то показать?

Этьен провел их по сумрачным залам. Поднялись на башню. Озеро было, как на ладони, и Франсуа насчитал на его глади с десяток рыбацких парусов.

– Что и рыбы тут много?

– Очень. Причем покойный граф еще привозил из разных мест мальков и выпускал. Так что здесь водится такое, чего в нашей стране и не встретишь… Большой был любитель. Вот видите строение у самой воды?

– Игрушечный домик? – спросил Анри.

– Да, похож на игрушечный. Это нечто вроде беседки-купальни. А внизу... Ладно, мы еще успеем посмотреть.

Когда спустились и подошли к озеру, Франсуа заметил на воде свежесколоченный помост. В стороне на берегу уже собирались люди. Так вот где это будет... Но вслух ничего не сказал.

В глубине белого домика-беседки оказалась дверца. Они спустились по винтовой лестнице в небольшую подземную залу. На одной ее стене было шесть высоких узких окон, и все они вели в озеро. Пол был почти на одном уровне с дном, прямо за стеклами начинался песок и поросшие водорослями каменные глыбы. Анри припал к окну и застыл завороженный. Франсуа улыбался. Никогда ему не приходилось столь долго рассматривать подводный мир, не заботясь о воздухе в легких.

– Хозяин просиживал в ней часами, – мечтательно рассказывал Этьен. – Слуги постоянно прикармливали здесь рыбу, и перед зрителями плавали чуть не все обитатели водоема, иногда дрались и даже пожирали друг друга.

– Да, зрелище, наверно, занятное. А что же сейчас никого не видно?

– Ну почему же никого, вон пиявка плывет, вон кто-то ползает по камню, – Этьен потянул друга к другому окну и, показывая глазами на копошащихся в углу комнаты монахов, сказал вполголоса, – рыбы не жди, вход в бухточку сейчас перекрыт воротом, чтобы не унесло тела.

– А что, это здесь...

– Да, все будет происходить на глазах у Святой Инквизиции. Любитель рыбок вряд ли думал, что можно так использовать его изобретение. Сейчас чуть ли не со всей страны привозят сюда подозреваемых на такие испытания. Кстати, по-моему, именно из-за этой комнаты графа так долго обрабатывали, чтобы он все подписал церкви.

– Это они всех обрабатывают, им только попадись на зубок.

Франсуа отвернулся, представив, как через какой-то час вот на этом песке перед взорами монахов будут агонизировать связанные жертвы. А в комнате уже вовсю шли приготовления к встрече высоких гостей. Вперед, прямо к окнам выдвинули самое большое, обитое бархатом кресло, по бокам другие, поставили ряд резных стульев. Эти предметы роскоши как-то не вязались с убранством самой комнаты, и Франсуа мысленно постарался воссоздать ее первоначальный вид. По замыслу автора, она должна была символизировать продолжение все того же подводного мира, причем не озерного, а морского. В стене между окнами вделаны тысячи разнообразных ракушек, попадаются и крупные. На противоположной роспись: гроты, спруты, потонувшие корабли. На маленьком столике черного дерева инкрустация перламутром – тоже рыбы, медузы, растения. Да, когда-то здесь было очень мило, но сейчас все почернело, покрылось плесенью, на стенах выступают капли. Озеро плачет, давит всей своей тяжестью, словно возмущается, что его чистые воды превратились в средство умерщвления. Почему-то стало не по себе, словно он, Франсуа, здесь тоже становился соучастником злодеяний. Взял в руку потную ладошку Анри и потянул его от окна – пора ехать.

Но уехать не удалось. На берегу они столкнулись с магистром Сантьяго, знаменитым испанским инквизитором, приехавшим сюда специально ради сегодняшнего зрелища. Его сопровождал магистр ордена иезуитов отец Максимилиан, которого Франсуа знал еще по университету. Их профессор однажды представил гостю юношу, как талантливого студента, но чересчур увлекающегося медициной. Отец Максимилиан тогда с улыбкой пожурил молодого человека, что богослову не пристало печься о чьей-то плоти, его дело исцелять души. Франсуа возразил, что Христос исцелял, даже воскрешал и не считал это чем-то зазорным. Спор получился весьма острым, на студиоза нападали сразу два авторитетнейших человека, но он не сдавался. В результате иезуитский магистр отметил его прекрасные риторские способности и выразил желание встретиться в будущем.

Вот и встретились. Не надо было тогда лезть на рожон, может, не запомнил бы. А теперь поздно, узнал сразу, расплылся своей жутковатой улыбочкой с холодными глазами, познакомил с испанцем. И они оба решили, что подающему столь большие надежды студенту просто необходимо поприсутствовать на Суде Божьем, как они называли это испытание. Спорить и отказываться небезопасно. Здесь не университет. Здесь они хозяева. И Этьен это тоже понимал, показывал издалека, что лучше согласиться.

Анри передали какому-то монаху, и Франсуа присоединился к свите инквизиторов. Процессия медленно, торжественно поднялась на открытую верхнюю галерею домика, которая была видна с любой точки берега. Толпа все густела, прибывала, люди сидели даже на дальних ветлах, где наверняка ничего не будет слышно.

Но голос отца Максимилиана оказался довольно сильным. Он рассказал о богопротивном поведении крестьянок. Их подозревают в колдовстве и общению с дьяволом. Но, боясь судебной ошибки и наказания невиновных, Святая Инквизиция на этот раз просит самого Всевышнего покарать или оправдать этих женщин.

На помост привели пять осужденных на испытание. На них были одинаковые серые балахоны. Франсуа до последней минуты не хотел смотреть в их лица, но раз зацепившись взглядом, уже не мог его отвести. Совсем молодые. Старшей тридцать с небольшим, младшей не больше семнадцати. И эта девочка была удивительно похожа на Марион.

Женщинам объяснили, что с ними собираются делать. Те, кому удастся подняться на поверхность, будут тут же извлечены из воды, с них снимут все обвинения и уже никогда больше не станут подозревать в связях с нечистой силой. Прошедшие Божий Суд считаются невиновными до конца жизни. Но обмануть такими речами можно разве что монашек. Крестьянки слишком хорошо понимали, что всплыть связанной просто невозможно. Они вытирали слезы и молча прощались взглядами с родными на берегу. В толпе громко причитали и плакали.

После долгих молитв и целования креста начали заматывать веревками рыжеватую полногрудую девушку лет двадцати. Тем временем люди в черных сутанах двинулись вниз по лестнице. Рассаживались в зависимости от сана. Старшие заняли кресла и стулья, остальные встали позади. Потом сидящий в бархатном кресле магистр иезуитов дернул за шнур с золотой кистью. Где-то сверху глухо ударил колокол.

Через несколько секунд голубая муть водоема вспенилась, и на дно опустилась извивающаяся женская фигурка. Она была совсем рядом, кажется, протяни руку и коснешься вздувшегося вокруг ног балахона и облака трепещущих перед лицом волос. Затихла она быстро, и вновь был подан сигнал наверх.

Вторая, видимо, была хорошей пловчихой и ныряльщицей. Коснувшись песка, она тут же встала на ноги, оттолкнулась и попыталась всплыть. Ей это почти удалось, до поверхности оставалось совсем немного. Но силы толчка не хватило, а единственно возможное при этом движение тела «дельфинья волна» сковывалось притянутыми к бокам руками и связанными щиколотками. Погрузившись на дно, она вновь рванулась вверх. Но тут изо рта пошли пузыри, и Франсуа понял, что ей уже не спастись.

Следующая, тридцатилетняя, не стала бороться за жизнь. Но заметила перед собой монахов, приподнялась и прижалась лицом к стеклу. Испанец вскочил с кресла и начал быстро накладывать на нее кресты. Этих людей разделяли какие-то дюймы, но он дышал воздухом, а она водой. Глаза женщины становились все больше и тусклее, щеки раздались вширь, рот открылся, и она медленно сползла куда-то вниз.

Франсуа зажмурился. Он не видел, как упала на дно очередная жертва. С ней происходило что-то столь занятное, что теперь к стеклам прилипли почти все почетные гости, заслоняя зрелище от простых монахов. Но азарт уже охватил и этих: кто-то вставал на цыпочки, бесцеремонно нависая над магистрами, некоторые даже залезли ногами на стулья, сообщая друзьям, что там на дне.

Франсуа пару раз сильно толкнули. Смотреть на это всеобщее возбуждение от картины смерти было еще противнее, чем на агонию тонущих. Преодолев приступ тошноты, он отвернулся к фреске с остовом корабля, потом стал разглядывать настенные узоры из раковин. И вдруг увидел Анри. Мальчик стоял перед самым дальним окном и что-то ковырял у основания стекла. Стена в этом месте изгибалась, и он, к счастью, не видел умирающих женщин. Франсуа подскочил, схватил его за руку и потащил к выходу.

В это время бросили последнюю, и Анри закричал:

– А там тетенька!

Но отец поднял его, заслоняя собой страшное зрелище, и как можно спокойней сказал:

– Да-да, она ныряет.

– За ракушками?

– Да, за ракушками.

Они уже взошли на первые ступеньки, когда голоса монахов заглушил странный скрежещущий звук, переходящий в грохот и плеск. Окно, перед которым только что стоял Анри, плавно выворачивалось внутрь, впуская в комнату разбушевавшееся озеро.

Франсуа кинулся вверх, но бежать по винтовой лестнице с ребенком на руках было весьма неудобно. Каждый раз, поворачиваясь лицом к стеклянной стене, он видел, что разрушения прибавляются. Вот вода уже смыла простенок до другого окна, и поток унес в угол не только кресла, но и монахов. Вот уже кресел не видно, а на бурлящей поверхности отчаянно пытаются удержаться несколько человек. Сколько их там, пять, шесть? От трех десятков...

Вывалились еще два окна, и стихия стала быстро нагонять беглецов. В обмотавшей ноги сутане по колено в воде Франсуа еле двигался. Оставалось совсем немного, но уже плещется по пояс, по грудь... И все. Встала. Видимо, на этом месте сравнялась с уровнем озера. Сидящий на плече Анри даже не намок.

Передал мальчика в чьи-то протянутые руки, сорвал одежду и нырнул. Как и предполагал, видно очень плохо, в комнату попало много ила и песка. Найти что-либо в таком киселе... Главное, самому не заблудиться. Повезло, что день солнечный, проломы и уцелевшие окна хорошо освещены. Теперь, когда не горят свечи, это будет маяком. Лестница от них слева...

Да что же это, почему нет никого из живых? А те, что плавали? Неужели все? Куда же их могло отнести...

И тут Франсуа наткнулся на связанную девушку. Судя по темным волосам, это та, похожая на Марион. Да, девчонок надо искать в первую очередь, может, хоть кого-то из них удастся вернуть к жизни.

Когда ее принимали из рук Франсуа, кто-то в сутане закричал, чтобы сначала вытаскивали магистров. Студент, переводя дыхание, объяснил, что в зале сплошная муть, выбирать не приходится, и спасен будет тот, кого пошлет Бог.

Франсуа лукавил. Оказавшись снова внизу, он сразу поплыл к пролому, вылез наружу и стал осматривать место, куда падали женщины. Сразу увидел два тела, схватил ближайшее и протиснул в дыру. Уже поднимаясь, подумал, что проще было бы вытащить ее на помост. Нет, тогда догадаются, что он специально ищет осужденных. А тут ее вроде бы тоже занесло потоком в комнату.

Отдал. Сразу же нырнул за второй. Чуть отдышался и строго приказал, чтобы девушек спешно откачивали. Если кто из них выживет, будет считаться прошедшей испытание.

– Да, Франсуа, воистину так! Постарайся найти еще.

Этьен! Жив! Ах, да, ему же поручили быть наверху, следить за погружением. Отлегло от сердца. Махнул ему рукой и снова бросился в грязную коричневую воду.

Не такая уж она внизу грязная. Муть потихоньку оседает. Вон темные сутаны иезуитов и светлое одеяние испанца. А рядом рыжеватая девчонка. Озеро в считанные минуты сравняло палача и жертву и даже уложило их рядом. Но Франсуа выберет ее, хотя именно эту бросили первой, и помочь ей теперь вряд ли удастся.

Пятую поначалу не нашел. Вытащил двух монахов. Один был еще в сознании и отчаянно цеплялся за руки. Франсуа намучился с ним больше, чем со всеми остальными. Магистров специально не брал – раз он, подобно Богу, может сейчас решать, кому жить, этих поставит в конец очереди.

Почему кроме него никто не ныряет? Оно, конечно, так лучше, а то мешали бы друг другу, но все же почему? Монахи. Воды боятся, хоть и живут у озера. Да, не у всех было такое детство... А крестьян не пускают. Ну и пусть. Кто у нас следующий?

Опять монах. Костлявый, неуклюжий. Выронил его, а когда стал подбирать, увидел под лестницей последнюю из женщин. Пока тащил наверх, почему-то мысленно называл ее сестренкой. Они теперь все его сестренки, и живые и мертвые.

...На полу беседки лежало десять человек. Франсуа одиннадцатый. Тяжело дышал, перед глазами мелькали красноватые звездочки. Понимал, что еще одно погружение, и он уже не сможет подняться на поверхность. Рядом кашлял костлявый – надо же, очнулся, хотя его вытащили последним. И девушки... Выжило трое из пяти, в том числе рыженькая. Вот уж не думал... И эта, с глазами Марион, сидит уже, моргает. Береги себя, малышка, ты прошла испытание, выплыла, пусть с моей помощью. Теперь тебя уже никто не тронет.

Франсуа поднялся и подошел к бездыханным телам. Да, тут ничего не поделаешь. Он с детства безошибочно определял среди утопленников, кому можно помочь, а кому уже нет. У маленького монашка посиневшее восковое лицо. Но другие жить будут: четыре монаха и три женщины, всего семь. Он и должен был спасти семерых, это же его любимое число. Все правильно. Он все сделал правильно.

Этьен... Боже, какой молодец! Взял на себя руководство дальнейшей церемонией. И правильно, его за это еще и похвалят, ведь вся верхушка ордена осталась под водой. Объявил перед народом, что большинство женщин Божьим Судом признаны невиновными. А что, разве не так? Сама природа вмешалась, озеро не выдержало жестокости людей и покарало их...

Толпа зашлась ликованием. Этьен попросил, чтобы десять мужчин поднялись в домик, взяли оправданных и погибших и отнесли родственникам. Умница, догадался, чтобы именно десять, а то хлынули бы все в беседку, на помост, перевернули бы его, передавили друг друга...

Для Франсуа принесли сухую, совсем новую сутану. Пока облачался, почувствовал, как сзади кто-то расправляет складки. Анри, малыш. Никогда еще никто не смотрел на Франсуа с таким обожанием. Да, ведь все произошло на глазах у мальчика, и он понял, благодаря кому сейчас дышат эти люди.

Но понял не только он. По дороге к замку студента окружили крестьяне, а бородатый старик вдруг схватил его руку и прижался к ней губами.

Франсуа растерялся. Женщины плакали, повторяли слова благодарности, кто-то пытался приложиться к краю его одежды. А бородач ни с того ни с сего попросил:

– Благослови меня!

– Я не могу, я еще не принял сан, это делает только священник.

– Благослови, ты святой!

– Давайте я лучше прочитаю молитвы. А вы будете за мной повторять.

Зазвучали привычные слова. Голос Франсуа набирал мощь. Он дрогнул только один раз, когда в паузе между молитвами какой-то деревенский паренек спросил Анри: «Это твой отец?», а мальчик тихо ответил: «Да».

Они лежали в спальне замка на широкой кровати. Завтра на рассвете карета ордена отвезет их в ближайший город, и через двое суток Франсуа с Анри уже будут в Париже.

– Ты что не спишь?

– Так... Когда хорошо, спать не хочется.

– А тебе сейчас хорошо?

Вместо ответа Анри повернулся, уткнул нос под мышку Франсуа и затих.

– Откуда ты узнал, что я твой отец?

– Не знаю. Я давно понял. А это правда?

– Правда.

– А почему тебя так долго не было?

– Я был далеко. Как только смог, я приехал.

– А теперь уже не уедешь?

– Нет. Мы теперь не расстанемся. Не бойся. Спи спокойно.

Не расстанемся. Это Франсуа знал точно. Прощай, богословский факультет. После дядюшкиного наследства у него теперь есть немного денег, их вполне хватит на ближайший год. За это время можно подготовиться и сдать экзамены на бакалавра медицины. А дальше, как Бог даст. Может быть, подвернется место ассистента у какого-нибудь профессора, может, он поедет в провинцию и будет там врачевать. Но помощи от отца он больше не примет и не примет сана. Жизнь священника не для него. Он хочет семьи, хочет растить детей, таких вот, как Анри. Хочет лечить людей, а не убивать... нет, после сегодняшнего дня никто не заставит его участвовать в подобных церемониях. Выбор сделан, и как сразу стало легко...

Мальчик не спал. Ворочался. Потом вылез из-под одеяла, подошел к своей курточке, вытащил что-то из кармана и сунул в ладонь отцу.

– Это она, – прошептал Анри.

При свете луны Франсуа разглядел рогатую раковину с прилипшими к ней кусками раствора.

– Что это?

– Папа... – Анри явно еще не привык называть его этим словом. – Папа, я виноват... Это я всех утопил...

– Ты что, малыш...

– Правда-правда. Там была эта ракушка. На подоконнике. У меня такой нет. И она еле держалась... Я знаю, это нехорошо, но я ее выдернул. И потекла вода. Сначала немножко, а когда ты меня повел, уже сильно, я видел. А потом... Это из-за меня, да?

– Нет. Так решил Господь. Если бы не твоя ракушка, он бы все равно нашел способ наказать этих людей. Просто в этот раз он начал свою кару твоими руками. Ты исполнил его волю.

– А за что? За тетенек? Ведь они не ныряли? Это их так убивали?

– Да, Анри.

– А ты их вытащил?

– Да. И если бы не твоя ракушка, их бы сейчас не было в живых.

– Но ты говоришь, Господь бы придумал...

– ...как наказать. Но это могло случиться позже, и женщины уже успели бы погибнуть. Мы же с тобой все сделали вовремя.

– А это... с ракушкой... Это грех?

– Вообще-то ковырять чужие стены не следует. Но, я думаю, ты и сам теперь не будешь. Надо стать серьезным, ведь скоро исполнится семь лет, и ты о каждом своем проступке должен будешь рассказывать священнику.

– Чтобы остаться без грехов? И не утонуть?

– Я думаю, что тут утонули бы и безгрешные. Это плохой способ проверки, и Господь подтвердил мои слова. А грехи надо снимать, чтобы душе было легко. Знаешь, как хорошо, когда душа освобождается... Ты летаешь во сне?

– Да. Так высоко! Боюсь упасть. Но не падаю.

– И не упадешь. Это душа летает. Ты еще младенец, и она у тебя чиста.

– А когда будет семь, я уже не буду летать?

– Смотря сколько грехов на ней будет. Некоторые летают до старости.

– А бородатый летает?

– Наверняка. Ты хочешь во сне с ним встретиться?

– Хочу! И он там подарит мне большую ракушку из этого озера. А потом мы полетим...

– Вот и хорошо. Тогда спи скорее. А то он не дождется и уйдет со своей раковиной.

Анри прижался щекой к плечу отца и вскоре ровно задышал. А Франсуа еще долго сжимал в кулаке колючий кусок и не переставал удивляться. Неисповедимы пути Твои, Господи! Чудны деяния Твои! И какими странными инструментами пользуешься Ты, чтобы восстановить справедливость на Земле!

2006 год

#новеллы

Смогулия

2022-07-30T10:25:01.226Z

О, Господи! Нет! Не может быть... Почему... Я же... Нет...

Подожди. Тихо. Без истерики. Может, она ещё жива. Открой дверь и посмотри. Чё, ручки трясутся? Как это там... напрячь руки ниже локтя, медленно сжать кулаки. Три глубоких вдоха, ноги чуть согнуты в коленях... чуть-чуть, ты же не обезьяна! Взгляд исподлобья. Ну и чучело... А говорят, в зеркале люди лучше, чем в жизни... Представляю, посмотрел бы кто со стороны... Нет, вот соглядатаев нам сейчас совсем не надо. Ни друзей, ни врагов. Сама заварила, сама и расхлёбывай. Итак, ещё раз боевую стойку и будь готова ко всему. Раз, два, три... открываем... Осторожно... Нда...

Ну что, есть вопросы? Это взгляд живого человека? Перед тобой мертвец, голубушка, и это дело твоих рук. Не мертвец, а... ведь она женского рода... Интересно, от покойника – покойница, а от мертвеца... Покойница – когда спокойно, благопристойно лежат в гробу. Это точно не покойница... А ещё там что-то было о неодушевлённости... Покойник точно одушевлённый: вижу покойника... вижу мертвеца... вижу труп... Ага, труп неодушевлённый, а эти ещё с душой... Хрена, у тебя её никогда не было... Что смотришь? Даже сейчас только презрение в глазах... насмешка... и удивление. А ты думала... И воробей клюётся, если его... Закрой их, закрой навсегда, тебе теперь с закрытыми положено...

Приоткрываешь? Ну да, это в фильмах красиво, там живому артисту опускают веки. А покойник ещё поартачится, тем более Инна Сергеевна, у неё упрямства на всю загробную жизнь хватит. Кажется, надо монеты положить. Двушки подойдут? Боже, так ещё хуже – металлические глаза... Ладно, не надолго. Лежи пока, а я пойду, покурю. Ленка недавно «Винстон» забыла. Очень кстати.

Ну что ж, подведём итоги. С нынешнего дня ты – убийца. И этот титул пожизненно. Что вздрагиваешь? Думала, развелась с мужем и свекрушка уже не подкинет тебе сюрпризов? А вот такой, самый последний? Не ожидала?

Но почему... почему? Я же её совсем не сильно... Я защищалась... От этого не умирают...

Поди посмотри, как не умирают. Это тебе показалось не сильно, Инне так не показалось. Подсвечник высокий, рычаг получился длинный... или это траектория? Нет, она, когда что-то летит... К чёрту физику, тут теперь одна анатомия. Основание у этой хреновины тяжёлое, попало прямо по темечку... Там кости тонкие, у Витьки в этом месте родничок был. Так что всё по науке, никуда не денешься...

О чём ты думаешь, дура? Филологические термины, физические, анатомические... Оно тебе надо? Тебе сейчас что надо? Действовать. Как? Быстро. Что конкретно делать? А вот это давай определим. Законопослушный гражданин должен, заливаясь слезами, сообщить на себя в ментуру и, склонив очи долу, идти в камеру. Но ты у нас не кролик бессловесный, ты не столь послушна, и этот вариант подождёт – туда никогда не поздно. Тем паче есть более срочные дела.

Через два часа нужно взять Витьку из садика, почему-то просят в пятницу забирать до четырёх... А, да, вспомнила, там вечером остаётся какая-то глухая дура, может упустить дитёнка. Сюда его ни в коем случае, только к маме. И вообще сюда пока никого. Ладно, попробуем.

– Марго? У меня к тебе огромная просьба. Да, форс-мажор. Да, такая уж я мажорная, вернее, сегодня минорная. Понимаешь, подцепила какую-то жуткую инфекцию, температура, сопли, просто вырубаюсь. Наверно, на работе, они же меня из отпуска отозвали, в среду и вчера полные дни оттрубила, сегодня позвонила – вроде сами обойдутся. А в первом часу это со мной началось.

