@writter_number_one

СДВИГ ПО ФАЗЕ

2021-01-06T21:27:56.069Z

— Скажи, что с тобой не так, друг? — спросил у Лариона его близкий знакомый Алексей, сидя перед пухлой столешницей бара «Колос».
— А что не так? — посмотрел на него Ларион. — Какие проблемы?
— Мы с тобой прошли через огонь и воду, — ответил Лёша, — а ты, похоже, начал отдаляться.
— То есть?
— Так и есть. В последнее время ты начал отдаляться, забывая о наших совместных достижениях.
— И что же у нас с тобой за достижения? — откинулся на спинку стула Ларион.
— Ты ещё спрашиваешь? — выпучил от удивления глаза Алексей. — А как насчёт наших походов по Хо Ши Мине, поездок в Тригорское, зависания в «Niko», да и здесь? Ты просто решил выкинуть это из головы?
— Нет, конечно. Разве такое забудешь?
— Чушь всё это, брат, — упрямо протянул Лёша. — Ты говоришь сейчас так только для того, чтобы я перестал тебя доставать.
— Нет, правда, такое даже в страшном сне не приснится. Помнишь, как мы делали шашлыки рядом с Вуоксом, без гроша в кармане?
— Не представляя, как добраться обратно домой, да уж, — тут же усмехнулся Лёша. — А помнишь, как остановили тачку и представились путниками холода и чёрной воды?
— Да ещё и с ножами в руках, — замотал головой Ларион. — Вот же психи.
— Водила тогда серьёзно струхнул.
— Его можно понять.
— Да, точно.
— Или вспомнить тот случай в аптеке, когда мы хотели купить несуществующий носопатин, а фармацевт грозился вызвать охрану.
— Я тогда чуть со смеху не сдох. Это было сильно.
— Видишь? — сказал молодой человек. — Я ничего не забыл.

Действительно, Ларион вспоминал о родных безрассудных похождениях с внутренней патетической теплотой, смешанной с зыбкой и приятной ностальгией. Он считал, что эти авантюры предназначались исключительно для одной вещи: чтобы взбодрить в нелёгкие моменты сегодняшней жизни и указать дальнейший путь развития, который помог бы вырваться ему если не из болота дерьма, то уж из кучи вязкой грязи точно.

Тем не менее, он прекрасно осознавал, что минувшие приключения уже никогда не имели шанса вновь воспроизвестись и прокрутиться на мерцающем экране жизни.

Те регулярные вылазки, навсегда оставшиеся в застенках колеблющегося на периферии человеческой памяти прошлого, канули в Лету точно так же, как и покидает любого из нас ощущение радости или тревоги, лишившись своего Верховного Творца в виде сформировавшихся случайным образом событий, движений и неожиданных пассажей.

Дело заключалось во времени.

Подменяя собой вечность, оно заставляло меняться, целенаправленно подчищая обрывки юности, отчаянных подвигов и глупых решений, разлагающих когда-то разум и душу. Былые экспансивные прогулки, кровоточащие безудержной опасностью и штормовым предупреждением, вызывали чувство опьянения и вседозволенности, прикидываясь истинным счастьем и коварным наплевательством на любой исход событий. Это было самой настоящей ловушкой, навеянной Лариону духом молодёжного периода, кипучего по своей структуре и бессмысленного по содержанию.

И сейчас он старался забыть всё это, оставить за невидимой стеной, похоронив в самом дальнем уголке своих реминисценций, попутно открывая для себя новую, более спокойную и адекватную жизнь, без крутых вихрей и катастрофических поворотов.

