Витриоль

Сухая Масленица Аркадий Аверченко

2026-02-16T18:42:58.148Z

I

Знаменитый писатель Иван Перезвонов задумал изменить своей жене. Жена его была хорошей доброй женщиной, очень любила своего знаменитого мужа, но это-то, в конце концов, ему и надоело.

Целый день Перезвонов был на глазах жены и репортеров… Репортеры подстерегали, когда жена куда-нибудь уходила, приходили к Перезвонову и начинали бесконечные расспросы. А жена улучала минуту, когда не было репортеров, целовала писателя в нос, уши и волосы и, замирая от любви, говорила:

— Ты не бережешь себя… Если ты не думаешь о себе и обо мне, то подумай о России, об искусстве и отечественной литературе.

Иван Перезвонов, вздыхая, садился в уголку и делал вид, что думает об отечественной литературе и о России. И было ему смертельно скучно.

В конце концов писатель сделался нервным, язвительным.

— Ты что-то бледный сегодня? — спрашивала жена, целуя мужа где-нибудь за ухом или в грудо-брюшную преграду.

— Да, — отстраняясь, говорил муж. — У меня индейская чума в легкой форме. И сотрясение мозга! И воспаление почек!!

— Милый! Ты шутишь, а мне больно… Не надо так… — умоляюще просила жена и целовала знаменитого писателя в ключицу или любовно прикладывалась к сонной артерии…

Иногда жена, широко раскрывая глаза, тихо говорила:

— Если ты мне когда-либо изменишь — я умру.

— Почему? — лениво спрашивал муж. — Лучше живи. Чего там.

— Нет, — шептала жена, смотря вдаль остановившимися глазами. — Умру.

— Господи! — мучился писатель Перезвонов. — Хотя бы она меня стулом по голове треснула или завела интригу с репортером каким- нибудь… Все-таки веселее!

Но стул никогда не поднимался над головой Перезвонова, а репортеры боялись жены и старались не попадаться ей на глаза.

Однажды была Масленица. Всюду веселились, повесничали на легкомысленных маскарадах, пили много вина и пускались в разные шумные авантюры…

А знаменитый писатель Иван Перезвонов сидел дома, ел домашние блины и слушал разговор жены, беседовавшей с солидными, положительными гостями.

— Ване нельзя много пить. Одну рюмочку, не больше. Мы теперь пишем большую повесть. Мерзавец этот Солунский!

— Почему? — спрашивали гости.

— Как же. Писал он рецензию о новой Ваниной книге и сказал, что он слишком схематизирует взаимоотношения героев. Ни стыда у людей, ни совести.

Когда гости ушли, писатель лежал на диване и читал газету. Не зная, чем выразить свое чувство к нему, жена подошла к дивану, стала на колени и, поцеловав писателя в предплечье, спросила:

— Что с тобой? Ты, кажется, хромаешь?

— Ничего, благодарю вас, — вздохнул писатель. — У меня только разжижение мозга и цереброспинальный менингит. Я пойду пройдусь…

— Как, — испугалась жена. — Ты хочешь пройтись? Но на тебя может наехать автомобиль или обидят злые люди.

— Не может этого быть, — возразил Перезвонов, — до сих пор меня обижали только добрые люди.

И, твердо отклонив предложение жены проводить его, писатель Перезвонов вышел из дому.

Сладко вздохнул усталой от комнатного воздуха грудью и подумал: «Жена невыносима. Я молод и жажду впечатлений. Я изменю жене».

III

На углу двух улиц стоял писатель и жадными глазами глядел на оживленный людской муравейник.

Мимо Перезвонова прошла молодая, красивая дама, внимательно оглядела его и слегка улыбнулась одними глазами.

«Ой-ой, — подумал Перезвонов. — Этого так нельзя оставить… Не нужно забывать, что нынче Масленица — многое дозволено». Он повернул за дамой и, идя сзади, любовался ее вздрагивающими плечами и тонкой талией.

— Послушайте… — после некоторого молчания сказал он, изо всех сил стараясь взять тон залихватского ловеласа и уличного покорителя сердец. - Вам не страшно идти одной?

— Мне? — приостановилась дама, улыбаясь. — Нисколько. Вы, вероятно, хотите меня проводить?

— Да, — сказал писатель, придумывая фразу попошлее. — Надо, пока мы молоды, пользоваться жизнью.

— Как? Как вы сказали? — восторженно вскричала дама. — Пока молоды… пользоваться жизнью. О, какие это слова! Пойдемте ко мне!

— А что мы у вас будем делать? — напуская на лицо циничную улыбку, спросил знаменитый писатель.

— О, что мы будем делать!.. Я так счастлива. Я дам вам альбом — вы запишете те прекрасные слова, которыми вы обмолвились. Потом вы прочтете что-нибудь из своих произведений. У меня есть все ваши книги!

— Вы меня принимаете за кого-то другого, — делаясь угрюмым, сказал Перезвонов.

— Боже мой, милый Иван Алексеевич… Я прекрасно изучила на вечерах, где вы выступали на эстраде, ваше лицо, и знакомство с вами мне так приятно…

— Просто я маляр Авксентьев, — резко перебил ее Перезвонов. — Прощайте, милая бабенка. Меня в трактире ждут благоприятели. Дербалызнем там. Эх вы!!

IV

— Прах их побери, так называемых порядочных женщин. Я думаю, если бы она привела меня к себе, то усадила бы в покойное кресло и спросила — отчего я такой бледный, не заработался ли? Благоговейно поцеловала бы меня в височную кость, а завтра весь город узнал бы, что Перезвонов был у Перепетуи Ивановны… Черррт! Нет, Перезвонов… Ищи женщину не здесь, а где-нибудь в шантане, где публика совершенно беззаботна насчет литературы.

Он поехал в шантан. Разделся, как самый обыкновенный человек, сел за столик, как самый обыкновенный человек, и ему, как обыкновенному человеку, подали вина и закусок.

Мимо него проходила какая-то венгерка.

— Садитесь со мной, — сказал писатель. — Выпьем хорошенько и повеселимся.

— Хорошо, — согласилась венгерка. — Познакомимся, интересный мужчина. Я хочу рябчиков.

Через минуту ее отозвал распорядитель.

Когда она вернулась, писатель недовольно спросил:

— Какой это дурак отзывал вас?

— Это здесь компания сидит в углу. Они расспрашивали, зачем вы сюда приехали и о чем со мной говорили. Я сказала, что вы предложили мне «выпить и повеселиться». А они смеялись и потом говорят: «Эта Илька всегда напутает. Перезвонов не мог сказать так!»

— Черррт! — прошипел писатель. — Вот что Илька… Вы сидите — кушайте и пейте, а я расплачусь и уеду. Мне нужно.

— Да расплачиваться не надо, — сказала Илька. — За вас уже заплачено.

— Что за глупости?! Кто мог заплатить?

— Вон тот толстый еврей-банкир. Подзывал сейчас распорядителя и говорит: «За все, что потребует тот господин, — плачу я! Перезвонов не должен расплачиваться». Мне дал пятьдесят рублей, чтобы я ехала с вами. Просил ничего с вас не брать.

Она с суеверным ужасом посмотрела на Перезвонова и спросила:

— Вы, вероятно… переодетый пристав?..

Перезвонов вскочил, бросил на стол несколько трехрублевок и направился к выходу.

Сидящие за столиками посетители встали, обернулись к нему, и — гром аплодисментов прокатился по зале… Так публика выражала восторг и преклонение перед своим любимцем, знаменитым писателем. Бывшие в зале репортеры выхватили из карманов книжки и со слезами умиления стали заносить туда свои впечатления. А когда Перезвонов вышел в переднюю, он наткнулся на лакея, который служил ему. Около лакея толпилась публика, и он продавал по полтиннику за штуку окурки папирос, выкуренных Перезвоновым за столом. Торговля шла бойко.

V

Оставив позади себя восторженно гудящую публику и стремительных репортеров, Перезвонов слетел с лестницы, вскочил на извозчика и велел ему ехать в лавчонку, которая отдавала на прокат немудрые маскарадные костюмы…

Через полчаса на шумном маскарадном балу в паре с испанкой танцевал веселый турок, украшенный громадными наклеенными усами и горбатым носом.