Ну да, вот я и хотела тебя попросить. Витька ведь любую заразу подхватывает. Отвези его к маме и объясни, чтобы она ко мне не вздумала – на одежде, на туфлях принесет, да и сама сляжет. Ничего со мной не случится, лекарствами запаслась, буду отсыпаться. Если что, телефон под рукой, вызову «скорую». Да, или тебе позвоню. Но я думаю, не понадобится.

Спасибо, Марго, спасибо. Пока!

– Мама? Ты только не пугайся: я заболела. Зараза какая-то, у нас на работе многие с этим отлежали, я же тебе говорила, меня даже из отпуска вызвали. Витьку к тебе привезёт Марго. Покорми её – она прямо из офиса проедет – и прими посердечней. Не мёд она, не сахар, но в трудную минуту... Нет уж, ты, пожалуйста, ко мне не приезжай. Не хватает, чтобы к твоему диабету ещё эта гадость прибавилась. Нет-нет, одна отлежусь. Звони, подробно всё буду рассказывать. Молоко есть. И варенье. Да, малиновое, малиновое... Всё, мам, пойду лягу. Сотовый около кровати, если к такому не подойду, звони на него. Витьку не пугай, скажи, мама в командировке. Давай, держись! Целую.

Куда-то ещё надо позвонить. Ах, да.

– Ирина Георгиевна? Это Надежда Николаевна, мама Вити. Сегодня за ним придёт моя подруга и отвезёт к бабушке. Я заболела, не хочу мальчика заражать. Какая она из себя? Брюнетка, невысокая. Зовут Маргаритой. Да, Витя её знает. Нет, не перепутаете. Хорошо. До свидания. Что? Да-да, спасибо, конечно, постараюсь, мне долго болеть нельзя.

Ну что же, сеанс симуляции закончен, и у тебя, похоже, есть несколько часов, а может, и дней. И что дальше? Звоним в ментуру?

Сначала всё проиграем. Вваливаются эти ребята. Им нет дела ни до тебя, ни до Инны, ни до Арика. И на Витьку им плевать. Составили протокол, увезли обвиняемую... или пока только подозреваемую? Но я же сама заявила... Хотя бывает самооговор...

Не о том думаешь, не отвлекайся. Тебя осудят. Обязательно. И никаких смягчающих. Есть на тебе синяки? Сильных нет. Сильных-синих... а может быть сильный синяк или только явный? Опять не о том я. Никто не будет вдаваться в эти подробности... поди докажи, что она постоянно издевалась, что сломала жизнь и мне, и Арику. И Витька теперь без отца... У людей устоялся стереотип отношений снохи и свекрови: первая – легкомысленная свистушка, а вторая – умудрённая опытом хозяйственная дама, хочет чему-то научить молодую, а та всё никак, одни развлечения на уме. Кому объяснишь, что бывает наоборот. Что как раз у свекрови на уме одни любовные похождения да богемные тусовки. И повадки уличной девки тридцатилетней давности: настоять на своём, заткнуть глотку, отматюгать, а то и врезать. И высокомерие, шлюшное такое, провинциальное... Сидишь, долбишь? Давай-давай, зубрила-мученица, посмотрим, сколько ты со своим образованием денег принесёшь...

Всё на деньги... Если бы я была богатая... Да без разницы, и так нашла бы изъян. Чем бы ни унизить... Как она при первой встрече... Что за специальность? Культурология? Как-как? Культ-урология? Это что, культ органов, которые только урологу показывают? Очень смешно.

Опять не в ту степь тебя. О чём бишь... Ага, что ничего ты на суде не докажешь. Ни-че-го. Ну, хорошо, шутила баба нелепо, на сына давила до полного его отупения, с мужиками трахалась. Это всё законом не карается. А с моей стороны труп. Реальный. И это, простите, весьма реальная статья...

Мама до суда не доживёт, она и так уже на ежедневном инсулине. Витька попадёт к отцу, к его новой жене, когда таковая появится... Нет, ещё до мачехи отдадут его в детский дом, да на том и позабудут. Кому он нужен, сын преступницы. А я... на зоне... Выжить, может, и выживу, но для чего...

Ладно, не будем о себе. Хватит и Витьки с мамой. Только ради них я не должна туда попасть. Никакой ментуры, никаких пораженческих настроений. Все слёзы-слюни-сопли-вопли закапываем поглубже и начинаем конструктивно мыслить.

Кто знает, что Инна у меня была? Может, она кому и говорила, что собирается зайти, но как входила... Видел ли кто? Ленка могла, её дверь напротив. Проверим.

– Алло, Ленок? Ты не знаешь, ко мне тут днём никто не толкался? Ты только пришла? А-а, ну-ну. Слушай, купи мне сигарет пачки две, если можно с ментолом. Нет, не то, чтобы развязала, просто инфекцию так лечу. Ага, подхватила, злющую, в квартиру никого не пускаю, ты уж не обижайся. Если сразу не открою, положи за дверцу щитка, ну да, под счётчиком. Найду. Ага, потом рассчитаемся.

Значит, никто не видел. Какие ещё улики? Канделябр этот чёртов. Вымоем его, отчистим до блеска, никакая экспертиза ничего не найдёт. Крови на полу почти нет, вся на волосах осталась. И получается у нас только одна улика, зато какая... Суперулика... Сама Инна.

Вытащить её, увезти, закопать, спрятать – это всё киношные варианты. Транспорт у меня двухколёсный, да и то у мамы на чердаке, уже сколько лет не доставала. И у знакомых никогда не было машин, не дружу я с теми, у кого машины. Интеллигенция у нас в стране нищая, пешеходная, пылью да травой пропахшая, а не бензином...

Опять занесло. Держи мысли, мать твою! Времени в обрез. Ведь понимаешь ты прекрасно, чтобы отделаться от трупа, тебе надо его рас-чле-нить...

Что жутковато? А потом ещё эти члены уничтожить. И какой как, очень хорошо продумать, чтобы не вляпаться. Гаже этой работёнки ты ещё никогда не делала и, дай Бог, не придётся. А не хочешь пачкать ручки, набирай 02 и ломай жизни маме и Витюшке...

В «Портрете Дориана Грея» тело сжигали химикатами. Нам это недоступно: уксус прольёшь – соседи сразу в курсе. Да и не знаю я, чем это делается. Поэтому способ один – механический. О Господи... представляю...

Расклеиваешься, сука? Раньше времени? Не смей, слышишь, не смей!

Так, монеты снимаем, они уже не нужны. Надо перетащить её в ванную, не буду же я в комнате... Ни фига себе, какая тяжёлая! За ноги удобней, но тогда от головы кровавый след потянется. Завернём плёнкой, потом на голову наволочку, а под подбородком завяжем, заодно не буду видеть её лица – это очень важно, не видеть... Ну что ж, раз-два взяли...

Оклемалась? Рановато ты спеклась, тебе предстоит её ещё в ванну перевалить. Нет, не подниму, надо какое-нибудь ноу-хау изобрести. Веревки под мышки, да к крюку – идеальный был бы вариант, только нет здесь крюка. А на каком душ крепится, так на нём и кошку не повесишь – всё отвалится... Ну и образы в голову приходят... Любопытно. Это что же, лиха беда начало?

Нужна плоскость. Гладкая и длинная, чтобы упереть одним торцом в порог, а другой лёг бы на ванну или под её край. И тянуть. Это – единственный шанс. Столешница не подойдёт. Дверца от шкафа... Это мысль. Куча шурупов... Хрен с ними, потом обратно поставлю или кого попрошу, попыталась, мол, починить петлю, да не смогла...

...Вот и еще сорок минут потеряно, а они тикают, минутки-то. Она ведь скоро разлагаться начнёт, лето же, в холодильник ты её не засунешь. Её нет, а вот лёд приготовить можно. Что у нас в морозилке? Окорочка. Вынимаем, пусть размораживаются. Поджарить их надо и съесть. Оба. После операции с трупом мне уже явно не до еды будет. А теперь миски туда с водой... вот эту кастрюлечку... и между ними кружки железные, стеклянные нельзя – лопнут.

... Хорошо дверца вошла, в самый раз. Тащи-тащи-тащи... табуретку подставь... ага, боком... А теперь рывок, упрись плечом и поверни её стоймя... Половину высоты одолели, главное – центр тяжести поднят, сиречь, попа... А теперь залезаем в ванну – и на себя... И-и раз... ещё-ещё-ещё... ну ещё чуть-чуть... Ух, как мне ногу придавила... Но всё, на месте ты, прибыла...

Да, Инна Сергеевна, ты меня старалась лишний раз пальцем не коснуться, подчёркивала мою биологическую неполноценность. Как это... «Интеллигенты – больные животные, которых загрызли бы в любой стае. Но, предвидя свой конец, они пытаются повернуть законы морали в свою защиту». И далее гомерический хохот. Только зачем ты тогда сына интеллигентом сделала? Гимназия, университет... Модно? Престижно? И сама по художникам ударяла... Никогда я тебя не понимала, а теперь уж...

Не любила ты тактильные контакты, а сейчас мы с тобой в одной ванне чуть ли не в обнимку... Со своей убийцей... А ты моя убийца... Что только не лезет в голову... И не дай Бог вправду... Ладно, я отдохнула, не фига мне здесь торчать. Я тёплая, а тебе теперь холод нужен. То ты меня холодом обдавала... Долг платежом...

Не замёрзли ещё мои плошки, подождём. Что надо сделать в первую-первую очередь? Замотать полотенцем трубу с горячей водой. Может, вентиль закрутить? Нет, мне придётся всё время мыть руки. Но это на кухне, чтобы здесь не нагревать.

Так. Найти резиновые перчатки. Есть такое дело. Приготовить газеты. Ага, слава Богу, не выкинула. Клеёнку на пол постелить. Угу. И в коридоре – мало ли что на паркет попадёт.

С чего начнём? А начнём мы с платья. Его надо уничтожить сразу. Не сжигать, конечно, но и не в мусоропровод – вдруг будут искать. Сразу в контейнер и волосы туда же, любой волосок – улика. А значит, нужны ножницы и бритва.

Ого! А в лифчике у неё тайник. Ну да, она же хотела от меня прямо на вокзал. Двадцать тысяч... Не нужны мне её деньги, пусть с собой уносит!.. Не дури. Купюры разные, явно не меченые, не бери себе, оставь Витюшке, неизвестно ещё, куда кривая выведет... Да, очень кривая, кривее некуда...

И сразу сумку осмотрим. Ещё две штуки и пятьдесят баксов. Сложим их вместе в пакетик с зайчиками, и надо написать... «Вите от...» От кого? Неизвестного дяди? Доброй тёти? Пусть просто «Вите ко дню рождения». Да, ничего себе подарочек к четырёхлетию... почти пять моих зарплат. И ждать ещё полгода. Может, я заранее... Такая вот дура... Опять время тяну.

Всё остальное в пакет – и в мусор. Нет, лучше в пакеты. Косметику – отдельно. Платье разрезанное – отдельно, вроде просто лоскуты. Сумку тоже порезать, а все бумаги – сжечь. Паспорт, билет на поезд, квитанции все эти. А где? В туалете нельзя – сразу гарь пойдёт по вытяжке, в ванной тоже. Давай на кухне по одному листочку. Ага, вот буду окорочка жарить, тогда и этот запах не так унюхают.

Волосы в газету и смело в контейнер, тут никакого криминала, может, постригли даму на дому. Стих прямо: «Стригли даму на дому»... Опять мысли заносит.

Вот теперь ты голенькая, только наволочка на голове. А фигура-то совсем не супер, как ты хвасталась. Рост тебя, конечно, выручал. А так, без лифчиков и граций, обычная баба за пятьдесят. Чего фыркала, когда у меня после родов живот не сразу втянулся...

Ну что ж, пора приниматься за грязные дела. Перчатки на месте, фартук на месте, да, правильно, ещё косыночкой повяжемся. Ножи надо наточить, жалко скальпеля нет. И заодно решить, что конкретно будем делать.

Самое безопасное – всё провернуть через мясорубку, а фарш смыть в канализацию. Тогда вообще ничего не установить. Но кости не провернёшь, и вообще все эти кисти, стопы... бр... Спокойно, мля! Ещё не начала, а уже воротишься?

Я сильная, сильная, я всё выдержу, я должна. Это испытание. Меня. На выносливость. Господь так решил. Всё. Не обсуждается.

Кисти и стопы надо сварить, как на холодец, а потом отделить жилы от костей. А кости куда? Туда, где на них не обратят внимания – на кладбище. Логично. И все остальные кости тоже. Да это знаешь, сколько варить? Долго. Дня три. Поэтому начинай сейчас же.

Погоди. Окорочка. Вначале поесть. Насильно, потом будет вообще не до чего. И не забудь при этом жечь листы. Вначале билет. Пепельница, сволочь, мала, надо тарелку подставить. Теперь паспорт. Переплёт тоже, только верхний чехольчик в мусор – он обычный, такие у тысяч людей.

...Нормальная вроде курица, а глотается с трудом. Горчички добавим. Жри, скотина, это тоже испытание – жрать, когда тебя выворачивает. Через силу давай, через силу. Чаем запивай. Ну ладно, оставь эту ножку, жареная, ещё полежит. Покурим, соберёмся с силами и вперёд...

Что, страшно касаться тела ножом? Ещё бы... Сделай так, чтобы это было не тело, а одна нога, одна рука, остальное накрой. Даже маститые хирурги так... Не жалей простыню, пусть эта, пошире. Теперь ничего не жалей, твоя жизнь на кону... Если бы только моя...

Звонок. Наверно, мама. Не вовремя, но лучше сейчас, потом совсем не до этого будет. Что-что? Смогу ли я? О Господи... в каком смысле смогу? Фамилия? Смогулия? Слышу плохо, трещит что-то... Нет, тут никогда с такими фамилиями не жили. Точно не было. Извините, никого с похожими не знаю.

Ничего себе... Надо же, такое совпадение. Смогу. Обязательно. Я всегда добивалась и сейчас добьюсь. Смогу через «не могу». Должна. Всё. Приступаем.

Какая гадость... Неужели и у меня такой жир на бёдрах... какой же будет у неё на животе... Не любила я ходить в анатомичку, раза два всего была типа на экскурсии. Презирали мы тогда военную кафедру, на фига это нам... А вот сейчас бы как пригодилось... Хорошо ещё кур потрошила и от вида крови в обморок не хлопаюсь.

И что теперь с этим куском делать? Ну, давай, попробуй свою мясорубку. Привинтилась? Ну, поехали.

...Да, тупейшее занятие. Сколько ты крутила? Полчаса? А кусочек маленький... Нет, это не выход. Так, подумаем. Лучше проворачивается варёное мясо, так что ставь кастрюлю. Самую большую, в какой бельё кипятишь. И начинай с конечностей.

Ого, кольца проглядела. Это в контейнер нельзя, по ним могут быстро вычислить. Надо выбросить где-нибудь подальше от дома. Вообще-то тут целое состояние, наверняка настоящий рубин. Ну и хрен с ним, мне от Инны ничего не нужно, всё это проклятое, как она сама, как вся её семья. Арика жалко, но и он проклят... Только бы на Витьку не перешло...

Никогда не думала, что человеческие сухожилия тяжелее резать, чем коровьи, я же ноги для холодца сразу разделываю. Или только так кажется... Пили, пока нож не затупился, это ещё цветочки, потом куда тяжелее будет.

Так, кастрюлька на огне. Что дальше? Для холодца положены соль и специи. Солить мы, конечно, не будем, а специи – это идея, мало ли какие здесь гурманы живут, вдруг запах покажется подозрительным. Вали всё: и лаврушку, и сельдерей, и чеснок, давай, ничего не жалко.

Ещё помозгуем. Чего ни в коем случае нельзя бросать в контейнер? Явно человеческие части. Уши. Зубы. Руки-ноги. Вообще кожу – она на свиную-говяжью не похожа. А что не явно человеческое? Кусок мяса кто-нибудь определит? Вырезку? Ну, бросили и бросили, без экспертизы никто не поймёт, от какого зверя это филе.

Прекрасная мысль. Намного всё упрощает. Значит, кромсаю безжалостно мясные места и рассовываю по пакетам, а кожу – в кастрюлю. В один контейнер сваливать нельзя, придётся прогуляться до сберкассы – там своя площадка. И сделать это надо среди ночи, часа в два, когда все спят. Ставлю будильник. А пока давай за работу.

...Что это? А, да, я ведь заводила... Значит, всё-таки вырубилась. Надо же, прямо на кухне, сидя, хорошо ещё руки вымыла и перчатки сняла. Так, холодненькой водички на лицо и пойдём на вылазку. Сотовый надо взять, если мама не дозвонится, может поднять тревогу. Сколько у нас пакетов? Ни хрена себе, двенадцать! И шесть из них мясных. Придётся и на третью контейнерную площадку зайти. Далековато, но лучше не рисковать, вдруг какой мусорщик удивится, что свежее мясо такими порциями выбрасывают.

...Что-то мне после ночного воздуха запашок в квартире не нравится. Кастрюля моя кипит, щас ещё водички подолью. В ванной вроде холодно, не все ледышки в плошках растаяли. Нет, вроде бы не разложение, но...

Ты же, дура, её не протёрла, а покойников обмывают, уксусом, спиртом протирают, формалин впрыскивают и... да-да, точно, удаляют кишечник. С этого и надо было начинать, там же вся гадость. И давай срочно, потом поспишь, нужно успеть до рассвета.

У Сашки тогда отец умер, патологоанатом прямо на дому сделал вскрытие, сложил все запчасти в ведро, накрыл газетами и сказал, чтобы закопали. И Санька всё вместе с ведром зарыл на пустыре. Мы этот опыт учтём. Если кто найдёт, подумает, что так же вот вскрыли, и будет недалёк от истины...

...Держи себя в руках, ты чуть со ступенек не полетела. Да, этот ливер тебя окончательно доконал. Такой вонизм... до блевоты... Что гаже дерьма? Дерьмо, которое внутри... Хорошо, освежитель сильный и вату с «Шипром» догадалась в нос засунуть. Только высушить надо было, обожгла ноздрю, болит теперь... И ведро тяжёлое, тварь. Ну да, ты же туда ещё и печень завалила и это всё... Потерпи, через три подъезда уже начнутся кусты, а там и собачья площадка. На ней можно спокойно копать, может, это я за четвероногим сюрпризы зарываю.

Глубоко не получилось, ну да ладно. Притопчу сверху. А вон там, на рабице детсада, прицепилась пара пустых пакетов, и их надо бы прихватить, дома таких уже немного осталось. Еще один с чем-то мягким... Ага, рваные джинсы. Ну, штаны и без него полежат, а мешок хороший, прочный. Никогда бы не подумала, что я эту грязь домой потащу...

О, Боже! Откуда их столько? Явно бродячие, хотя вон та похожа на колли. Надо же, и они выгуливаются на площадке. Ну да, тут ведь всё описано кобелями, собачья почта... Только не письма они пришли читать, а на раскопки собрались, и откапывают как раз моё ведро...

Лучше не разгонять, их около десятка и настрой весьма решительный, а мне сейчас укусы ни к чему. Ну вот и всё, потащили кишку, рвут друг у друга... Может, до конца доедят... Может, изваляют, и никто не обратит внимания... Теперь только на Бога надеяться и делать ноги, а то вон как быстро светает, не хватает, чтобы меня здесь увидели...

…Просыпайся-просыпайся. Три часа проспала, да до этого два – за глаза хватит. Ты теперь с Инной вперегонки играешь: она быстрее провоняет или ты её разберёшь...

Это ещё что за фокусы! Боишься войти в ванную? Ты? После всего? Ну это уже блажь, голубушка, не ожидала, не ожидала... А по морде не хочешь? Вот так... Нда, наверно, занятно смотреть со стороны, как баба сама себя по щекам хлещет... Хорошо, что некому смотреть. И подслушивать, кстати, тоже некому, а потому буду думать вслух, чтобы не тормозиться, как вчера.

Ну вот, видишь, всё, как было. Что, зрелище не из приятных? А ты и не любуйся, подтяни простыню, вот тут скрепи английской булавкой и принимайся за дело. И скорей, скорей, от этого зависят жизни мамы и Витьки. Что, забыла? Ах, какие мы впечатлительные! Сука! Блядь! Да проснись же ты, в конце концов!..

...Тише ты... А почему тише? Жучков у тебя нет – кому ты нужна. Если в сумке у Инны были, так теперь они в самом сердце городской свалки, да и другие её предметы... гм... части тоже. Сердце... А ведь оно, наверно, такое же, как у животных. Если разрезать на куски...

И вообще почему это я одно филе выбрасываю, можно ведь и с костями... А кстати, что мне с ними делать? Топором рубить нельзя – не на чем, да и соседи такие звуки запомнят. Где-то есть пила. Для металла. Точно, это когда хотела уголком укрепить антресоли, а пилить его не пришлось, мне прямо по размеру вырезали. Ну, вот же она, родненькая, ещё и запасное полотно есть. Прекрасно, если железо пилишь, то кости и подавно должна...

...Щас! Кости-то, оказывается, куда крепче. Вон уже затупилась посредине. Ничего, будем краями работать, только осторожней, не сломать бы.

...Повременим с пилой, руки отваливаются. Нас ждёт мясорубка. А вообще-то, когда варёное, вроде не так жутко, вроде бы просто мясо... И крутится быстро... Теперь всё это в унитаз маленькими порциями. И смывать. Идиотка, тёплой нужно смывать, там жир сплошной. И напоследок целое ведро кипятку туда. И новую порцию на огонь.

...Вжик. Вжик... Есть ли на свете что-нибудь прочнее берцовой кости? В каком-то учебнике было нарисовано, как на ней держится машина. Бред, конечно, но пила на последнем издыхании. А не распиливать нельзя, в кастрюлю не влезет. Нужно все косточки проварить, чтобы стали беленькие и чистенькие, тогда, если найдут, не поймут, сколь долго они пролежали.

Остальные в морозилку. Набить до отказа, потом разберусь, что куда. Всё не влезет. Тогда держим часа два, а когда схватится, заворачиваем в мокрую тряпку, в полиэтилен и сверху газетами. Мама рассказывала, что так мясо из Москвы возила, когда у них при совке ничего в магазинах не было. Говорит, при хорошей упаковке через сутки ещё замёрзшим оставалось. Окно пошире, это же просто невозможно в такой парилке... Всё... Приплыли... Мент... Да, прямо у подъезда, наверняка принюхивается. Это из-за кишки, или кто-то догадался... Сворачиваем все кровавые клеёнки, так, теперь их на Инну... А сверху... сверху грязное бельё, может, я к стирке готовлюсь... А что варится... там ещё рассмотреть надо... И вообще никому не открою, пока ордер не предъявят...

Стоит гад. И что я им скажу, когда спросят? Я же сама не до конца всё уразумела. С чего началось-то? Ну да, звонок, предупредила, что забежит перед отъездом. А ты зачем впустила, разве не знала её выходки?

Она вроде поначалу как-то мирно. А потом... «Ты что решила присвоить квартиру?» Но Арик сам предложил на меня оформить, половина денег ведь моя была. А про остальное сказал: это его подарок сыну. Да и как делить такую однушку, на улице что ли нам остаться... И тут понеслось. «А кто ему позволил что-то решать! Он ещё ничего не заработал!» Почему? Он же... И всё, больше я не могла рта раскрыть. Шквал. Самум. Лечу через комнату... поднимает меня за ворот... выкаченные от ярости глаза... опять швыряет... Потом я около комода, она приближается и что-то шарит в своей сумке... торжествующе смотрит, злорадно... И тут я нащупала подсвечник. Просто испугалась, что она сейчас вынет... Что? Баллончик? Нож? Пистолет? Кислоту? Не знаю. Было страшно...

