VooDooDwarf

"Мы, дети станции Зоо" (1982) Ули Эдель. Рецензия

2026-04-04T20:32:04.876Z

"Джанк – это идеальный продукт… абсолютный товар. В торговых переговорах нет необходимости. Клиент приползёт по сточной канаве и будет умолять купить… Торговец джанком не продаёт свой товар потребителю, он продаёт потребителя своему товару. Он унижает и упрощает клиента. Он платит своим служащим джанком." — У.С. Берроуз, "Голый завтрак", Вступление.

В 1971 году США, как законодатель законодательных мод, начала "Войну с наркотиками" в том виде, который на несколько десятков лет сделает тугими карманы особо ушлых и опытных контрабандистов. "Закон о контролируемых веществах" притащил нам категоризацию (Schedule I-V) и множество весёлых мероприятий, с которыми должен был столкнуться всякий, кто решил продать/купить/хранить/употребить всякое не понравившееся Ричарду Никсону.

Германия, разумеется, паталогически не могла отстать от США и ООН, и провела реформу своего закона о борьбе с наркотиками. Изменили название на очень удобное, такое, что от зубов отскакивает — Betäubungsmittelgesetz. Опиум всех напугал ещё до второй мировой, а рубить с плеча — это священный долг каждого второго политика. Поэтому каннабиноиды попали в один ряд с героином, а наркоманы в один ряд с преступниками.

Героиновый кризис, скорее всего, был неизбежен. Однако "War on drugs" постарался, чтобы он расправил крылья и принял свою мрачную и отчаянную форму. Когда практически все меры направлены на репрессии — это культивирует стигматизацию. Наркоман боится своего государства и бежит в объятия тех, кто лучше всего умеет обходить закон. Спрос рождает предложение, а деньги не пахнут. Маржа героина повыше марихуаны, а если нет разницы что протаскивать в проглоченных презервативах, то выбор очевиден. Предложение рождает спрос.

"Christiane F. – Wir Kinder vom Bahnhof Zoo" — это биографический фильм 1981 года на основе книги "Мы, Дети со станции Зоо" 1979 года за авторством Веры Кристианы Фельшеринов. Кристиана начала употреблять с двенадцати лет, а к пятнадцати уже стала героиновой наркоманкой и проституткой. В один момент, после свидетельствования против педофила, продающего героин в обмен на секс, она заинтересовала журналистов и выложила перед ними свою историю, а потом написала книгу. Судьба Кристианы на этом не закончилась и её "приключения" только начинались. "Я Кристина" — это история становления и падения.

Своим стилем и визуалом фильм похож на первого "Пушера" Рефна. Тоже с налётом документалки, тоже с неопытными актёрами, некоторые актёры — это буквально школьники без особого опыта (включая актрису на главной героине). Всё серое, отстранённое, практически весь фильм сух и жесток своей сухостью. Жестокость это, или скорее жестокосердие, выражается тут через отстранённость, апатию и даже скуку.

Ну конечно фильм не весь сухой и серый. Он по-своему красивый, местами яркий, цепляет атмосферой реальности происходящего. Ключевое место в фильме — Станция Зоо, место сбора наркоманов и проституток обоих полов, показано настолько натуралистично, насколько возможно. Не в последнюю очередь потому, что сьёмка на станции запрещена, и оператору приходилось прятать камеру сидя в инвалидной коляске. Режиссёр был там, толкал его прямо за актёрами (отсюда и тряска камеры в некоторых сценах). Отсюда и на станции, и в некоторых уличных кадрах видно не только актёров, но и прохожих. У обочины останавливаются не только машины актёров, но и реальные клиенты. Грань между натуралистичной художественностью и документалистикой размывается до пугающего не узнавания.

По своим идеям фильм показывает перспективу настоящих "бетонных джунглей" спального района. Антураж не концентрируется на ужасе и трагизме. Да, детство героини не было счастливым, избиение от отца, мать привела домой нового ухажёра, но отец ушёл, отчим тактичный и хороший человек, а мать довольно либеральна в вопросах воспитания. Или не совсем либеральна? Ну точно не деспотична, но явно несколько равнодушна. В этом и вся ситуация: дети "бегут" не от большой боли или после трагических событий, а сбегают от этой пронизывающей жизнь серости. Причиной становится экзистенциальная пустота. Обычный мир не враждебен, он безразличен и безынтересен.

Отдельно хочется похвалить актёрскую игру. В первом случае тут всё как мы любим. Перед людьми без опыта поставили нестандартную и достаточно жестокую задачу, и они вывезли её на уровне с фильмом. Фильм сохраняет тенденцию отстранённости и в плане демонстрации наркотиков: никаких визуальных эффектов, никаких удивительных сцен с изменённым состоянием сознания. Детям просто плохо, детям хреново, детям грустно, детей ломит физически и психологически. И отпускает их только с новой дозой, которая приносит только мрачное спокойствие, прикрытые глаза, молчаливое, практически скромное, удовлетворение. Все эти аспекты и циклы наркомании актёры показали на себе, как на живую. В поведении их персонажей чувствуется обречённая отрешённость. "Наркоман лишь присутствует при том, как его джанковые ноги несут его по джанковому лучу прямиком к рецидиву."

Операторка не отстаёт и держится на почтительном расстоянии от "души", но максимально близко для натуральности, показывая всё очень физиологически. Фильм практически не демонстрирует душу и глубокие философские переживания, он вообще лишён голливудской драматургии. Тут у нас разговор про "тело". Очень доходчивый, очень наглядный, строгий, безэмоциональный, и, что самое главное, во многом не осуждающий. Просто признающий как факт.

Станция Зоо очень подходит на звание символа "Войны с наркотиками". Это война бескомпромиссная и непрощающая, она наказывает без разбору, но игнорирует всё неудобное, она заставляет школьников прятаться по общественным туалетам, но никогда даже близко к ним не подойдёт. Герои настолько же жертвы героина, насколько и политики запрета, наказания и стигматизации. Поэтому и взгляд в фильме отстраняется от этой идеи стигматизации. Факты на лицо, причём буквально. Внешние признаки, игнорирование санитарных норм, готовность уйти в проституцию для откармливания зависимости. Смерть, в конце концов. Причём тоже очень сухая и тихая. Смерть просто происходит, а потом про тебя забывают.

А ну и ещё в фильме Дэвид Боуи есть. Музыку написал к фильму, сам снялся в роли себя на концерте. Кроме очевидного плюса, что в фильме хороший саундтрек, тут есть ещё аж три очень важных особенности:
1. Это любимый музыкант прототипа главной героини (хотя это даже не прототип, это фильм буквально про неё). Усиливается персонифицированный аспект истории.
2. Участие Дэвида Боуи подстегнуло интерес к фильму, помогло ему стать культовым.
3. Самый важный пункт. Дэвид Боуи — это показательное олицетворение эпохи и её проблем. Музыкант и сам страдал от наркомании большую часть своей жизни. Примерно в то время он и сам жил в Берлине, боролся с зависимостью, только с кокаиновой. Кроме того, параллель есть и в теме гомосексуальности. Станция Зоо была местом, где собирались в том числе дети-мальчики, обслуживающие клиентов-гомосексуалистов. Делали это они, понятное дело, не от большой любви, а за дозу. Сам Дэвид Боуи признавался, что его бисексуальность и гомо эротическая тема, которую он сам внедрил в свой образ, была не сколько искренней, сколько была подстёгнута общественным ажиотажем.

Режиссёр фильма, Ули Эдель, умудрился сделать грязную и натуралистичную вещь, но сделал то, что поднимает его в моих глазах выше многих других — он практически исключил себя из фильма, как творца. Ему хватило смелости снять всё так, как он снял, позвав буквальную школьницу на главную роль, и ему хватило ума не уходить в дебри творческой интерпретации и постараться оставить изначальную творческую задачу нетронутой. Разумеется, успех в этом плане у фильма не абсолютный, но всё равно более чем достаточный.

Я бы не назвал фильм шокирующим, он вроде как даже и не пытается. "Я Кристина" просто наполнен абсолютной безысходностью. Он вызывает эмоции отчаянные, тихие и холодные. И сам делает это тихо и холодно. Вероятно, лучше было и не сделать.

Франкенштейн, разбор, рецензия и сравнение романа и фильма 2025 года

2026-03-11T22:38:17.969Z

У нас так повелось, что сейчас научная фантастика отличается от мистической в основном эстетикой. Границы размываются с обеих сторон. Мистицизму ещё со времён Агриппы была свойственна систематизация, но в те времена это переплеталось с типичным научным процессом. Колдовство — понимание “законов природы”, но строилось оно на подобии и предполагаемых взаимосвязях, на примитивных логических ошибках, служивших костылями в понимании мира.