Турок веселился вовсю — кричал, хлопал в ладоши, визжал, подпрыгивал и напропалую ухаживал за своей испанкой.

— Ходы сюда! — кричал он, выделывая ногами выкрутасы. — Целуй менэ, барышна, на морда.

— Ах, какой вы веселый кавалер, — говорила восхищенная испанка. — Я поеду с вами ужинать!..

— Очин прекрасно, — хохотал турок, семеня возле дамы. — Одын ужин

— и никаких Перезвонов!

Было два часа ночи.

Усталый, но довольный Перезвонов сидел в уютном ресторанном кабинете, на диване рядом с хохотушкой-испанкой и взасос целовался с ней. Усы его и нос лежали тут же на столе, и испанка, шутя, пыталась надеть ему турецкий нос на голову и на подбородок.

Перезвонов хлопал себя по широким шароварам и пел, притоптывая:

Ой, не плачь, Маруся, — ты будешь моя!
Кончу мореходку, женюсь я на тебя…

Испанка потянулась к нему молодым теплым телом.

— Позвони человеку, милый, чтобы он дал кофе и больше не входил… Хорошо?

Перезвонов потребовал кофе, отослал лакея и стал возиться с какими-то крючками на лифе испанки…

В дверь осторожно постучались.

— Ну? — нетерпеливо крикнул Перезвонов. — Нельзя!

Дверь распахнулась, и из нее показалась странная процессия… Впереди всех шел маленький белый поваренок, неся на громадном блюде сдобный хлеб и серебряную солонку с солью. За поваренком следовал хозяин гостиницы, с бумажкой в руках, а сзади буфетчица, кассир и какие-то престарелые официанты.

Хозяин выступил вперед и, утирая слезы, сказал, читая по бумажке:

— «Мы счастливы выразить свой восторг и благодарность гордости нашей литературы, дорогому Ивану Алексеичу, за то, что он почтил наше скромное коммерческое учреждение своим драгоценным посещением, и просим его от души принять по старорусскому обычаю хлеб-соль, как память, что под нашим кровом он вкусил женскую любовь, это украшение нашего бытия»… В дверях показались репортеры.

VII

Вернувшись домой, Перезвонов застал жену в слезах.

— Чего ты?!

— Милый… Я так беспокоилась… Отчего ты такой бледный?.. Я думала - ушел… Там женщины разные!.. Масленица… Думаю, изменит мне…

— Где там! — махнув рукой, печально вздохнул знаменитый писатель.

— Где там!

Саракики: фальшивый самурай

2025-12-22T16:25:28.764Z

Текст: Михаил Кириенко для «Витриоль» | Афиша: «Витриоль»

В 1907 году по всему Санкт-Петербургу пестрели огромные афиши международного чемпионата французской борьбы, который ожидался в летнем саду «Фантазия». Поперёк каждой афиши сияла яркая наклейка анонса: «Саракики! Сила грифа – как железо!!!»

Ажиотаж вокруг приезда малоизвестного, но оттого особенно загадочного японского мастера Жандарфу Саракики разразился небывалый. Прежде модное искусство джиу-джитсу было доступно жителям имперской столицы только из самоучителей и газетных заметок, в отличие от Европы и Соединённых Штатов, где к тому времени уже вовсю открывались додзё (школы) японских сенсеев. Теперь же в Петербург ехал загадочный мастер…

Антрепренёр чемпионата Георг Лурих, носивший борцовское прозвище «Чухонский бог», прослыл легендой: уроженец эстонского села, приехав в Петербург, он сделал громкую карьеру. В столице он начал со вступления в "Кружок любителей атлетики" Владислава Краевского, а с годами стал легендарным атлетом, регулярно укладывавшим на лопатки противников, получив громкие титулов всевозможных чемпионатов вроде титула «чемпиона мира».

Георг Лурих

Но Лурих был не только прекрасным атлетом, но и цепким, беспринципным дельцом. Средств на раскрутку чемпионата он не жалел – отсюда пёстрые афиши и впечатляющий вал мистификаций, что обрушился на жителей Санкт-Петербурга со страниц газет. Поскольку "самурай" был человеком Луриха, неудивительно, что среди прочего утверждалось, что японский мастер годами тренировал силу кисти, выдёргивая гвозди, специально забивавшиеся в толстые доски, благодаря чего теперь-де его руки обладают нечеловеческой силой (страшно представить, сколько пострадало рук у доверчивых петербуржцев, желавших постичь боевую науку!).

Итак, настал день начала чемпионата. Публика полна трепета и любопытства. Летний сад «Фантазия» забит битком: зрители сидят на всём, что только можно приспособить под зрительские места. Наконец, стало ясно: чемпионат начинается. Публика, затаив дыхание, глядит как борцы выходят на парад и… По залу прокатывается глухой вздох разочарования: в одном строю с огромными атлетами шагает невысокий и щуплый, пусть и с довольно мускулистыми руками, Жондорфу Саракики.

Жондорфу Саракики // meshok.net

Впрочем, публика раскачивается ра эмоциональных качелях: довольно скоро разочарование сменяется интригой: позвольте, как же этот невзрачный усатый японец способен тягаться на ковре с внушительными европейскими атлантами? Тем более, что состязание грядёт в строгих рамках непривычных японцу правил борьбы «a la france»?

Взгляды жадно впиваются в арену. Арбитр объявляет первую схватку, традиционно сопровождая фамилии бойцов громкими регалиями. Наконец, на арену выходят Саракики и один из лучших борцов своего времени – эстонец Алекс Аберг (не поверите: тоже чемпион мира).

Алекс Аберг

Бой начинается: соперники сближаются. Аберг пытается провести захват. Однако Саракики перехватывает его запястья и крепко сжимает. Это даже не приём – это подсобное действие французской борьбы, которое между собой борцы в шутку называют «массаж рук». Оно позволяет ненадолго лишить противника инициативы и утомить его руки, но обыкновенно производит довольно безобидный эффект: противодействовать такому захвату новичков учат на первых же уроках. Однако… лицо Аберга внезапно искажает гримаса боли. Он в течение нескольких минут безрезультатно пытается освободиться от мёртвой хватки японца, а когда всё-таки это, наконец, ему удаётся – прибалт вновь попадает в «железный гриф» Саракики.

В очередной раз вырвавшись из захвата, эстонец направляется к судейскому столу и протягивает им свои запястья. Публика и жюри ошеломлены: запястья стерты до крови. Судейская коллегия некоторое время совещается: формально правила не нарушены, поскольку в них нет никаких ограничений ни на количество «массажей», ни на их продолжительность. А потому Аберг возвращается на арену ни с чем. О том, чтобы провести японцу какой-либо приём, уже не может идти речи…

Аберг стоически выдерживает все двадцать минут схватки, превратившейся для него в форменную пытку. Но схватка эта до крайности странна: повторяется одна и та же последовательность — Жондорфу Саракики дальше «массажа рук» за эти двадцать минут так и не продвинулся. Абертовы муки прекращаются: жюри объявляет ничью. И тем не менее: это сенсация!

Афиши взрываются заголовками:
«Саракики – Циклоп. Японский гриф против медвежьей силы!»,
«Саракики – чемпион мира Поль Абс!»
«Саракики – Лурих. Решительная схватка! Тайна самурайского грифа или непревзойдённая техника Луриха!».

Схватка сменяется схваткой, а японский кудесник остаётся непобеждённым. Большее, чего удавалось добиться его соперникам – ничья (как было в случае с Абергом). Некоторые, не будучи в состоянии стерпеть мучений от самурайских наручников, сами ложатся на лопатки.

А ведь среди противников Саракики – лучшие борцы Старого Света!

Не в состоянии одолеть японца и сам организатор чемпионата – «Чухонский бог» Лурих. Публика ошарашена. Раз за разом бой развивается по единому сценарию: захват запястий и двадцатиминутная мука для попавшего в японский капкан. Иногда, впрочем, Саракики использовал, кажется, единственный «французский» бросок, который знал – «тур-де-бра». Триумф Жондорфу изо дня в день.