А за чем она полезла? Я ведь там так ничего и не нашла. И теперь поди объясни... Да что объяснять, уже и сумки нет, и по трупу всё недоказуемо, и получишь ты, милочка, на полную катушку.

Двинулся к подъезду, ну держись... А это кто? Девашка такая молоденькая, целует взасос, а рядом чудо в бантах, ровесница Витьки, наверно. Смотри, как за ногу схватила, аж виснет на ней. Не мент он здесь, а юный папочка, сразу видно. Это из какой же они, из пятнадцатой что ли? Вроде туда кто-то въезжал...

Перепугал ты меня, батенька. И так на соплях держалась, а теперь вообще руки повисли и всё ещё дрожат. Напрячь пониже локтя, колени чуть согнуть... Не получается. Сигарету надо взять. А ещё лучше посмотреть, нет ли водочки.

Хорошее, однако, народное средство. Тремор сняло мгновенно и всё отодвинулось, затуманилось. Только зря я натощак, совсем желудок посажу. Соку хоть глотни, дура, жрать-то уж точно не сможешь...

...Так, выползаем из релаксации – цигель, цигель, времени в обрез. И предстоит тебе сейчас самое мерзкое, самое отвратительное дело – отделять голову.

Наволочку не снимай, не нужно тебе видеть её лицо. Ничего хорошего в нём нет, даже сквозь тряпку заметно, как рот открылся. Шею на край ванны, а дальше стамеской между позвонками. Там какое-то место должно быть особенно слабым, когда клали под гильотину, старались именно по нему. Между четвёртым и пятым? Третьим и четвёртым? А не один хрен, ты же всё равно не знаешь, от какого их считать...

Позвоночник, выходит, не самое тяжёлое, а вот шея... Хрящи, жилы... Хорошо ещё пила на что-то способна... Так, осторожней, подставляем таз... С облегченьицем, Инна Сергеевна, вас этот предмет давно тяготил... Да ты циником становишься! Это плохо. Говорят, цинизм – первая стадия многих психических заболеваний, а тут и так удержаться на катушках... Ладно, поплюй, может, удастся. Тебе рёхаться нельзя, помни: мама, Витя...

От лица ничего не должно остаться, желательно, и от черепа. Значит, варим. Долго. Свиные головы ведь варят на холодец... Хватит, давай без аналогий.

Попробуем сделать всё вслепую. Развязываем наволочку, три-четыре, глаза закрыли... Снимаем тряпки... Опускаем в кастрюлю, крышка рядом на табурете, ага, вот... накрываем... Всё, можно смотреть. Ставим на огонь, посильнее сделай, и не заглядывать до вечера. А воду будешь в щелочку из чайника подливать.

Надо маме звякнуть, а то её звонки застают в самый неподходящий момент.

– Привет! Ничего, мне уже лучше, только сопли пока ещё селевыми потоками... Да знаю я все эти рецепты, не надо, мам, не грузи. Пробовала, и мятный отвар тоже пробовала, лечусь активно, думаешь, мне самой приятно тут валяться. Как Витька? Молодец, не ожидала... И на совок мусор загрёб? Вот это я понимаю, хозяин в доме растёт...

Надо же, и Витька мусором занялся, кухню подмёл. И я тут с мусорными контейнерами... Телепатия что ли... Нет, вот телепатии нам совсем не нужно, не дай Бог когда-нибудь догадается. Господи, если ты слышишь, помоги, чтобы он никогда не узнал...

...Ты что-то совсем того, второй раз по пальцу... Ну вот, перчатку порвала, хорошо ещё запасная есть. Нет уж, пальчик под воду потом, потерпишь, держи стамеску, крепче держи, каких-то пять-шесть ударов и всё. Так, теперь нож... Опять точить придётся... Ну давай, давай... Фу-ух... Перекур.

Здорово я его уделала, ноготь, наверно, почернеет. Лёд приложить... Кстати, ревизию в морозилке проведу.

Пакеты замерзли, можно достать, до ночи продержатся. Миску со льдом в ванну и больше можно его не делать – немного уже осталось, кажется, успеваю. Тьфу-тьфу, поплюй...

Курить не хочу, сок выпила, чай-кофе... Нет, мутит. Лучше уж воды из-под крана. И посидеть. Просто посидеть. Вот так, с закрытыми глазами...

Не вздумай заснуть! Не время! Иди доделывай! Не фига тут расслабюху разводить...

Всё-таки ты молодец, что позвоночник перепилила. Трупа больше нет, только куски, уже и простыня ни к чему. А с ней что будем делать? А ничего. Раздерём на лоскуты и выбросим вместе с мясом, может, разделывали и руки протирали или там доску...

Зря я всё-таки эту простыню схватила. Вышивка в уголке... мамин подарок к свадьбе. Самое лучшее покупала на последние деньги... К чёрту! Пусть ничто про свадьбу не напоминает. И про Арика. И вообще про всю эту гнилую семейку... Сама, дура, связалась. Как Инну увидела, надо было сразу рвать когти. Отдельно жить будем... от такой отделишься, такая во все дырья пролезет. Если бы Арик мог давать ей отпор... Арик и отпор... чушь какая. Арик – послушный сын, исполнительный студент, любящий муж и отец... Нет, не любящий... О, нашла слово: старательный. Точно. А старательный любить не может. Вообще правильные субъекты не способны ни на какие чувства, кроме величайшего самомнения. Синдром мальчика-отличника... Одна половина класса может мутузить другую, а он даже не заметит, будет в это время разглядывать пятёрочки в своём дневнике. Страшные люди, такие при Сталине полстраны на тот свет отправили с искренними, чистыми лицами и абсолютным сознанием собственной правоты. Я же их всю жизнь ненавидела, как могла так вляпаться...

Спокойней, а то опять по пальцу въедешь. Что за дурацкие мысли? Прекрасно ведь помнишь, льстило тебе, как Арик всё за тобой повторял, почти пять лет была ты авторитетом непререкаемым. Но и матушка для него была таким же авторитетом. Вот и разорвался наш Аристарх Леонидович пополам и до сих пор склеиться не может.

А хреновенько ему теперь будет. Без меня, без матери... Ничего, новый авторитет себе найдёт. Только бы сюда не припёрся... Нет, не пущу! На пушечный выстрел... Я же на него теперь смотреть не смогу. Я же... Нет. Вот об этом тебе сейчас думать ни к чему. Но, кстати, надо зайти в загс и поставить штамп в паспорте, а то до сих пор нашего развода как бы ещё и нет. По радио что-то сказали... ага, развод считается со дня его регистрации, а решение суда только... ну да, чтобы там не отказались это всё оформить. Да, надо, но не сейчас, потом, если выдержу, если закончу, если... А пока есть дела куда важнее и гораздо срочнее.

А что, вот так, без кожи, эти рёбра вполне сойдут за... ну за какие-нибудь животинные. Ничего конкретного, края у них отломаны, разве только патологоанатом станет в контейнере возиться, что маловероятно. Не трясись, давай по пакетам – и в морозилку.

Пакетов больше нет? Мой руки, стаскивай перчатки и пошли рыться в шкафу. Вытряхивай свитера и Витькино барахлишко, потом купишь эти мешки и опять всё разложишь. Сколько набралось? Ну вот, видишь, больше десятка.

Ну что ж, ещё пара распилов, ещё одна закладка в кастрюлю и твоя ванна будет пустой. Подожди, а что у тебя сейчас-то варится? Целый день почти...

...Потолок... трещины... А это что? Стол... ножка... Я на полу... Значит, я упала. Обморок... Надо же, никогда в жизни... С чего бы... Ну да, измот полнейший и не ела совсем. Попробуй встать. Потихоньку-потихоньку... теперь на стул... Сиди. Ничего не свалила? Вроде нет. А кастрюля? Да всё там же, на плите... Вот я из-за чего...

А что собственно было? Открыла крышку... Там лицо... Вверх... Раздутое... Я тронула шумовкой... И вдруг оно поехало, исказилось, свернулось... прямо чулок соскользнул... А там череп... Так. Всё. Не вспоминаем. Тоже мне сантименты. Ах, как это ужасно! А что ты намеревалась увидеть? Розу в бокале аи?

Тебе предстоит это всё еще и ликвидировать. Череп надо разбить. Где? В ванне. Настелю тряпок, чтобы эмаль не сколупнуть, дощечку подложу и хряпну молотком. А это, что сползло и плавает теперь в бульоне, это, голубушка, надо через мясорубку. Ничего, вытерпишь. И попробуй только ещё раз отключиться, бля кисейная...

Чуть подожди, пусть вначале остынет. А пока доведи до ума эти остатки останков... Останки остатков... да, именно так, останки от остатков моих отношений с этой семьёй. Вот так, думала, уже всё, какие-то остатки, а получила весьма конкретные останки... Господи, значит, и Останкино от этого слова? Тоже от трупа? Мне теперь на каждом шагу будет мерещиться...

...Ну, поднажми, родная. Ещё немного... ещё чуть-чуть... последний бой... И вправду, бой был последний... решающий... Может, и раньше надо было бить её чем ни попадя? Она бы как раз оценила, это в её духе. Но меня бы тогда не стало, а появилась бы шпанюшка мелкотравчатая... А что лучше: быть шпанюшкой или убийцей? Я не убийца, это просто несчастный случай. Я не хотела. И никакого боя не было, только попытка самозащиты. Вот-вот, запомни это выражение. Просто попытка. А потом пытка. Уже два дня. И неизвестно, сколько ещё продлится.

Будем надеяться, недолго. Рассовываем это по пакетам. Так, остаётся у нас один череп и всё, что с ним связано. Ну, давай, мать, сожми зубы, выдержишь это, дальше легче пойдёт. Считай, что перевал, а потом уже с горки.

...Постарайся разбить с одного раза... Поменьше бы шума, соседи каждый звук секут... Хорошо. Теперь всё жидкое отправляем в унитаз... А кости с мылом... нет, лучше с порошком, чтобы чистенькие, как в музее...

...А в кастрюле вначале ножом... не глядя... Руби-руби, в кашу всё, чтобы ухо от глаза не отличить... А теперь так же, не глядя, в мясорубку и верти... и сливай... и смывай... Ещё... ещё...

...Финита... Кончай психоз. Осмотримся. Так. Шесть пакетов замораживаются. Ещё девять наоборот размерзают, но до конца всё равно не успеют. Их – в контейнер. Эти кости завтра отпереть на кладбище. Тяжёлые, надо в рюкзачок положить, а то не дотащу. Кольца не забыть, по пути закину куда-нибудь на газоны. Пока найдут...

Теперь всё будем отмывать. А заодно решим, что делать с инструментами. Смогу ли я крутить Витьке котлеты в этой мясорубке? Вот в этой самой, где от его бабушки... Нет. Однозначно. В коробку её, на выброс. Ножом этим стану пользоваться? Туда же его. И пилу туда же. Перчатки тоже, понятно. И фартук. Стамеску. Пусть, новую куплю. Всё новое, только не это. И кастрюлю. Жалко. Такая сейчас сотен пять-шесть, если не больше. Плевать. Неужели ты в ней что-то готовить надумаешь...

Эх, ванну бы другую поставить... Сейчас мне это явно не под силу. Ладно, пока буду в ней только под душем ополаскиваться и вообще почаще ездить к маме. А потом тоже поменяю. Но мыть её надо сегодня и зверски, чтобы ни молекулы не осталось...

Нет, голубушка, ложиться не будешь. Пока всё ототрёшь, как раз подойдёт время к контейнерам идти. Потом под душ... О Господи... туда... Ничего, дощечку под ноги подложишь, чтобы этого места не касаться. И только чистенькая уже в постель. А где я вчера? А-а, на кухонном диванчике, да ещё до этого на табуретке. Как не навернулась... Нет, сегодня нужно хоть немного выспаться, иначе что-нибудь забуду, упущу мелочь, а запалюсь по-крупному. Нет, не должна. Ни в коем случае. Мама... Витя...

...Вызвездило. И коты на контейнерах, как статуэтки египетские. Сколько же я их сегодня напугала... И чего туда лезут, ведь сытые все, толстые. Не для жратвы, видать, только для развлечения. Ну да, гуляют, бездельники, такая теплынь. Ночь, как на юге. И сверчки. Хорошо, что эти дни были серенькие, стояла бы жара, я бы точно не успела. А если покойник завонял, потом амбре уже ничем не убить. Сашка машину отхватил по дешёвке, в ней кто-то задохнулся. Да-да, помню, подвозил меня... это уже тогда с год прошло, наверно, а дух какой-то оставался гадостный.

Интересно, а в квартире сейчас как? Я-то принюхалась, а кто вот так войдёт... Как раскроешь дверь, сразу вдыхай... Нда, воздух скажу я тебе... Не тухлятина, но такая спёртость и запах от этого варева. Окна настежь. Все. Комары, мухи – пустяк, потом повыгоняю, всё равно Витьки пока нет. Освежитель почти полный, давай везде, в кухне особенно. Полы завтра с шампунем промоешь, где-то валяется тот, абрикосовый, какой мне не подошёл. Но пахнет он сильно, как раз... Изведём, не бойся, никто ничего не почует, не увидит, не услышит... Осталось последнее сказание – вот этот рюкзачок с костями и в его кармашке кольца. А посему ждёт тебя завтра дальняя дорога до кладбища. И если всё пройдёт удачно, то карта с казённым домом уже не выпадет никогда.

Пекло сковородное. И автобус, как назло, еле ползёт. Надо было пораньше съездить, зря я с этими полами завелась и с дверцей возилась больше часа. Но вообще-то правильно, когда вернусь, буду уже никакая. Мне теперь отсыпаться дня три... Нет, об этом не сейчас, об этом потом, сначала дело. И сойти лучше на следующей – у западных ворот, а то перед центральным входом можно наткнуться на знакомых, сегодня ведь воскресенье.

В августе кладбище – это что-то. Душегубка. И ведь деревья большие, казалось бы, должна быть тень, прохлада. Хренушки. Жарко, сыро и дышать нечем. И жуткая трава на всех могилах, по-моему, она ещё и воняет. Откуда такая дрянь насеивается, метра полтора в ней... точно, вот эти бодылья как раз с меня, значит, под метр шестьдесят. Водянистая, тварь, полудохлая, полусгнившая. А наверху, как для насмешки, такой миленький розовый цветочек а-ля геранька. Во, и к деду в ограду влезла, ну отсюда мы её быстро уберём. Давненько я тут не была, извини, дедуля. Видишь, во что вляпалась твоя любимица... и твоим подарком, подсвечником твоим... Ты уж там замоли, пожалуйста, чтобы меня простили...

Нет, к тебе в могилу мы закапывать это не будем. А вот в их семейное захоронение кое-что подсуну. Фаланги под угол решётки, а кусок берцовки у памятника Арикова прадеда – солидная стела, вряд ли её кто будет с места трогать. А рядом вообще какая-то древность... рассыпается вся, кто же догадался из песчаника ставить. И не так уж давно – умер этот товарищ в 1892, всего-то век с небольшим. «...улия»... Как-как? Уж не Смогулия? Вполне возможно. Хотя третья буква больше похожа на «а». Но первая «с», это точно. Слагулия? Смакулия? А может, всё-таки и Смогулия...

Вот тебе и разгадка того звонка. Арик говорил, что у него в Грузии дальние родственники и вообще кто-то оттуда в корнях. И если тут лежит его прапрадед, то по идее должен был бы наш Аристарх Леонидович носить эту фамилию. Ага, тогда и я тоже, ведь женщины редко остаются при добрачных. Нда, Надежда Смогулия, в моём положении куда как символично... Хотя иногда и муж брал фамилию жены, стал ведь его прадедушка Романовским, были, значит, свои соображения.

Но это прямо-таки знак свыше. Ночью той, первой, страшной, спрашивают, смогу ли я? Теперь тот же вопрос прямо с древнего памятника, из глуби времён... Смогу. Слышите, смогу! Я должна быть сильной. Обязана. Витя... В нём тоже ваши крови, помогите ему не остаться без матери. Помогите мне, ради Витюши помогите...

Сплошные Аристархи и Леониды... Солидное сочетание. Аристократы. Сплетение дворянских родов. А что плохого в этих именах... ну повторяются... традиция... Арик тоже хотел её продолжить, назвать сына Лёней. Я не против была. Инна не разрешила, потребовала, чтобы Виктором. Мы ей всегда уступали: Арик по привычке, я... да просто Арика жалела. Когда его отец узнал... кто же мне рассказывал... посмотрел он на Витьку и говорит: «Ну и хорошо, что в роду победитель появится, а то одни проигравшие». А где я тогда была? Ах, да, я же после родов с воспалением отлежала...

Кстати, Леонид Аристархович теперь тоже здесь. Да, вон он, в соседней ограде. Как раз перед нашим судом. Ты же Витюшке дедушка, кому как не тебе внуку помочь. И мне помоги. Ты меня один раз видел, и я тебе понравилась. Как ты тогда сказал... «Вы с Ариком будете счастливы, если Инна позволит». Не позволила... Ты сам её боялся, даже после развода. Ненавидел... я же чувствовала. Так поддержи меня теперь, дай силы... Попроси, чтобы меня не наказывали здесь, на земле, ведь это всё ударит по ним, а их некому защитить. Я тебя тоже пожалею, не буду в твоей могиле прятать её кости. Вон деревце на бугорке, корни повылезали, под них и засуну.

А остальное – в овраг. Как свалка разрослась, скоро с краями сравняется. Бросаем в разные стороны, где решётки из мусора торчат, сквозь них всё мелкое хорошо просыпается. А крупные остались? Две всего... Их мы подкинем этому новорусскому. У него наверняка руки в крови, так пусть рядом и останки убиенной лежат... Он сам, кажись, убиенный... Ни фига себе, сплошной бетон, чуть совок не сломала. Ладно, вот сюда затолкаю, под тую. Чёрт, корешок какой тугой... Им и обмотаю. Ну что ж, засыпаем и... Неужели всё?

Нет. Надо ещё от рюкзака отделаться. Тоже на свалку его, вот за этот венок. А кольца где? Ну, ты совсем... Ты же своими руками кинула одно в детскую песочницу, а другое на разделительный газон. Не помнишь? Вроде и помню, но всё как бы не со мной. И эти два дня... Сны при болезни такие: яркие, но нереальные. Так. Ладно. Соберись. Больше ничего от Инны не осталось? Вроде бы ничего, надо ещё дома проверить... Ты что это спотыкаешься? Вон скамейка в ограде, посиди. Теперь можешь не торопиться.

...Кто это кричит? Грач... Почему он такой большой... В плаще... Он по другой дорожке... Ну и пусть... Кресты интересные... Будто руки за голову и поворачиваются... Как мы в лагере... А этот с памятника подмигивает. Бред, конечно, но сама видела. Видела бред... Как кино. А вы этот бред ещё не видели? Зря, очень хороший. Обязательно посмотрите...

Грач приближается. Лицо у него человеческое. Но это грач, он же кричал... Кричал который сверху... Не всё ли равно... Теперь всё равно... всё-всё... равно... одинаково. Без разницы. Всё без разницы. Главное позади, и теперь всё... А что главное? А без разницы. Ничего. Теперь уже вообще ничего нет... Ни главного, ни второстепенного...

Что он спрашивает? Нет, мне не плохо. Домой? Да, наверно, пора. Проводить? Пускай, чего такого, я человек свободный. Нет, этот не из приставучих, под руку держит осторожно, только я и вправду всё время спотыкаюсь. Чего? Не умер ли кто? Нет, у меня все живы. Слава Богу. Хотя...

Нет, до дому меня не надо везти. Автобус недалеко останавливается, дойду. Спасибо. Всё в порядке, просто я недавно переболела. Ничего страшного, обычная инфекция. Да, поэтому и на кладбище заснула, слабость. Да, дома сразу в постель. Обязательно. Ещё раз спасибо.

Хорошо, успела сесть, стоя бы точно не доехала. Теперь можно подремать. Но не спать, а то остановку прозеваю. Почему-то кажется, что утро, а ведь сейчас уже седьмой час... Будто впереди ещё день, все едут на работу и я тоже... А когда мне на работу? Вообще-то в среду, но, может, эти два дня отдадут... Тогда в пятницу. Хорошо, день отсижу там, и опять выходные. Ещё два дня можно будет с Витюшкой... день плюс день... Что-то я заладила: день, день... куда утро не день, всё равно наступит день... Каламбур... Дурацкий между прочим. Но что-то в нём проскользнуло... Ага, «всё равно». Почему я эти слова повторяю? Мне что, действительно стало всё равно? Не знаю. Как это «не знаю», почему? А потому что всё равно...

...О Господи! Пропустите! Да на этой же, на этой! Да, проспала, убить меня что ли теперь... Хорошо, что дверь открыли. Ну, постояла? Встряхнись и поползли потихоньку. Подожди, тебе же в магазин надо, холодильник совсем пустой.

...Ну и долго ты будешь тут торчать? Мадам Тормоз... Чего в витрину уставилась? Творог там обезжиренный, ты его всегда ненавидела. Тебе что нужно? Сок. Ряженку можно взять. Шоколадку пососать полезно, силы восстанавливает. Пельмени... Класть их в эту морозилку? А потом они будут вариться в бульоне... Нет, с пельменями подождём. И вообще мясо... Давай лучше самый примитивный «Роллтон», голод заглушит и ладно.

А ведь голода нет. Ничего нет. Иду, как шарик воздушный, пустая вся. Может, оттого и падаю. И дома какие-то странные, и свет... Что-то не помню я такого оранжевого неба, а до заката ещё далеко... Наверно, со зрением нелады... Ничего, пройдёт. Главное – всё позади.

На кухне варевом не пахнет, но брызгалкой ещё пройдёмся. И в комнате. Ничего не забыла? Нет. Ни одной её нитки тут больше не найдут, ни одного волоска. Всё вымыла, оттёрла, выбросила. Не было ничего. Ни-че-го. Ни для кого. Никогда. Ни слова, ни звука. Даже под пытками.

А вот душ ты принять не сможешь, упадёшь в ванной, а тебе это совсем ни к чему. Надо бы, конечно, после кладбища... Ладно, вымой руки... выше, до локтя... и ложись. Хорошо, что бельё свежее... Теперь всё нужно свежее, всё новое... Новая будет жизнь... В чём новая? Не знаю. Я теперь буду другая... Мне трудно будет... Ничего, Витя, я вытерплю... для тебя... я должна...

...Да кто же так трезвонит?

– Арик? Нет, ко мне нельзя. Ни в коем случае. Нет! Сына посмотреть? Нет его, у бабушки. Болею я. Ничего страшного, простуда. Или грипп. Легче мне, легче, я сегодня уже из дома выходила. Нет, всё равно нельзя. Потом поговорим, что за спешка... Не знаю, почему ты себе места не находишь. Два дня, говоришь? Боже, какие мы чуткие стали... Ничего не случилось, абсолютно ничего, обычный грипп. И Витька в порядке, в день по пять раз созваниваемся. Нет. Я сказала «нет» и всё! Пока!

А вдруг он и вправду придёт? Не пущу! У него свой ключ... Он же до сих пор официальный владелец квартиры. Может, лучше к маме поехать? Далеко, хоть и пригородный, но посёлок, туда и автобус уже не ходит... да, десять часов почти, а он до девяти. Мотор взять... Я же еле на ногах держусь. Надо хотя бы сока выпить, загнусь ведь так... Будем надеяться, что не приедет. Зачем ему? Что он здесь забыл...