— Мы бесились так, чтобы было о чём рассказать утром, — протянул Алексей. — А сейчас?
— А что сейчас?
— Вот об этом я и толкую, брат. Ты забросил дружбу и занимаешься не пойми чем. — Он выпил рюмку рома и налил ещё. — Мужики так не поступают.
— Пьяный бред.
— Ничего подобного, хватит этих отговорок. Ты даже не пьёшь вместе со мной, а тянешь ссаньё безалкогольное! — указал Лёша на банку «нулёвки» Лариона. — Как это понимать?
— Вот так и понимай, — пожал плечами Ларион. — Не хочу я напиваться.
— Пропустить стаканчик – это напиваться? Раньше ты считал иначе.
— Ты же знаешь, что я из той породы, которая не ограничивается стаканчиком. Зачем ты меня уговариваешь?
— Потому что по трезваку этот мир невозможно воспринимать. Он же покрыт плесенью и засеян паразитами.
— Завязывай.
— Нет, послушай, — продолжал Алексей, — ну вспомни, как раньше мы проводили вечера. Это же был эталон отдыха.
— Завязывай, Лёх, нести эту чушь!
— Ага, как же, чушь! В этом весь ты − знаешь больше каждого! Сладкая конфета, по сравнению со мной – говном! А ты в курсе, что я тоже могу что-то там думать, а? Не приходило тебе в башку, что и меня посещают всякие цитаты, идеи и прочий заумный хлам, а?
— Не слишком часто, но я об этом рассуждал, да, — ответил Ларион. — И знаешь, что я понял?
— Что?
— Не такой уж ты и дурак, каким кажешься.
— Чего?
— Да-да, ведь ты ничего не смыслишь в экономических процессах, духовных практиках и содержаниях того или иного мировоззрения, верно? Ты абсолютный ноль в вопросах психоанализа и когнитивных искажений. Не имеешь представления, что такое деньги на самом деле и откуда они произошли, хоть и крутишься всю сознательную жизнь, пытаясь урвать жалкую копейку. Если я начну рассказывать байки о ростовщиках, выдающих бумаги, обеспеченных золотом, то ты ни черта не поймёшь. Ведь твой мир сформирован из простейших примитивных действий: пожрать, посрать и поспать, заглотив две-три бутылки дешёвого пива, выкурив пачку сигарет и просмотрев очередную серию популярного в маргинальной среде сериальчика, чтобы было о чём поболтать в компании товарищей. Оглянись вокруг. Разве так выглядит жизнь, которая в пятилетнем возрасте представляла собой чистый оазис посреди райского поля? Ты упускаешь всё больше и больше времени, а ведь это то, что никогда к тебе не вернётся, Лёша. Послушай, что ты говоришь! Ты упрекаешь меня в том, что я не выпиваю с тобой за компанию, и всё, что я хочу сделать в ответ на такой обезбашенный манёвр, это узнать: неужели ты, блядь, серьёзно решил, что эта мерзкая алкашка способна удержать нас в дружеских отношениях, братец? Каждый твой день – праздный пустозвон, каждый год – путь вниз из-за убогой деградации. — Ларион на мгновение перевёл дух и продолжил. — Но хотя с тобой и не поговорить о законе ускоряющейся отдачи старика Курцвейла, нужно отдать должное – в некоторых вещах ты действительно шаришь. Без зачистки спаяешь медный провод, используя аспирин, и без труда повесишь карниз над окном. К тому же легко переберёшь движок на двенашке и заставишь отечественное ведро ездить ещё очень долго. И это твои сильные стороны, дружок, − именно конкретные знания, а не витание в облаках и прощупывание мироустройства, с помощью философского подтекста и абстрактных установок.
— Закончил? — высокопарно спросил Алексей.
— Закончил, — ответил Ларион, получая резкий удар по лицу.

* * *

Ларион Гроза никогда не считал себя умнее других, смелее многих и отзывчивее остальных. Он просто старался жить в соответствии со своими новыми принципами – честностью, адекватностью и дружелюбием. Именно правильное поведение и невозмутимый разум создавали твёрдый фундамент успешной личности, и Ларион верил, что настанет день, когда ему не придётся имитировать свой внутренний мир, как он делал это сейчас, испытывая кратковременные приступы неловкости, а порой и уж совсем тягостный дискомфорт.