В один из вечеров разразился скандал. Сильный борец Твардовский во время парада подошёл к судейскому столу и начал, активно жестикулируя, что-то объяснять членам жюри, а потом, не добившись понимания, вышел на середину ковра и взволнованно заявил:

– Господа! Этими руками я зарабатываю на жизнь и не хочу, чтобы Саракики искалечил их. Бороться с ним не буду. Пусть мне запишут поражение без схватки…

Околоспортивная публика Петербурга была повергнута в шок, газеты выдавали сенсацию за сенсацией, а по улицам носились мальчишки, звонко выкрикивая: «Что за шум и что за крики: Саракики! Саракики!».

Но главная угроза карьере поджидала непобедимого японца не на борцовском ковре, а за кулисами чемпионата. «Чухонский бог» – организатор чемпионата – приказал уволить другого бойца из своей труппы – немца Гофмана, с которым заканчивался контракт.

Предпримчивый Георг Лурих в деловом амплуа

Гофмана перспектива вернуться в фатерлянд не особенно прельщала, потому как в его карьере имелся нюанс: из Берлина его выслали за сутенёрство. Да и было за что держаться в Петербурге: Гофман успел тут найти себе состоятельную поклонницу. Проявив стойкость в нежелании покидать гостеприимную Россию, немец жестоко разругался с Лурихом и пообещал отомстить. Обещанная месть грозила «испортить» прибыльного Саракики. Момент был острый, но странный — неясно, на что в своей браваде мог рассчитывать горделивый германец… Потому мало кто удивился, когда вскоре немец одумался, замял громкие слова и заявил, что впредь будет «паинькой». Всё будто вернулось на круги своя.

И вот дело дошло до схватки Гофмана и Саракики, который сразу же обрушил на немца неодолимый «самурайский захват». Внезапно немец вдруг с лёгкостью стряхнул руки японца со своих запястий, а за мигом пролетевшие полторы минуты разложил непобедимого японца на ковре.

Объяснялся этот резкий поворот просто: Саракики не был самураем, не обладал стальным грифом и… даже не был японцем. Таковым его «сделал» предприимчивый и сметливый Георг Лурих, который где-то на просторах Сибири отыскал подходящего по внешности китайского кули. Зная как делать шоу и прекрасно понимая запрос публики на японскую экзотику, Лурих преобразил случайного чернорабочего в непобедимого сенсея. Была одна проблема: китаец не владел никакими искусствами. Но это решалось просто.

Все победы лже-Саракики были срежиссированы Лурихом. Когда для натуральности требовалось стереть запястья соперников до крови, Жондорфу натирал себе ладони канифолью, а уж противники, вращая руки в его ладонях, самостоятельно наносили себе устрашающие публику травмы.

Однако разозливший Гофман всё испортил. От истории повеяло было скандалом. И всё из-за досады Гофмана на своего нанимателя, который опрометчиво им пренебрёг…

Впрочем, легенде это принесло мало вреда, а подкосить репутацию «Чухонского бога» у Гофмана не получилось. Как только схватка закончилась, а озадаченная публика осмысляла увиденное, Лурих оттащил поверженного самурая за кулисы, где влив в него стакан водки, вытолкнул поверженного в сад. Трезвенник Саракики к такому удару тоже не проявил стойкости и с большим трудом двинулся в тяжёлый путь до садовой скамейки, достигнув которую, продемонстрировал переполненной любопытством публике содержимое своего желудка.

А уже следующее утро ушлый антрепренёр с возмущённым видом рассказывал журналистам, в чём же дело. Оказалось-де, вчера Жондорфу праздновал день рождения и, несмотря на своё совершенно скотское состояние, решил выйти на арену, что и стало причиной его оглушительного поражения.

Удивительно, но этого оказалось достаточно. Триумф Саракики продолжился и длился ещё сорок семь дней, пока 1-го августа чемпионат в саду «Фантазия» не завершился. А уже 2-го августа в другом петербургском саду — «Фарс» — начался ещё один чемпионат Луриха с участием всё того же легендарного «самурая», карьера которого успешно складывалась ещё не один год.

Дутый «триумф» Саракики стал приметой времени. Даже Александр Вертинский вспоминал, как таскал деньги из тёткиного комода, чтобы хоть раз взглянуть на прославленного мастера древнего восточного искусства. Мифы и иллюзии хорошо продаются. Лурих знал в этом толк.

Текст Михаила Кириенко специально для журнала «Витриоль»

P. S.

Для полных энтузиазма читателей, дочитавших текст мы подготовили забавную фотокарточку Георга Луриха в компании чернокожего борца, а также некоторые замечания насчёт Саракики, его коллег и запутанности этой истории вкупе со всем связанным с ней бизнесом.

Итак, вот фото, являющееся забавным образцом медиа-демонстраций эпохи.

Что же до замечаний, то обратим внимание на некоторые детали. В казахском сегменте интернета, в той его части, где хранятся глубинные казахские тайны мировой истории, крайне популярна история другого знакомца и коллеги Луриха и Саракики – Хаджимукан Мунайтпасов (и этот слен компании борцов, говорят, тоже чемпион мира).

Хаджимукан Мунайтпасов

Энтузиасты-соотечественники про него пишут совершенно легендарные истории и байки. Он был коллегой по цеху наших героев и частым участником подобных соревнований. Характерно, что Мунайтпасов тоже подчас изображал японца, но по имени Ямагата Мухунури и тоже участвовал в чемпионате по джиу-джитсу. Кроме того, говорят, он иногда отыгрывал татарина или манчжура.

Что же до изумительных историй, детали которых пока покрыты тайной, то одна из них прямо и трагично касается нашего "самурая". Дело в том, что в жизнеописаниях Мунайтпасова утверждается, что именно он поставил точку в жизни Саракики. Согласно этим данным (которые нужно пытливо проверять) они сошлись на ринге в 1912 году во время чемпионата по борьбе в Харбине (по иным данным и вовсе в Японии). Происходит якобы это следующим образом. Тут нужно цитировать:

«После окончания официального чемпионата мира по французской борьбе Саракики выходит на ковёр и заявляет, что с помощью джиу-джитсу он положит на лопатки любого борца. Зная об особенностях этой борьбы, никто не принимает этот вызов, кроме Хаджимукана. Во время схватки Саракики разрывает Хаджимукану ухо и нижнюю губу, но, приловчившись, Хаджимукан берёт японца в мощный захват и швыряет на ковёр. Впоследствии Саракики умирает, то ли от разрыва сердца, то ли от сумасшествия».

Так ли закончилась история Саракики или же нет – вопрос, на наш взгляд, пока открытый. Нужно наводить справки – не исключено, что тут существует элемент мифотворчества поклонников Хаджимукана или же мифологема антепренёров чемпионатов и продюсеров образов борцов. Характерно, что иногда в интернете и вовсе путают фотографии двух мастеров джиу-джитсу и борьбы — Саракики и Хаджимукана.

Стал ли последний причиной гибели первого (или это байка) мы не знаем, но если и так, то это трагичная и яркая точка в нашей истории. На сегодня.

Полосатые фантомы

2025-12-05T21:02:07.295Z

16 мая 1903 года. Петербург с широким размахом празднует своё 200-летие. Город загодя украсили, развернули традиционные для празднеств балаганы и аттракционы, устроили регату на Неве и дали ход самым разнообразным видам досуга.

Среди прочего, обустроили импровизированные кафе, в которых с уютом расселись добропорядочные петербуржцы. В часы торжеств одно из таких кафе пало жертвой зловещего заговора…

Многие из уличных заведений развернулись в Александровском саду, что неподалёку от Петропавловской крепости. Там у ступеней недавно открытого Народного дома императора Николая II раскинулись ряды многочисленных столиков, вокруг которых, густо толпясь, сновала радостная публика.

Народу собралось несметное число: многие семейства мерно прогуливались под липами сада, многие разместились за столиками, распивая чай, а детвора со заонким смехом вереницами тянулась к каруселям и прочим аттракционам. На фоне всей этой праздничной пасторали бравурно играл оркестр.

Погода стояла прекрасная. Атмосфера царила весёлая и самая что ни на есть беззаботная.

Внезапно картина счастливого спокойствия в один миг оказалась разрушена. Среди публики раздались крики: «Звери!!! Звери-тигры бегут!!!». Сперва по спинам людей, а затем и по всему организму широкой публики пробежали мурашки тревоги.