...Значит, кроме сока, ты ничего, голубушка не можешь. Даже печеньице не лезет. Хреновенько. Но надеюсь, выживешь. Славно ты придумала мелких пакетов накупить, через соломинку куда удобней, и за стаканом не бегать. Соси-соси, тут под диваном ещё четыре штуки... нет, три, один, кажись, пустой. А вот что у тебя уже битый час уснуть не получается... Странно, ты ведь на каждом шагу вырубалась... И на кладбище, и в автобусе, и в магазине чуть не отключилась. Арик со своим звонком, будь он неладен... А мне обязательно надо заснуть... Таблетки мамины снотворные... Они вредные и очень сильные, но других нет. Может, и так смогу, ещё часок поваляюсь, глюки посмотрю. Вон как тени от машин по стенам... вернее светы... куски света... нет, светов, они же разноцветные... Кусок того света, кусок этого... Опять?! Не смей на эту тему! Просто зайчики по стенам... Стены... это то, что с тенью? Почему в этом слове есть «тень»? Так задумано или случайно?

О Боже! Звонок! В дверь! Арик... Нет, я не смогу на него смотреть... в его глаза... И вообще он сюда... нет! Её дух ещё здесь... и будет девять дней... Ну почему у меня нет щеколды... Сейчас ключ вставлю – не откроет... Поздно. Щёлкает... Ну за что, за что мне такое...

– Уйди. Я тебя очень прошу. Очень-очень... Я понимаю, ты хочешь поговорить, но не сейчас. Не могу. Просто не могу и всё. Что? Ты много думал? Надо же! Похвально. А-а, как мама уехала... А до этого что же, пелена, говоришь, на глазах? Не надо мне про пелену, ты сам сделал свой выбор, не сваливай его на других...

Ну и что, что скучаешь? Будет у тебя новая дура и новых детей тебе народит... Как матушка тебе говорила? Что девок вокруг, что тюлек в Каспии? Вот и иди, лови...

Да нет, это не обида. Просто уже всё. Мне всё равно. Нет, с недавнего времени. Не о чем нам говорить. Да, ты прав, мне плохо, очень плохо... Ты всё равно не поймёшь. А если ты сейчас не уйдёшь, будет ещё хуже. Беда может случиться... Я тогда сама уйду... Да, я скверно выгляжу... Да, могу упасть. Но придётся уйти...

Не трогай плащ... Да, прямо на халат... А тебе что? Пусть жарко, плевать... Да, к маме... инфекция... значит, не к маме... Какая тебе разница куда... Я не могу с тобой... здесь... понимаешь? Не понимаешь... Нет у меня истерики... Я просто прошу тебя, умоляю, уйди...

...Зачем ты потащил меня на кухню... Ну и что дальше... Сижу я... Слушаю... Молчу... Чушь ты несёшь, бредятину, банальщину. Ах, любовь, ах, отцовский долг... Небось, думал, зальюсь я слезами и кинусь к тебе на шею... Не верю я ни в какое прозрение. Всего лишь посидел три дня без мамочки и соскучился. И чайник ты напрасно поставил. Там, на решётке, ещё могут быть брызги её жира... А в этой пепельнице я сжигала её паспорт... Зачем ты, Арик, зачем... Ты никогда не узнаешь, но... ты слишком похож на неё... я смотрю на тебя, а вижу... Оно съехало вниз, и показалась глазница... Я и так не могу теперь уснуть, а ты... А мне надо... надо... Если я не усну, я рехнусь... Ты хочешь, чтобы я рехнулась?..

Тебе всё равно... Журчишь, дорвался... Тебе же на всех было плевать, у нас в центре Вселенной только ты... Да что ты говоришь, «почувствовал, что сердце леденеет»? А я что, должна его растапливать? Тоже мне, нашёл Герду... Мне бы твои проблемы... Еще и торт достал... Идиот... Меня же сейчас вырвет от одних этих розочек... у неё на платье были похожие...

Нет, в ванную ты не входи, дай умыться. И правда, что-то со зрением, я себя в зеркале не вижу, вся расплываюсь до неузнаваемости. Спать. Если сейчас не усну, грохнусь на пол. А может, и просто сдохну... Всё равно... Но сдыхать лучше во сне. Таблетки в комнате, а вода здесь... Стаканчик из-под щеток... Теперь мимо кухни сразу туда... Вот они... Что смотришь? Я без них не усну. Не понимаешь? Ну, хорошо, вот ещё одну. Что, мало? Тогда ещё... И ещё... Теперь ты меня не добудишься... Что ты говоришь? Я тебя уже не слышу. И не вижу... Какое счастье...

Медсестра со шприцем. Опять...

– Не надо. У меня и так язык не ворочается...

Что? Доктор назначил? Тоже мне авторитет. Это когда-то слово «доктор» было символом мудрости... да, какого-то особого знания, недоступного простым смертным. А теперь это просто недоучка в белом халате... С проплаченным дипломом... Или тупой самодовольный баран, вроде горбоносого... как его... Конечно, теперь ещё и не запоминаю ничего, всё отшибли, ублюдки, своими лекарствами. Все ублюдки, и этот, с залысинами, и Риммочка-оптимистка с её вечными улыбочками. Дура, ты в скорбном месте, это дом скорби, поняла? И ты сестра милосердия, не просто медицины. Ничего она не поймёт. Нечем понимать – мозгов нет...

А остальные ублюдки. Уб-людки... Интересно, это от корня «люд» или «блюд»? Блюди себя... Соблюдайте дисциплину... Нет, наверно, от «блуд». Ублудил, наблудил и получился ублюдок. А кто блудил? Некто. Неопределённо-личный. Так «блуд» и «блюд» – это один корень? А «бляд»? Нет, «блядить» это не просто блудить, это изменять, предавать. И не мат вовсе, нормальное, полноценное слово, протопоп Аввакум ничуть его не стеснялся... и его производных тоже. И ещё кто-то... из классиков... из серебряного века... Да что же они из меня так всё повыбивали! Деградантка полная... Нельзя, нельзя, мне Витюшку поднимать... Сейчас вспомню, должна...

Ага, выплыло: «Матушка частенько его пользовала»... В смысле слово «блядь». И матом не считала – слишком хорошо знала старославянский. Умная была матушка у этой сволочи, Ахматова Анна Андреевна. А сынок этот, Гумилёв-младший, просто подонок, даже хоронить её не приехал. Говнюк. Но не дурак. Поди, себя самым крутым пассионарием считал. Щас. Крутой шизофреник – это да. Мозговитый – да, языков в башке держал, сколько в компьютер не влезет. Но насчёт пассионарности... Не лучше Арика...

А кто из нас не видит себя пассионарием? Я тоже видела... Тварь я дрожащая или право имею... Думала, что имею. Ни хрена. Никто не имеет этого права. А кто возомнил... Вот так, по мозгам того... Как меня. Смогу ли я... Не смогла. Не наше это дело, не смеем. Не смеем и всё. Никто. Потому что после этого жить уже нельзя. Мне придётся, я должна из-за Витьки, из-за мамы. И это будет самое тяжелое – просто жить.

Я выдержу. Только бы Арик на глаза не попадался. От его лица... Это непереносимо... Молчу, отворачиваюсь – сидит. Зачем? За что мне такое? Тварь я, тварь, дрожащая, ничтожная, только оставьте меня одну. Только не пускайте его сюда, прошу, умоляю... Смотрят хитровато и опять... Пока он здесь, я не встану, ни одной ноги не спущу, так и знайте, таскайтесь с вашими суднами, ещё и под себя делать начну. Мне теперь всё можно, я же сумасшедшая. И ни слова от меня не дождётесь. Буду молчать, пока язык не отсохнет. Вы моих слов всё равно слушать не хотите, так чего ради...

Опять его голос? О Господи... Он же был сегодня... или это вчера? Ничего не помню... Не надо, Боже, не надо, умоляю тебя, прекрати эту пытку... Когда же ты меня простишь...

– Как она?

– Почти без изменений. Ничего не ест, держим на капельницах, уговариваем выпить хоть глоток компота. Иногда удаётся. А бульон никак. При одном его виде и при виде мяса – сразу рвота. Причём удивительно стойкий рефлекс. Выяснить бы причину, но она практически не разговаривает. Только «да-нет» и то не всегда.

– А гипноз нельзя?

– Мы не имеем права без согласия пациента, а она категорически против. До истерики.

– Ой, нет, тогда не надо!

– Да и не получится. Если человек упирается, это очень трудно.

– Нет-нет, не мучайте. Просто хочется понять, с чего это вдруг...

– Тут может быть много факторов. Она болела, это и мать подтверждает, и подруга. Чем – неизвестно, но могла быть высокая температура. Плюс длительный стресс из-за вашего развода. Плюс на работе реорганизация отдела, многих рядом уволили – это же всё нервы. Мальчика в детский сад определяла – тоже, знаете, побегать по всем этим врачам и чиновникам. Плюс мог быть какой-нибудь неприятный разговор, который и оказался последней каплей.

– Да, тут как раз моя мама перед отъездом хотела к ней зайти. А матушка, если захочет, может и без всяких факторов так довести...

– Она заходила?

– Не знаю. Мама пока не звонила, а у Нади, сами понимаете, ничего не выяснишь.

– И не надо. Если был стресс, не стоит о нём сейчас вспоминать. Берегите её. Максимум заботы. Как можно чаще бывайте, просто сидите рядом, держите за руку...

– Она вырывает.

– Не настаивайте. Но в следующий раз попытайтесь взять снова. Она должна чувствовать, что нужна вам, что вы её любите. Хорошо, что вы не успели до конца оформить развод, а то потеряли бы на неё все права. Теперь же вам, возможно, придётся стать её опекуном. Вы к этому готовы?

– Да, конечно. Я её больше не оставлю. Это была самая страшная глупость в моей жизни.

– Слава Богу, вы это осознали. Держитесь. Ну, идите к ней. И будьте терпеливы. И подольше, подольше. Почаще и подольше. Для неё это лучшее лечение.

– Вы уже говорили. Спасибо.

Сентябрь 2007 года

#новеллы

Три дня Анастаси де Гро

2022-07-30T10:24:22.483Z

День первый

Эмиль поручил овец подпаску, отошел за камень к зарослям ореха и повалился на ворох листьев, накрытых тонкой сеткой свежего сена. Он обычно дремал на них после обеда, когда пригонял сюда стадо. Но в этот раз не дали. Подкатили две кареты, откуда-то набежали слуги, засуетились, расстелили перед валуном ковры, скатерти, расставили кушанья. И все это лишь для четырех господ: двух сеньоров и двух дам. Дамочки ничего, смазливые. Одна так вообще хоть куда, шустрая и в мужчинах явно понимает, а другая еще совсем зеленая. Девочка еще. Может, и не по возрасту, но по разумению.

Хотя рассуждает больше всех. А те ее подначивают. Подшучивают над ней, а она всерьез... Эмиль перевернулся на живот, подпер подбородок ладонями и принялся слушать.

– Ну, зачем ты так, Амалия? Неужели хочешь, чтобы молодые графы знали все твои секреты?

– Застеснялась, Стаси! А еще говоришь об абсолютной искренности! Вот и докажи, что тебе нечего скрывать. Я, например, от Гийома ничего не скрываю, он знает, какая я плохая, и потому любит. Ты бы смог полюбить добродетель?

– Никогда!

– Вот видишь! Рассказываю ему все и без каких-то там теорий. А ты со своей философией в последний момент начинаешь тушеваться. Где логика?

– А что за философия? – подал голос угрюмого вида брюнет с темно-синими глазами. – Девушка со своей теорией – это уже интригует.

– Давай-давай, познакомь Рауля, не все же нас мучить.

– Я доказываю Амалии, что все беды человечества оттого, что мы не знаем мыслей другого. Бог создал нас несовершенными. Если бы он захотел устроить рай на Земле, ему стоило бы только добавить еще один орган, чтобы мы слышали, что творится у каждого в голове... И в сердце тоже. Представляете, какая бы началась жизнь? Никто никого не может обмануть, обокрасть... Любое дурное слово пресекается на корню – его же слышат все! В считанные месяцы мы стали бы чисты и подобны ангелам.

– А если наоборот? Увидев... гм, услышав, что все вокруг испорчены, даже святые стали бы позволять себе всякие гадости...

– Нет, вы не правы. Человек по своей природе чист... ведь ребенок рождается безгрешным. Все черное заводится в нас потом из-за безнаказанности мыслей. Вот я, например, возьму и представлю себе... что я... я вас убила, вы лежите бездыханный, а я торжествую...

– За что же вы меня так?

– Придумаю, за что. Сочиню. Или даже хуже, воображу себя вашей любовницей...

– Ну, нет, это все-таки лучше! Рауль, ты не против? – захохотал Гийом.

– Не смейтесь, граф, я только для примера. Но ведь я при этом уже частично совершу грех прелюбодеяния или убийства. А поскольку мы все постоянно что-то такое на себя примеряем... Особенно, когда долго едешь, или после чтения романа... Вообразите, сколько вокруг нас подобных, еще не совершенных, но уже обозначенных грехов! Нет, если бы мы слышали мысли друг друга, мы бы себе такое не позволили.

– А вам не кажется, что тогда бы не зарождались великие идеи? Что мысли вообще были бы стреножены?

– Но великих, добрых мыслей люди бы не стеснялись. Стыдно только эгоистическое желание.

– Почему же? Нисколько! – обрадовалась та, что называлась Амалией. – Гийом, услышь, что я сейчас хочу!

– С удовольствием!

– Да не это! Глухой! Я просила вишенку, а совсем не твои губы! Кто же целуется за обедом! И платье мне помял...

Синеглазый и девица-философ деликатно отошли в сторонку и теперь стояли под кустом лещины в нескольких футах от Эмиля.

– Как видите, Бог не дал нам такого слуха. Не додумался. Приходится с этим мириться, – подытожил кавалер.

– Совсем нет! Бог специально не дал нам его, чтобы мы поняли, как нам этого не хватает. И поняв, мы догадаемся, что делать. А всего-то навсего нужно быть искренними, открытыми до конца. Не думать ни о чем дурном, не лгать, не казаться лучше. Просто стать такими, чтобы не было стыдно ни за одну самую маленькую мыслишку, и ничего друг от друга не скрывать.

– Чудесная идея. Так начните!

– Я с удовольствием. Но я буду одна. А другие... Все вокруг играют роли, и за этими ролями на видно людей. Амалия... то перед ним делает вид, что обижается, надувает губки, то изображает чуть ли не развратницу. Мне говорит, что Гийом ей безразличен, но проживет день без его письма и мечется, как тигрица в клетке. Где она настоящая? Как разглядеть под всеми этими масками?

– О, маска – страшно прилипчивая вещь. По себе знаю.

– И вам нравится ее носить? Впрочем, я не вижу на вас маски, вы никого не изображаете, а только прикрываетесь. Как веером, но без рисунка. Как книгой без названия. Не бойтесь, я не буду подглядывать, мне так даже легче разговаривать, потому что я вас не знаю. Знаю только, что вы – кузен Гийома и тоже граф. И еще догадываюсь, что вам, умному человеку, надоела болтовня мелкопоместной провинциалки.

– А вот догадки оставьте при себе, – серьезно и холодно ответил синеглазый. – Вы не слышите моих мыслей. И слава Богу!

Она вскинула глаза, пухловатая нижняя губа дрогнула, и чуть приоткрылась. Девушка не знала, как себя вести. Она приподняла плечи и зашагала к подруге, которую возлюбленный держал на коленях и клал ей в рот ягоды и конфеты.

Чудные эти господа! Эмиль повернулся на спину и стал смотреть в небо. Чего этому дураку надо? Такая девчонка... Созрела, хочет ласк, взять бы ее да и... Нет, болтают всякую чушь. Чтобы все знать до донышка... Представляю, что буду знать про всех, с кем мне Марта изменяла. Ведь убью ее, суку. А так вроде ничего, живем, троих растим, четвертый намечается...

Издалека доносился ясный взволнованный голосок:

– …и пока такая любовь не пришла, нельзя себя растрачивать. Иначе ее можно не узнать, не увидеть. Понравился кто-то, но спроси себя, это ли та самая близость душ, из-за которой пойдешь на все? И если нет, не надо ничего. Лучше прожить жизнь старой девой, чем обманывать и себя и другого...

Эмиль зевнул и закрыл глаза. Он не знал, что такое старая дева. В деревне их не было.

День второй

Стаси помогли спуститься из черной кареты. Площадь была за углом, там ее уже ждали, тихо рокотало море голосов. Но еще не время. Стражники завели ее внутрь Дворца правосудия, поднялись на второй этаж. В конце коридора распахнули дверь. Человек в черном сюртуке поднялся навстречу из-за стола.

– Вам придется подождать. Мы не можем начать, пока из Версаля не прибудет копия резолюции на ваше прошение о помиловании. Король ответил отказом, но бумага куда-то пропала, послали за новой. Задержка не будет долгой, думаю, все решится в течение часа, самое большее – двух. Посидите пока здесь. Можем выполнить ваше последнее желание. Обед, разговор со священником, письмо друзьям или родственникам?

– Я только что исповедовалась в тюрьме. Что-либо проглотить все равно не смогу. Пусть будет письмо.

– Хорошо, вот перо, бумага и конверт. Никто не станет вам мешать. Убежать или сделать что-то с собой вы все равно не сумеете: комната почти пуста, на окне решетка. Если что-либо понадобится, постучите, охрана рядом.

Стаси осталась одна. Подошла к окну и вздрогнула. Площадь внизу, и виселица в центре видна во всей своей красе. Не надо смотреть, у нее должно хватить сил написать Терезе. Почему не дали сделать это в тюрьме? Ах, да, она же была прикована к стене...

Тереза милая!

Когда получишь это письмо, ты уже будешь знать, что со мной случилось. Не верь ничему, все неправда и какой-то ужасный рок. Не понимаю только, почему Господь решил забрать меня таким жестоким способом, в чем я перед ним провинилась.

Я уже писала тебе, как великолепно началась наша поездка. Амалия не отпускала меня ни на шаг. Постоянно просила рассказывать всякие романы и старинные австрийские легенды моего дедушки. Ей нравилось, когда я рассуждала о любви, хотя часто надо мной похохатывала. Я не обижалась, она куда опытнее в этих делах. А тут еще со дня на день ждала, что Гийом сделает ей предложение.

В тот день мы обедали на лугу. Было чудесно: цветы, птицы, рядом паслись овечки – все, как на гобелене. Меня представили двоюродному брату Гийома, сумрачному, неглупому человеку, но, по-моему, я ему не понравилась. Потом он уехал к себе, а мы остались в охотничьем домике их семьи. Граф угощал нас каким-то фамильным вином. У меня закружилась голова, и я ушла в спальню.

Когда через пару часов я проснулась и спустилась к ним, Гийом лежал на полу в луже крови. Рядом с ним мертвая Амалия с кинжалом в руке. Не помню, что со мной было, кажется, бегала, кричала, звала на помощь, пока не появились слуги...

Вначале объявили, что Амалия сама зарезала жениха, а потом заколола себя. Но на ней было семь ран, в том числе под правой ключицей – не представляю, как можно себе такое сделать. Назначили судебное разбирательство, меня вызвали свидетельницей. Я, ничего не подозревая, туда явилась.

И вдруг королевский прокурор стал во всем обвинять меня... Что это я поочередно убила обоих. Представили мое платье в пятнах крови – я, конечно, испачкалась, когда их нашла.

Я пыталась объяснить, но мне никто не верил. Это ужаснее всего. Я же никогда в жизни не говорила неправды, никогда ничего не скрывала... Меня взяли под стражу прямо в зале и отвели в тюрьму. Потом было еще одно заседание, на котором вынесли приговор.

Сегодня все закончится. Я даже вижу из окна, где это произойдет. На суде не говорили о моем дворянском происхождении, называли только компаньонкой Амалии. И я умру, как простолюдинка, на виселице.

Я совсем одна. Тетя, у которой я остановилась, даже не пришла на последнее свидание. И в зале суда ее не было, наверно, стыдно иметь такую родню, как я. Я увидела там только одно знакомое лицо – Рауля, кузена графа. Смотрел на меня мрачно, значит, тоже поверил.

Но ты не верь, прошу тебя! Ты же меня знаешь... Да и зачем мне это, посуди! Амалия – самая близкая моя подруга еще с монастырской школы, Гийома я любила, как брата, хоть он и был великим насмешником. Но он меня тоже опекал, как младшую сестру. За что им это! И за что мне...

Я слышу, поднимаются по лестнице. Это за мной. Прощай, Тереза!

Твоя Анастаси

Она сунула листки в конверт и подошла к окну. Толпа стала еще гуще. Под виселицей уже стоял палач. Сейчас начнется...

Щелкнул ключ. Вошли двое в черных плащах с капюшонами. Стаси, не поворачиваясь, кивнула на письмо.

– Я закончила.

Один из вошедших посмотрел на адрес и опустил конверт в карман.

– Не беспокойтесь, перешлем. Наденьте пока вот это.

Он протянул такой же черный плащ. Когда девушка оделась, легко касаясь локтя, повел ее к двери.

– Прямо так, без цепей?

– Вы не убежите. Кстати, когда пойдем по коридору, постарайтесь не обращать на себя внимания.

– Почему?

– Не в ваших интересах.

Стаси усмехнулась. У нее еще могут быть интересы... Они шли запутанным лабиринтом комнат, лестниц, коридорчиков. Потом спустились в длинный темный проход, который все время изгибался, и не было понятно, есть ли у него конец. Снова лестница, винтовая. Зала, блестящий паркет. Небольшая комната с широким венецианским зеркалом. Перед ним столик с пузырьками. Запах мускуса и нарциссов. На диване призывно, как женщина, разлеглось кружевное свадебное платье.

– Одевайтесь.

Стаси не поняла. Оглянулась на скрытое в темноте капюшона лицо.

– Зачем?

Незнакомец развязал тесемку на ее плаще, отбросил его в сторону и кивнул на белое платье.

– Наденьте это.

Стаси провела рукой по своему балахону смертницы.

– Зачем? Меня уже переодели.

– Таково желание графа. Это его подарок.

– Подарок мне? Теперь?

– Он хочет, чтобы вы сегодня были красивой. Поторопитесь.

Люди в плащах удалились. Стаси стянула балахон. Откуда-то появилась служанка, закинула его в ящик комода и стала помогать облачаться в подвенечный наряд. Все от белья до перчаток было вершиной роскоши и утонченного вкуса. Господи, какая глупость! Не все ли равно, в чем это тело отвезут в некрашеном гробу на пустырь и там закопают без креста. Выкаченные глаза, синий язык и это платье... Зачем такая насмешка...

Подошел цирюльник, посадил перед зеркалом и начал щипцами укладывать волосы. Только этого еще не хватало. Она терпела. Она решила все сегодня стерпеть и не роптать. Это испытание. Там она поймет, за что ей такое...

Из обрамленного золочеными амурами стекла на нее смотрело бледное испуганное личико. Нет, я должна выглядеть не так. Я должна быть спокойной. Показать презрение к смерти. Показать, что я невиновна, иду прямо к Господу, и презираю своих убийц. Да, я выше их, я уже почти что там. Стаси попыталась изобразить гордую усмешку, но у нее плохо получилось.