Вот это яркое различие в темпераменте и замечали его знакомые. И именно про это несоответствие говорил Алексей, утверждая, что близкий товарищ как-то уж совсем отдалился. Но дело было в том, что «близкого товарища» больше не существовало, на его месте сформировался другой человек, с другими целями и другой позицией, совсем не жаждущий атмосферных приключений и грозных вечерних походов по злачным городским местам. Когда меняешь свою натуру, то непременно сталкиваешься с непониманием друзей. «Но ведь и друзей больше нет, — рассуждал Ларион. — Они так же исчезают, как и ты для них».

Однако Ларион лукавил. Его отторжение от всех и вся было вызвано не внезапным пониманием того, что спокойная размеренная жизнь – это залог успеха и прекрасного самочувствия в будущем, а от того, что его, казалось бы, вполне уравновешенная психика страдала от крохотного и практически незаметного для окружающих отклонения.

Впервые оно дало о себе знать, когда ему стукнуло двадцать. Собираясь на вечеринку, молодой человек обнаружил, что одна из пуговиц его любимой бордовой рубашки держалась, как выражался в таких случаях Алексей, «на соплях». Поискав среди бесполезного хлама нить и иголку, Ларион с решительным лицом сел за стол и принялся её пришивать, как вдруг в его голове возник любопытный вопрос: а что, собственно, будет, если он, двадцатилетний увалень, проглотит иглу?

На какое-то мгновение эта идея застала его врасплох, выбивая из-под ног почву. Ларион понимал, что ни в коем случае не должен этого делать. Если бы ему рассказали о чудаке, который сознательно проглотил острый предмет, он безоговорочно посчитал бы его кретином. Разумной жизни свойственно совершать разумные поступки, ведь так? Поэтому рассуждать о том, какую выгоду несёт в себе подобная выходка, было даже не глупо, а просто бессмысленно.

Тем не менее, Ларион уже не мог жить дальше, как ни в чём не бывало. Поток его мыслей был необъясним: с одной стороны он признавал безумие этой проделки, с другой неимоверно желал проглотить иглу и посмотреть, что из этого выйдет. Это было самое настоящее противоречие, разрывающее голову изнутри. Омрачало ещё и то, что от резкой одержимости было никуда не деться, она засела в мозгах словно заноза, медленно уничтожая волю свирепым ядом.

Выбежав на балкон и закурив сигарету, Ларион начал размышлять о безмятежных ландшафтах Исландии и бурлящей азиатской промышленности. Подумал о предстоящем конце света (2012-ый был не за горами) и стабильности государственной экономики. Вспомнил ряд забавных случаев в армии, драки в студенческом общежитии, застенчивые беседы внутри школьных стен и многое другое...

Но ничего не помогало.

Идея проглотить иглу сверлила голову так сильно, что с определённого момента Ларион буквально начал верить, что если он этого не сделает, то попадёт в водоворот самых жестоких неудач, преследовавших его чуть ли не до конца жизни.

Скрипучий голос нашёптывал ему, что он просто обязан опробовать на себе данное испытание. Не потому, что избранный или выдающийся. Не потому, что после этого откроются некие тайные знания и жизнь засияет радугой здоровой просветлённости, состоящей из практичной саморегуляции и максимальной сосредоточенности. А потому, что, НЕ СДЕЛАВ этого, он превратится в ничтожество; в банального труса, который будет не в силах смотреть в глаза родственникам и друзьям, зная о своих жалких колебаниях и убогом малодушии.

С такой насыщенной нереальностью происходящего молодой парень ещё не сталкивался. Он будто оказался в древней компьютерной игре, с размазанной текстурой, а его персонаж, состоящий из неровных линий, пребывал в ужасе от выпуклых и заострённых предметов, окружающих пиксельное пространство.

Вернувшись в комнату, он сел за стол и уставился на иглу. Тонкий блестящий инструмент неподвижно лежал рядом с рубашкой, показывая своим видом абсолютную непричастность к бушующему хаосу в голове Лариона. Ты, должно быть, сошёл с ума, раз уж вздумал меня проглотить. Советую плотно подумать, прежде чем переходить к действиям.