Но вот родилась научная фантастика, подняла голову из внезапно возникшего моря вопросов о будущем, и мистицизм пошёл следом. Современный научный подход требует экспериментов, постоянства воспроизведения, независимой оценки, и прочих вещей, которые у магии тоже стали присутствовать. Взять того же “Гарри Поттера”, с его академичностью. Роулинг тут не первопроходец, да и не особо точный пример, просто этот пример крайне популярный.
Из менее популярных есть например цикл “Умирающая земля”, где генезис “вансианской магии” стоит на стыке между научной фантастикой и фентези. На её основе потом понимание магии перекочевало в D&D. Мидихлорианы в “Звёздных войнах” служат той же функции, хоть и крайне-крайне посредственно. Тут у нас пример, когда научная фантастика пронизана мистицизмом. Её попытки объясниться перед зрителем выглядят жалко, наивно и бессмысленно.

Мэри Шелли и не пытается ничего объяснить. В её время наука, и, что важнее, научный прогресс, ещё не обрели такой широкий интерес и такую скрупулезность. Более того, вопросы задаваемые научной фантастикой ещё не начали перехватывать другие жанры.

У “Франкенштейна” было довольно конкретное целеполагание — готический ужас про существо сотворённое человеком. Всё прочее возникло позднее, что-то явно намеренно, что-то вылезло из внутренних вопросов и переживаний по-наитию. Являясь научной фантастикой, произведение лишено той самой “научности”, эксперимент “Франкенштейна” фактически не повторяется, не имеет четкого независимого подтверждения, в оригинале даже нет никаких деталей по его воспроизведению. Ключ к сотворению жизни возложен на таинственную химическую формулу. Уже потом экранизации полюбят и возьмут на вооружение Гальваническую реакцию, которой вдохновлялась и сама Мэри Шелли, хоть и в самом произведении обошла её стороной. Отход в эту сторону понятен — эксперименты с сокращением мышц под воздействием электричества близок истории и по времени и по духу.

Как и полагается одному из первых трудов в жанре, “Франкенштейн” раскрывает тему науки в связке с этикой. Главный вопрос, возникающий по ходу повествования: Является ли искусственная жизнь чем-то порочным по факту своего сотворения, или она имеет право на существование, если обойтись с ней подобающе. Сделать выводы по этому поводу сегодня довольно просто, в мире, где христианская мораль ослабила хватку, клонирование в своём банальном и зачаточном виде уже существует, а этика давно балуется гипотетическими вопросами по поводу разумного искусственного интеллекта.

Интереснее следующее: Без сомнения на создателя возлагается ответственность и вина, но в том ли она, что создатель выбрал создать жизнь без ведома этой жизни, или в том, что он не сумел позаботиться о ней? Если расценивать Виктора Франкенштейна, как изобретателя, то в вопросе этики всё, что от него требовалось — обеспечить безопасность человечества перед уникальным творением. Но граница между изобретателем и родителем стирается почти моментально, а вина и обязанность отца имеет невероятно больший потенциал. Произведение оставляет поводы для неприязни к чудовищу, к возложению на него полной вины за причиняемые им страдания. Однако вина эта дискуссионная, и поступки возможно, если не оправдать, то хотя-бы объяснить, задав извечный вопрос: “смог ли бы обычный человек поступить лучше на его месте?”

Если судить с позиции того, что каждый родитель накладывает на ребёнка обязательное бремя жизни, то факт отсутствия воспитания только усугубляет ситуацию. К жизни существа, которому предначертаны физические и экзистенциальные страдания, их добавляется ещё больше. Огромный родительский долг остался не выплаченным, и вот уже сам Виктор и его близкие страдают из-за последствий.

Через это поднимается ещё одна тема: изоляция. В первую очередь учёный изолирован от общества, потому что сотворил нечто непоправимое, чудовищное и фантастическое. Его не поймут, а поняв, не смогут ничего изменить. Другое дело, что Виктор Франкенштейн оказался изолирован в своей проблеме на экзистенциальном уровне. Он родитель невозможного существа, несёт на себе это бремя. В своей изоляции он повторяет вынужденное одиночество чудовища, которое скрывается из-за уродства и взаимного непонимания. Близко они друг к другу физически или нет, создатель и творение принудительно отделяются от окружающего мира, оказываются в своём собственном, как это происходит и у многих реальных родителей и детей.

В этом всём прослеживаются и личные переживания Мэри Шелли, потерявшей мать при рождении, и сына, когда тот был ещё младенцем. Темы покинутых детей, ответственности родителей, недостатка любви и заботы, отдаются острой причастностью. Созданный между рождённым и давшим жизнь мир, настолько значительный и первостепенный, что ответственность и вина в его рамках меркнет перед всем прочим. По оригинальному роману Виктор родился и вырос в любящей и поддерживающей семье, не был обделён заботой, только утрата матери омрачает его детство. Но вся поддержка, подарки, лишения и любовь разбиваются о самый чудовищный провал, который никто не способен понять.

Теперь перейдем к сравнению оригинального романа и экранизации Гильермо дель Торо 2025 года.

Франкенштейн или современный Прометей авторства Мэри Шелли

Легко забыть, что оригинальный Франкенштейн является не только готическим, но и эпистолярным романом. Это сглаживает углы в вопросах стиля описаний и диалога. От высокопарности не скрыться нигде: она будет и в диалогах с приземлёнными людьми, и в описании погоды. Первое — выглядело бы совсем абсурдно, не будь это фактически пересказом пересказа, причём на обоих уровнях люди явно одухотворённые и происходят из высшего общества. Второе — очень характерная черта готических романов, когда любая деталь окружающего мира служит передачей не только атмосферы, но и эмоционального состояния героя. Всё вокруг становится, либо зеркалом души, либо контрастом, на фоне которого мы можем лучше понять переживания персонажа.

Стиль сюда подходит неплохо, но от его переизбытка и постоянства можно устать и растерять атмосферу в потоке пафоса и архаизмов. Мир, который описывает автор, становится не менее удивительным, чем события в нём.

Таким образом весь роман по ощущению кажется трагическим театром, что оправдано временем и жанром, но может быть тяжеловатым для восприятия.

Франкенштейн (2025) реж. Гильермо дель Торо

Начнём с положительного: всё, чем Гильермо хорош, тем он в этом фильме и отличился. Готическая эстетика прекрасно поддерживается визуальной составляющей и актёрской игрой. Фильм дышит и живёт готикой, которая дополняет удачные сцены и сглаживает откровенно слабые. Видно продолжение и развитие визуальных идей с других работ, но особенно с “Багрового пика”: в сценах нередко выделяется определённая цветовая палитра, архитектура и образы сочатся стариной и некой грандиозностью, даже когда когда зрителю демонстрируют руины.
Дальше начинается “творческая интерпретация”, где-то удачная, где-то неочень.

Монстр Франкенштейна тут не аляповатая глупая громадина с железными штырями в висках, образ сменил вектор на противоположный. Чудовище приукрасили, оставили черты уродства и нечеловеческой природы, но лишили той внешности, от которой у очевидцев не возникало сомнения, что перед ними не человек, а нечто инородное и злое. Хотя, по мне, лучше так, чем устоявшийся образ.

Самые большие проблемы тут с сюжетом.
Гильермо попытался оставить нетронутой общую фабулу и ряд ключевых деталей, которые изменили его предшественники, но привнёс своё новое видение, которое не всегда органично дополняет оригинальный нарратив, и даже оригинальную идею. Фильм изменил Виктора Франкенштейна, сделав его более негативным. Центральным двигателем сюжета после сотворения монстра служит неразделённая любовь и ревность, что делает историю более приземлённой. Ввод нового персонажа, Элизабет, с которой образуется аж два любовных треугольника, вообще неоправдан. То, что он добавляет и какую тему пытается раскрыть (а именно тему любви между чудовищем и обычным человеком) слишком сильно сдвигает фокус с более интересных моментов оригинала. Да и Генрих, дядя Элизабет, тоже стал странным дополнением. Мимолётным сюжетным ответвлением добавляющим срочность и заинтересованного благодетеля извне, которые этой истории не нужны.