А ведь я сейчас играю роль. Бесстрашная, уверенная... Это не я. Я боюсь. До тошноты, до истерики. Я просто скрываю. Они заставили меня играть, делать, что я ненавижу больше всего. Неужели брат Гийома был прав, человек не может прожить, не играя? Я хотела всегда во всем быть искренной и просила этого от других. Почему я должна в себе чего-то стесняться, что-то скрывать? И что скрывать другим? Зачем? Но вот на пороге небытия мне приходится изображать какую-то незнакомую, вычитанную в книгах тетку. Потому что стыдно. Потому что нельзя выйти на площадь и попросить: не убивайте меня! Я ни в чем не виновата. Отпустите... Это стыдно. А приговорить ни за что – не стыдно. Не стыдно биться в судорогах... Не стыдно на это смотреть, жадно, азартно...

Сзади скрипнула дверь. Она оглянулась и поднялась навстречу. Рауль... Вперился в нее тяжелым синим взглядом. Пауза затягивалась. Стаси уже хотела что-то сказать, но вспомнила, что по этикету разговор должен начинать более старший и высокий по положению.

– Вы очаровательны, мадмуазель, – холодно произнес граф.

– Благодарю вас. За комплимент и за наряд. Но мне это уже ни к чему.

Перестала владеть лицом. Наверно, опять выгляжу испуганной дурой. Спокойнее. Только бы голос не дрожал. Нет, он вроде бы не подводит.

– Считайте это моей прихотью. Я с того дня мечтал сделать вам подарок, но боялся, что вы не примете. А мне очень хотелось узнать, как вы выглядите в подвенечном платье. Подумал, что сегодня вы не откажетесь его примерить. Ведь вам не приходилось такое надевать?

Она покачала головой.

– Нет. Но именно сегодня... Зачем? Это жестоко... Я понимаю... вам приятно мучить меня. Но знайте, – ее голос поднялся и зазвенел, – я не убивала вашего кузена. Я никого не убивала. Это клевета...

Он, не мигая, смотрел в ее глаза. Стаси начала путаться в словах.

– Не подумайте, я не пытаюсь оправдываться... Пусть все свершится. Но я невиновна... Просто знайте это...

– Я знаю.

– Правда? Спасибо...

– У вас прекрасная выдержка – я так и не дождался слез. Пусть она вам не изменяет. Сейчас вы должны сделать выбор – самый главный в вашей жизни. В этой комнате две двери. Если вы шагнете к той, в какую вошли, вас проведут по тем же коридорам туда, где вы писали письмо. И через полчаса за вами придут. Финал вам известен. Переодеваться не надо – вы будете самой нарядной из всех, кто расстался с жизнью на этой площади. К тому же девушек часто хоронят в подвенечных платьях, особенно, если она чья-то невеста.

– Я никогда не была невестой.

– Это вы так думаете. Но, возможно, кто-то считал вас...

– Нет. И слава Богу, обо мне некому горевать.

Снова пристальный хмурый взгляд.

– Если вы направитесь к другой двери, все будет гораздо сложнее. Вам придется пойти против вашей природы и на целые сутки стать паинькой...

– У меня есть сутки?

– В этом случае будут, я гарантирую. Придется делать все, что я вам скажу. Безропотно. Разыгрывать разные роли. Несложные. Выполнять мои прихоти. Всего сутки. Дальше снова можете стать собой.

– Знаете, чем притворяться, лучше...

– Там вам тоже придется притворяться. Только роль другая – осужденной убийцы. Раскаявшейся или нет. Но что бы вы ни задумали, вас там воспримут только так.

– Значит, в обоих случаях игра, ложь?

– Да. Я помню, как вы это ненавидите, но такова судьба. Небеса наказывают вас за гордыню. Так что вы выбираете?

– А что бы вы мне посоветовали?

– Ну и характер! Не устаю поражаться! Нет, чтобы сказать: выбираю жизнь. Сутки ли, двое, пятьдесят лет ли – сколько Бог даст. Но не хочу уходить в неполных девятнадцать. Нет, стыдно ей, видите ли. И должен решать я. Или вы уже вошли в роль паиньки? Ладно, я бы на вашем месте выбрал вторую дверь, в первую вы всегда успеете. Но только делайте это побыстрее. На двух площадях вас ждут огромные толпы. И там и там вы должны сыграть главную роль. На обеих одновременно, конечно, оказаться не сумеете, но все же поторопитесь, уважьте людей.

Стаси криво улыбнулась и шагнула к нему. Граф поклонился.

– Ваш выбор принят. Теперь, – он повернул к себе ее лицо, – Телье, добавьте на губы кармина, чуть-чуть, не опошлите. Так. Теперь смушки.

– Я не люблю смушек.

– Вы уже паинька, забыли? Телье, одну налепите на природную родинку около уха, остальные по вашему усмотрению. И еще немного оттените глаза. Да, не больше. Локоны на лоб. Эти на виски. Теперь все прикрываем вуалью и в путь. Тут недалеко. Ах, да, чуть не забыл. Я приготовил вам кое-что на шею, – Рауль вытащил бриллиантовое ожерелье. – Ей-богу на девушке это смотрится лучше, чем пеньковая веревка.

Карета проехала всего пару кварталов и остановилась перед собором. Толпа радостно кричала, на Стаси и графа сыпались цветы. Девушка вопросительно посмотрела на него. Рауль взял ее под руку и тихо сказал:

– Никакого удивления на лице. Счастливая улыбка, влюбленный взгляд. Надеюсь, сумеете?

– Постараюсь.

Что за глупость! Их всерьез принимают за жениха и невесту. Даже священник... Да, обычный обряд. Что он спрашивает? Согласна ли я?

Стаси взглянула на графа. Он одними губами показал: скажи «да».

Сказала. О, Господи, еще и кольца. Для чего? Где-то внутри нее оставалась комната с видом на площадь. Она должна туда вернуться. Там все по-настоящему, все серьезно, безысходно, как и должно быть в жизни. Зачем она согласилась на эти дурацкие игры… Да еще в последние часы...

Они опять куда-то едут. Поля... Так что произошло? Куда ее везут?

– Роль паиньки предполагает, что я не задаю вопросов?

– Отчего же. Можете спрашивать.

– Скажите, граф, что сейчас было... в церкви?

– Ваша свадьба.

– Так это что, всерьез? Это не маскарад?

– Не знаю, как вы относитесь к таким вещам. Для меня это серьезно. Я только что перед Богом и людьми назвал вас своей женой.

– Зачем? – у Стаси перехватило горло. – Зачем это вам? И что теперь?

– Как что? Семейная жизнь, дети.

– Дети? У меня?

Она чуть не плакала. Взгляд скользил по бархатной обивке кареты.

– А что там... на другой площади?

– Там уже поняли, что совершен самый дерзкий побег последнего десятилетия. Приговоренная исчезла прямо из Дворца правосудия. Людям на площади сразу не скажут, объявят, что казнь перенесена. Но потом все равно слухи просочатся.

– Так меня ищут?

– Безусловно. По всем кустам, сараям, подвалам. Сегодня облазят ближайшие мансарды и веселые дома. Будут обшаривать стога и фермы. Но никому не придет в голову, что во время облавы беглянка была в двух шагах и спокойно сочеталась браком с братом убитого. Солдаты заходили в церковь, осматривали толпу, но на невесту даже не бросили взгляда. Не догадались.

– Но вам... Рауль... вам это зачем? Вы хотели меня спасти? Но связывать себя с такой...

Слезы все-таки хлынули. Рауль протянул ей платок.

– Успокойтесь. А я попробую объяснить. На том пикнике я увидел самую интересную девушку из всех, что раньше встречал. А встречал я, поверьте, немало. В этой же странным образом сочеталась провинциальная чистота и непосредственность с природным умом и весьма приличными для девицы знаниями. А уж как она философствовала на тему любви, в которой не понимала решительно ничего! Но это было забавно. Искренность во всем. И никаких ролей. Роль – это ложь, и все беды именно из-за этого. А в чувствах нужно всегда сомневаться и постоянно спрашивать себя: настоящее ли это? И без любви, все сокрушающей, огромной, – ни одного поцелуя. Так? Я правильно усвоил урок?

– Да...

– У меня хорошая память. Я подумал тогда: добиваться такую девушку все равно, что просить ласк у античной статуи. Пока она будет разбираться в своих чувствах и сопоставлять их с классическими образцами, я сам забронзовею. А жаль. Никого из женщин мне так не хотелось прижать к груди и разуверить во многих ее аксиомах.

И тут бедняжка попадает в неприятную историю. Кому-то очень выгодно свалить на нее вину за нераскрытое преступление. Версия о самоубийстве Амалии вскоре лопается, свидетельница превращается в обвиняемую.

Я с самого начала знал, что это дело сложное, в нем задействована политика, наследство и Бог еще знает какая паутина интриг. А их жертвой должна была стать юная провинциалочка. Я не хотел этого допустить. Конечно, можно было добиваться пересмотра дела или по-другому устроить побег. Но я подумал, что только вот таким выбором между петлей и венчанием смогу сделать тебя своей женой.

– А если бы я пошла к той двери?

– Я бы тебя отговорил.

– Но как же так... без любви...

– О своих чувствах я помолчу. А ты в ближайшие дни станешь любить меня без памяти.

– В благодарность?

– Не только. Сегодня, пока ты паинька, получишь от меня первый урок. Завтра, надеюсь, захочешь узнать и второй. А потом... Обещаю тебе год безумного счастья, а дальше уже – как Бог даст.

– О чем это вы? Так не бывает. Ведь близость душ...

– А мы начнем с близости тел. И посмотрим, что получится. И начнем довольно скоро – вон уже виднеется мой загородный дом. Там нас ждут мои друзья, хороший повар, старое вино и широкая постель, на которой, говорят, предавался любви сам Людовик XIV, а этот король знал толк в таких делах.

– Все-все, отменяю на сегодня все уроки. Этим невозможно заниматься, когда девушка дрожит. Что с тобой?

– Я уже не дрожу.

– Все равно вся сжалась, скукожилась. Тебе холодно?

– Не знаю. Наверно, нет.

– Иди сюда, на плечо. Оно теплое. И я весь теплый. Успокойся, мы будем просто лежать и беседовать. Ничего не понимаю, утром ты не дрожала. Неужели я страшнее, чем палач?

– Нет, я не боюсь вас...

– Тебя.

– Да-да, прости. Я не боюсь тебя. Особенно сейчас, в темноте.

– А на свету? У меня что, такое страшное лицо?

– Ты красивый. Но никогда не улыбаешься, и мне кажется, что ты злишься на меня.

– Это одна из ролей. Маска, что прилипла на всю жизнь. Я был моложе Гийома, но хотел, чтобы наш дед тоже принимал меня всерьез, поэтому не позволял себе улыбаться и старался веско говорить. И вырабатывал холодный бесстрастный голос.

– Нет, голос у тебя добрый.

– Это только с тобой.

– Нет, ты и за столом рассказывал... так мягко, чудесно... Особенно про солдата охраны, которому дали гашиша. И как меня увели... А этот, в парике, это он был в темном плаще?

– Да, это Теофил, секретарь тайной службы, мой друг.

– Я узнала его. Но почему-то еще за столом начала дрожать. Хотя понимала, что мне ничего не грозит.

– Это после пережитого страха. Бывает. Но сейчас ты вроде бы оттаиваешь. Согрелась?

– Кажется, да. А ты... ты оттаешь?

– В смысле?

– Ты научишься улыбаться, шутить?

– Тебе бы этого хотелось?

– Да. Очень.

– Тогда придется. Начну прямо сейчас. Попробуй мои губы, чувствуешь улыбку?

– Не совсем...

– Пальцами трудно нащупать. Коснись губами. Ну что, убедилась? А теперь я попытаюсь узнать, улыбаешься ты или нет...

Рауль в долгополом халате вышел из спальни. Слуга протянул ему набитую трубку и бокал. Теофил поднялся навстречу.

– Уснула?

– Конечно. Заласкал, утомил. Да еще после такого дня.

– Досталось девчонке. Удивляюсь, как она держалась.

– Она чудо! Ангел. Чиста еще, неразбужена, но я чувствую в ней такую скрытую страстность...

– Увози ее побыстрее. Когда собираешься ехать?

– Завтра в полдень. И сразу к границе.

– Да, не тяни.

– Но ты вроде говорил, что ей уже нечего бояться?

– Не совсем так. Как графиню ее теперь не могут повесить. А для изменения приговора нужно новое судебное заседание, на котором поднимутся кое-какие подробности. Но зачем ей еще один арест, тюрьма, и прочие муки? Пусть отсидится за границей, пока я это не раскопаю до конца.

– Очень на тебя надеюсь. Хорошо бы все закончилось без нее, чтобы вернулась полностью оправданной.

– Постараюсь. Но ты же понимаешь, чьих рук это дело. Тень ляжет на весь ваш род. Потому-то ее и подставили, чтобы не затрагивать честь графской семьи.

– Теперь она сама в этой семье. И вообще Гийому надо было раньше решать дела с младшими братьями, не дожидаться такого конца. Впрочем, ты вряд ли что докажешь. Выясни только, кто непосредственно убивал, и ладно. Слава Богу, что я им не родной.

– Но если правильно обосновать обвинение и добиться торжества справедливости, ты мог бы стать единственным наследником и их ветви.

– Мне не нужно ни их привилегий, ни их денег. Постарайся только, чтобы ее больше не касалась эта грязь.

День третий

– Кто там, Анюта?

– Письмо вам, Настасья Павловна, из Москвы.

– Что, Стаси, неужели от Теофила?

– Да, он уже в России. С Фредериком. Завтра-послезавтра будут здесь.

– Наконец-то... Не плачь, Стаси. Что-то у тебя нервы последнее время...

– Прости, Рауль. Я не видела его больше четырех лет. Ему уже десять. Узнает ли маму...

– Узнает. И сестер полюбит, я уверен. Он должен быть умным, это же наш сын. Но я хотел с тобой посоветоваться, что из нашего прошлого ему стоит знать, а что нет.

– Пока ничего. А может, и в дальнейшем.

– И это говорит женщина, которая считала, что нужно быть абсолютно искренней и полностью открытой.

– Считала. Тогда мне нечего было скрывать. Но после этого столько воды утекло. И такой мутной она бывала, и такие водовороты кружили нас, и столько было в ней боли и крови...

Ладно, историю, как ты спас меня от петли, он, может быть, и поймет. Со временем. Но как рассказать про мои путешествия в крестьянском платье, когда ты два месяца прятался в подземной каморке замка? Как я перепугалась, когда этот пастух узнал во мне сеньору, которую когда-то видел на пикнике. Как плакала у него на плече, когда Эмиль согласился оставить у себя Фредерика...

– Это как раз придется объяснить, он же будет спрашивать, почему мы его бросили.

– Наверно. Но не сейчас, потом... Поймет ли он, что ты чувствовал, когда тебя схватили и должны были наутро отправить в революционный трибунал? Надо ли ему знать, как я разыгрывала легкомысленную девку и лобызала юнца с кокардой, что охранял твою комнату? А потом что, обрисовать в подробностях, как я воткнула ему в горло кинжал? А мальчишка-то был моложе, чем я в день нашей свадьбы...

Может, еще рассказать, какими словами ты обозвал меня, когда я вошла к тебе в его форме с окровавленным воротом, и как не хотел выходить...

– Но почему ты не сразу поднесла свечку к своему лицу?

– Боялась, что ты вскрикнешь и там услышат... Описывать ли ему сумасшедшую ночную скачку, твоего загнанного коня и этот жалкий кустик в чистом поле, где мы прятались в ожидании погони? Не было в этом ничего героического... И там, на перевале, когда шли к моим австрийским родственникам... Темнота, ледник, один тонкий плащ на двоих... Ты вспоминаешь это, как высшую точку нашей любви... и по страсти, и по реальной высоте горы... Но наше бегство может показаться весьма жалким. Сможет ли он понять?

– Когда-нибудь сможет. А мы еще припомним тот монастырь, куда попросились под видом двух подмастерьев. Как ловко ты изобразила заболевающего мальчика... С какой заботой нас там приняли... А в благодарность мы осквернили их святую келью безумной ночью...

– Улыбаешься... Это теперь нам с тобой многое кажется веселым, а тогда мы трусили, бежали, пресмыкались перед незнакомыми людьми. И в этой русской столице все ли было гладко? Нужно ли ему знать про нравы здешней придворной жизни? Тем более что за эти последние месяцы после смерти императрицы все так сильно изменилось...

– Ничего. Главное, чтобы мы не менялись.

– Ты думаешь, это возможно? В тот день ты сказал, что судьба наказывает меня за гордыню. Но это было только начало. Сколько ролей мне пришлось сыграть с тех пор, сколько придумать лжи, во что только не испачкать свои руки... вплоть до крови того мальчишки...

– Ты сделала это во имя любви.

– Да. Это ты тогда угадал правильно, хотя и начал все с обмана. Кстати, совершенно напрасного, я бы и так могла в тебя влюбиться, если бы ты не изображал буку.

– Это был щит, и я за ним прятался. Неужели ты до сих пор не поняла, что мужчины без улыбки с высокомерными интонациями – самые неуверенные в себе? А кто пытается при этом читать дамам нравоучения, – вообще самый жалкий трус. Нападение – лучшая форма защиты, только маска сильного, наглого всезнайки спасает его от поражения.

– Какого поражения?

– Нравственного. Как правило, так ведут себя те, кого раньше обижали женщины.

– Тебя обижали?

– Кажется, нет, но я очень этого боялся.

– И делал все, чтобы боялись тебя?

– Да. И выращивал маску человека, недоступного чувствам и сомнениям. В ней легче жить. Многие принимают тебя за героя.

– Почему же ее снял?

– В ней холодно и одиноко. И еще боялся, что вживусь в это чудовище, а ведь я таких ненавидел. Слишком хорошо понимал, откуда они берутся. И еще хотел, чтобы ты увидела мое истинное лицо... Ну что за моветон! В твоем ли положении залезать мужу на колени, да еще целоваться средь бела дня!

А если дети забегут?

– Ну и пусть. И все же до сих пор не пойму, откуда ты знал, что я...

– Полюбишь? Иначе и быть не могло. Когда я впервые встретил тебя, сразу понял, что мы – две створки одной раковины и можем быть только вместе, а поодиночке превратимся в нечто безжизненное и окаменевшее.

– Хорошее сравнение. Когда-нибудь ты расскажешь его Фредерику. Тогда, возможно, он поймет и остальное. Но это случится, только когда он сам полюбит. И все же мне иногда бывает горько, что я уже не та простушка, мечтавшая о всеобщем обмене мыслями и чувствами. Смешно, но сейчас я не хотела бы их показывать даже собственному сыну.

– Вот в этом ты не права. В твоем выдуманном мире, где все слышат, что творится в голове другого, жить было бы слишком просто. И там очень трудно испачкаться, как в только что вымытой и прибранной комнате. Судьба же преподносит нам сюрпризы. Спасая себя и других, человек может пойти и на обман, и на убийство. Но главное, чтобы это осталось болью, испытанием, грехом, который несешь, как крест, и, отмаливая его, очищаешься. Чтобы это не стало нормой жизни, когда ушла опасность.

Ты когда-то говорила о разрушительной силе безнаказанных греховных мыслей. Так вот и мысль, и даже поступок не страшны, если они не изменяют твою душу. В этом и есть величие нашего экзамена под названием «жизнь», что мы сдаем перед Богом. Выдерживает испытание прошедший через грязь и кровь, но сохранивший при этом чистоту. И Господь скорее примет к себе не того, кто не видел грязи, а к кому она не прилипла. Такое удается единицам. Но ты это смогла. И мне остается преклонить колени...

– Ну все, пошла патетика! Господин Цицерон, слезьте с котурнов!

– Ораторы котурны не надевали...

– Все равно слезь. Ты меня убедил, не будем давать зароки, что рассказывать детям, а что нет. Жизнь сама подскажет. Мир куда разумнее, чем кажется нам в юности, но понимаешь это не сразу.

– И не всем удается понять. Тому пример – события в нашей прекрасной Франции. Слава Богу, что мы успели убежать из этого созданного людьми рая на Земле. Рай с точки зрения жестоких детей...

– И там повзрослеют. Взрослость приходит со страданиями, а их уже было достаточно.

– Я тоже мечтаю о празднике всеобщего прозрения. Чтобы можно было пройтись по набережной Сены, не боясь, что завтрашний день станет для тебя последним. И французские портные... Как я соскучился по настоящему мастеру! И твоему вновь полнеющему животику не помешали бы оригинальные фасоны...

– Тебе не нравится моя фигура? О, неблагодарный! Разве не ты тому виной?

– Сдаюсь! Ты самая очаровательная женщина в России.

– И только?

– И во всей Европе.

– Льстишь. Но все равно приятно.

– Хочешь, я, как Парис, подарю тебе яблоко с надписью «Прекраснейшей»?

– Хочу. Только напиши не по-французски «Belle», а на русском. Что, трудно?

– М-да, боюсь не справиться.

– А я освоила. И не говори после этого про плохие женские мозги.

– Никогда бы не позволил себе даже такой мысли. Но жду не дождусь, когда мы сможем забыть этот язык...

Мечтам графа и графини де Гро не суждено было сбыться. Реставрация произошла слишком поздно: дети к тому времени уже получили в России чины, завели семьи и не захотели переезжать в чужую для них страну. Только через век с лишним их потомки вновь оказались во Франции, когда мысль о неразумном устройстве мира и детская мечта о создании рукотворного рая пустила корни на русской земле.

Лето 2006 года

#новеллы

Хороший, крепкий был коньяк...

2022-07-30T10:15:37.816Z

Так и знала, что не застану я Алку. По-другому и быть не могло: чтобы она в такое пекло сидела на своём одиннадцатом и жарилась, как в духовке... На даче сейчас Аллочка, или на море, или в другом приятном месте. Только адрес мне её неизвестен, и коротать время до ночи придётся в одиночестве.

И покормить бедную странницу некому – разве в столовке кормёжка... так, заправка организма горючим, причём самым низкооктановым. А Алка даже обычную яичницу умела превратить в деликатес... Нет, лучше не вспоминать. В ближайшие полчаса мне предстоит посещение весьма неаппетитного заведения с тошнотными запахами, и именно там придётся обедать. Поэтому нужно решительно, по-деловому настроиться на такой серьёзный процесс и не мучить себя всякими пищевыми ностальгиями.

Но уцелевшей с совдеповских времён столовой, где я перекусывала в прошлый приезд, больше не было, а на её двери теперь красовалась прямо-таки новогодняя блестящая надпись «Пиццерия».

Впрочем, внутри мало что изменилось. Только прилавок теперь с другой стороны, а напротив нечто вроде стойки бара с мощной баночно-бутылочной выставкой. Но крепкий алкоголь здесь продавать запрещено, эта пестрота – всего лишь пиво, тоники, всякие «отвёртки». А рожи за столиками наоборот серьёзно-алкогольные, очень даже конкретные рожи. Для них бы куда больше подошли толстостенные пивные кружки моего детства и плавающие в пенных лужицах скелетики воблы. Прямо на столах всё это трепыхалось, как сейчас помню, и было для таких товарищей куда естественней, чем мозаично-весёлые пиццевые кусочки в прокуренных дочерна зубах...

Мои наблюдения аппетита не прибавили, я давилась, мучительно соображая, что за грибы запекли в этой пицце и какие от них могут быть последствия. Подобные мысли тянули за собой желание тоже залить это блюдо чем-нибудь покрепче – не поможет как противоядие, так хоть думать о плохом перестану. И что только не придёт в голову непьющей бабе... Плохо быть в чужом городе, даже там, где когда-то жила.