Но думать дальше не было сил. Либо он делает это и успокаивается, либо продолжает пришивать пуговицу и отправляется на танцы в мрачном настроении. Одно из двух. Всё очень просто.

И вместо того, чтобы свободно вздохнуть, доделать работу и уйти развлекаться, Ларион схватил иголку, сунул её в рот и произвёл рефлекторный мышечный акт, известный в народе, как глотание. Ну, а дальше началась самая неподдельная веселуха.

Чёртов металлический предмет, несколько раз уколов гортань, вонзился в пищевод, вызывая хищную боль где-то в центре грудины, отчего в глазах у Лариона пробежали тёмные круги наступающего страха. Он моментально встал на ноги и прислонился рукой к стене, пытаясь настроить нервную систему на привычный ритм работы – потушить огненную волну беспощадной тревоги и понять, как действовать дальше.

Ну я и дурак, — пронеслась внутри здравая мысль. Ситуация казалась явно не стабильной. В любую секунду его сердце могло остановиться от атаки острой штуки, которую он же сам и проглотил на добровольных началах. Да чтобы так поступить, ещё на старте надо быть сумасшедшим полудурком, разочарованным в бессмысленном существовании и тленности бытия. Но это всё дешёвая лирика, ибо для двадцатилетнего Лариона смысл жизни заключался в каждодневном получении удовольствия, потеря которого явно не входила в ближайшие планы. Или входила? — с ужасом подумалось ему.

Теперь бы он мог развернуть грандиозную цепь умозаключений по поводу напористого и искажённого желания, его природы и причин появления, однако сейчас главная задача заключалась в том, чтобы благополучно избавиться от иглы, вернув тем самым беззаботную молодость и радость летних денёчков.

Нужно было сконцентрироваться и хорошенько поразмышлять. По всей видимости, звонок в скорую помощь – единственное, что могло точно огородить от наступающей смерти. Он помнил рассказы родителей, что иголка, попадая в организм, мгновенно устремляется к сердцу. А раз так, жить ему осталось ничтожно мало, поэтому любой удар по тормозам грозил абсолютным исчезновением с поверхности земли. Ларион не верил в Бога, но сейчас он бурно молился, призывая спасти его и открыть глаза, направить на путь истинный и дать доброго пинка за все прошлые грехи.

Врачи приехали спустя двадцать минут после вызова. Невысокий фельдшер с крючковатым носом и голубыми глазами, осматривая Лариона, пару раз разряжал атмосферу:
— Чего ты всё истеришь? Дело сделано – игла уже внутри, поэтому достойно жди конца.
— Я знаю, что она сразу метит в сердце, — прохрипел Ларион, лёжа на диване.
— Это городские байки. Ты же чувствуешь, что она в пищеводе, правильно?
— Похоже на то. Колит за рёбрами.
— Когда колит?
— При вдохе и выдохе.
— Эка тебя угораздило, — помотал головой мужчина. — Как так получилось-то?
— Я пришивал пуговицу и сунул её в рот. Случайно проглотил.
— В мире нет случайностей. Если уж ты решил полакомиться иглой, то значит так и задумано. Но задумано только для нас, людей, а для высшей субстанции – это закономерно.
— Что?
— Не бери в голову. Ходить можешь?
— Могу.
— Тогда вставай. Поедем в отделение.
— А это не опасно?
— Боишься больниц?
— Я про ходьбу. Идти не опасно? Мало ли она куда проскочит.
— Куда она проскочит? — усмехнулся фельдшер. — К сердцу?
— Ну да.
— Прекращай молоть чепуху. Не спеша выходи на улицу, и поехали.

В больнице Лариону сделали рентген, после чего оставили в палате, предупредив, чтобы он лежал и никуда не выходил (даже в туалет). Молодой парень не перечил, а, наоборот, выполнял приказание со всей ответственностью, стараясь меньше дышать и двигаться.