Так и получается: Франкенштейн стал злее и беспринципнее, чудовище стало человечнее и добрее, окружающие обрели более четкую мотивацию (деспотичный отец, брат готовый к женитьбе, его невеста ищущая настоящей любви и её дядя ищущий открытия Виктора). Куда это привело? К финалу, а финал оказался о прощении, но, что важнее, о надежде. Там где оригинал завершал историю прощением, но вместе с тем и драматичным завершением, без возможности всяких “после”, тут фильм предлагает нечто новое: надежду. Отец в лице Виктора, признаёт в чудовище сына, и даёт ему то, чего сам не получил от своего родителя — признание. Признание его цельности, самостоятельности, веру в то, что “сын” заслуживает собственной жизни. Красиво, безусловно, да и предпосылки для такого вывода были созданы достаточно, параллели проведены. В этом плане, пожалуй, Гильермо со своей задачей справился, а вот в остальном получилось что-то странное.

Вот и получается такая странная рекомендация, уж простите что немного со спойлерами.
Книгу рекомендую тем, кому нравится готическая фантастика и интересно посмотреть на истоки научной фантастики, да и переосмыслить для себя образ Чудовища Франкенштейна.

Фильм рекомендую отчасти по тем же причинам, но всё таки больше всего из-за красивой визуальной составляющей. А ещё рекомендую ради того, чтобы увидеть чудовище в его приближенном к оригиналу образе, пусть и немного облагороженным (во всех смыслах).

В любой трактовке и с любыми реалистичными исходами эта история никогда не перестанет быть трагичной. Чудовище Франкенштейна лишено права выбора и в вопросе своего создания, и в вопросе его облика, и в вопросе своего понимания мира. Солнце слепит, ветер студит, мир не избавим от страданий, и если существу не дали выбора наделить страдания смыслом, то для него этот мир навсегда останется чужим.

"Король в жёлтом" Роберт Уильям Чемберс. Рецензия

2026-02-24T19:13:57.311Z

Если мы соединим на временном отрезке все плоды чужого творчества, с которыми мы ознакомились, то получим некоторую историю формирования и постоянной эволюции. Эволюцию вкуса, безусловно, а ещё эволюцию мировоззрения и психического портрета. Это нисколько не открытие, но давайте разовьём идею. Если взять все употреблённые труды и поменять их местами на временном промежутке нашей жизни, то эволюция тоже будет другой. Человек будет другим. Этот мысленный эксперимент держится на плаву благодаря идее того, что искусство имеет ту же силу над формированием личности, что и реальные события, и материальные проблемы.

"Король в жёлтом" стал для меня некоторым информационным узлом в этом формировании. Он заглянул в голову, к Древнему ужасу, Лавкрафта и преемников, побывал в "Настоящем детективе", отправил копию своей работы на далёкую планету в "Signalis", и так далее и так далее. И это только прямые отсылки, открытые оммажи, продукт почтительного вдохновения. А ещё есть непрямые отсылки и, разумеется, развитие жанра в лице других произведениях, вдохновлённых формой и/или содержанием этого сборника рассказов.

Теперь идём от обратного: Сам Король в жёлтом отсылается и на французских романистов, и на "Рубаи" Омара Хаяма, и на Амброза Бирса и, конечно на Эдгара Алана По. Вплетает их и всех прочих в свою творческую затею и эти вплетения ощущаются особенно чутко потому, что медийное пространство, которое я отчасти сам себе сформировал, мне близко и вызывало отклик.
Но об этом поговорим чуть позже, просто запомните это рассуждение.

На первый взгляд: Роберт Уильям Чемберс начал писать рассказы про ужас, выбравшись в авангард ужаса фантастического и психологического, при этом оставаясь по колено в нише комфортной готики. А потом автор решил, что романтика с мистическими элементами у него получается лучше, и он просто свернул в противоположную сторону. В истории про любовь с хорошим концом.

Это, разумеется, не так. Король в жёлтом — цельное произведение с цельной творческой задачей, которое не могло бы её осуществить без этого перехода. Заметьте, — именно перехода, а сдвига, как может показаться.

Думаю, тут требуются пояснения:
Чем вообще является книга "Король в жёлтом"?
Это сборник рассказов в жанре ужасов, центральной темой которого является Пьеса "Король в жёлтом", существующая внутри историй. Тот, кто прочитал эту пьесу — сходит с ума. А ещё это сборник рассказов про любовь, причём всегда романтическую. И даже больше, про влюблённость. Любовь противопоставляется ужасу и, либо является его жертвой, либо замещает ужас собой. В первых историях ужас превращает любовь в трагическую или извращает её, в последних рассказах ужас практически отсутствует и любовь занимает центральное значение.

В чём выражается плавность перехода? Почему любовь имеет значение даже в первых рассказах, а ужас имеет значение в последующих?

Самый очевидный пример перетекания — сам сеттинг. Истории проходят в одном сеттинге, пусть и происходят нелинейно во временном промежутке. Непрозрачно на это намекают упоминания персонажей и мест одних рассказов в других, ну и, конечно рассказ "Рай пророков", который отсылается на все прочие рассказы, причём отсылающийся к ещё непрочитанным, подчёркивая нелинейность общего повествования. Сама нелинейность выражена менее заметно, через упоминания исторических событий, которые позволяют сделать вывод о хронологии.

Сеттингом всё не ограничивается. Любовь присутствует во всех рассказах, кроме одного, она всегда есть, просто меняется акцент на неё. То же можно сказать и про другие элементы, вроде категории действующих лиц. Практически всегда это деятели искусства, художники. Если поздние рассказы касаются исключительно студентов Школы Изящных искусств, то художники в целом присутствуют и ранее, а тематика искусства затрагивается абсолютно везде. Ужас же, со своей стороны, в более широком смысле, постепенно затухает, но из-за построения рассказов, не пропадает полностью. Тематика первых работ внушает чувство паранойи, подкрепляемое знанием о том, что сеттинг у рассказов общий. Паранойя не отпускает даже под конец, когда от фактического ужаса ничего не остаётся, и даже тон меняется в сторону иронии.
В этом смысле, сам "Король в жёлтом" это не образ, который пропадает к середине, оставив на прощанье одно имя и толику магии, которая с каждым рассказом тоже утончается, а потом вовсе пропадает. Это идея безумия, психологической нестабильности и, что самое главное, вездесущности. Сам образ и мотивы пьесы исчезают, но антураж и то, что эта пьеса символизирует, преображаются.

Какова творческая задача "Короля в жёлтом"?

Она именно в том, что символизирует пьеса. Это демонстрация нестабильности человека, его ненормальности. Все рассказы уделяют особое внимание эмоциональному состоянию героя, чаще всего герой переживает некий шок, а если и нет, то находится в некотором изменённом состоянии. Сборник проводит параллель между пьесой и влюблённостью и том, как персонажи ощущают себя или мир вокруг "до" и "после" столкновения.

Стоит сказать про важную, очень цепляющую черту первых рассказов, которые и задают параноидальный тон. "Король в жёлтом" подаётся не просто как объект, который изменяет сознание и внушает безумие, но и как нечто вездесущее. Пьеса может лежать на любой полке, не смотря на все запреты, есть люди, действующие в интересах "Жёлтого знака", сами события альтернативной истории, описанной в начале, вторят ненормальностью. Как будто эта таинственная сила уже влияет на мир и это неискоренимо. Именно эта идея заставляет подозревать поздние рассказы в скрытом ужасном подтексте. Именно она подкупила более поздних фантастов. Король в жёлтом растворяется в нарративе к концу так, что его не разглядеть, но по своей сути он всё ещё есть, и, отчасти он есть потому, что автор заставил поверить в это.

Возвращаясь к тому, что для меня "Король в жёлтом" стал информационным узлом — это обретает особую иронию. Потому как книга, которая биографически для меня является информационным узлом в творчестве, написана с идеей информационного узла, который порождает паранойю.

Развитие идеи и её "итог" можно расценивать по-разному. Для меня в некотором роде происходит "разрушение". Напряжение и ужас достигают пика физического присутствия "агента хаоса", а потом ужас и сверхъестественное с каждым рассказом растворяются и наступает процесс исцеления. С каждой хорошей концовкой. Но даже сам процесс исцеления не заканчивается на высшей точке, а доходит до реалистического серого конца. Сборник заканчивается "поражением", но это поражение серое, смиренное и не удушающее своей абсолютностью. Мы подходим к яркой и пугающей мистики и трагизму, потом плавно переходим к позитивизму, а потом нас возвращают с небес на землю, как бы говоря: "всё пройдёт". Само название последнего рассказа "Рубарре" с французского гласит, что нельзя всегда двигаться в одну сторону.