Я уже давно чувствовала на себе чей-то взгляд, но не поворачивала головы, не хватает только объясняться с одним из этих. Но тут боковым зрением заметила, что некто очень рослый направляется к моему столику. У меня пополз вперед подбородок, и губа напряглась прямо над клыками – все мы немного звери, когда готовимся к обороне. И вдруг знакомый голос прогудел над самым ухом.

– Приветствую вас, товарищ адвокат! Какими судьбами? Обратно переехать решили?

Юрло! Сколько зим... и почти не изменился. Я так обрадовалась бывшему подзащитному, что чуть было не назвала его этой кличкой, спохватилась в последний момент.

– Рада вас видеть, Юрий Григорьевич! Нет, возвращаться не в моих правилах, просто собирала здесь бумаги для одного клиента. А вот вы, я смотрю, как раз вернулись...

– Да. Тоже не собирался. Но сестра стала прибаливать, Янка замуж вышла, домик совсем развалился. И больше не тянет мотаться по другим землям, на своей надо жить.

– Тем более обидчица ваша теперь уже не сможет досадить.

– Это точно.

Сел напротив. Посмотрел в мою тарелку, улыбнулся.

– Оставьте вы всё это. Давайте я вас лучше на шашлычки приглашу, совсем рядом новое заведеньице открыли. И посидим, как люди, на веранде, на ветерочке, а то тут не то что пиво, мозги прокисают.

– Мои прокисли сегодня в судебном архиве – вот где духота. А насчёт шашлыка... предложение ваше принимается, только каждый платит за себя, договорились?

– Да бросьте вы, Светлана Викторовна, у меня сейчас с заработком всё в порядке. Тем более баб по ресторанам не вожу, а угостить хорошего человека всегда приятно, к тому же мою спасительницу. Я вас тогда так и не отблагодарил как следует.

– Расплатились вы со мной полностью, а что сверх того, уже можно квалифицировать как...

– Ладно-ладно, не будем вспоминать. Моя благодарность не в деньгах, а в сердце, – Юрло отобрал у меня стакан, подхватил мой кейс и направился к двери. – И знаете, за что я вам особенно признателен? За вашу Гретхен. Тюрьмы я не боялся, но когда эта фурия начала...

О, Гретхен... Более колоритной фигуры я за всю свою жизнь не встречала, а уж чего только не насмотрелась. Когда возмущённая мягким приговором чеченская истица кинулась на Юрия и, вырываясь из рук державших её милиционеров, завопила, что теперь ему не жить, диким пламенем изнутри, дескать, выгорит, Аллочка моя не на шутку испугалась. Энергетика, говорит, у бабы жуткая, если приговорила его к смерти, и вправду долго не проживёт, защищать надо мужика. Я, конечно, ни во что такое не верила, но пусть на всякий случай...

И привела мне тогда Алка в адвокатскую контору это чудо. Во всех смыслах: Гретхен и занималась всякими там мистическими чудесами, и глаза у неё были чудесные, и размеры чудовищные, и чудаковата была. В этой Гретхен (по паспорту – Маргарите Михайловне) удивительным образом сплелись крови обрусевших немцев и какого-то северного народа. Не знаю уж, кто ей помогал – Мать Моржиха или духи Брокена, – но Юрий тут как раз заболел, экстрасенсорша просидела с ним всю ночь, чем-то обкуривала и отпаивала, и мужик наутро поднялся. И вдруг во дворе шум, выползает эта чокнутая Луиза, хрипит какие-то проклятия, а изо рта и ушей у неё кровь течёт. Увезли в больницу, и она умерла в тот же день непонятно от чего. А Гретхен объяснила, что это она перенаправила на Луизу её же собственный смертельный заряд. Чушь, конечно, полная, но факты налицо. Вот и не верь после этого во всякие там энергетические прибамбасы.

Кстати, и чеченцы поверили. До этого, говорят, орали, что никуда отсюда не денутся, скорее все мы, русские, уедем, а тут снялись тихонько и исчезли в неизвестном направлении. Только старик их перед отъездом окликнул меня и сказал: «Зря вы его защищали. Он плохой человек». Мне их нелюбовь к Юрло понятна, но с чего этот тип взял, что я должна её разделять...

– А что с этой Гретхен, жива ли?

– В Подмосковье переехала, какого-то нового русского оберегает от козней врагов. Но иногда появляется, брата навещает. Пару раз виделись.

– Только это не моя заслуга, Юрий Григорьевич, Это Аллочка вам её разыскала.

– Но по вашей ведь просьбе. Нет, Светлана Викторовна, вы не только адвокат хороший, но и друг.

Я криво усмехнулась. Не раз слышала такую фразу, но это неправда, я с подзащитными обычно не дружу. Давний зарок, с тех пор, как один из них стал моим мужем, а потом... Нет уж, лучше не вспоминать.

Шашлычная оказалась действительно за углом, и балкончик очаровательный, с настурциями и диким виноградом. И столиков всего четыре, да и те полупустые. Но мой спутник переручкался почти со всеми посетителями, потом и в центральном зале его кто-то облапил. Известная фигура в городе этот Юра Горлов, он же Юрло, ещё до армии, говорят, был известным, когда школьником разносил по домам демократические газеты и рисовал плакаты для первых разрешённых митингов. А девятнадцатого августа рванул к Белому Дому и даже попал крупным планом в кадры какой-то кинохроники.

Когда же вернулся из Чечни с висящей на бинте рукой и заледеневшими глазами, за ним вообще ходили толпы мальчишек. Секцию какую-то ему тогда поручили, кажется, что-то связанное с единоборствами. И в местную думу его пытались засунуть, но Юрло обиделся на нечистые приёмы предвыборного пиара и снял свою кандидатуру. Всё это мне рассказывали, когда я хваталась за голову перед началом заседаний. Зал суда не мог вместить и десятой части желающих, все были распалены до бешенства, на свидетелей обвинения кидались чуть ли не с кулаками, и я боялась, что дело дойдёт до этнических разборок. Тем более что эти кавказцы вечно лезут на рожон даже в центре России. Чего добиваются, идиоты...

Дело Юрло было настолько глупым, что я поначалу не знала, как строить защиту. На Юрия Григорьевича средь бела дня напала соседка-чеченка, стала его колотить и кричать, что он убил её малолетнюю дочь. Мужик, несмотря на весьма острые чувства к представителям этой национальности, сперва пытался успокоить безумную бабу, но когда она изодрала ему ногтями лицо, пару раз ей всё-таки врезал. Ну и, конечно, сразу стал виноватым, чеченцы позвонили в милицию, зафиксировали побои. Сизо. Суд. Перед Юрием встала реальная угроза получить срок, ведь в то время подобные конфликты постоянно решались в пользу диаспор. И мне пришлось изрядно попотеть, доказывая, что человек просто защищался.

Всё, идёт сюда, вино какое-то марочное достал, фрукты. Не чаяла, что нонче так гулять придётся.

Выпили за встречу. Я начала расспрашивать его о сестре Ирине, интеллигентной милой учительнице, с которой мы много общались во время следствия. Для неё арест брата был настоящей трагедией, ведь Юрий не только поддерживал их деньгами, но и фактически заменил её дочке отца. А тут к угрозе тюрьмы прибавлялся ещё и позор – как же, поднял руку на женщину. Хорошо, что это произошло на виду у всей улицы, и Янка с подружками видели, что дядя Юра до последнего старался избежать драки.

Юрло рассказал, что Ирина недавно перенесла операцию и пока ещё не совсем оправилась. Замуж? Куда там! Обжегшись на молоке... Знаете, Светлана Викторовна, разведённые дамы делятся на два типа: кто боится остаться одной и кто боится ошибиться ещё раз. Первые кидаются искать замену, нередко попадают к совершенным мерзавцам, но иногда обретают и что-то стоящее. А вторых начинает пугать в мужчинах абсолютно всё. Если бывший муж был алкашом, то новому кандидату не простится и рюмочка водки, если бабником, то подойдёт только полный аскет...

Знаю ли я... Ещё как знаю, сама ко второму типу отношусь, и шансов на новую семью у меня не больше, чем у Ирины.

К нашему столику подсел какой-то рыжий, горбоносый и кивнул мне, как старой знакомой. Кажется, я видела его в зале суда, хотя их тогда столько было...

Я не вникала в мужскую беседу, тем более они старались как-то недоговаривать. Потом вдруг Юрло встрепенулся и пошёл к плосколицему азиату-повару выяснять судьбу нашего шашлыка. Рыжий смотрел вслед рассеянно-влюблённым взглядом.

– Спасибо вам за Юрия Григорьевича. Если бы не он, была бы у нас сейчас вторая Кондопога.

– Что-что?

– Резня могла бы быть, так всё накалилось. Но Юра вовремя приехал и потихоньку разруливает.

– Не знала за ним дипломатических способностей.

– О, мы его тоже не ценили. Наоборот, думали, что он после Чечни... ну, вы понимаете.

– Интересно, а как можно всё это разрулить?

Рыжий усмехнулся.

– Вот у него и спросите. Такое редко кому удается.

Повар сам тащит сюда блюдо с шампурами. Вид самый что ни на есть подобострастный. Юрло рядом, спокоен, высокомерен, словно даже ростом выше стал, а в нём и так больше метра девяносто. Никогда его таким не видела.

На щебет азиата едва заметно кивнул, прихлопнул к столу какую-то денежную бумажку и отвернулся, не желая слушать слова благодарности. Но когда повар исчез, Юра вручил мне и другу по чудовищной порции и одарил нас своей прежней улыбкой.

– Извините за спектакль, Светлана Викторовна. Но с ними по-другому нельзя, иначе мы ждали бы тут ещё не знаю сколько.

– Это вы к тому, что сейчас индюшились перед хачиком?

– Не хачиком, а чуркой, хачики – выходцы с Кавказа. А то, что вы назвали метким словом «индюшиться» – всего лишь разыгрывание перед ним важной персоны на его, так сказать, языке. Ведь в чём суть всех национальных трений? Мы же просто не понимаем друг друга. А мне в последние годы приходится очень тщательно изучать этот вопрос.

– Я уже говорил, – отозвался рыжий с полным ртом.

– О чём это ты тут говорил?

– Да в общем ни о чём, просто что ты резни не допустил.

– Ну и помалкивай. Жуй тщательнее, желудок береги. Насчёт резни, это, конечно, преувеличение, но мне на роду, видать, написано разбираться с узлом национальных проблем. Да какой там узел – целое макраме.

– Это после той истории?

– Не только. Началось всё гораздо раньше, когда ещё служил. Я тогда заметил, что наши неправильно с этими друзьями разговаривали. Не по сути, а по форме. Полуграмотные бандитские рожи цедят свои слова, словно сплёвывая через губу. И глаза при этом прищурены, свысока смотрят. А русские – и военные, и штатские – с ними, как с равными, увещевают, доказывают, кочегарятся. То есть с точки зрения этого дикого племени, роняют своё лицо. Я это понял даже не умом – шкурой и стал с чеченцами вести себя так, как держались самые крутые из них. В результате, когда попал в плен, меня отпустили первым, чтобы я вёл переговоры. То есть меня там посчитали самым авторитетным из всех наших.

Ну а потом пошло-поехало. С кем только не приходилось связываться. Копировал движения, интонации и всегда немного утрировал. Мне какой-нибудь их черножопый мафиози отвечает после двухминутной паузы – я держу трёхминутную. Да ещё при этом лениво, почти брезгливо разглядываю иранский серебряный кувшин вековой давности, а лицо этого типа меня как бы не интересует. Там много приёмов и у разных народов разные, но знать их надо, иначе эти друзья тут же попытаются тебя подмять. И уж совсем негоже, когда этим людям приписывают нашу психологию. Такой бред получается...

– Как с Сергеем, – вставил рыжий.

– Да, Бодров своим «Кавказским пленником» страшную свинью подложил, кто там был, ему эту роль простить не могут.

– Почему?

– Светлана Викторовна, вы умная женщина, и хоть не историк, не политолог, но должны же понимать, что для чеченца пожалеть врага – всё равно, что для русского офицера обосраться в строю. У Пушкина есть недописанная поэма «Тазит»...

– Читала.

– Правда? Уважаю! Тогда тем более вам не стоит объяснять, что пацифизм для этого народа...

– Этих народов, – усмехнулся рыжий.

– Шурик прав, для этих горных народов пацифизм, жалость, великодушие сродни национальному унижению. На такую великую душу, великие чувства и поступки способны лишь великие нации. У тех же доблестью считается только смерть врага, только кровь...

– Да этот Бодров вообще... А Данила-то его лучше что ли? – Шурик, видимо, здорово не любил этого актёра.

– Это вы о «Брате»? А там-то чем он вам не угодил? По-моему, неплохое кино, конечно, мочит он там всех направо и налево, я бы такого не взялась защищать, но молодняку в своё время нравилось.

– Шурик мои слова повторяет. Мы как-то с ним говорили: у Бодрова что ни роль, то ложь. И в «Брате» тоже.

– Почему?

– А как вы этого Данилу представляете? Вот, скажем, фильма вы не видели, только сценарий прочитали. И какой он, дембель Багров? Хотя бы внешне?

– Ну, не знаю...

– А вы подумайте. Мальчик из глухой провинции, малограмотная мамаша, уголовник отец, за плечами только школа, да армия, где его научили хорошо изготавливать оружие и, не раздумывая, его применять. Он даже говорит косноязычно, пытается что-то уразуметь, но всё на уровне примитивных рефлексов. Режиссёров не любит, потому что со съёмочной площадки прогнали. Этого замочил, потому что брательник попросил, а тех – потому что не понравились. Чего хочет от жизни – не знает, трахает подряд всех баб на своём пути. Как он выглядит, этот безмозглый супермен?

Что пожимаете плечами? Я вам скажу, я таких кучу повидал и в частях под Грозным, и уже дома. Прежде всего, у этого типа должно быть напряжённое туповато-самоуверенное лицо. Мыслишка пробивается, ползёт по нему, как червячок по силикатному кирпичу, и на полпути засыхает. А у Сергея Бодрова на лице чётко проступает его диссер по искусству Возрождения.

– Ну и что?

– Как что? Целое поколение влюбилось в этого очаровашку-интеллектуала, а его подобие искало среди людей с багровскими биографиями. Девчонки отвергали чудесных интеллигентных ребятишек и метались в поисках философствующих убийц – настолько убедительным оказался образ. Это была уже не просто ложь, а серьёзнейшая ментальная ломка для сотен тысяч незрелых, только входящих в жизнь. Потому-то его там, в Кармадоне, и накрыло – небо не прощает таких вещей.

– Но вы-то тоже прошли через эту войну, однако мне ваш лик никогда не напоминал силикатный кирпич.

– Вы забываете, что я попал туда уже после истфака и то... Знаете, чего мне стоило выдавить из себя этого зверя... И то он иногда возвращается.

– Не надо, Юра, – рыжий Шурик стиснул ему руку, а я очень пожалела о своих последних словах.

Сидела, молчала. И за Сергея Бодрова было обидно – он мне не просто нравился, но даже помогал в работе: посмотришь того же его Данилу, и легче защищать всяких переломанных жизнью придурков. И Юру лишний раз боялась задеть – он сам переломанный донельзя.

Но Юрло вскоре отошёл, разлил остатки вина и поднял тост за русскую ментальность. И по тому, как он произнёс это словосочетание, я поняла, что именно оно является для него неким паролем к поиску единомышленников. Я кивнула и подняла свой фужер.

– Да пребудет она вовеки, и да сохранятся корни её!

– Ах, Светлана Викторовна! Святые слова! Ничего в нашем мире нет дороже ментальности, и ничто не бывает столь хрупким, как она. Из-за чего происходила гибель народов, гибель цивилизаций? Из-за войн, захватчиков, социальных и природных катаклизмов? Ну да, при этом гибнут самые яркие носители ментальности. Но просидели русичи под татарами почти триста лет, а себя сохранили, а итальянцы девятого века стали похожи на римлян не более чем... гм, ладно, не буду сравнивать, а то одни матерные корни на ум лезут. И дело не только в ассимиляции...

...Однако плохо я знала этого человека. Тогда он был подавлен, хотя и держался, как мог. Главной целью было выиграть процесс, и он думал только об этом. Думал и говорил. Коротко, сжато, всё по делу, почти без эмоций. Мои советы схватывал на лету, на суде вёл себя просто прекрасно, и приговор – год условно – я приняла, почти как поражение, хотя меня все поздравляли. Но что он способен на такие лекции... Ну да, историк, Гумилёва обчитался, понятное дело, Льва, мне об этом Ирина ещё в то время говорила. И вообще больная тема для него, он же все эти национальные нюансы знает, как никто из нас...

– ...вы наверняка слышали, что недавно началась Эра Водолея, и теперь центр мировой культуры из Европы переместится на территории России. Только что это будет за культура, кто её носители... Пугают, что через сотню лет потомки наши станут узкоглазенькими, как китайцы, да притом ещё по-арабски смуглыми. Но внешность не так важна, главное – что будут исповедовать эти люди. Я не в смысле религии, вернее, не только в её смысле. Но если этому народу – нравственному законодателю новой цивилизации будет присуща тупая китайская исполнительность, исламский консерватизм с их прямолинейной жестокостью или безнациональная сейчас жажда наживы и развлечений, я грядущему человечеству не завидую.

– То есть, по-вашему, пусть глаза будут узкими, а мозги русскими?

Рыжий захохотал, поднялся, показал мне на прощание большой палец и двинулся к балюстраде, где стояли два качка и едва заметно подавали ему знаки. Юрло мерно, как стрелкой метронома, покачивал пустым фужером.

– Если бы от моей жизни что-то зависело, я бы, не раздумывая, отдал её за это. Но, к сожалению, слишком мало шансов, что удастся сохранить эти русские мозги.

– Отчего же такой пессимизм?

– В двух словах не ответишь. Но вы ведь не очень спешите?

– Поезд в половине одиннадцатого. Дела свои я ещё до обеда закончила, Алку дома не застала. Так что можете мною располагать до самой ночи.

– Отлично. Ну что ж, для начала ответьте мне на простой вопрос: если в обществе одновременно существуют две взаимно исключающие друг друга идеологии – высокодуховная, наработанная поколениями мыслителей, и примитивно-биологическая, основанная на принципах естественного отбора, – какая из них победит?

– Судя по вашим горьким интонациям, вы считаете, что вторая?

– Не обязательно. Всё будет зависеть от системы жизненных ценностей этого общества. Если ценными считаются знания, творческие прозрения или, например, близость к Богу, то господствующей станет первая идеология, а вторая сохранится только в маргинальных слоях. Но если основной точкой отсчёта окажется материальная составляющая, то этот народ свалится в яму совершенно животных отношений. Кстати, самые кровавые революции вспыхивали, когда материальное выходило на первый план.

– Деньги?

– Не только. В семнадцатом году крестьяне хотели земли, а рабочие вообще эфемерного «всё поделить». Что конкретно каждый из них должен был получить в результате этой делёжки, они представляли слабо. Но всё, что считалось духовными ценностями России, тогда было осмеяно, и прошли десятилетия, прежде чем началась переоценка.

– Вы думаете, что мы сейчас на пороге такого же?

– Сейчас ещё сложнее. Тогда не было столь мощного влияния СМИ. И эти маразматики постоянно акцентируют внимание именно на материальных благах, программируют психику, что это – самое главное. А поскольку основные ценности сконцентрированы сейчас в руках криминала и прочих сомнительных личностей, нетрудно представить, какие типы в сознании людей воспринимаются хозяевами жизни.

Но это было бы ещё полбеды. Русский народ за свою историю научился дистанцироваться от стукачей, кагебистов, партийной элиты, придворных поэтов и вообще от лизоблюдов и опричников разных столетий. Но дело осложняется тем, что в самую гущу нашего народа пролезли совсем чужие, хотя вроде бы столь же простые, не явно криминальные, но в то же время очень обеспеченные люди со своим менталитетом Сухумского заповедника.

Я успел ещё мальчишкой побывать в этом царстве приматов, и мне навсегда запомнилась одна сценка. Работница обезьянника стояла у вольера с эффектной дамой, видимо, знакомой, и та что-то ей показывала в своей объёмной сумке. То нитку бус к шее приложит, то панамку вытащит, то очки. Накупила кому-то на юге подарков или подработать хотела на мелочёвке. А из-за сетки за ней очень пристально наблюдали десятки глаз, со всего участка приматики собрались. И тут ещё тётенька какая-то внутри вольера ковыряется, травку грабит, вёдрами громыхает, а потом потащила свои инструменты к калиточке и стала выносить наружу. Этого момента там и ждали.

Обезьяны кинулись на штурм все разом, сбили с ног уборщицу и – к даме. Та в крик, бежать. Сумочку уронила, а может, кто из нападавших выхватил своей длинной рукой. Шум, гвалт, от здания уже мчатся мужики в спецодежде с палками и сетками. Нарушители спокойствия, видно, были знакомы с этими средствами усмирения, развернулись обратно в калитку и тихонько так расселись в самом дальнем углу. Служители питомника обложили их матом, заперли дверцу и ушли. И посетители около часа любовались, как человекообразные ворюги делили между собой содержимое той сумки.

Я с тех пор не могу спокойно смотреть ни на рекламу всяких цацек, ни на долговязок на подиуме – всё уже наблюдал тогда, только в утрированном обезьяньем виде. А особенно вспоминал гордое вышагивание этих шимпанзе с бусами на шее и панамками на головах, когда нас высадили под Шатоем, и я увидел туземных женщин. Даже подбородки так же выпячивают. Навешают на себя целую выставку и смотрят на других, как на мусор. Но вдруг на этом мусоре что-то интересное блеснёт, какой-нибудь камушек лучше окажется. И всё, аппетит и сон теряется, бабонька начинает к мужу приставать, купи мне, дескать, такой же. А то и планы вынашивает, как отобрать... Обезьяны честнее, они просто в драку лезли...

Задохнулся Юрло, взял себя в руки, остывает. Эко он их ненавидит, не знала раньше, не показывал. Интересно, это он после Луизы или... нет, похоже, ещё оттуда. Нда, теперь мне понятнее, почему он эту дуру тогда саданул. И тоже, видно, сдержался, мог бы уложить на месте, его же таким приёмам учили...

– Но ведь не все одинаковы. Наверно, и среди них всякие есть.

– Нет. Во всяком случае, я не встречал. Среди мужчин, да, разные попадаются. Меня в госпитале оперировал некий Муса Галаев, прекрасный хирург, умница, а его кузен отряд каких-то изуверов возглавлял. Муса про него рассказывал, что тот с детства отличался уникальной тупостью, ни одной задачки не мог решить. Ну и, конечно, заявлял, что ему это не нужно, что для него превыше всего – свобода, видимо, от знаний. А когда дудаевские формирования пошли, он оказался в первых рядах. Но что характерно, этот недоумок Иса у них считается героем, а Муса чуть ли не предателем. Опять же пушкинского «Тазита» вспомнишь...

Кстати, жена у Мусы русская, соплеменницы от него нос воротили: пока учился да начинал работать, денег у парня не было, а им такие не нужны. Для них в мужчине главное – нахрапистость, хамство и богатство. Где взял его, скольких убил – безразлично. Кроме жажды наживы и постоянного самоутверждения, у этих баб никаких эмоций, они даже любить не умеют ни мужей, ни детей.

– Юрий Григорьевич! По-моему, вы уже что-то слишком...