Совсем рядом располагался Зоологический сад, и люди в ужасе осознали: по-видимому, тигры вырвались на волю и вот-вот примутся драть кого попало, не взирая на чин и возраст.

В одно мгновение всем стало решительно ясно: необходимо спасаться бегством...

Зоологический сад

Праздная публика тут же обратилась в растревоженную толпу и в ужасе отхлынула подальше от зоопарка, бросившись к Народному дому. Над всеми мгновенно возобладала паническая уверенность, что звери вырвались из клеток и бегут по их душу – мешкать никак нельзя.

Через считанные секунды обуреваемая ужасом толпа, не разбирая пути, повалила вперёд, давя столики, стулья и даже падающих. Развернулось локальное светопреставление.

Дадим слово репортёру газеты «Петербургский листок»:

«Женщины с детьми на руках с визгом метались из стороны в сторону. Сидевшая за столами публика сорвалась со своих мест и ринулась к выходу. Бегущая толпа, опрокидывая столы с чайниками и тарелками, стулья и скамейки, кинулась к сетчатому забору и воротам... Был слышен ужасный визг женщин, затоптанных толпой».

Картина, надо признать, развернулась страшная. Главная давка случилась, разумеется, возле этих самых ворот, у узких входных калиток. Полиция в такой ситуации, увы, пребывала в бессилии: одних городовых самих снесло человеческим потоком, другим – тем, кому посчастливилось оказаться вне потока, удавалось разве что оттаскивать отдельных людей из публики к ступеням Народного дома.

Однако кое-кто сумел найтись в критической ситуации и проявить себя действительно ярко: капельмейстер ещё несколько минут назад беззаботно игравшего военного оркестра не растерялся и, видя безумную панику в потоке бегущих, противопоставил ей музыку.

Среди криков, визгов и блеска полных ужаса глаз оркестр невозмутимо стал играть. Картина происходящего благодаря звукам инструментов приобрела сюрреалистические черты, однако бодрая музыка хотя и не сразу, но постепенно всё-таки помогла угомонить обезумевшую от ужаса толпу. Видя самообладание музыкантов, люди невольно задумывались, настолько ли критична текущая ситуация. Кроме того, капельмейстер, быть может, сумел задать определённый ритм действиям паникующих.

Несколько минут спустя суматоха, наконец, улеглась. К великому счастью жертв оказалось немного: обошлось без погибших, однако мужчина, три женщины и несчастная 11-летняя девочка в давке получили тяжкие телесные повреждения и были отправлены в больницу.

Остальной публике повезло куда больше: удалось отделаться ссадинами, синяками, разорванными сюртуками, юбками и растоптанными шляпами.

Так, атака тигров привела к столь обширной сумятице, чуть было не стоившей человеческих жизней. Правда, тигры так никем и не были замечены: их не видели ни в отчаянных событиях панического бегства толпы, ни где бы то ни было в городе. Тигры оставались в зоологическом саду, томно пребывая на своём обычном месте.

Вскоре подтвердилось: тигры действительно не явились на место действия собственной атаки на петербуржцев, а вот многие из последних в панической толчее отчего-то вдруг лишились кошельков и бумажников. Причём, среди стоптанных шляпок в грязи и пыли их тоже не оказалось.

При расследовании выяснилось пугающее...

Сразу стало понятно, что никаких зверей, никаких тигров из зоологического сада вовсе не сбегало. Действовали «звери» пострашнее: шайка изобретательных и циничных карманников.

Петербург начала XX столетия страдал от обилия преступного элемента. Население столицы росло как на дрожжах, как и сам город. В условиях взрывного роста в столице оседало, среди прочего, всё большее число воров, хулиганов и всякого рода преступников, которым было чем поживиться в Петербурге. По улицам новых и старых районов сновали шайки городских хулиганов – апашей, как их именовали на манер их парижских «коллег». На рынках, в торговых рядах или в скоплениях людей на улицах буднично «работали» карманники – технично выслеживая жертв, умело их забалтывая или отвлекая и изящно действуя ловкими руками.

Любые праздничные дни были страдой для карманников, щипачей и прочих воров. Праздничная сутолока на Рождество, Пасху, Масленицу и прочие праздники – время наибольшего заработка у такой публики.

В свою очередь, окрестности Народного дома уже давно стали для них излюбленным операционным простором: тут часто разворачивались большие собрания, а публика обыкновенно оставалась беззаботна и расслаблена. Здесь крали карманники, тут выясняли отношения апаши и слонялись другие представители подпольно-криминального мира города.

След был взят, и следствие получило зацепки. Спасти утраченное это уже не могло, но по крайней мере давало возможность понять, что же стряслось возле ступеней Народного дома...

В итоге полиция установила следующую картину происшествия: действующие в этих местах воры затеяли большую провокацию, суть которой сводилась к простому замыслу: создать панику и, пользуясь ею, поживиться. Итак, в минуты беззаботных гуляний кто-то из провокаторов поднял крики про «зверей» и тигров, которые-де бегут прямиком сюда. Публика встрепенулась. Другие агенты заговорщиков, рассредоточенные в скоплении людей, поддержали крики и первыми побежали, создавая панику и увлекая публику своим примером. Пример кричащих и бегущих оказался действительно заразителен – люди испугались и бежали кто куда. Эффект случился ошеломительный. Ждавшие плодов суматохи карманники, выждав время, бросились оперировать в толпе. Рыская между напуганными, заговорщики общипали и тайно ограбили в трагической суматохе многих напуганных. Улов у них был дельный. Подход творческий. Последствия опасные.

Тем не менее праздничные дни 1903 года в городе прошли с помпой и в целом почти что по плану. Описанный нами эпизод тоже прошёл по плану, но уже по плану карманников. Такая вот фантасмагория была учинена ворами в праздничные дни петербургского двухсотлетия.

Колёсное безумие

2025-11-16T20:04:51.578Z

Скетинг-эпидемия

Рубеж XIX–XX вв. — эра спортивных увлечений. На Россию волна за волной обрушиваются моды на футбол и хоккей, на бадминтон и теннис, на лыжи и бадминтон, катание на коньках и велоспорт. Одни моды вспыхивали ярким, но кратковременным огнём, иные прочно и надолго входили в жизнь.

Мода весьма капризна, и от её милости зависит многое. Так было с зародившимся в Америке роликовым спортом, известным как «скетинг», популярность которого в Европе переживала взлёты и падения. В конце XIX и в начале XX вв. Европа вновь содрогнулась в приступе неутолимого желания встать на колёса.

Разгорание моды на коньки началось в 1860-1870-е гг., двигаясь из США в Европу. Тогда появились новые ролики, конструкция которых была весьма устойчива и имела тормозную систему. Это пробудило пыл энтузиастов и бизнесменов, и с тех пор в различных американских и европейских городах стали появляться скетинг-ринки или роллердромы – площадки для катания на роликах.

С тех пор, гуляя по европейским столицам, нельзя было не стать свидетелем плавных скольжений франтоватых джентльменов и элегантных дам по бетонным или мраморным площадкам Лондона и Парижа, по асфальтовым аллеям берлинского Tiergarten’а или увеселительных садов.

Россия при этом долгое время оставалась почти безразлична к этому веянию, сохраняя незыблемое спокойствие. Скетингом интересовались лишь редкие светские ценители, объединявшиеся в тематические кружки. Однако на рубеже 1909 / 1910 гг. в этом отношении изменилось буквально всё: «эпидемия роликовой болезни» вихрем ворвалась в светскую действительность.

Катание на роликовых коньках снискало себе умопомрачительную популярность в одночасье, став громкой модной новинкой, вскружившей голову многим.

Петербургские спортсмены, сменившие коньки на ролики // Сергей Глезеров.
Модные увлечения блистательного Петербурга...

Увлечение скетингом стало повальным и бурным, если не сказать больше: походило на внезапное умопомешательство. Скетинг увлёк свет, заполонил газетные полосы и светские сплетни. Большинство русских первопроходцев из числа "mondaines" постигло искусство скетинга заграницей, но очень скоро скрежетание стремительных колёс послышалось и в русских городах.