Прошло около получаса, прежде чем его отправили на фиброгастроскопию, где вытащили пресловутую иглу при помощи специального оборудования. Процедура оказалась мало привлекательной, учитывая, что желудок пациента был не совсем пуст. Ларион испытал тяжелейший стресс, извергая из гортани ужасные звуки и проливая от напряжения слёзы. После операции его отпустили домой, порекомендовав больше не глотать острые предметы. Он и не собирался.

По крайней мере, на тот момент точно...

* * *

В двадцать один год Ларион расковырял розетку и ухватился за первый попавшийся провод. Словно глупый ребёнок. Удар током отбросил его на пару метров и потушил сознание. Очнувшись с дикой головной болью, он собрал розетку обратно и попытался вычеркнуть идиотский эпизод из памяти.

В двадцать два он ни с того ни с сего бросился под машину. Водитель ехал с невысокой скоростью, что, собственно, и спасло «горе-самоубийцу». Посчитав Лариона обыкновенным мошенником, он надавал ему лещей и пригрозил грубой расправой, если встретит его физиономию ещё раз.

В двадцать три он спрыгнул с балкона третьего этажа. Дело происходило в квартире Игната (одного из знакомых Алексея), и парни очумели от такого внезапного и опасного эксперимента. Молниеносно спустившись вниз, они обнаружили Лариона на земле, без каких-либо травм и прочих устрашающих ссадин. На вопрос «что это было?», Ларион вздёрнул плечами и задумчиво проговорил: «упасть с третьего – не значит погибнуть».

В двадцать четыре он целенаправленно ввязался в драку, прекрасно понимая, что не выйдет из потасовки победителем. Всё началось и закончилось в баре «Niko», куда Ларион зашёл пропустить пару бокалов пива, а заодно и скопище ударов по голове. На следующий день Алексей бегал по его комнате и гневно допытывался, ради чего друг пошёл на такое скверное предприятие. Не услышав в ответ ничего вразумительного, он поклялся отомстить негодяям, чего, впрочем, так и не сделал.

Начиная с двадцати пяти подобные наваждения стали появляться чаще. Тенденция было очевидна: дьявольские противоречия не просто мешали жить, а пытались закончить существование. Ларион не желал принимать такое мерзкое положение вещей, но факты кричали именно об этом. Обдумывая день ото дня жуткую проблему, он приходил к банальному выводу, твердя себе, что необходимо бороться. Однако как это делать было абсолютно не ясно. Более того, с каждым разом противостоять «приступам» становилось всё сложнее.

Как-то раз он «захотел» запихнуть ногу между рельсами и дождаться поезда. Стоя возле переплетений железной дороги, Ларион с ужасом осознал, что так и поступит, если в ближайшую минуту не придёт в себя и не убежит подальше от зловещего места. В тот день он справился, одержав над адским намерением сокрушительную победу, и только ночью, лёжа в постели, догадался о том, что бежал не от места, а от самого себя.

Открытым оставался вопрос: как долго он сможет продолжать это соревнование?

* * *

— Хочешь сказать, что ты потенциальный самоубийца? — спросила Катя.
— Именно так, — ответил Ларион, потягивая горячий американо. — Только никому не говори. Я, вроде как, научился контролировать это.
— Ты меня разочаровал.
— Правда? Почему?
— Ты же умный человек, Ларион, — сказала девушка. — Неужели ты рассчитываешь, что я поверю в эту ахинею? Придумай что-нибудь увлекательнее.
— Ты мне не веришь? Серьёзно?

Они познакомились около полугода назад в покерном клубе. Катя следила за игрой в зале, стоя у барной стойки, а Ларион склонился над своим томатным соком и прикидывал, как бы начать с ней разговор.

— Не хочешь выпить? — спросил он, после мучительных раздумий.
— Пину коладу, — согласилась Катя.

Ларион сделал знак бармену, но тот покачал головой:
— Тут такого нет.
— А что есть похожее?
— Просто ром подойдёт?
— Нет-нет, — вмешалась девушка. — Просто ром − не сегодня. Можно эспрессо?
— Конечно, — ответил бармен.
— Два, пожалуйста, — сказал Ларион и подошёл к Катерине поближе.