– Не верите? Вы наверняка слышали, что у них в случае смерти мужа вдову могут спокойно передать брату погибшего и она, как правило, не возражает. То есть ей безразлично, с кем... И вообще это частое у них многожёнство в моей голове никак не соединяется с любовью. Неужели вы потерпели бы, чтобы ваш возлюбленный при вас трахал другую?

– Я-то нет. Но Восток...

– Знаю, дело тонкое. Надо полагать, что у них там всё по-другому устроено и яйца на более тонких ниточках висят... Простите, Светлана Викторовна, забылся... Но что они не любят детей, это факт.

Заходим мы в селение. Чеченки бегут к нам навстречу, воют, просят, чтобы мы разминировали огороды и дороги, которые, кстати, их же соплеменники всей этой гадостью набили. Мины-ловушки на каждом шагу, сапёры метр за метром очищают, а мы гоняем пацанов, которые крутятся под ногами. Заходим в дома, не выпускайте, мол, ребятишек, подорвутся ведь. И что бы вы думали? Пустые безразличные глаза. А одна прямо в нападение: почему это я должна мальчиков дома держать? Им гулять нужно! Пытаюсь объяснить, ну хоть пару дней с ними посидите, книжки почитайте, опасно же.

И вдруг до меня доходит: какие тут книжки! Они сами их сроду в руках не держали, едва буквы разбирают и очень этим гордятся. А тратить время на детей не принято, стыдно даже. Прибрала в доме, обед сготовила – и к подружкам, золотом трясти, обновки обсуждать, косточки друг другу перемывать. А детвора с утра до вечера носится беспризорная, никому не нужная, если кто погибнет – маманька повопит показательно, да вскоре утешится, нового народит. Мухи...

Вскочил, пошёл опять к повару. Две минуты, и тот уже тащит скворчащих цыплят табака. У меня же так несварение будет, разве можно столько мяса...

Пока Юрло обсасывал крылышко, я подумала, что он закрыл эту тему. Но чуть заговорил, и заплескалась всё та же ярость внутри. Удерживает её, но сижу, как под высоковольтной линией. Слава Богу, что я не чеченка и вообще не кавказских кровей, а то бежала бы без оглядки.

– Мне до них дела нет, пусть живут, как хотят. Но ведь они к нам припёрлись с этой своей обезьяньей ментальностью. Не надо морщиться, Светлана Викторовна, вы просто не понимаете всего ужаса этого вторжения. Я тоже поначалу не понимал. Янка маленькая была, пришли мы втроём на речку, Ирина с ней в воду полезла, а я лежу, загораю, вещи стерегу. Рядом верещат две девчонки, малявки совсем, лет по пяти-шести. Но разговор не детский: «А мне муж купит большой-большой дом, вот та-акой!» – ручонками до небес разводит. «А мне машину»... «а мне самолёт»... «а мой муж будет самым богатым»...

У меня аж кулаки сжались, были бы мои дочери, выпорол бы до крови, хотя детей никогда пальцем не трогал. Да что же вы, мерзавки, не о себе мечтаете, не кем вы станете, не сколько вы заработаете и купите, а о каких-то гипотетических мужьях? Откуда, кто вбил в головы младенцев эти сверхмещанские мысли? Русская баба никогда бы дочку на такое не настроила, уже век как ни одна из наших на мужика не надеется, даже самые счастливые подсознательно рассчитывают только на себя. После всех войн, репрессий, разводов уже в генах это сидит.

Подымаю я голову, гляжу на девчонок. Всё понятно: одна их них чёрненькая. Я так тогда и не узнал, кто она была: грузинка ли, армянка, цыганка или еврейка. Но она была чужая и потенциально убийственно опасная для нашего народа. Ведь если наши женщины потеряют это чувство внутренней значимости и уверенности в своих силах, если будут видеть себя неким довеском к богатому мужу, то всё, не будет страны, не будет населения, мы и живы-то только благодаря этому женскому духу... Как у вас, как у Ирины... Кстати, что поделывает ваш сыночек?

– О, это уже взрослый самостоятельный гражданин. Перешёл на второй курс художественного училища, через месяц шестнадцать стукнет.

– А вы, как я понял, всё так же одна?

– Увы.

Он покивал и разлил по рюмкам коньяк. Значит, мы то, марочное, прикончили, на более крепкое перешли. Надо же, а у меня ни в одном глазу.

– Так о чём это я... Ага, о девчонках. Провёл я тогда с Янкой профилактические беседы, и с Ириной потом ещё не раз этих шмакодявок при племяшке вспоминали. Вроде поняла, когда в школу пошла, даже со смехом рассказывала про какую-то похожую одноклассницу – та тоже всё мужьями бредила. Но по-настоящему я оценил степень опасности заражения чужим менталитетом, только когда появилась Диана.

Я вначале не обратил внимания, пришла в класс чеченская девочка, ну и ладно. Потом увидел, как она разговаривает, и меня резануло. Диана вещала, диктовала, словно объявила себя самой главной, а наши дурочки стояли и помалкивали. Я поинтересовался у Янки, почему они такое терпят. Она засмеялась, что девка не совсем адекватная, как только ей что-то не по шерсти, лезет в драку, визжит, грозится своими родственниками. Я вспомнил, что это – излюбленные приёмы их женщин, у нас такое только самые отмороженные на зоне позволяют. Посоветовал Янке держаться подальше и одноклассниц предупредить. Но вскоре почувствовал, что давление этой стервы становится всё сильнее.

Янка начала требовать новых тряпок. Ничего, казалось бы, особенного, девчонка растёт, тринадцать ей тогда подходило. Но тряпок вполне конкретных, самых дорогих, потому что всё остальное – отстой. Пытался поговорить с ней – в слёзы. Я только понял, что если она будет неправильно экипирована, то станет изгоем. А потом увидел, что это уже произошло с нашей соседкой Зоей. Семья у неё небогатая, девочка ходила в том, что было, и подружки стали её сторониться.

Откуда шёл источник травли, выяснить было нетрудно. Я теперь старался подслушивать речи Дианы, и мне несколько раз это удалось. Кошмар! Она с точностью до десятки определяла, на какую сумму надето шмотья на человеке, а дальше следовали оскорбительные комментарии. Объяснять, что говорить на эту тему стыдно и вообще стыдно обращать внимание на одежду и цацки, было просто невозможно – у неё мать только этим и занималась. Как-то подошла к моей Ирине, да как захохочет: «Ой, да у тебя уши не проколоты!» Ира ей, что это признак дикарства – сделать в своём теле дырку и засунуть туда побрякушку. А Луиза презрительно так: «Ты вообще не женщина, потому у тебя и мужа нет» и пошла с гордым видом, ну да её-то бандит при ней. А потом мне передали, что она распускает слухи, будто Ира живёт... ну вы понимаете как... со своим братом, то есть со мной. И Диана то же самое стала повторять...

Юрло замолк, только желваки ходили под кожей. Мне стало не по себе.

– О Боже, Юрий Григорьевич, я и не знала про такое. Представляю ваше состояние. Это вы и вправду могли её убить.

– Мог... Смог...

Я вначале не поверила, думала, он оговорился. И только, когда увидела его глаза, до меня дошёл весь ужас последнего короткого слова.

Всё-таки тренированная у меня психика. Не буду говорить, что происходило внутри, но внешне не удивилась, не испугалась, подплеснула себе коньячку, стала пить его маленькими глоточками и смотреть на Юрия спокойно и внимательно, как подобает хорошему защитнику. Я могу очень долго так сидеть. Он первый нарушил тишину.

– Мне все эти годы хотелось, чтобы кто-нибудь знал. Но ни Ирине, ни Янке нельзя, а любой другой может выдать. Вы этого не сделаете.

– Конечно. Ведь я адвокат. Хотя если бы я тогда знала...

– Никто не знал. И не знает. Вы – первая.

– А как Луиза догадалась?

– Именно догадалась, вы помните её сенсорные способности. И потом она чувствовала мою ненависть, хотя я никому старался не показывать.

Тяпнул коньяк. Откинулся на спинку, закрыл глаза и обхватил голову сцепленными на затылке руками.

– Так что вы хотели бы узнать? Как это было?

– Можно и об этом. Только не волнуйтесь. Если почувствуете, что...

– Не бойтесь, больше пяти лет прошло, срок немалый, кое-какие костные мозоли на душе наросли.

– А переломы были серьёзными?

– Да. Серьёзней, чем думалось вначале. Но, как видите, выжил. А началось всё с решения убрать эту заразу раз и навсегда. Мать была не страшна, никто из наших не обращал на её слова никакого внимания. Но влияние дочери на девчонок уже достигло апокалипсических размеров, мы просто теряли детей, и с этим надо было что-то делать.

Я повёл себя, как разведчик – постарался сблизиться с их мужчинами. Дело несложное, ведь и у меня, и у них были машины. Стал поговаривать, что хочу сменить свою «семёрку» на подержанный «мерс», те посоветовали лучше «тойоту», даже что-то хотели предложить.

Диана видела, что я общаюсь с её роднёй, и не чуяла подвоха. Когда я однажды окликнул её на улице и предложил подвезти, она спокойно села. Но тогда ничего не было, я не хотел экспромтом и должен был хорошо подготовиться.

Загодя узнал, что их семейство едет к кому-то в пригород, подождал Диану в квартале от школы и сказал, что отец передумал, решил взять дочку с собой и попросил меня доставить её на место. Она уже не раз ездила в моей машине, привычно угнездилась около водителя, и мы помчались. На шоссе я сделал вид, что барахлит мотор, залез в сумку на заднем сидении, погромыхал инструментами. Приготовленная верёвка не понадобилась, на девочке был голубой газовый шарфик, и он оказался гораздо удобней...

Потом я уложил её сзади, проехал ещё километров десять и... Короче, труп никогда не найдут.

– Кусок рельса, проволока и заросший пруд?

– Пруды иногда чистят. Лесные болота для этого куда надёжней.

– Логично. А алиби?

– Оно не очень-то требовалось, ведь никто не видел, как Диана ко мне садилась. Но я на всякий случай заехал к знакомому старику, другу моего отца. Пробыл у него долго, выпили, и он в случае чего подтвердил бы, что я гостил там весь день.

– Тогда поведение Луизы можно понять.

– А я не могу. До сих пор. Если бы она подговорила своих мужиков меня убить, это было бы в их стиле. Добивалась бы следствия – тоже флаг ей в руки. Но визжать и вцепляться в лицо...

– Но это же просто истерика. Мать, у которой погиб ребёнок...

– Как ведёт себя мать, когда умирает ребёнок, я видел по своей жене. Вам Ирина наверняка рассказывала мою историю...

– В общих чертах. Что у вас сын за границей.

– Это уже второй. А первого мы потеряли, когда я был на Кавказской войне. Не чеченской, мы тогда в Дагестане стояли, но и там не слаще было. А Валю как раз сократили в её НИИ, на бирже платили с полугодовым опозданием, жить абсолютно не на что. Совсем. И она подрабатывала на рынке, развешивала по пакетам мёрзлую рыбу, а малыша оставляла у своей бабушки. Старухе под восемьдесят, линзы в палец толщиной... Короче, не доглядела, как Никитка чайник на себя уронил. Электрический. Подарок мой перед армией, всё пообъёмней искал...

Ещё коньячку махнул. Кивнул Шурику, тот понял без слов и принёс сигареты. Сидит с ребятами за дальним столиком, явно ждут Юрло. Фиг они его теперь дождутся, мужика с такой крутой горы несёт – не остановишь.

– Вот так некурящие и развязывают, – усмехнулся Юрий, – кстати, а вы не хотите?

– Тоже некурящая, поэтому придётся поддержать компанию.

Засмолили. Может, на что другое перевести? Нет, чётко помнит тему, на такие мозги никакой коньяк не действует.

– Так вот Валя полгода была вообще не в себе. Не думала, как выглядит, в чём одета, забывала, где что лежит, и почти не разговаривала. А Луиза с первых же дней начала устраивать спектакли. То соберёт у подъезда соседок, тычет в сторону нашего домика и вещает замогильным голосом какие-то мистические угрозы. То кричит мне вслед проклятия и что-то на себе рвёт. Я не реагировал, бабам это скоро надоело, и она решила перейти к открытому столкновению. Причем явно спланированному – все её мужики были дома и тут же кинулись меня вязать. Хорошо ещё соседские ребята вступились, а то неизвестно, чем бы закончилось. Но никакая это была не истерика, игра и не слишком талантливая. Я же говорю, они не умеют по-настоящему любить...

Не буду я с тобой спорить, Юрло, не в том ты сейчас состоянии. Но всё же остудить эмоции не мешало бы. Хоть и негромко говоришь, но дикция у тебя хорошая, а нам свидетели ни к чему.

Попросила сока. Пока ходил, догрызла своего остывшего цыплёнка, подкрасила губы и заготовила пару вопросов.

– Я слышала, ваша жена в Швейцарии?

– В Швеции.

– Извините, запамятовала. А почему так получилось? Если вам не слишком больно об этом говорить.

– Теперь ничего не больно. Это уже прошлое. А уехала она туда всё из-за того же страха нищеты. Я постарался побыстрее сделать ей второго ребёнка, но был ещё без нормальной работы, без жилья. Какое-то время ютились у Иры, но там такие клетушки... А Валентину преследовали навязчивые мысли, что меня убьёт кто-нибудь из кавказцев, она опять останется одна, пойдёт торговать этой рыбой и... Короче, всё повторится. Тут как раз её НИИ получил какой-то заказ, и жену пригласили на прежнее место. А вскоре к ним приехала группа из Швеции, и среди них этот Свенсон. Не знаю, что он в ней нашёл – Валя была далеко не в лучшей форме. Но когда предложил бросить всё, взять только ребёнка и ехать в Европу, она сразу согласилась.

– А вы?

– Я сказал, что лягу костьми, но Серёжку не отдам. Только они решили без меня.

– Как это? Вы же отец.

– На момент рождения сына мы с ней не были расписаны – Валя после гибели Никиты потребовала развода, хотела куда-то уехать, даже о монастыре думала, хотя и особо верующей не была. Я не спорил. Я тогда со всем соглашался, только бы её не травмировать. А как стала Серёжкино свидетельство о рождении получать, нарочно меня не вписала, чтобы ей назначили это крощепуточное пособие матери-одиночки – она после того голода над каждой копейкой тряслась. И когда собралась уезжать, я оказался как бы никто.

– Но вы могли подать в суд на установление отцовства.

– Для этого нужно было время. А они умчались в считанные дни – у неё уже международный паспорт был приготовлен. И потом я почему-то думал, что это ненадолго, поживёт в чужой стране, соскучится... Верил, что она любит меня.

– Разлюбила?

– Нет. Мне Валя тут как-то электронку прислала – сердце разрывается. Но будет жить там из-за сына, считает, что в России человек не может быть счастливым.

– А вы так не считаете?

– Смотря что называть счастьем и несчастьем. Помните наш суд? Иринка к вам на шею кинулась и кричит: «Условно! Счастье-то какое!» Я эту её фразу как сейчас слышу. А на меня через месяц... Тогда уже и Луизы не стало, и семейство всё её срыло... Казалось бы, живи и радуйся, а тут такая тяжесть навалилась – хоть вешайся. Ага, счастье! Во всех снах видел этот голубой шарфик, не хуже того платка Фриды, ну этой, из Булгакова...

– Да-да, в «Мастере».

– И ведь крови-то на моих руках ещё с Кавказа много, не кисейная же барышня... Нет, тут что-то иное, что-то запретное. Нельзя убивать ребёнка, даже если это – дитя врага и уже само стало врагом...

Вроде бы, по законам кинобоевика, я победитель. И главная моя победа – Янка с девчонками. Как, почему, догадались ли о чём – я никогда не узнаю, но вся эта гламурная шелуха свалилась с них в считанные недели. На судебные заседания уже приходили в почти одинаковых джинсиках и светлых маечках, будто униформу изобрели. И потом с Янкой никогда таких проблем не было. Даже в загс пошла не в модном сейчас платье-торте, а в строгом белом костюме, хотя я мог дать ей денег на всё, что угодно...

Нет, радости победителя я в то время не чувствовал. Наоборот, всё хуже становилось. И я рванул к другу в Подмосковье, чтобы не видеть этого города, чтобы всё забыть...

Юрло замолчал, тупо листая меню.

– Юрий Григорьевич, давайте остановимся. По мороженому и всё, ладно?

– Ещё коньяку...

– Рюмочку, не больше.

Кивнул, подозвал Шурика, сунул ему купюру. Прикурил и стал рассматривать огонёк зажигалки.

– Ничего не удалось забыть. А у друга я совсем затосковал. Сынишка его... Это просто какой-то кошмар, такая моторность... И жестокость... Носится по комнатам, во всех стреляет: «Падай, падай, я тебя убил!». Николай и стыдит его, и шлёпает – ничего не помогает. Жена, тихая, милая, в подушку плачет, из детского садика просят забрать, всех уже довёл...

А я Николаю: «Вспомни, – говорю, – когда ты его заделал?» – «Да после той операции, когда нас с тобой в зелёнке накрыли. Ты – в госпиталь, а я – в отпуск». – «Ну и чего ты, – говорю, – хочешь? Вот ты в него всю ярость боя и вложил. Ты же тогда ещё кровь из-под ногтей, поди, выскоблить не успел, я даже не помню, скольких ты там к Аллаху отправил, но двоим только у меня на глазах шеи свернул. Вот тебе и расплата». – «И что же делать?» – «В церковь его водить и самому там стоять, пока вся эта чужая кровь из тебя слезами не вымоется...»

Сказать-то легко, да я чем лучше... И понял я в тот момент, что мне теперь, после убийства, опасно детей заводить. Не во втором, так в третьем, четвёртом поколении проявится. А мы не чеченцы, нам такие кровавые доблести в генах ни к чему. Нам мощь нашу русскую, великодушие и разум сохранять надо, и их нельзя глушить всякими адреналиновыми выплесками...

Ушёл я от Николая, снял комнату, начал вкалывать на стройке. Сперва вроде бы ничего, меня там очень скоро прорабом сделали. Но вдруг назначают начальником объекта толстого безмозглого армянина. Пустое место, если бы мы, низовое руководство, не взяли всё на себя, он бы вообще работу завалил. Я тут уже знал кое-кого из верхушки этой фирмы, что это, говорю, ребята, откуда вы такого выкопали? А мне шеф прямо так отвечает: позвонили, дескать, сверху, попросили устроить. А ведь этот товарищ не из тех, кто будет кирпичи класть или, вроде вас, по этажам бегать, вот и пришлось ставить руководителем строительства. А что, говорю, если бы вы приехали в Армению, вас бы тоже вот так, без образования, без опыта, сразу в начальники? Смеётся. Так почему же двойные стандарты? Нас, русских людей, оскорбляет, что этот высокомерный пузырь над нами стоит. Не хотите конфликтов, массовых увольнений и прочего, уберите его, пока не поздно.

– Убрали?

– А куда бы они делись. Когда угроза личному карману, люди на удивление быстро умнеют.

Заработал я за те два года неплохо, но деньги всё равно рассыпаются, ни на что не наберёшь, а жить, как на вокзале, вскоре надоело. Переболел я всеми этими шарфиками, потянуло на родину. Да и Ирке я тут нужнее. Вернулся. Подыскал приличное место, не намного даже в зарплате проиграл по сравнению с Москвой. Но вскоре пошли ко мне друзья, знакомые, а потом и вообще чужие люди просить совета, что делать с национальным беспределом. Знали, что мне уже не раз приходилось сталкиваться с обнаглевшими чужеземцами.

– И что же вы советовали?

– Всё зависит от конкретной ситуации. Но один совет я бы мог дать всем: не терпеть ни единого дня. Если тебя в твоём родном городе обидел приезжий, сразу дай понять, что ты ему этого не спустишь. К сожалению, народ у нас слишком мягкий. Кто его только не оскорблял на его же земле! В восемнадцатом веке немцы всех замордовали, да что там, и в девятнадцатом самые крутые управляющие именьями были этой национальности. Потом финансы и промышленность начали переходить к евреям, а после революции они вообще захватили все ключевые посты от руководства какой-нибудь поликлиникой до государственных структур. И ведь ни один из них не был талантливее или умнее, скажем, своих сокурсников, просто умели, кому нужно, сунуть взятку или вовремя подсидеть. То есть делали то, что для русского считалось позорным. А потом удивлялись и плакали, когда начинались погромы и всплески репрессий. Неужели трудно понять, что недовольство вечно закрытым кипеть не может и рано или поздно вырвется наружу. Кстати, не только в России, в большинстве стран такое, и чем терпеливее коренной народ, тем страшнее потом взрывы национальной ненависти. Это же азбука...

– И чем вы здешним помогли?

– Много всего было. Самую первую беседу провёл с Русланом. Его у нас грузином называют, хотя по паспорту когда-то числился абхазцем, а вообще в его кровях половина Советского Союза намешана. Не важно кто, важно какой. Руслан – самый отвратительный тип хачика: наглый, прямолинейно-жадный и вообще без тормозов.

Я только приехал, а мне соседи рассказывают: искалечил этот ублюдок мальчишку, тому восемнадцати ещё не было. Устроился пацан к Руслану продавать арбузы. А тут другой арбузник попросил взять у него по дешёвке штук пять оставшихся – спешил куда-то мужик. Парнишка взял, вместе с теми выложил, и вдруг появляется Руслан. А арбузы эти чем-то от его отличались. И принялось это чмо избивать подростка ногами, рёбра переломал, сотрясение мозга сделал. Да ещё пригрозил, если тот в милицию обратится, вообще его убьёт.

Зашёл я к Руслану в палатку, поговорить, мол, надо. Сообщил, что кое-кто собирается поджечь не только этот его магазинчик, но и дом. Вроде бы узнал случайно, а теперь на правах старого знакомого хочу предупредить. Руслан заволновался, стал спрашивать, что ему делать. Как что? Отступного хорошего дать пацану, тысяч на семьдесят потянет, не меньше. И не совать через третьих лиц, а открыто прийти в больницу, попросить прощения и, дескать, примите на лечение. Тот аж взвился – чем ущербней человек, тем труднее ему извиняться. Не хочешь, говорю, не надо, я сказал – ты слышал.

И начали с того дня вокруг его дома ходить странные личности. То фотографируют, то просто рассматривают. В палатке заглядывают за прилавок, в углы. Машину нигде не может оставить – сразу вокруг неё копошение. И главное – в милицию не заявишь, никто ничего противозаконного пока не сделал. А один из моих знакомых ментов к тому же, встречая его, каждый раз осведомлялся: «Так вы ещё на свободе? Странно... Ну-ну...»

Сломали мы таки мужика. Пришёл с конфетами и фруктами, извинился и конвертик достал. В точности, как я заказал, – семьдесят тысяч. И никогда не узнает, что спектакль по моему сценарию разыгрывали одноклассники и родственники пострадавшего пацана и никто не собирался с этим ублюдком всерьёз связываться.

Потом цыганам на кладбище слегка мозги вправил. Знакомая пожаловалась, что в святые дни налетает туда толпа этих молодых попрошаек – девки от пятнадцати до двадцати, – хватают прохожих за рукава, требуют денег да ещё разгоняют действительно несчастных стариков и калек, которым в такие праздники удавалось немного заработать.