Первыми скетинг-ринками обзавелись бойкие Киев и Одесса. Вслед за тем свои площадки возникли в Петербурге и Москве.

В столице империи первое заведение для катания на роликах открылось на Кронверкском пр., 11. Далее в 1910–1911 гг., как грибы после дождя, росли в Петербурге «роллер-ринки» на Невском, 100 (где ныне театр «Колизей») и на Литейном, 51 (здание Литейного театра), на курортах в Павловске, Сестрорецке и Озерках, после чего помпезные твердыни колёсного культа выросли на Марсовом поле («American Roller Rinc») и во Дворце спорта на Каменностровском, 42.

Скетинг-ринк в Петербурге

Моду подхватила Москва, уютные увеселительные сады которой стали пристанищем любителей катания на роликах: скетинги открылись в Петровском парке и в саду «Аквариум», на Гороховской, 8 и Старой Башиловке, 12, в саду «Эрмитаж» и в Потешном саду возле Курского вокзала, в Сокольниках и в саду «Тиволи», в Спортивном саду в Мамоновском переулке, 4 и даже в дачной Малаховке…

«Скетинг-ринг... Это самое последнее слово моды, даже не слово, а вопль! — писала московская газета «Руль» 1 февраля 1910 г. — Скетинг-ринг в этом году сделал триумфальное шествие по нашей провинции. Киев, Одесса, Харьков уже отдали дань скетинг-рингу. Теперь пришла очередь и за Москвой».

Реклама московского скетинга

Колёсный марш продолжался стремительно, вскоре достигнув Кавказских гор и берегов Байкала. Так что, скетинг в кратчайшие сроки охватил многие города на бескрайних русских просторах. Но прежде всего, конечно, люди на колёсиках отныне кружились в безумной пляске в двух столицах.

Если многие скетинги (особенно в Петербурге) были обустроены в специальных зданиях, то многие треки были открытыми площадками, как, например, скетинг в Батуме, представленный на фото

Скольжение на треке

Пёстрые афиши и бойкие рекламные объявления превозносили блага скетинг-ринков: увлекательное времяпрепровождение, спортивная польза, непревзойдённое качество покрытий трека, скорость и удобство американских роликов и высочайшее мастерство всемирно известных инструкторов. Трудно было удержаться от соблазна вкусить искушения роллер-ринков.

Скетинг, надо сказать, был недешёвым удовольствием. Высокая входная плата делала его труднодоступной для простой публики, особенно по вечерам. Поэтому чаще всего по трекам сновала публика светская: столичная молодёжь, статные господа и элегантные дамы, ловкие бонвиваны и роковые сердцеедки. Да-да, на трек ходили не только ради катания. В целом всё это превращало скетинг в своего рода клуб, доступный «золотой молодёже», светским бездельникам и статусной публике, желающей развеяться.

Дуэт на треке скетинг-ринка

В скетингах в избытке бывало изысканно одетой публики, офицеров и красавиц, демонстрирующих свету наряды, бонвиванов и учащейся молодёжи. Яркая иллюминация, удобная мебель, брызги шампанского, цветы, конфетти, оживленный говор и звонкий смех – из всего этого плелась атмосфера скейтингов, причудливо сливаясь с грохотом коньков на треке, напоминающем «рокот волн и щебня».

Скетинг на Марсовом

Роллердромы предоставляли прокат коньков и организовывали обучение – к услугам публики были инструкторы, именуемые скетинг-маршалами.

Центральным элементом скетинга неизменно выступал трек – поле для катания, имевшее чаще всего а асфальтовое или бетонное покрытие. Поле скетинг-ринков чаще всего было цементным, асфальтовым, мраморным или деревянным (к примеру, кленовый паркет). Подчас зимой треки заливали, превращая в арену для катания на коньках, состязаний конькобежцев и даже хоккейных матчей. Устраивали на скетингах и состязания французской борьбы.

"Всемирный чемпионат французской борьбы на Невском скетинг-ринке" // ЦГАКФФД

Отдельной радостью завсегдатаев скетингов становились танцы. Задорная игра оркестра часто принимала богемно-хулиганский и весёло-свободный ритм, и тогда публика страстно отдавалась модным в свете и полусвете танцам: матчишу или кекуоку.

Скетинги сулили «полный комфорт», щеголяли красивым убранством и художественной отделкой. Треки окружались столиком, а над всем великолепием роллердрома высились роскошные люстры, галереи и ложи, откуда гости могли наблюдать за скользящими по треку парами и одиночками. В каждом скетинг-ринге к услугам посетителей были буфеты, а во второй половине дня в зале непременно играл оркестр. Иногда этого было мало: скажем, в скетинг-ринге на Кронверкском по четвергам устраивались Seanses de Gala, во время которых выступали даже два оркестра. Становили роллердромы и ареной театральных действ.

Так что, роллер-ринки зачастую выступали настоящим светским полигоном увеселений и зрелищ. Скетинги, особенно полноценные павильоны, обыкновенно бывали хорошо обставлены, а подчас даже имели роскошное убранство: уединённые кабинеты, разные помещения и буфет, манящий своими запасами закусок и питий.

Свет электрических фонарей, чарующие улыбки, изящные движения, а также нередкие случайные и нарочитые касания – всем этим полнилась жизнь скетингов, отличаясь вольностью и радостным упоением.

Сюда ходили кататься и любоваться катающимися, понаблюдать за выступлениями профессионалов и поглазеть на знакомых, слушать музыку и посплетничать, выпить и пофлиртовать, приобщиться к последней моде и развлечь себя.

Публика, покорённая этим лёгким и изящным досугом, развлекалась на широкую ногу. Неудивительно, что новомодный спорт быстро снискал себе массу поклонников из разных слоёв общества. Тем более, что скетинг был «спортом» весьма снисходительным к своим поклонникам – адепты культа колёсиков не гнушались алкогольного и амурного промыслов на треках.

Тёмная сторона скетинга

Впрочем, были у модной услады не только томные, но и тёмные стороны. Нередко скетинг воспринимался как весьма нескромное развлечение – мужчины и женщины катались, держась за руки и даже пребывая в близких объятиях. Подобная интимность взаимодействия нередко распаляла страсти. А ещё более вызывала мириады косых взглядов и шорох пересуд, аккомпанирующих шумам трека.

Но это ещё полбеды: скетинги становилось угодьями для выискивания любовников, в роли которых нередко выступали не только гости роллер-ринков, но и скетинг-маршалы – инструкторы, обучающие искусству катания. Обыкновенно это были атлетически сложенные красавцы, получающие за работу внушительные суммы и уйму внимания от одиноких и состоятельных дам. Подобное внимание нередко оборачивалось интрижками и целыми романами. Бывали, впрочем, и уголовные драмы…

Бурного элемента в жизнь треков вскоре добавили буфеты, которые всё чаще разворачивались на скетингах: по периметру трека обыкновенно располагались столики, где подавались закуски и напитки, зачастую алкогольные – устроители многих скетингов полагали, что одними роликами публику не удержишь.Такое положение вещей позволяло бомонду разворачивать тут вольготную и праздную dolce vita.

Треки окаймлялись барьерами с бархатными валиками и окружались столиками, покрытыми крахмальными скатертями, возле которых блестели запотевшие серебряные вёдра с битым льдом, откуда игриво выглядывали златящиеся горлышки бутылок шампанского. Так что, оживлению на треке сложно было утихнуть. Если публике надоел стук колёс по треку или шум застолий, то можно было уединиться в кабинетах или же посидеть в плетёных креслах в поодаль от основной суеты. Петербургский скетинг на Марсовом поле, грозно наречённый кем-то «дворцом пьяноблудия», мог также предложить медитативное созерцание фонтана.

Всё это ополчило против скетингов как поборников морали, так и владельцев ресторанов, у которых роллер-ринки стали отбивать гостей. Более того, некоторые скетинги действительно обратились в негласные рестораны с дополнительными развлечениями. Они манили как фатов и кутил, так и публику с туго набитыми кошельками, на содержимое которых открывали охоту «феи» (так звались проститутки).