Она была очень красивой. Прямые чёрные волосы, шикарно ниспадающие на плечи, изумрудные глаза и утончённо очерченные губы разом приковывали взгляд, а изумительная фигура, бесспорно, доставляла неподдельное удовольствие представителям сильной половине человечества. По крайней мере, так посчитал сам Ларион.

— Ты здесь одна? — поинтересовался он.
— Угу.
— Пришла просто посмотреть? Или хочешь сыграть?
— Смотреть за чужой игрой мало удовольствия, — ответила девушка, метнув взгляд на посетителей. — Я хочу кое с кем пообщаться.
— И с кем?
— Тебе, правда, интересно?
— Ну... — замялся Ларион.
— Возможно, когда-нибудь я расскажу об этом, — улыбнулась Катя, — но не сейчас.
— А что такого? Это строгий секрет?
— Ты даже вообразить себе не можешь насколько, — она демонстративно закатила глаза.
— О’кей, не лезу не в своё дело, договорились. Тогда просто дождёмся кофе.
— А ты здесь зачем?
— Я поигрываю иногда, — пожал Ларион плечами, — но не так, чтобы много. Не такой я азартный, как эти ребята, — он указал на людей за столами. — Честно сказать, не очень-то люблю такие заведения.
— Зачем тогда ходишь?
— Хожу, когда позволяет настроение, — он протянул руку. — Ларион.
— Екатерина, — ответила девушка.
— Знаешь, впервые приходя в подобные места, я не совсем свободно себя чувствую. Кажется, что каждый из присутствующих смотрит на тебя и думает, какого лешего тебя сюда занесло? С тобой бывало такое?
— Порой.
— Вот-вот, а со мной достаточно часто. Даже сейчас, разговаривая с тобой, я думаю о бармене, который может подслушать всё, что я говорю и думать, как глупо я к тебе подкатываю.
— Не надо думать о бармене разговаривая со мной, — улыбнулась она.
— Легко сказать. Я просто волнуюсь: ты очень классно выглядишь, и я думаю, что у тебя должен быть парень, а, следовательно, я бьюсь головой о непробиваемую стену.
— Хочешь знать моё мнение?
— Слушаю.
— Ты слишком много думаешь.
— Может быть, — кивнул головой Ларион, — но это только сейчас. Дальше я адаптируюсь. Наверное.
— Мне нужно поговорить кое с кем по делу, — сказала Катя. — Фактически это работа. Но она настолько тайная, что распространяться мне не позволительно.
— Ты секретный агент?
— Вроде нет, — усмехнулась она. — Никакими секретами не владею.
— Но ты играешь в покер?
— Очень редко. Не моя игра.
— А какая твоя?
— Может, шахматы.
— Ни разу не играл.
— Очень интересная игра.
— Ты должна будешь научить меня.
— Считаешь? А если мы больше никогда с тобой не встретимся?
— В таком случае моё сердце разобьется, и я превращусь в брюзгу.
— Начнёшь кудахтать о коварных женщинах?
— Что-то типа того, — согласился Ларион. — Буду советовать парням сторониться девчонок, ибо из-за них страдает светлая мужская душа. Прослыву на районе вечным холостяком.
— Как грустно.
— Ваш кофе, — бармен поставил перед ними две небольшие чашки.
— Сколько себя помню, всегда пил кофе с нормальных кружек, — поделился Ларион, — а не вот с этих вот карликовых ёмкостей.
— Если ты выпьешь большую кружку эспрессо, то вспотеешь и устанешь от тахикардии.
— Видимо я в чём-то не разбираюсь.
— Так как ты с этим справляешься?
— С чем?
— Со стрессом, когда впервые заходишь в такие заведения.
— Раньше при помощи алкоголя, — ответил Ларион. — Каким-то образом он тушил скованность, и я чувствовал себя уверено. А сейчас я напоминаю себе, что людям вокруг глубоко плевать, а возникающие в голове спутанные образы являются лишь глупыми фантазиями.
— Как же ты пришёл к таким выводам?
— Читал литературу. В основном, психологию.
— Наверно было скучно.
— Почему?
— Достаточно открыть учебник по психологии, чтобы сразу понять насколько это чтиво утомительно, — ответила девушка. — Разве нет?
— Ты не поверишь, но в наше время психологи стараются развлечь читателя, — сказал Ларион. — Поэтому подают материал легко.
— Легко значит поверхностно.
— Не скажи. Есть авторы, которые умеют объяснять сложные вещи простыми словами.
— Знаешь, для чего это делается?
— Для чего?
— Чтобы вовлечь в игру как можно больше людей.
— В смысле? В какую игру?
— Человек должен быть уверен, что знает некую закрытую информацию. В противном случае он ощущает неудовлетворённость. А обладая уникальными знаниями, воспринимаешь себя намного серьёзнее.
— Но ведь информация в открытом доступе. Скачал с Интернета книгу – и вот тебе уникальные знания.
— В этом-то всё и дело. Большинство уже открыло для себя те же истины. Но человек, как отдельная структура, в глубине души так не думает. Для него большинство – это абстракция, со скудным мировоззрением и неприятными качествами. А он сам – один из лучших кандидатов на Нобелевку.