Закончив с разбором дам всё-таки краткую оценку, чтобы хоть как-то оправдать статус рецензии:

Написано хорошо, просто и с очень узнаваемым и понимаемым американским стилем. У рассказов хорошо получается создать напряжение, и при этом, когда фокус смещается на любовные истории, в красоте слога проявляется юмор и чувство такта по отношению к сценам диалоговым и описательным. Первая половина книги напрягает, вторая заставляет улыбнуться. Отличительной чертой слога тут является явная нежная любовь к Франции, из-за чего и происходит не смешение, но скорее подражание. Особенность "Короля в жёлтом" и его идея практически требуют интертекстуальности и даёт хорошую почву для исследования рассказов, чтобы понять полную картину. Иначе говоря: текст располагает к тому, чтобы его перечитывать и раскрывать детальность нарратива и даже сеттинга.

Мне понравилось, хотя я понимаю, что скорее впечатлён тем, как выстроилась культура вокруг меня, позволяя "Королю в жёлтом" обрести даже больший смысл, чем изначально в нём есть.

Нагиса Осима "Счастливого Рождества мистер Лоуренс". Рецензия

2026-01-18T21:52:46.465Z

Мы получаем огромное удовольствие потребляя разнотипный продукт. Смешение разного, пусть не без жертв, порождает глубину, которой мы искренне наслаждаемся. Доказательством тому служат коктейли и такие вот фильмы. И я сейчас говорю не только о самой очевидной теме этого кино, но и о смешении тем в нём.

«Счастливого Рождества мистер Лоуренс» — это японо-британский фильм, внезапно, о японцах и британцах, а ещё о христианстве и буддизме/синтоизме, а ещё о войне и любви (хотя последнее сочетание уже давно стало настолько вульгарным, что и упоминать стыдно). Кстати, о стыде поговорим чуть позже. На режиссёре Нагиса Осама, на главных актёрах Дэвид Боуи и Такэси Китано, а также Рюити Сакамото, который ещё и композитор. Фактически это военная драма про британцев в японском лагере для военнопленных. И, хотя «просто военная драма» едва ли заслужила бы отдельной рецензии, всё равно это она. По фабуле, по антуражу, по самым явно прослеживаемым идеям. Да и написана она по, практически, мемуарам Лоренса ван дер Поста.

Так что ничего удивительного, что большие и разноплановые вещи, раскрываемые в этом фильме, всегда несут в себе отпечаток солдатского сапога (японцы и британцы берцы во время Второй Мировой не носили). В целом военные драмы могут рассказывать историю о событиях «на войне» или о событиях «во время войны». И тут как раз второй случай. Несмотря на то, что никаких сражений, операций и перестрелок не происходит, фильм от войны неотделим. Он связан не только историческим контекстом, но и контекстом социальным. Лагерь военнопленных, и все проистекающие отношения между людьми в таком специфическом месте — это прямой продукт войны. Уникальное место для собрания определённых людей, с определённым статусом и иерархией.

«Нет, мы хотим победить. Этот лагерь ещё не конец. Разумеется, мы хотим сбежать, хотим снова сражаться с вами.» – говорит британец в лицо японцу, оправдывая своё смирение, а тот слушает и улыбается. Может они предпочли бы заключённого своей нации, уже из обычной тюрьмы? А может и нет. Мысль о том, что солидарность между «коллегами по ту сторону баррикад» не новая, от неё веет запахом Рождественского перемирия.

Даже подслеповатый любитель мяса на гриле заметит в этой солидарности маскулинность. В фильме нет ни одной женщины, пусть место действия к этому и располагает. Да и само кино не в последнюю очередь про гомосексуализм и то, как он конфликтует с культурой национальной и институциональной. Неприязнь к любви двух мужчин — одно из немногих, что объединяет христианство и японскую культуру в её стремлении к искоренению позора. Да и у культуры армии часто были с этим неоднозначные отношения. В этой военной драме самый значительный конфликт происходит внутри одного человека, причём даже не на тему насилия. Человек пытается сломать свой интерес, своё изменение, свою нужду, ради принципов своей страны и своего института, а в итоге ломается сам. Наблюдать за этим больно, в хорошем смысле.

Параллели между культурными различиями подчёркивают тему любви, и дополняют тему отношений в иерархии, но сами по себе являются отдельной, самой явной, самой понятной идеей. Центральная фигура — Джон Лоуренс, хоть и является мостом между двумя нациями, всё равно исконный христианин. Молится перед едой, проклинает чужих богов прямо во время чужой молитвы. Весь фильм он пытается доказать себе, что его приязнь к японской нации и культуре может ужиться с его моралью, и весь фильм конфликтует к главным представителем британской культуры — Хиксли.
Японская мораль очень тесно связана с темой позора, его окончательностью. Стыд испытывают только приговорённые, поэтому ради избавления от стыда нужно истязать тело, вплоть до фатального исхода. Западная мораль идёт в другую сторону, приземляет и уравнивает чувством долга и вины. Вина требует покаяния. Самый значительный культурный конфликт происходит на почве отношения к поражению, и к тому, что должно следовать за ним. Два разных воинских кодекса и две разные моральные догмы требуют разных вещей. Настолько разных, что люди в принципе не способны понять друг друга, только смириться.

И люди проходят через это смирение, меняются, вопреки рамкам, но никогда не меняются до конца и умирают до того, как смогли прийти к завершённости. Под всей этой мешаниной тяжёлых тем любви, культурного конфликта, военной жизни, остаётся личная драма и судьбы людей. Запертые в этом лагере, сосуществующие, сталкивающиеся со своими демонами, люди меняются (кроме Хиксли, который как был функцией, так и остался). Но их изменение, хоть и происходит в лучшую сторону, всегда остаётся трагедией.

Думаю, уже понятно, что эта двойственность насквозь прознает фильм и все его аспекты. Это поликультурная работа не только в плане тем и актёров, но и в плане того, как он презентует свои идеи, и как они развиваются. Столкновение лбами запада с востоком происходит даже в музыке. Хотя композитор японец, но композиции тоже носят мотивы и мелодичность западного стиля, при этом придерживаясь восточной повторяющейся структуры и узнаваемой меланхолии.

Моих знаний не хватит, чтобы проследить все подобные параллели в визуальной составляющей (за пределами самых очевидных, вроде костюмов и воспоминаний о родном доме). Однако упомянуть о ней всё же следует. Красивая палитра, которая работает на настроение сцены, интересные кадры, где встречается и строгая симметрия, и тянущиеся моменты, где разглядываешь окружение, или, например, медленно идущую толпу калек. А ещё фильм очень любит показывать лица, причём и крупным планом, и лица в толпе. Экспрессия всех основных персонажей (особенно Дэвида Боуи) — это отдельное удовольствие.

Про недостатки говорить трудно, потому что они все будут субъективными. Как я и говорил в начале, жанр «военной драмы» тут не для галочки. Просто это достаточно специфическая военная драма. Ещё фильм медленный, экшн-сцен считай и нет, хотя моменты, когда происходит какое-то активное насилие — не самые сильные. Оно тут не ради экшна или визуального удовольствия, а исключительно ради сюжета, поэтому внимания к ним проявили немного.

Думаю и так понятно, что фильм к просмотру я крайне рекомендую. За пределами всей глубины, всех умных мыслей и рассуждений, на которые он наталкивает, это просто красивое кино с отличным саундтреком и интересными персонажами. Советую смотреть с субтитрами, всё-таки фильм двуязычный, и дубляж на один язык теряет ещё одно свойство дуальности.

Меняться это хорошо. Изменения делают нас людьми. Всего хорошего. Запоздало желаю вам Счастливого Рождества.

Хорхе Луис Борхес "Книга вымышленных существ" и не только. Рецензия

2026-01-15T23:03:30.698Z

Мы уже с вами пересекались и с малой формой, и с энциклопедическим форматом художественной литературы, и с “авторским искусством”. Первые две забавы пока оставим, а сейчас немного углубимся в то самое “авторское искусство”.

Нам нравятся визионеры, эти таинственные изобретатели и переиначиватели. Нам они нравятся ещё больше, когда их творения разрушают. Возможно раньше было не так, но теперь самый примечательный визионер не только создает новые законы, но и демонстрирует несовершенство старых. Бездумное попрание авторитетов вызывает в лучшем случае смех, в худшем — отвращение. От того и зрелищнее удачная попытка. Судьи, то есть мы с вами, определяем ценность победы (или поражения) силой противника. Как-то так получается, что для нас, за любой интересной вещью будет стоять конфликт, а за любым, даже самым жестоким конфликтом, будет следовать цирк. Зрелищность, если позволите. Думаю нам это простительно. Нет ничего страшного в том, чтобы называть Джойса, Линча, Борхеса, Дерен, Спектора, Кодзиму, и множество прочих, победителями.