Было и ещё кое-что: на скетинг-ринках, среди прочего, беспрепятственно могли напиваться учащиеся юнцы, гимназисты и реалисты, которым не дозволялось посещать рестораны. Журналист негодовал по этому поводу: «В Скетинг-ринке масса учащейся молодёжи, в назидание которым предоставляется смотреть на проституток и любоваться зрелищем, как они "замарьяживают" подвыпивших любителей Скетинга».

Подобные детали повседневности подчас накаляли страсти на и без того раскалённых треках. Неудивительно, что на скетингах время от времени разыгрывались громкие бытовые, любовные и даже уголовные драмы.

В числу недругов скетингов помимо немалого числа рестораторов, недовольных журналистов и консервативных моралистов добавились и некоторые доктора и даже фракция сторонников катков. Так, вна исходе 1910 г. «Петербургская газета» напечатала интервью с доцентом Императорской Военно-медицинской академии Н.Ф. Чичаевым, в котором тот утверждал, что сезон 1911 г. ознаменуется настоящей войной между катками и скетинг-ринками. По мнению медика, скетинги с их реками выпивки были просто вредны для здоровья. Посыл материала был ясен: если за скетинг-ринками – новизна, то на стороне катков – здоровье. Чичаев критиковал скетинги за закрытость помещений, пыль в воздухе и постоянный шум колёс, действующий на нервы.

В грохоте и блеске жизни скетинг-ринков не все сразу заметили, как над ними сгущались тучи.

Переменчивость моды

Тем не менее скетинги стали ярким и знаковым явлением светской действительности, оживляя своим существованием досуг горожан. Тут было место для красивых представлений и красочных маскарадов, для рек шампанского и усердного занятия спортом, для элегантных смокингов и блестящих мундиров, скромных сюртуков и роскошных дамских туалетов.

Удивительное сочетание бойкой праздности и серьёзного спорта, раскованности и представительности, солидности и раскованной богемно ти – роллер-ринки вбирали в себя разное, и без них трудно вообразить русские 1910-е.

Однако мода капризна, и скетинг-мания схлынула столь же стремительно, как и обрушилась на Россию. Осуждения консервативных критиков, протесты рестораторов, переменчивость светских прихотей – сказалось многое, но, вероятно, главными ударами для роллердромов стали Первая мировая война и введение сухого закона. Война обрушилась на Европу сокрушительно и покончила со многими былыми радостями. Что же до сухого закона, то он фатально сказался на многих сторонах жизни (приведя к большим напастям, о чём в другой раз) и болезненно ударил как по ресторанам, так и по скетингу. Одними роликами людей действительно не удержать…

Блистательная пора скетингов пронеслась кометой в русской жизни: вспыхнув в 1910-м, она быстро разгорелась невиданным огнём и стала стремительно затухать уже в 1914-1915 гг. Далее уже по России катились не светские бонвиваны на колёсах, а мрачные революционные потрясения.

Тем не менее скетинги обозначили собой целую эпоху – годы столичного процветания империи на пике её зыбкого благополучия. Это были годы феерии светских гуляний, где скетинги выступали не только полем для катания на роликах, но и местом отдыха, веселья и почти дионисийских действ. Они становились ареной светских игр, знакомств и флирта, а также, наконец, своеобразного маскарада, где страсти разгораются и гаснут в бесконечном движении по кругу.

Апаши: хулиганы Петербурга

2025-11-13T17:52:38.979Z

В конце XIX столетия Петербург развивался уже по-настоящему бурными темпами — развивалась промышленность, разрастались жилые кварталы, многообразнее и насыщеннее становилась городская жизнь. Население Петербурга стремительно увеличивалось и вместе с городом росло как на дрожжах.

С расширением масштабов работы промышленности и частных предприятий увеличивался и поток крестьян из окрестных губерний. Они приезжали в столицу на сезонные заработки — таких людей именовали «отходняками». Всё больше таких крестьян решало не возвращаться в родную деревню, оставаясь в городе навсегда.

Но, конечно, далеко не всем это удавалось. Многие молодые люди – кто в силу жизненных обстоятельств, кто в силу недостатка способностей или трудолюбия, а кто из-за пагубных привычек или по иным причинам – оказывались на обочине жизни.

На исходе XIX столетия они стали сбиваться в стайки, и постепенно сформировался новый феномен, быстро ставший бичом города – появились апаши.

Апаши – это городские хулиганы, разбойники, терроризирующие законопослушные публику буйными выходками, нахальной бравадой, разбоем и грабежом.

У этих людей было много прозваний: башибузуки, босяки, «джеки-потрошители», хулиганы, но прежде всего они стали известны именно как апаши.

Париж

Всё началось в Париже после разгрома города времён Парижской комунны и последовавших затем социальных пертурбаций. Апаши принялись грабить прохожих на улицах средь бела дня и устраивать драки с полицией. Название бандиты позаимствовали у племени апачи: как раз тогда молодёжь стала зачитываться фронтирной и приключенческой литературой, романами Майн Рида и Фенимора Купера, а среди обывателей набирали популярность байки о хитрости и жестокости индейцев.

wilipedia.org

Популярности образам ковбоев и индейцев добавляло колесившее по всей Франции 1880–90-х «Шоу Дикого Запада Буффало Билла».

Больше всего индейской эстетикой прониклись городская криминализированная молодёжь, которая и стала величать себя «apaches» – то есть «апачи». Это слово во французской форме «апаши» вошло и в русский язык, став нарицательным.

Парижские апаши терроризировали город, начиная с 1880-х гг. (до того в Париже столь скандально куролесили разве что «коммунары»), но пика феномен апашей достиг в начале XX столетия. Маргинальные проказники чудили шалости и учиняли форменный грабёж, резали людей прямо на бульварах и вступали в нешуточные боевые столкновения с полицией. Пьянство, сутенёрство, поножовщина, разбой и многое другое – всё это удел апашей, которых от десятилетия к десятилетию становилось всё больше. В одном только Париже десятки тысяч апашей в начале XX века переступили отметку сотни тысяч.

wilipedia.fr

Апаши стали фундаментальным символом тёмной стороны «Прекрасной эпохи» и производили на современников неизгладимое впечатление.

Расцвет апашей шёл рука об руку с ростом столичного благосостояния и поступью технического прогресса. В избытке процветали кабаре и мюзик-холлы, уличные кафе и солидные рестораны, синематографы и кафешантаны. Но витальное развитие затронуло не только светлые грани общества, но и его тёмную сторону. Во все эти заведения и на парижские улицы стекались также и хулиганы.

Видение французских апашей редакцией журнала "Витриоль"

Апаши, страстно романтизировавшие свою неприглядную криминальную повседневность, стали настоящей субкультурой парижских предместий. В моду апашей вошли жеваные колышущиеся на ветру рубахи с широким открытым воротом и яркие шарфы-повязки на шею. Кроме того, парижскому апашу, стремящемуся быть модным, непременно необходимы были кепка и начищенные до зеркального блеска остроносые штиблеты.

Апаши стали не только грозной силой изнанки Парижа, но и самой настоящей субкультурой, имеющей свой арсенал деталей гардероба и набор узнаваемых образов. По мере усугубления криминальной ситуации наличие подобного гардероба могло стать поводом для ареста или избиения полицейскими.

Любой субкультуре нужна собственная картина жизни, и апаши стали видеть себя эдакими городскими партизанами, гордыми и непреклонными героями, борющимися с проклятым миром буржуа, круассанов и автомобилей.

Кроме того, субкультура апашей имела и другие атрибуты. Апаши создали собственный язык, непонятный другим горожанам (эдакий арго), они выдумывали друг другу странные клички и переименовывали городские районы и дворы собственными названиями.

Оружие — отдельная грань жизни французских апашей. Многие из них промышляли грабежом и разбоем, и потому ножи, дубинки и кастеты считались предметом гордости и часто украшались. Если верить прессе, оружию могло даваться какое-нибудь романтичное имя, вроде «Жюстин» или «Проламыватель черепов». Подобной романтизацией стали щеголять не только уличные разбойники, но и пресса – сперва французская, затем и мировая.

Визитной карточкой разбойников стало универсальное орудие, которое так и называется, «апаш». Оно представляет из себя револьвер без ствола, совмещённый с кастетом и откидным ножом. Хотя такой изысканный инструмент был доступен далеко немногим, он стал довольно распространён, обратившись символом хулиганского шика.