Я не поленился, пришёл туда на Пасху. Всё подтвердилось, но это были цветочки... Чуть ещё одного ребёнка не убил, когда увидел, что он какает на свежеубранной могиле, а мать-цыганка ему кивает, дескать, давай-давай... Сдержался, только зафотографировал. А потом наблюдал, как их диаспора ходит с огромными сумками и обирает с могил крашеные яйца. Потом всё это ссыпается в багажники «мерседесов», и айда по следующей аллее. Зачем столько? На корм свиньям! Да-да, освящённые яйца. Вас это удивляет?

– Но ведь цыгане вроде бы христиане...

– Они могут себя относить к любой религии, но бог у них один – Вседозволенность. Ни Христос, ни Аллах не поощряют воровства, а у них это – национальная доблесть. И издеваться над чужими святынями – тоже доблесть. Нам этого не понять.

Крутых попрошаек я тогда же разогнал. Уже на Красную горку стал предупреждать людей у входа, что подавать в такой день иноверцам – грех, вон, мол, свои страждущие стоят. А когда монетки и бумажки полетели только в коробочек согбённой старушки, эта чёрная кодла на неё напала и попыталась прогнать взашей. Не знали, что бабка из моей команды и не такая уж трухлявая – в своё время конным спортом занималась и с парашютом прыгала. А как завязалась потасовка, менты в штатском подскочили, мы им заранее сунули деньжат, чтобы запугали этих девок по полной программе. Бабулю картинно унесли на носилках, а оперативники цыганок в «воронок», привезли в отделение и сказали: молитесь, чтобы пострадавшая выжила, не то вам всем за групповое убийство сидеть. Поживописали немного, что их на зоне ждёт, а затем отдали сотовые позвонить родственникам. В результате прискакали их цыганские чмыри дочерей да сестёр выручать, и хорошо, говорят, ребятам отсыпали. И то хлеб, милиция у нас не слишком богатая.

А с яйцами стали разбираться на следующий год. Тут уж на помощь ментов рассчитывать не приходилось: преступления как такового нет, осквернение могил не припишешь, кражонка пустяковая, подумаешь, яичко взял, да и кто будет заявлять, покойник что ли. И я пошёл другим путём – через уголовников. Мои снимки с крашеными яйцами в багажниках и какающим мальчиком на могиле по всем тюрьмам гуляли, а там люди сентиментальные. В результате цыганам дали бой именно эти друзья, мне посоветовали даже не появляться. Но видеозапись одну потом показали. Цыгана со связанными руками тыкали лицом в багажник, прямо в эти яйца и орали что-то вроде: «Свиньям? Так жри! Ты самая мерзкая свинья и есть...» Жестоко, конечно, но в нынешнем году я был там на третий день Пасхи, и все яички лежали на могилах нетронутыми, разве что какое из них грач клевал. Но ему простительно, он – птица божья.

– И часто так до потасовок ваши разборки доходят?

– Да вообще почти без разборок, единственная кровь, какую я видел, была на лице того яичного цыгана. Как правило, хватает слов. Они же все трусы, нормальному человеку свою крутизну и истеричность демонстрировать ни к чему, он и так знает, чего стоит. А эти, как в начальной школе: кто больше всех боится, тот первым лезет в драку. На таких действует только одно – жёсткость и бескомпромиссность. Если категорично сказать, что вот этого народ в нашем городе не потерпит никогда, чаще всего доходит.

А если не доходит, давим на самое их больное место – на жадность. Смотришь, как у хачика его жадность начинает бороться с его же страхом, и получаешь массу удовольствия. Тут один русскую девчонку забрюхатил, а когда сказала об этом, ещё и избил. Мои ребята прикинулись её родственниками, сцена была прямо, как в «Кавказской пленнице». В результате этот тип отстегнул столько, что ей не только на аборт хватило, но ещё и на платное обучение в университете. Кстати, а ему душевно посоветовали отсюда убраться, и он послушался. У нас умеют убеждать.

– Но как можно убедить человека без насилия?

– Я же говорю, разными путями. Почему ко мне идут? Просто я знаком с людьми из всех классов-прослоек. Общаюсь с ребятами, кто служил в горячих точках, а это серьёзные товарищи, и равнодушие – не их черта. Криминал знаю, а уж после сизо и того суда там ко мне с уважением относятся. Политиков местных знаю лет так двенадцать, ещё с тех пор, когда самого в думу толкали. Предпринимателей. Спортсменов. Преподавателей нашего универа. Художников, поэтов, музыкантов и прочую творческую интеллигенцию. Журналистов. Неужели у какого-нибудь приезжего могут быть такие связи? Пока он будет грозить роднёй и хвастаться, что всех купит, я среди этих людей так подберу под него ключик, что дужка в момент отскочит.

– Хороший образ. А сейчас под кого подбираете?

– О, сейчас у нас тяжёлый случай. Чернота попёрла с рынка местных крестьян и наводнила его однообразными волгоградскими помидорами, капустой и прочим. Цены сумасшедшие, продукты не ахти какие, у дачников всё гниёт – урожай хороший, а продавать негде. И хуже всего, что хачикам помогает администрация, видимо, подмазали там хорошенько. Воюем на всех уровнях, но с переменным успехом. Выбили на базаре два ряда специально для своих производителей, а туда те же торговки хлынули и уже воркуют «закупочная цена, закупочная цена...» Я одной сказал, у кого это выражение услышу, на пушечный выстрел к прилавку не подпущу. Здесь места только для тех, у кого руки от земли заскорузли.

Но тут вываливается в эфир один наш чиновник и вещает: «Мы за цивилизованную торговлю, на овощном рынке должны быть только специалисты».

– Это как?

– Вот и я хотел его спросить. Рыночная торговка-специалист это кто? Та, которая обвешивает профессионально? Ведь делу-то этому обезьяну можно обучить, тем более что нынешние помидорницы даже считать перестали, только на кнопки калькулятора давят.

– Точно. Мне тут недавно свесили кило сто, так деваха стоимость килограмма и ста граммов сложить не может, я ей говорю, а она отмахивается, на машинке проверяет.

– Да вообще торговля – самое низкопробное занятие. Опять морщитесь, Светлана Викторовна, непривычные мысли говорю, неприятные. Но не уважаю я торгашей, фобия у меня такая. Может у человека быть фобия?

– Может. Но у вас я их уже несколько насчитала.

– Почему бы благородному дону не иметь несколько фобий...

– Понятно. Стругацких любите.

– Любил. В детстве. Когда ещё был романтиком. Но мы опять сбились. А к торговле у меня такое отношение, потому что даже при самых честных работниках она крадёт плоды человеческого труда. Поясняю. Кто-то что-то произвёл. Неважно что: вырастил урожай, или связал свитер, или придумал уникальный механизм. Если между производителем и покупателем нет посредника-торгаша, всё в порядке, они друг с другом договорятся, и цена товара обоих устроит. Но вдруг влезает некто третий, а там четвёртый, пятый и прочие, которые стремятся предельно обмануть и унизить производителя и предельно вывернуть карманы покупателя. В стоимость товара начинают влезать всякие добавочные налоги, аренда торговых залов и даже самая идиотская выдумка человечества – реклама. Что смеётесь? Хотя вы правы, это действительно смешно: сначала меня пытают по радио и телевизору завываниями о зубной пасте, а потом, если я решусь её купить, я ещё и оплачу стоимость этой пытки.

– Так что вы хотели бы, простой натуральный обмен?

– Не надо утрировать. Но связи между производителем и покупателем уже, слава Богу, начали упрощаться, благодаря Интернету. Хотя в основном это касается оптовиков. А с розницей... Хотите не очень аппетитное сравнение? Учёные – это мозг общества, творческая интеллигенция – сердце: и любить учит, и ритм для всего организма задаёт. Рабочие и крестьяне – руки, транспортники – ноги, связисты – уши. А ещё зрение и слух – это наши СМИ. Государственные структуры – позвоночник. Так вот в этой схеме для торговли уготована роль кишечника, в котором продукты перегоняются до тех пор, пока из них не выжаты последние финансовые соки. А потом – в анал, то есть к потребителю. Чем сильнее перистальтика, тем лучше для всего организма. А розничная торговля – ни что иное, как слепая кишка.

А теперь представим, что эту кишку, эту нашу выхлопную трубу кто-нибудь перекрыл, как хачики наших помидорников. Всё, конец. Из-за такой, казалось бы, ерунды погибнет и сердце, и мозг, и всё остальное, отравятся продуктами, которые некуда вывести. Важный участок, ничего не скажешь, но по степени сложности это всего лишь кишка.

Восточная цивилизация последних столетий... Нет, не Китай и Япония, я имею в виду только мусульманские страны... Так вот в них мозги и сердца, то есть учёные и художники были фактически задушены, а кишечник-торговля разросся до патологических размеров. И страдает характерными для этого органа болезнями, вроде хронических завалов восточного базара.

– За что же вы их так...

– Да потому что знания там давно уже не в чести, а наукой занимаются только прикладной – как какую бомбу усовершенствовать. А что можно говорить о художниках, если по этой религии нельзя изображать ничего живого, то есть ни портрета тебе, ни пейзажа, ни натюрморта. А орнаменты... Это всё равно, что у нас считали бы живописцами тех, кто расписывает кухонные доски. И на литераторах сплошные запреты... Да ладно, фиг с ними, мы говорили о торговле.

Для восточного мужчины пристойными считаются два занятия: воевать и торговать. Уже по одному этому, кстати, мы не найдём с ними общего языка, поскольку сии профессии у нас никогда не выделялись из остальных. Но для настоящего джигита делать что-то своими руками унизительно, это – удел черни и рабов. Я помню, в детстве читал арабскую сказку о каком-то уникальном кузнеце. Он сумел подковать гигантского коня Дэва, и за это волшебное существо показало юноше, где зарыты сокровища. И что же сделал этот мастер? Зажил припеваючи и стал передавать секреты своего ремесла другим? Как бы не так! Он тут же занялся торговлей, снарядил караваны, они все где-то погибли, и Дэву вновь пришлось возиться с этим кузнецом, чтобы вытащить его из нищеты.

Так вот к нам сейчас едут не такие, как хирург Муса – этих умниц там всегда были единицы, – а именно торгаши. И их цель не перенимать навыки работы мозгов и сердец, а завладеть нашим кишечником и заткнуть анал...

– Юрий Григорьевич! Пожалейте меня, видите, я мороженое так и не доела. Ещё помянете эти милые места, так меня вообще вырвет.

– Простите. Что-то меня сегодня действительно не туда прёт. Но я бешусь, когда эти понаехавшие малограмотные недоумки заявляют, что русские не умеют торговать. Они де приехали сюда нас учить. Чему? Да наши купцы были самыми успешными и смелыми в мире – вон какие земли для державы прирастили. И если бы сделать сейчас российский рынок цивилизованным и не давать этим друзьям устанавливать свои цены, наши их через месяц бы вытеснили, потому что в честной игре хачики сразу проиграют.

– И вы это стараетесь провести в жизнь?

– Пока что очень трудно. Безумно. В годы беспредела чиновники за смешные деньги продали этим людям стратегические... Ладно, Светлана Викторовна, не буду вас грузить. Моя цель пока гораздо скромнее: не позволять унижать русских в России, не позволять навязывать нам уставы своих монастырей и сразу реагировать, если кто-то пытается поломать нашу ментальность. В их ментальности ничего нового нет, русский блатной мир всегда жил по таким законам: работать стыдно, но не стыдно завладеть чужой собственностью – украсть, отнять, заставить продать по дешёвке. А потом реализовать добычу и хвастаться успехом. И на баб своих наши воры любили навешивать кучу всяких побрякушек – в точности, как на Востоке.

– Так раз это не прижилось, может, и сейчас не приживётся?

– Если бы я не видел, как Диана за какой-то год перековала девочек, я бы не боялся. Криминал всегда был отделён от нашего общества, и к нему было соответствующее отношение. А эти среди нас и вроде бы такие же, как мы, но внутренние установки диаметрально противоположны.

– И что же делать?

– Учить людей уважать нашу ментальность. И своих учить этому, и приезжих. А потому никогда не терпеть унижения и всем миром вставать на защиту любого русского, ментально русского человека. Как видите, замкнутый круг.

– Только русского?

– Хороший вопрос. Не только. Не приписывайте мне национализм, я им не болен. Один из самых близких моих друзей – полуперс. Нет, не кошачьей породы, а человечьей, просто его отец из Ирана. Ну и что? Недавно вот пришлось защищать девочку-негритянку. Эти крови вплеснула в их род еще её бабушка, училась с каким-то красавцем из Мозамбика и... Дочка её была мулаточкой и даже не слишком смуглой, а во внучке цвет кожи проявился. Девочку стали мучить в школе, особенно одноклассник, устроил настоящий апартеид. Внушения учителей не действовали, попробовали через его отца – тот всех послал, сказал, чтобы с глупостями не приставали, дескать, дети сами разберутся. Но когда к нему пришли мои ребята... двое с ним в Таджикистане служили... Даже разговор не потребовался, как увидел их с крыльца, всё понял, говорит, проблем больше не будет. На другой день сыночек явился на занятия с фингалом, но негритянку с тех пор никто не трогал. Ещё примеры привести?

– А когда вы не вмешиваетесь?

– Когда враждуют диаспоры. Это уж пусть сами разбираются. Когда русская баба жалуется на мужа-чурку, а разводиться с ним не хочет – в семейные конфликты мы не лезем. Но если, скажем, семья распалась, а он не отдаёт детей... Прости, товарищ дорогой, но для этого есть суд, который обычно на стороне женщины, а моя команда последит, чтобы ты свято выполнял его решения.

– Так значит, вы здесь главный мафиози?

– Обижаете! Мафия – преступная организация, а мои ребята ещё ни одного серьёзного закона не нарушили. Я просто координатор действий, ко мне стекается информация о всяких некрасивых случаях, и я прикидываю, чем кому можно помочь. Я это делаю бесплатно и добровольно, потому что на своей шкуре испытал, что такое национальные войны. Это страшно, Светлана Викторовна. Когда попадаете в воронку взаимной ненависти, она так засасывает, что сохранить человеческий облик там просто невозможно. Я помянул, что самое трудное было выдавить из себя зверя, но, как видите из нашего разговора, он до сих пор нет-нет да и порыкивает изнутри.

– А не проще ли усмирять его другим путём? Завели бы семью, ушли от этих проблем...

– Я уже сказал вам, что детей у меня быть не должно – я это твёрдо решил. Но я стараюсь всеми силами сохранить жизнь другим детям, чтобы никто не повторил судьбу Дианы.

– А что, сейчас бы вы не стали...

– Если бы тогда в городе был такой координационный центр разруливания этнических конфликтов, в этом бы не было необходимости. К Луизе, а ещё лучше к её мужу пришли бы наши товарищи и предупредили: если мама или дочка ещё раз скажут при ком-нибудь из русских хоть что-то об одежде, цацках и прочем, у него будут проблемы в бизнесе и, возможно, придётся уехать из города. И вообще посоветовали бы девочке хоть на полгода придержать язык, посмотреть, как ведут себя её ровесницы и вести себя так же. У нас свой монастырь и свой устав. Дома за закрытыми дверями можете делать, что угодно, но на людях извольте его соблюдать.

– Значит, и Диана, и Луиза могли бы ходить по земле, и на вас не было бы чувства вины... И семью, и ребёнка вы бы ещё имели...

– Вот именно. К сожалению, из десяти девять не поймут, что мы сохраняем жизни и удерживаем город от гражданской войны. Простой обыватель увидит в нас только мстителей, выросших из покалеченных когда-то Чечнёй мальчишек. И политики нас не поймут, гляди, ещё обвинят в экстремизме. Они сейчас выбрали самую глупую стратегию – делать вид, что нет никаких национальных проблем, так только, кто-то кое-где у нас порой... То есть дырки заткнули, пара больше не видно, а что дровишки под котёл жизнь каждый день подкидывает... Но тешу себя надеждой, когда в других местах эти котлы начнут рваться, у нас всё пройдёт относительно мирно, и к нам ещё приедут изучать опыт...

Рыжий Шурик наклонился над плечом Юрло. Тот извинился передо мной, и они оба отошли к столику, где сидели качки. А я достала сотовый посмотреть от кого пришла эсемеска, уж с полчаса как, но я не хотела прерывать разговор.

Мишель! Оказывается, она уже в Москве, хочет повидаться. Придётся её в гости пригласить, в столицу всё равно не выберусь, дел недели на три в навал, пока разгребусь, она уже в свой Париж укатит. А поболтать надо, посплетничать. Электронка – вещь хорошая, но общение в реале ничто не заменит. И будет она меня опять спрашивать о всяких особых случаях, которые бы иллюстрировали наше время, настроения, проблемы... Журналистка, ей всё интересно. Нда, рассказать ей о Юрло, без имён, конечно, представляю, как зайдётся от восторга...

И что она сможет во всём этом понять? Резонный будет вопрос: а почему девочкам не надо было говорить о тряпках, ведь это же в их возрасте так естественно? И что я ей отвечу? Смогу ли объяснить, что дело не в теме, а в отношении, в желании человека примитивного возвысится над человеком цивилизованным. А чем он может возвыситься? Только размером собственности. А поскольку восточные женщины, как правило, денег сами не имеют, приходится хвалиться богатством мужа, да своим гардеробом с побрякушками.

Ну и что в этом опасного, спросит Мишель. Ничего. Но если юные дурочки примут этот первобытный подход за шкалу жизненных ценностей, то это действительно страшно. Ведь при нём всё обесценивается: образование ни к чему, любознательность, ум, воля, творческие таланты превращаются в пустой звук. Основная цель жизни – найти богатого мужа, а он уже купит тебе всё – от диплома и уважения окружающих до полного набора удовольствий. А что ты сама тогда превратишься в ничтожество... Все ли взрослые это осознают? А уж про детей что говорить...

При всей чудовищности его деяния, я могу понять Юрло... Нет, не оправдать, но понять... А сможет ли француженка? Возможно, ведь они сами сейчас мучаются с мусульманскими диаспорами. Но у них эти эмигранты – чаще всего голытьба, а у нас – хозяева жизни. И это в стране, где женщины съезжали с катушек после пережитого голода и гибели детей... откуда бежали, бросая любимых, только чтобы выжить... Хотя Мишель поймёт скорее, чем какая-нибудь американка, в которой с детства заложена мечта выйти замуж за миллионера. И о демократии такая сразу бы заныла, о равных возможностях, обиженных малых народах и прочей идеологической бредятине.

Мишель же постарается вникнуть, расспросить, как бы примерить на себя, но всё равно это будет чужая одежда... Ни о чём я ей не расскажу, слишком это всё наше, для их мозгов непригодное. Как Достоевский. Читает его весь мир, америкозы вообще подсели, как на наркотик, каждый, кому не лень, пытается подражать, а не выходит. Во всех их псевдо-психологических романах нет никакой логики, потому что они её и у Фёдора Михайловича не видят. А для нас поступки даже самых свёрнутых его героев логичны, потому что свёрнуты эти люди на русский лад. Так не буду я посвящать француженку и во всю эту современную достоевщину, наше это, только наше, нам и расхлёбывать.

Юрий вернулся и протянул мне узкую пачку.

– Вот эти сигареты вам больше подойдут. Давайте ещё по одной и прикинем, что нам делать дальше. Мне нужно кое-куда подъехать, но не хочу оставлять вас одну. Может быть, посидите здесь с Шуриком, а я потом отвезу вас на вокзал?

– Не стоит, уже устала сидеть. А можно я с вами? Не бойтесь, подожду в машине, в дела ваши лезть не буду.

– Да там и дел-то всего... Хорошо, принимается.

Мы кружили знакомыми улочками с высокими деревьями и низкорослыми домами. Кое-где позади такого домика вздымался неуклюже-помпезный двухэтажный особняк. У одного подобного псевдоготического сооружения машина остановилась, и качки с Юрло прошли во двор. Мы с Шуриком тоже вылезли. Солнце, краснея от натуги, пыталось протиснуться между гаражами. Надо же, как поздно садится, уже десятый час. Ну да, июль – вершина лета, как это у немцев... шпицзоммер.

Через ажурную ограду было видно, как наши мужчины беседуют с седовласым хозяином. Его лицо показалось мне знакомым.

– Директор мебельной фабрики?

– Он самый. Хотел закупить древесину у одного лесхоза, а там начальник выгнал двух ребят и не заплатил им за последние месяцы.

– И что же?

Шурик пожал плечами.

– Если не заплатит, эта сделка не состоится, и тогда убытки лесхоза будут весьма существенными. Во всяком случае, Юра об этом попросит.

– А что, начальник из кавказцев?

– Нет, обычный русский. Когда-то в райкоме работал, привык, чтобы все перед ним прогибались.

Не только национальные конфликты разгребает Юрло, но и всем остальным не даёт зарываться. Ничего нового, когда-то в купеческих гильдиях принимали решение не иметь дело с нечестным поставщиком, и тот разорялся. Просто надо помнить уроки истории. А Юра – хороший историк.

Хозяин проводил их до калитки, раскланялся со мной и вручил пунцовую розу. Надо же, и он меня узнал, хотя не виделись бог знает сколько. Только куда я её, бедную, поставлю, засохнет ведь в вагоне.

Проехали по городу мимо дома Юрло. Тоже подрос домишко, мансарда появилась, облачился в красный кирпич – прямо любо-дорого посмотреть. А соседние панельные пятиэтажки совсем обветшали.

– Сносить-то вас не собираются?

– Пока нет. К счастью. Кто попал в зону сноса, криком кричат. Там такой беспредел...

Да, много у тебя дел, Юрло. Одному не справиться. Надежда только, что созреют у тебя в команде и другие борцы за справедливость. Я покосилась на сидящего рядом качка. А вблизи-то парень совсем не страшный, глаза умные, насмешливые, лысые головы только не люблю. Генетическое, видно, отвращение – в России так брили тифозных да каторжан. Ах, да, ещё новобранцев, чтобы вшей не занесли. Нда, увидеть что-то красивое в блестящем черепе могли лишь на Востоке. Вот тебе опять чужая ментальность. По капле проникает, по мелочи. Надо Юрло об этом сказать.

Вспомнила уже на перроне. Усмехнулся, учту, мол, постараюсь вытравить из своей команды эту обрезанскую эстетику. На прощание положил мне на столик свёрток и водрузил бутылку.

– Я видел, вам такой коньяк понравился, но я своими признаниями весь кайф поломал.

– Да, это было покрепче любого коньяка. Теперь неделю стану ходить, как пьяная, переваривать. Но зачем ещё, неужели вы думаете, что я буду пить в дороге?

– Будете. Часа через два начнётся эмоциональное похмелье. Тогда и сигареты пригодятся, и это. А что останется, с сыном прикончите, он такое, надеюсь, уже пробовал?

– Редко. Только по праздникам или когда кого-нибудь поминаем.

– Вот и помяните с ним Юрия Григорьевича Горлова, не всё же одних покойников, живым это тоже нужно.

– Непременно. И за здравие свечку поставлю, оно вам сейчас особенно требуется.

На том и простились. Но не знала, что Юрло ещё и психологом окажется. Провидцем. Ночь-полночь, а я сижу одна в купе и потягиваю потихоньку глоточек за глоточком. Коньяк и вправду очень хороший, хотя пьянеть от него я стала только сейчас. Сижу расслабленная, ублажённая, в свёртке конфеты оказались, мои любимые трюфели. А для полного счастья ещё и роза «в склянке чёрного стекла»... И бездумно, неудержимо мчится за окном темнота. Но нет-нет, мелькнёт в ней обрывок голубого шарфика, и сердце захолонёт. Хотя прекрасно знаю, что это всего лишь дым от локомотива.

Ноябрь 2007 года

#новеллы