Забавно, но сам Хорхе Луис Борхес, если и пишет зрелищно, то только в контексте того, насколько точно и грамотно он передаёт смысл каждого рассказа. Огромное множество писателей, по относительно справедливым причинам, считает, что “идея” рассказа обязана быть обёрнута в сто слоёв красочной лжи. Смысл — это стыдливый зверь, который прячется за словоблудием и приятным слогом. Его бы спрятать под конец, а лучше накрыть символизмом так плотно, что он показывает уши только при повторном прочтении. Чаще чем нет это и правда так. Все писатели лгут. От неприкрытой правды пахнет, как от откровенничающего, перед первым встречным, пьяницы. При этом от излишества тоже запах неприятный, пусть и другой. Ваш покорный слуга и сам морщит нос, время от времени.

Борхес показывает, что многие наши писательские фокусы не обязательны. Или, если точнее, полезны, только если применяются с опытом и к месту.

Демонстрируется это через сухой энциклопедический стиль. Там, где видны эмоции, ирония, или поэтичность — это скорее вкрапления. Эмоции редко вызываются, а поэтичность выражается в самой идее. Каждый рассказ является такой вот идеей, презентуемой в своём лаконичном, далеко не всегда исчерпывающем, виде. Малая форма обозначает границы, в которых идея формируется в нечто живое, субъективное и сказанное, но никогда не подготавливает к ней, и не развивает её. Опыт получается холодным, беспристрастным, личным. Автор рисует картину знакомыми для себя деталями, практически пересказывает сюжеты своих снов и мысленных экспериментов, но избегает драматургии, психологизма, да и, нередко, сюжета.

Начнём с “Книги вымышленных существ”, написанный в соавторстве с Марией Герреро. Это бестиарий-ловушка. Энциклопедическая форма местами обманчиво скрупулезна, но в этом и весь классический трюк — точная подача информации о мифических существах сама по себе является вымыслом, втягивает в себя проскакивающий юмор, иронию, личную приязнь, откровенный обман. Нам рассказывают про дракона, как если бы он действительно существовал, при этом прослеживая метаморфозу его образа в разные времена и через разные источники. И, естественным образом, сам текст становится новой метаморфозой мифического существа.

Не смотря на пародийность, видно, что главный объект восхищения для Борхеса — это не сами существа, или определённые истории с ними, а развитие и преобразование идеи, выраженной в этой сущности. Сознание множества людей разделяет, соединяет и изменяет объект исследования. Авторы не только показывают это, но и сами принимают активное, пусть и немного шутовское, участие.

“Книга вымышленных существ” танцует на грани. В основном между энциклопедией и прозой, хотя и не только. В этом всё творчество — передача фактов с намеренной личной перспективой, неприкрытой и замаскированной одновременно.

Рассказ “Фунес, память которого безгранична” — один из самых открытых монологов о влиянии памяти на личность. “Нас делает людьми не только возможность помнить и интерпретировать, но и возможность забывать. Вот вам обратный пример.” — вот и вся идея. Воплощена, как это водится, в виде описания события из прошлого. Тут уже присутствует критика, видна явная позиция, но всё ещё присутствует холодное рассуждение. Оно сдвигает смысл рассказа с “это плохо, а это хорошо” к “вот так вот оно наверное было бы, судите сами”.

Более яркую критику на подобную тему можно проследить в “Вавилонской библиотеке”. Сюжета тут в принципе нет, рассказ онтологический. Демонстрация тягот воображения, страха перед бесконечностью, бесконечными знаниями и бесконечными поисками. Это памятник обречённости перед погоней за истиной. И хотя лично меня пугает больше ощущение, что знания вполне себе конечны и, даже так, непостоянны, сама идея подана прекрасно и успела вдохновить очень многих.

Поиск истины также очень занимательно показан в “Три версии предательства Иуды”, где Борхес, в шкуре еретика-теолога, рационализирует предательство до того, что Иуда и сам становится воплощением бога. Это доведённая до видимого предела интерпретация. Теология и логическое мышление пожирают друг друга в разуме вымышленного человека. Занятно, что при такой теме, это не критика веры, а скорее критика радикальной рационализации. Тот же губительный поиск истины.

Вообще этот самый поиск — ключевой элемент автора. Не зря он так часто упоминает лабиринты, причём и в буквальном, и в переносном смысле. Причём рассказывая про Минотавра, Борхес отзывается о лабиринте пессимистично. Забавно, если думать именно о лабиринте разума.

В рассказе “Юг” демонстрируется другая функция лабиринта разума (иначе говоря, воображения), а именно эскапизм. Страх не перед смертью, но перед унижением, перед потерей смысла своей жизни. Потерять жизнь не страшно, страшно безвозвратно потеряться самому и найти не тот выход, что диктует желание и принципы.

“Юг” очень простая, даже приземлённая история, но она кратко и точно передаёт отношение к жизни и к мифу.

Это всё из тех рассказов, что запомнились больше всего. И в них, да и во всех прочих, видно мастерство и опыт, а самое главное, видно желание разделить нечто. Нечто, что давит на голову и требует воплощения. За пределами осуществления этого, тут мало что есть. Ни большой драмы, ни словесной роскоши. Советовать Хорхе Луиса Борхеса тяжеловато, но я всё равно советую. Что-то мне подсказывает, что те кто дорвались до этой рецензии и, тем более, дочитали до конца, либо уже ознакомлены, либо не будут против.

"Невидимые города". Итало Кальвино. Рецензия

2025-08-26T17:21:27.723Z

Не часто встретишь работу настолько широко открытую в плане употребления и восприятия. При этом, подчёркиваю, что восприятие не равно интерпретации. Читая книгу и смотря фильм мы, неизменно, всегда и воспринимаем и интерпретируем. Эти вещи переплетены, зависят друг от друга и образуют друг друга, но я тут хочу поговорить именно о восприятии. Потому что широта интерпретаций — это частая мишень творчества в целом, и постмодернизма в частности. Любое уважающее себя произведение имеет синие занавески с пришитыми к ними смыслами. Эти смыслы образуют то самое восприятие и, иногда, сделано всё достаточно неоднозначно, чтобы мы не могли поручиться за один из смыслов, как за единственно верный.
Ну например:
Какой символизм мы можем углядеть в орках и эльфах у Толкиена?... Разным людям приходит на ум примерно одно и то же, но с уникальными деталями, которые внесло восприятие. Всё это подкрепляется какой-то избранной матчастью, оправданной либо желанием автора, либо явными аналогиями, либо ещё чем-нибудь. И тут найдутся отдельные индивиды, которые выделят свои особенные интерпретации, увидят в символах то, что не увидели остальные и, чаще всего, увидят то, чего там изначально не было. У всех нас скорее всего есть такие “особенные” случаи. Особенные не потому, что эта работа явно понравилась, хотя и это бывает. Исключительность таких случаев держится на факте: мы редко плывём против течения в вопросах восприятия и интерпретации. Прежде всего, потому что быть непонятым чаще всего не хочется. А ещё, потому что наше воспитание имеет общие черты, которые мы разделяем с автором, или с группой солидарных интерпретаторов. Поэтому моменты, когда мы превозносим это субъективное ощущение над условным “каноном”, редкие и ценные.

Так вот. Хотя этот процесс индукции никогда не отрывается от нашего восприятия, всё равно хочется выделить особенные моменты, когда исключения приходят именно со стороны этого “ощущения”. На вопросы “что это я сейчас читаю?”, “как мне к этому относится?”, “что во мне откликается при прочтении?” мы отвечаем ещё более пространно и, иногда противоречиво. Хотя мы всё-таки приходим к чему-то одному. Решаем, как относимся к книге в первую очередь: как к средству эскапизма, как к пище для размышлений, как к учебнику жизни, и так далее.

С “Невидимыми городами” у меня так не получилось, я просто не смог этого решения принять. И это ощущение я очень ценю.

Немного об авторе: Итало Кальвино родился в Кубе, жил в Италии, повидался с Чезаре Перезе, Че Геварой и Роланом Бартом. Воевал во Второй Мировой как партизан и, как и многие писатели-солдаты, теперь ему предстояло стать либо мемуаристом, либо модернистом, либо фантастом. И он выбрал последнее. У Кальвино даже есть детские книжки и сборник сказок. Но сегодня у нас на разборе псевдо-гадальный псевдо-справочник.