"Апаш"

Другой приметой романтизации стали татуировки – некоторые фатоватые апаши делали татуировки с изображением гильотины и подписью: «Моя последняя прогулка», либо «Вот, как я закончу свои дни»; другие – в виде кольца из точек вокруг шеи и надписью: «Палач, руби по пунктирной линии». Так апаши нагнетали ореол романтичного трагизма своей жизни, свой статус «отверженныж». Следы этой культуры мы нередко встречаем и теперь.

Первоначально апаши были бичом парижских предместий, однако и жители других районов не чувствовали себя в безопасности. Красноречивы строки парижского издания National Police Gazette от 21 октября 1905 года:

«Самые ужасные головорезы мира. Мастера воровства. Они ожесточённо дерутся на ножах в общественных местах среди бела дня. Не боятся и презирают полицию. Они преданны друг другу в любых обстоятельствах, живут по своим законам и объединены против общества. В Париже... есть улицы более опасные, чем улицы какого бы то ни было другого города. И всё это из-за отчаянных парижских бандитов. 15 лет назад песни и танцы парижских хулиганов были для публики в новинку и стали популярны. Тогда они ещё жили мало кому известной жизнью в своих «странных» кварталах... Сегодня эти головорезы уже в центре столицы. Они чувствуют себя как дома в самом сердце старого города, рядом с собором Нотр-Дам. Не проходит и дня без того, чтобы они появились на улице Сен-Мартен, в районе Монмартра, в Газетном ряду; Севастопольский бульвар и улочки вокруг Центрального рынка также становятся свидетелями каждодневного насилия; и площадь Бастилии превращается в настоящее поле битвы между апашами и полицией, что переходит все рамки».

Неудачи полиции, неспособной обеспечить безопасность на улицах города, была очевидна для всех, и апаши стали овладевать и центром Парижа. Недаром 20 октября 1907 года на обложке всё того же популярного издания Le Petite Journal illustre появилась характерная карикатура «Апаши, чума Парижа»: огромный апаш с высоты своего роста с презрением смотрит на маленького полицейского:

Бульварные газеты смаковали «подвиги» апашей, печатали фотографии главарей банд, уделяли выходкам апашей целые газетные полосы. Неудивительно, что апаши стали смаковать невиданным общественным вниманием, которое только толкало их на новые безобразия.

Действительно, апаши стали грандиозным образом, не сходящим со страниц прессы. Неудивительно, что романтичный флёр парижских бандитов стал всё глубже врезаться в европейскую культуру.

Нельзя не сказать о «танце апашей», изображающем избиение апашом-сутенёром проститутки, который неожиданно стал невероятно популярен не только во Франции, но во всей Европе. Этот агрессивный и попросту опасный для женщин танец стал предметом общественных дискуссий. Автор русской газеты «Раннее утро» в октябре 1908 года с удивлением отметил:

«Танец апашей – этих подонков современного Парижа, был недавно впервые исполнен в одном из обозрений какого-то монмартрского театра-шантана. Любой новый танец влияет на парижан с силой эпидемической. Танец апашей был подхвачен широкими кругами общества, и теперь в самых светских домах он завоевал себе почётное место в списке излюбленных танцев падких до острых ощущений парижан».

Танец апаша // pinterest.com

Интерес к апашам действительно был повальным и напоминал эпидемию. Недаром русские журналисты иногда использовали обороты вроде «зараза» и «микробы апашей».

Негодующий русский журналист сетуя на феномены вроде танца апаша, назвал их «осадками культуры». Но скепсис и пренебрежение тут оказывались бессильны – образ апаша уверенно шагал по Европе. С трибун и из газетных статей доносились призывы решить страшную проблему, силой и воспитанием, доносились негодования об избалованности подонков общества политикой гуманизма, о необходимости искоренить страшное явление… Власти пытались принимать меры – аресты, высылки, угроза телесных наказаний и отправка в колониальные военные части – ничто не в силах было обуздать апашизм.

Образы хулиганов и их насилий возникали не только в прессе, но обосновывались даже на экранах синематографов, ведь киношники не могли обойти стороной такой фактурный материал.

Эпидемия субкультурного бандитизма стала проблемой не только французской столицы, но, как отмечалось выше, проникла в Россию и оказалась настоящим бичом, в особенности для Петербурга.

Петербург

Первоначально петербургские шайки подростков были оригинальным явлением – не имевшие заработка шалопаи, юные пропойцы и подонки общества стали сбиваться в стайки, которые давали им опору, ощущение места в жизни и определённой защищённости.

Видение грозных субъектов редакцией журнала "Витриоль"

Бойко развивавшийся Петербург, цветущий огнями театров и синема, блеском ресторанов, игривой свойскостью театров-садов богемных кабаре одновременно наводнялся публикой, отличавшейся враждебностью к его быту и блеску и неустроенностью своего положения.

На фоне прогресса и роста благосостояния Петербурга развивались в тени его парадных сторон преступный мир и изнанка города. Свои ресурсы этот мир черпал как в местных маргиналах и пройдохах, мошенниках и ворах, так и в съезжающихся в столицу на заработки крестьянах, в промышляющих “эксами” революционерах, этнических бандах или в приезжающих “на гастроли” преступных группах, а такж в уже существующей криминальной инфраструктуре города.

Если обыкновенная преступность живёт чаще всего ради наживы и каких-то конкретных целей, то феномен апашей или хулиганов имеет иную природу. Французское слово «апаши» осело в России вместе с романтичными или критическими образами французских удалых разбойников-маргиналов. Немного позднее конкуренцию ему составит слово «хулиганы», по одной из версий, произошедшее от имени Патрика Хулигена (лондонского бандита ирландского происхождения), а по другой — в честь ирландской уличной банды Hooley gang.

Хулиганство — это преступление, не имеющее цели: оскорбление, избиение или убийство, жертвой которого чаще всего становятся совершенно случайные люди. Хулиганов выделяла мотивация: они совершали нападения, буйства, разного рода выходки или даже избиения и убийства без видимой выгоды для себя, просто «из озорства» или «удали».

Поэтому представителей криминального мира можно условно разделить на две разные и порой диаметрально противоположные категории — профессиональные преступники и хулиганы. Для первых криминальная деятельность – способ заработка и образ жизни, вторые же склонны к преступлениям без всякой материальной мотивации — из озорства или в пьяном виде. Отношение к жертвам также было разным: профессиональные преступники считали физическое насилие, особенно убийство, делом неприятным, низким и грязным; а в хулиганской среде, напротив, избить или убить человека считалось делом обычным и даже почётным или изысканным.

Юные разбойники стали напастью для добропорядочных горожан, и с тех пор газеты запестрели заметками об их жизни и повадках. Редкий номер обходился без рубрики «проделки апашей», которую публикует, к примеру, «Петербургский листок». Повсюду только и видны заголовки об апашах и хулиганах. Постепенно именно термин «хулиганы» стал набирать популярность – это ещё одно наименование характерной публики, только уже английское – Британию подобная напасть тоже не обошла стороной.

С тех пор на страницах прессы раздавались призывы искоренить банды апашей, обсуждались меры, способные покончить с феноменом хулиганства, шла дискуссия о том, что эффективнее: по примеру британцев и датчан, столкнувшихся с той же проблемой, вернуть телесные наказания или же с большим усердием бороться с неприкаянностью рабочей и крестьянской молодёжи, делая упор на искоренении беспризорности, мерах социального и бытового устройства и создании большего числа специальных учреждений.

Заметной проблемой столицы стала беспризорность. Множество детей и подростков использовались преступными синдикатами как сборщики милостыни, проститутки, воры. Существовали целые нищенские бригады, использовавшие детей для вымогательства денег у сердобольных горожан. Зачастую нищенским промыслом занимались целые провинциальные сёла, выходцы из которых отправлялись на заработки в столицу вместе с детьми.

Слишком бурно разраставшееся рабочее население Петербурга тоже служило ресурсной базой для криминального мира. Зачастую вчерашним крестьянам нелегко было адаптировалась к городскому быту, и они сохраняли многие сельские привычки.