“Невидимые города” — это сборник очерков о вымышленных городах, в каждом из которых спрятан мысленный эксперимент, притчево-философская мысль, и нефильтрованные переживания автора. Истории о городах идут от главного героя — Марко Поло, который рассуждает о жизни с восточным императором. В каждой главе есть небольшой эпизод взаимодействия путешественника и властителя, а между ними несколько коротеньких рассказов про города. Каждый город своего вида, “масти”, если вам угодно. У каждого города женское имя. В каждом выражена идея поверхностная, фантастическая, и более глубокая, символическая. Ни один город не связан с другим, даже отрывки с диалогами Марко Поло почти не связаны между собой. Из-за этого книгу можно буквально читать в случайном порядке. А можно читать по-порядку, но по городу на каждый день. Такой вот “Декамерон” с налётом изотерики и сюрреализма. Города, пусть и имеют свою логику и некоторую общую атмосферу и сюжетный паттерн, всё-таки размыты и все находятся “где-то там, в паре месяцев пути отсюда”. У всех у них есть относительное представление об эпохе, но у каждого разное. Караванщики с вельможами в одном городе не мешают аэропортам и трамваям в другом.

У всех у них есть общие идеи современных (для середины двадцатого века) городов, и мыслей авторе о родной Венеции, тоски по дому. Но дом, как и город, как и наше отношение к этим вещам, как показывает Итало, исконно противоречивы. Мы не можем поставить точку в таких вопросах. Мы не можем избавиться от тоски, даже по отношению к тому, что пытаемся забыть или не можем вспомнить.

В подобных рассуждениях и проявляется моя невозможность определиться. Это книга-игра, это сборник притч, это исповедь, это псевдо-справочник, это пробник. Как к нему относится? Как к обучающему материалу для написания собственных фантастических справочников. Как к книге с гербариями атмосферы, куда можно заглянуть и коснуться застарелой, но интересной крупицы чужого мира. Как к спрессованным переживаниям и мыслям одного интересного итальянца. Как к сборнику мыслей о жизни, где каждый город, как какое-нибудь стих Хаяма.

Я не могу сказать, что это произведение даёт мне всё вышеперечисленное в полной мере, но я правда не могу решиться и окрестить это чем-то одним. Даже по качеству и стилю письма я не могу назвать эту работу чем-то невероятным. Где-то атмосферу беспардонно сбивают, где-то идеологические порывы автора слишком явно выпирают из текста, да и стиль пусть и неплохой, но он скорее просто добросовестно исполняет свою задачу (пусть и довольно трудную).

Я прочитал “Невидимые города” за один день. Думаю ещё вернусь к парочке из этого списка. Формат очень уж благоволит такому. Вещь небольшая, поэтому всем советую. Огромный плюс подобного формата в том, что получить “полноценный опыт” можно элементарно прочитав один-два города. В каждом из городов видна душа автора, а в душе автора видна Венеция.

"Звёздная пыль". Нил Гейман. Рецензия

2025-08-13T18:54:16.714Z

Хотя текущий объект рецензии комиксом не является, то поговорить про комиксы всё-таки придётся. Нил Гейман в последнее время может быть на слуху из-за экранизации Песочного человека, а до этого может кто-нибудь вспомнит Американских богов. Не смотря на то, что у автора есть внушительный послужной список письменных работ, и не менее внушительный список наград, всё равно стиль и идея укоренилась прочно.

Вот жила-была американская комиксная культура, сложила свой стиль, и тут случилось, что называется, “Империя наносит ответный удар” — British Invasion. У культуры Туманного Альбиона вообще есть привычка вклиниваться и преображать своего отвалившегося в самоволку отпрыска. Что Rolling Stones сильно повлиял на музыку в Америке, что британские комиксисты превратили Vertigo в филиал философского мрака, пост-модернизма и контр-культуры. Конечно, со временем, контр-культура обречена войти в ряды своего противника, но так было не всегда. Да и мы сегодня не за этим собрались.

Я к чему это всё расписываю вообще? Да к тому, что “Звёздная пыль”, являясь современной сказкой, несёт в себе как очень узнаваемый отпечаток. Это след автора, как того самого британского инвейдера-комиксиста. Этот след очень легко угадывается, а хорошо это или плохо — дело вкуса. Хотя некоторые черты, бесспорно, связаны с самим жанром. Современная сказка очень потворствует созданию такого, я бы сказал, инфантильного макабра. Когда всё очень красивое, наивное, даже милое, но от тебя не скрывают всё мортидо и либидо, как это делают переиначивания сказок.

Про то, что сказки в своём изначальном виде имеют много этого самого сырого “топлива кошмаров”, знает почти каждый. За деталями лучше бежать к фольклористам. И вот современные сказки возвращают, извращают, и переиначивают на новый лад очень старые истории. Ничто не ново под Солнцем, тем более для культуры той Империи, над которой оно никогда не заходило.

Ну вот вам синопсис:
В одной британской деревушке есть дыра в каменном заборе, через которую можно попасть в волшебный мир. Можно, да не очень-то и нужно. Раз в девять лет на лужайке между мирами происходит товарно-культурный обмен, а за пределами этого события никто не стремится попасть в чужой мир. Почему? Причины на это есть, но как мир с его современными знаниями и исследованиям работает с такой дырой в колдовской мир, вам никто не ответит. Оно и правильно. Это ведь законы жанра.
Вот есть два мира, вот есть молодой парень со всеми характеристиками главного героя. Во-первых у него набор навыков и черт характера прямо подходит для приключений. Тут тебе и трудовая жизнь на ферме, и наследственная упёртость и любопытство, и храбрость. Ну полный комплект.
Во-вторых он избранный! Ну, может не совсем, но уж точно очень особенный. Наполовину человек из загадочного, жестокого, древнего и непонятного людям извне мира… Тобиш из Британии. А на другую половину человек из мира сказочного.

Ну и, наконец, в-третьих, ему в этот доселе неизведанный им мир позарез как надо. И не просто надо, а аж нужно найти упавшую звезду. Да ещё и ради любви! Классика. Причём такая классика, что шаг дальше и будет клише. Но, я бы сказал, риск стоил того. Вся эта наивная, величественная и домашняя атмосфера благоволит такой классике.

Ну и всё: дальше надо приключаться, и исследовать этот мир на пару с читателем. Да и исследовать есть что. Вся тутошняя мифология выстроена со вкусом, хотя явно и с расчётом на вид, а не на содержание. Путешествие по миру немного напоминает приключения сомнабулиста Лавкрафта в поисках его Кадата. Волшебный мир разнообразный, но довольно рваный. Ощущение его границ постоянно плавает, причём и географическое, и антропологическое. В один момент кажется, что мир этот размыт и бесконечен, в другой момент он кажется совсем небольшим, как мирок Кристофера Робина и Винни-Пуха, а в другой раз он похож на мир Волшебника из Изумрудного города. С населяющими его существами, их обычаями, иерархией и социумом та же история. Иногда кажется, что живут тут очень схоже с тем, как люди в реальном мире, в другой раз это похоже на фентези, а иногда и на полноценную сказку, где любым взаимодействиям присуща особая обрядность и свой необычный свод правил.

За этим всем интересно наблюдать и подмечать занятные детали, хотя это всё и бесполезно категоризировать и раскладывать по полочкам. Мир не пытается быть цельным, да ему это и не нужно. Он и так свою функцию выполняет и достаточно красив.

Ну, разве что за некоторыми исключениями. Последняя треть книги набирает темп и фокусируется всё сильнее на центральных персонажах. Ничего интересного нам почти не рассказывают, просто пытаются довести историю до конца. Закончилась ли фантазия, или пришлось укорачивать повествование по финансовым причинам, или просто только так получилось реализовать задумку, но финал выглядит пусть и приятно, но несколько скомкано.

Финансовые причины я упомянул не просто так: физическая книга полна иллюстрациями. Тут опять сказывается опыт Нила Геймана, как комиксиста. Он сам их не рисовал, но уж этот человек может найти себе достойного иллюстратора и проследить за тем, чтобы всё было по его творческому замыслу. Иллюстрации тут в целом заметная часть опыта чтения, что тоже хорошо пересекается с жанром сказки.

Как и слог. Написано всё соответствующе. Со всеми знакомыми с детства приёмами, с добрым, слегка высокопарным, объясняющим и декламирующим стилем. Тут и сюжет весь такой, и персонажи все такие. Чем-то напоминает фильм “принцесса-невеста”, если убрать из “Звёздной пыли” всё нарочитое насилие и сцену секса. Причем говорю это не в укор. Так надо и так хорошо.

Роман получился добрым, интересным и занимательным. Самая сильная часть, пожалуй, это эстетика. Она тут вообще сильная и ради неё стоит читать. Всё остальное неплохое, хотя звезд с неба и не хватает. Оно и нужно, одна Звезда и так уже есть.

Камо Градеши. Генрик Сенкевич. Рецензия

2025-07-29T22:45:46.917Z

Пожалуй сразу сорву покровы по поводу своего мнения. Когда в книгу втягиваешься с первых страниц и не отрываешься до последней — это признак, что книга субъективно хороша. Зацепила, понравилась, оправдала ожидания и удержала. Потребитель получил чего хотел. Другое дело, когда начинаешь читать медленно, но постепенно втягиваешься и ускоряешься. С каждой главой прикладываешь всё меньше усилий и получаешь всё больше удовольствия. В некотором роде такие книги даже лучше. Ведь они перебарывают предвзятое отношение или скорбь по затраченным силам на осознание текста. Если брать такое мерило за основу, то это произведение действительно очень хорошее, даже одно из лучших. Мы, разумеется, так нагло и однобоко поступать не будем, но не упомянуть это достоинство я просто не мог.

Исторические романы всегда несут на себе требование к достоверности. Если исторический роман прямо отказывается от неё в своём общем сюжете, то это не отменяет необходимости достойно передать в деталях эпоху. Если уж плохим фантастам вменяют недостоверность средневековой жизни или физических законов, то к авторам исторических романов относятся ещё строже. Можно сказать, что если роман открещивается от реализма и натурализма, то он избегает критического взгляда. Выигрывает за счёт красоты, пародии, интересного сюжета, персонажей, и так далее. Но это не совсем так. Во-первых, пародия, по своей природе нарушающая правила и играющая от стереотипов, должна эти правила и стереотипы знать. Иначе получится пресно. Во-вторых, все эти элементы перенимают на себя груз ответственности перед читателем. Если уж исторический роман не может блеснуть достоверностью, то на то должна быть хорошая причина.

Камо грядеши не пародия (ну разве что в самых мелких эпизодах), но всё равно незыблемо художественное произведение, и непременно исторический роман. В плане критерия обозначенного выше, упрекнуть я тут ничего не могу. Я не историк, но покопавшись в исторических статьях и энциклопедиях утвердился в мысли, что события и сеттинг в романе изложены достаточно достоверно. Со всем уважением Сенкевича к тем крохам, что нам оставил Тацит. При этом в книге хватает и художественных отступлений, и мистификаций. Это тоже неудивительно. В конце концов, Камо грядеши про религию.

Сам роман рассказывает про последние годы правления Нерона, которые выдались очень знаменательными и эпохальными. Знаковый период, после которого великому государству пришлось годик выметать трупы преемников каждый сезон. За окном горит Рим, а на холмах за городом Апостол Пётр висит вверх ногами на кресте. Удивительное и страшное время, посреди которого рассказывается история культурной борьбы и любви. История достаточно типичная и понятная, и от того служит столбом, за который можно ухватиться и держать у него своё понимание происходящего. Это разбавляет мириады фамилий, римских терминов и особенностей внутренней политики.

Одно из преимуществ исторического романа — можно узнать что-то новое об истории. И тут Сенкевич, хотя и не предоставил полноправную истину, но рассказывает интересные детали скрупулезно, с чувством долга перед давно ушедшей эпохой. А тот самый столб типичного сюжета и архетипические персонажи помогут не утонуть и не заскучать.

Вот вроде все персонажи очень узнаваемые, придерживаются заданной им роли, но почти никогда глаз это не режет. Может этому способствует слог романа, ведь написано всё очень в духе. Все разговаривают высокопарно, описания красивой архитектуры и ужасных зверств пафосные, текст никогда не скатывается в просторечие, что поддерживает атмосферу.

Вот у нас главный герой, что меняется, и из человека неприятного душой и моральным обликом превращается в уже героя настоящего, вот омерзительный, скатывающийся в безумие император, вот любящий жизнь гедонист, но вместе с тем и эстет-интеллигент, от жизни уставший. Или скорее уставший от движения. Вот главная героиня и любовный интерес: светлая, непорочная, дама в беде. Типажи очень знакомые.

А вот посреди всего этого битва добра со злом. Добро у нас тут — христианство, а зло — римский менталитет, который даже на собственных богов смотрит сквозь пальцы, что уж говорить про чужих. Именно в этой битве, пусть и несколько однобоко, показывается очень интересный, даже жизнеутверждающий момент: добро, в лице христианства, не потому доброе, что правильное, а потому что любящее. Мало того, что бог один, так он ещё и любит, причём всех и всегда. Сама мысль о боге, как о бесконечно любящем родителе, а не как о хаотичной и капризной силе, не укладывается в голове гражданина империи. Это исконное непонимание надежды на любовь и на спасение, и есть одна из главнейших идей, которую автор на пальцах объясняет читателю. В некоторых местах довольно однобоко, бескомпромиссно. Да, не без гипербол, не без романтизации, но суть то остаётся — сила прощения и надежды притягивает людей. Любовь держит сильнее страха.

От того и хорошо, от всего этого, при этой романтизации и понравилось. Роман даёт исторический контекст, рассказывает понятную историю и напоминает очень милые, даже неивные, жизнеутверждающие идеи. Период правления Нерона даёт очень богатую почву для интересных сюжетов. Генрик Сенкевич вытащил оттуда самое популярное, самое громкое, и сделал свою историю.

Сборник "Сожжение Хром". Уильям Гибсон. Рецензия

2025-07-09T20:03:30.698Z

Киберпанк претерпел странную метаморфозу в массмедиа. За японским стилем и современной эстетикой а-ля “Cyberpunk 2077” уже не разглядеть отцов-основателей жанра. Это, пожалуй, было неизбежно. Например рядовому потребителю контента достался “Бегущий по лезвию”, который, в своём оригинале, от киберпанка Гибсона был достаточно далёк. Дальше, как говорится, события развивались с отвратительной неизбежностью. Взяли вездесущий неон, летающие машины, мегакорпорации, “Матрицу”, суровую глобализацию и всё.

А вот эстетика изменилась. Где-то стала отражением уже современных реалий, а где-то исхудала и превратилась в пошлую рекламу для самой себя.

Город-свалка с кибер-бомжами остался, но провели генеральную уборку, а бомжей украсили гирляндами. разноцветный и кричащий неон остался, да вот кичевый глэм куда-то пропал. Грубость, грязь и неотёсанность есть, но теперь ей уже тесно рядом с роскошной жизнью высших слоёв общества и нео-нуаром.

Думается мне, правда в том, что киберпанк Гибсона и Ракера умер вместе с эпохой 80-х. И это грустно, но справедливо и, опять же, неизбежно. Дело не только в свершившемся пророчестве автора, или в эстетической грубости, которая успела устареть. Просто “тот самый киберпанк” — это ретрофутуристический жанр. И выражается это не только в пузатых мониторах с командной строкой и синтвейве. Современный киберпанк может быть настолько ретрофутуристичным, насколько им может быть Fallout в сравнении уже со своими отцами жанра.

Так вот, “Сожжение Хром”. Если честно, лучше почитать сначала этот сборник рассказов, чем “Нейроманта”. Во-первых это правильнее хронологически, во-вторых его легче осилить и переварить. “Нейромант” бросает тебя в огромную бочку жесткого и беспощадного стиля и сюжета, а “Сожжение Хром” просто окунает туда голову. Несколько раз подряд. Согласитесь, что проще, когда есть удобный момент для краткой передышки, перед очередным нырком.

По слогу Гибсон прямо истинно-американский писатель. Очень конкретный, очень предметный, а ещё, что уже характерно не для всех, очень злой, бесцеремонный и развязный. Читаешь его, и кажется, что написано это было написано в первом попавшемся блокноте, карандашом, но очень скрупулезно. Получается прямо как у буквального провидца, — автор не думал о том, чтобы читателю было удобно, красиво и плавно, важно передать идею и атмосферу. А уж о том, чтобы сами идеи и атмосфера были интересными, Гибсон подумал и на этом сфокусировался.