Проблему парадоксально усугубляла промышленная модернизация – в начале века на заводах стали появляться поточные линии, при которых квалификация рабочего не играет той роли, что раньше. Поэтому всё больше непрофессиональных работников и женщин находят места в промышленности. В результате на Выборгской стороне, за Невской и Нарвской заставами нередким явлением стали семьи, где работают оба родителя – часто взрослые пропадали на работе, по делам или в питейных, а десятки тысяч детей на окраинах оставались на весь день без присмотра. У многих не было отцов, матери работали на фабриках, в прачечных или в услужении.

Наконец, особую группу беспризорников составляли ремесленные ученики, "мальчики" из трактиров, портняжных мастерских, парикмахерских и т.д. Утомляясь от тягот работы или злоупотреблений хозяев, они бежали на улицу и пополняли ряды беспризорников.

Городские власти активно создавали для беспризорников приюты и детские дома, открывали народные дома и чайные, стремились устроить досуг молодёжи и рабочей детворы, но население Петербурга увеличивалось слишком быстро (за первые пятнадцать лет ХХ века - с 1,5 миллионов до 2х), чтобы проблема беспризорности, детской преступности и нищенства могла быть эффективно решена. И неприкаянные юные ребята 12-20 лет всё чаще оказывались предоставлены самим себе и сбивались в стаи.

Эти шальные компании разрастались и вырабатывали свои привычки и отличительные черты. Первоначально такую публику именовали «башибузуками» как турецких головорезов, заливавших кровью Балканы. Но затем мода на парижских апашей захлестнула и нашу прессу, и петербургских хулиганов стали именовать апашами.

Последним это тоже импонировало, и они усердно стали перенимать парижскую моду и выдумывать нечто своё. Заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, брюки, вправленные в высокие сапоги с перебором, папироски, свисающие с нижней губы, наглый вид – всё это стало отличительными чертами петербургских апашей. Характерно для безобразников весьма внимательное отношение к внешности - челка на манер свиного хвостика спадает на лоб, при себе всегда расчёска и зеркальце.

В кармане - финский нож и гиря, заменяющая кастет. Цвет кашне указывает на принадлежность к той или иной банде. Все эти атрибуты принадлежности к рядам апашей стали предметом нарочитого щегольства петербургских уличных разбойников.

Газета "Петербургский листок", 1910 г.

Банд же стало множество. Всё началось в конце XIX века с предместий на петербургской стороне – там возникли группировки «Гайда» и «Роща». Чуть позже появились «Колтовские». Все эти банды возникли на Петербургской стороне - районе, где в 1900-е годы шло непрерывное строительство и деревянная застройка все ещё соседствовала с фешенебельными доходными домами, бойко заселявшимися петербуржцами среднего достатка. Население Петербургской стороны быстро менялось - в деревянных домиках с мезонинами доживали своё семейства мелких чиновников, торговцев с Ситного рынка, а ближе к Невкам селились рабочие с местных фабрик и заводов.

Разрастающиеся жилые массивы всё активнее переходили в рощи, капустные поля, заброшенные сады бывших роскошных дач и занимали их место. Отсюда рождались контрасты, и подчас добропорядочным петербуржцами в тёмную пору непросто стало избежать участи жертв апашей.

Наконец необычайные возможности для потайной и разбойной жизни давали Петровский и Александровский парки. В этом последнем раскинулся Народный дом с его дешёвой антрепризой, аттракционами и развесёлыми танцульками.

Рощинские и гайдовские без преувеличения почувствовали себя хозяевами на Большом проспекте Петербургской стороны и прилегающих к нему улочках. Они принялись изводить местное население разными способом: от обыкновенного грабежа или нападений до экстравагантных выходок. К примеру, заметив идущих девушек, хулиган мог броситься с разбега между ними, хрюкая по-свинячьи или мяукая по-кошачьи. Зимой они хулиганы буквально сбивали прохожих с ног снежками. Взрослые буяны и подростки приставали к проходящим, особенно к дамам, и подчас вырывали ленточки из кос гимназисток, чтобы дарить их потом своим возлюбленным как трофеи. Ночью по Большому проспекту ходить не решался никто – хулиганы могли безнаказанно избить, ограбить, надругаться. А стоило городовому сделать хотя бы шаг по направлению к рощинцу или гайдовцу, как те мгновенно утекали во тьме через проходные дворы.

Образы из дореволюционной прессы

Постепенно банды стали появляться и в других частях города, что тревожило апашей-первопроходцев из «Рощи» и «Гайды». По словам родоначальников питерского хулиганства, ножи и гири они применяли только в стычках с соперничающими группировками, не промышляли сутенерством, а вот те, кто пришел им на смену, были горазды на любое беспричинное преступление и даже использовали своих возлюбленных как товар.

"Котами" именовали сутенёров

Развитие хулиганства приводило к войне между группировками. Апаши жестоко расправлялись со сверстниками-чужаками, случайно забредшими в чужую часть города. Обычным стали и организованные вторжения на территорию «противника»: к примеру выходцы из Песков могли атаковать «владения» других хулиганов. Обычное сообщение «Петербургского листка» за 1903 год:

«Между молодёжью Большой Охты и Песков уже давно существует вражда, постоянно происходят драки. Охтинская молодежь отправляется в город не иначе как группами. 12 января в воскресенье на Большой Охте раздался крик: "Братцы, песковские пришли на Охту, наших бьют!" Толпа охтинцев бросилась на выручку нескольким парням, которые подверглись нападению сорока песковских».

Эти конфликты банд органично накладывались на сельские привычки вчерашних крестьян, наводнивших Петербург. Повседневной жизни промышленного рабочего нередко привычны были кулачные драки, так знакомые по жизни в деревне. К примеру, нередко охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристани, солдатами, фабричными стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов регулярно молотили друг друга и ближайших деревенских сверстников; рабочие за Нарвской заставой тоже молотили друг друга, а распространенным занятием путиловцев, заливавших несладкую жизнь, были кулачные бои в районе Горячего поля и на даче Лаутеровой.

Наконец, нередким зрелищем для жителей Семенцов и Измайловских Рот становились драки извозчиков со столярами на Измайловском проспекте.

Словом, крестьянские привычки “тутошних” бороться с “тамошними” накладывались на городскую жизнь, приобретая связи с местностью или профессией. Поэтому новопоявившееся насилие хулиганов налагались на благодатную почву.

То же знаменитое революционное насилие над заводскими мастерами и многие “пролетарские” привычки имели тот же корень. С этими причудливыми переплетениями крестьянского мировоззрения, рабочего быта и криминальной среды связаны и манихейское противостояние “буржуям” и полиции, а также несколько параллельная жизнь “рабочего Петербурга” начала XX века привычному течению жизни столицы.

Количество группировок росло. На Васильевском острове появились «васинские», к северу от реки Смоленки – «железноводские», в Песках – «песковские», на Выборгской стороне «фризовские» соперничали с «самсоньевскими», буйствовали «владимирцы» и «вознесенцы», на Петербургской стороне орудовали «рощинцы» и «гайдовцы», а также «дворянские» (близ Большой Дворянской). Главными местами для прогулок хулиганов считались Вознесенский проспект, Садовая за Сенным рынком, Фонтанка, Шлиссельбургский проспект, район Нарвских ворот, Пески, Лиговка и особенно Холмуши, о которых мы уже писали.

Всё это бурное соперничество выливалось в поножовщину, массовые драки и громкие дела. К этому добавлялись привычные занятия апашей и бандитов – грабежи, разбой и насилие над горожанами. Иногда они объединялись для организованных налётов, а подчас устраивали массовые побоища.

Городские власти стремились улучшить условия жизни неблагополучной молодёжи, а полиция усердно боролась с тревожными явлениями, приговаривала схваченных хулиганов к высылкам и к заточению, совершала крупные облавы… Однако полицейских сил зачастую недоставало, а на рабочих окраинах сложились форпосты апашей, где хулиганский мир прочно и причудливо сплетался с рабочей средой, преступным миром и революционным подпольем.

Особенным толчком к развитию хулиганства послужили революционные события и беспорядки, в ходе которых масштаб проблемы вырос на порядок и охватил уже не только петербургские предместья, но и всю столицу.

Действительно, после 1905 года хулиганство с новой силой охватило Петербург и постоянно давало о себе знать.