Не буду рассказывать в деталях про все произведения из сборника, но самые примечательные прорекламирую:

“Джонни Мнемоник” — это практически предыстория “Нейроманта”. Да и начало “грязного киберпанка” в целом. Отец для “Нейроманта”, дедушка для всех остальных. Хайтек на службе бездушных псов мегакорпораций, лоулайф в спортивной сумке. Разумеется фильм с Киану Ривзом уже совсем не то.

“Сожжение Хром” — одно из главных пророческих достижений Гибсона. Прообраз интернета в виде “матрицы” появляется именно тут. Грубые мазки эстетики и показываемых технологий можно наблюдать в современных представителях жанра (да и в реальной жизни, чего уж там). Ценен прежде всего именно за идеи и их слияние в единое жестокое полотно. Да и читается сейчас, как очень интересная ретроспектива.

Отель “Новая Роза” — а вот это уже не пророческое, но очень самобытное произведение. Киберпанковый нуар. Сумбурный, меланхоличный, эмоциональный, трагичный. Умудряется концентрировать в себе многие интересные моменты киберпанка и нуарные клише. Любимый рассказ, потому что, при всей своей рваной форме, читается на одном дыхании и очень живо. Это одно из лучших предсмертных любовных писем, что я читал.

“Континуум Гернсбэка” — достойная упоминания сатира на ретрофутуризм. Как и многие сатиры, требует подходить с некоторым пониманием контекста эпохи ретрофутуризма и американской культуры. “Альтернативная реальность которую мы заслужили”. Некоторые скажут, что этот рассказ тоже, в некотором роде, пророческий.

“Зимний рынок” — а вот тут интересно не сколько из-за киберпанка, сколько из-за трансгуманизма в целом. Сама идея героини, которая не может жить обычную жизнь, но её эмоции и переживания настолько яркие, что расходятся за огромные деньги и становятся культовыми, — это уже причина ознакомиться. Эксплуатация самости ради искусства, кибербессмертие и разрыв между холодным рынком эмоций и тёплыми, но отрешёнными отношениями.

Про остальные рассказы упоминать не буду, хотя и они стоят того. Сборник хороший, буквально культовый. Это эхо старого киберпанка, эхо восьмидесятых. Грубое, дерзкое и нефильтрованное.

Sunless Sea. Failbetter Games. Рецензия

2025-06-28T17:59:36.274Z

Давайте вот так сразу, чтобы всё было понятно и на поверхности: Говард Филлипс Лавкрафт. К Лавкрафту можно относится, как к писателю, так и как к законодателю мод в хоррор-эстетике. В плане писателя он специфический, в некотором роде переоценённый. Читать его бывает тяжело, но красоты в этой тяжести не сильно чувствуется. Господин Лавкрафт любил графоманить, особенно в более ранних работах.

Разумеется недооценивать его вклад в культуру и эстетику ужасов тоже нельзя. Писатель смог красиво оформить страх перед неизведанным, перед неизбежным, перед потерей личности. Надо понимать, что Лавкрафт жил в эпохе неопределенного будущего и странного настоящего. Межвоенный период был праздным и пугающим, некоторые, включая самого писателя, думали, что конец света близок, и человечество изживет с Земли само себя. Древний ужас — это фантастический продукт своего времени, но оформлен он оказался так, что хорошо характеризует ужас первобытный, близкий многим людям. Эстетика оказалась шире, чем то, на чём она основана, — нередкий феномен.

И вот теперь мы здесь. Некоторые темы творчества Лавкрафта потеряли актуальность, другие снова успели её обрести, но эстетика пошла на поток, вдохновляет, продаёт и покупается. Учиться писать у Лавкрафта дело не очень хорошее. Людей, растягивающих свои витиеватые предложения, и так хватает. Практика показывает, что ценность мэтра вовсе не в этом. А вот вдохновляться Лавкрафтом — дело хорошее и, несмотря на то, что есть риск уйти в клише, всё равно продуктивное. Наш мрачный писатель черпал вдохновения из собственных кошмаров, а они не только вечные, но и бесконечные в возможных интерпретациях.

Sunless sea игра очень простая, геймплейно очень примитивная, но очень глубокая и очаровательная. Фактически это не первая часть. Первой была визуальная новелла Fallen London, которая вообще запускалась в браузере. Основное время, которое проводишь в этой игре, уходит на чтение текста. Sunless Sea недалеко отошёл от этого принципа. Текста в игре очень и очень много. Всё самое интересное и удивительное именно в тексте. Фактически это визуальная новелла с элементами выживания, экономической стратегии и аркады.

Стоит всё же немного сказать про сеттинг и сюжет:
За окном гиперболизированная Викторианская эпоха. Газовые лампы, Джек Потрошитель и вот это вот всё. Внезапно ВЕСЬ ЛОНДОН ВОРУЮТ ЛЕТУЧИЕ МЫШИ И ПОГРУЖАЮТ ЕГО В ПОДЗЕМНОЕ МОРЕ. Ну и приходится жителям Туманного Альбиона как-то жить в новых условиях. С этого момента мир разделился на Поверхность и Подземное море. Сменялись поколения, и вот коренные жители Подземноморска уже не могут без ужаса и травм находится под солнечным светом. Приходится жить в глубинах, соседствовать с морскими тварями, мертвецами, демонами, разумными животными, разумными грибами, и с прочими мистическими представителями этого удивительного мира.

В этом и есть главная идея игры, главный смысл и главная красота. Вам не дадут забыть о древних ужасах, культах, ужасах безумия, но эта игра концентрируется не на цикле “Мифов Ктулху” Говарда Лавкрафта, а на цикле “Страна снов”. В этом цикле акцент делается не на ужас, мрак и триллер, а на красочные и разнообразные образы. Sunless Sea — это практически любовное письмо к “Сомнабулическому поиску неведомого Кадата” — приключенческой истории о путешествии через разнообразные миры. И в Подземном море, куда не заглядывает Солнце, тоже есть самые разнообразные миры и истории. Игра невероятно умело растягивает и поддерживает эффект новизны и свою многогранную атмосферу. Это целое приключение, достаточно мрачное и очень загадочное, но при этом вдохновляющее. Если и играть в игру, то именно для это ощущение вояжа по мрачноватой стране снов с множеством историй.

К сожалению однозначно хорошие моменты на этом и заканчиваются. Всё что связано непосредственно с геймплеем имеет свои заметные минусы. Боевая система настолько примитивная, что её могло бы и не быть. Для исследования мира и выполнения квестов требуется довольно много ресурсов, но, как это обычно водится, оптимальный способ их получения далеко не самый быстрый и уж точно не самый интересный. Выстраивать торговые маршруты интересно только в первый раз и, хотя экономическая составляющая и товарооборот в игре достаточно глубокие, это всё равно может превратиться в симулятор Дальнобойщика… только морского. Кроме того обучение в игре довольно посредственно. Если есть желание исследовать даже механики игры методом тыка — тут действительно будет аттракцион невиданной щедрости. Однако, если вас такие вещи фрустрируют, то это будет не самая лёгкая и приятная дорога. К тому же, с учётом, что никогда не угадаешь, какие ресурсы и характеристики понадобятся заранее, можно проделать огромный путь, и узнать, что нужных вещей для выполнения квеста нет, а второй попытки могут и не дать. А ещё эта игра технически рогалик. Но про то, насколько посредственно она выполняет свою роль как рогалик, даже говорить не хочется.

Вот и получается такая простоватая по геймдизайну, но очень запутанная, в плане нарратива игра. Далековато, чтоб назвать её визуальной новеллой, но далековато только едва-едва. Музыка в игре замечательная и хорошо задаёт тон разнообразным локациям. Визуальная составляющая и многочисленные арты довольно куцые и простоватые, но в целом смотреть на игру приятно. К игре есть достойный русификатор и, учитывая что проблемы с чтением могут появится даже у англоговорящего человека, не знакомого с морским и викторианским слэнгом, русификатор скорее всего пригодится.

Но что если у вас точно не возникнет проблем с английским языком? А вдруг ещё вам хотелось бы более вменяемых игровых механик и меньше духоты с однообразным заработком ресурсов? Может вам ещё не безразличен лавкрафтианский стимпанк, и вы готовы променять тёмные воды, на туманную высоту? Тогда приглашаю в Sunless Skies. Следующая игра и, можно сказать, работа над ошибками после Sunless Sea. Обзора на Sunless Skies не будет, но не упомянуть о достойном сиквеле не могу.

Короче советую, если любите играть и любите читать — это для вас. На поверхности игра довольно простая, но раскрывать её тайны интересно и процесс этот может растянуться на десятки часов.