Ларион сделал глоток кофе и проговорил:
— В твоей теории что-то есть.
— Это не теория, а правда жизни, — сказала Катя. — Так уж повелось, что психологи пишут одно и то же, только другими словами. Вот они советуют не думать о других людях, так как им на нас, якобы, плевать. Эту аксиому поддерживает ряд других психологов, и люди верят, что так оно и есть в действительности. Но это ошибка.
— Разве?
— Конечно. Неужели ты никогда не изучал незнакомца на улице? А незнакомку? — посмотрела на него девушка. — Неужели ты не рассуждал о её внешности, одежде? Не размышлял о том, как она двигается? Какой у неё голос и характер?
— Ну...
— Именно, — сказала Катя. — Такое происходит регулярно и происходит на автоматизме. А это говорит о том, что плевать далеко не каждому.
— То есть ты хочешь сказать, что психологи намерено лгут?
— Они не лгут, Ларион.
— Тогда что же?
— Они, мягко говоря, не очень сильно разбираются в том, о чём пишут. Настоящие специалисты книг не выпускают и интервью не раздают. Запомни это.
— Получается, что все эти рассказы о саморазвитии, которые сейчас популярны, ерунда?
— Настоящее саморазвитие приходит с опытом, — вздохнула Катя. — Можно прочитать тысячи книг и всё понять, но только с опытом приходит осознание того, как оно есть на самом деле.
— А ты крутая, — улыбнулся Ларион.
— С чего ты взял?
— Можешь поддержать разговор в таких интересных темах. Думаю, не каждая девушка на такое способна.
— Первый вопрос, в каких это таких темах? А второй, почему ты считаешь, что эти темы интересны?
— Послушай...— было начал Ларион, но Катерина остановила его жестом руки.
— Но на эти вопросы ты ответишь на следующей встрече, договорились? — сказала она. — Мне нужно идти.
— Да ладно, — досадно пробормотал Ларион. — Серьёзно?
— Серьёзно, — ответила Катя. — Я не могу упустить свой шанс. Ты собираешься записывать мой номер телефона?
— Разумеется.
— Тогда пиши.

Продиктовав цифры, Катерина поблагодарила за кофе и удалилась в противоположный конец зала, где подошла к какому-то светловолосому парню. Ларион тут же испытал острый приступ ревности, но постарался поскорее прогнать мерзкое ощущение на выход, напоминая себе, что телефон девушки лежит у него в кармане.

К сожалению, это не особо помогло.

Написав на следующий день сообщение о встрече, он получил в ответ несколько строчек: Извини. Встретиться пока не удастся. Очень занята.

Ларион пустился во все тяжкие, анализируя до боли короткие слова. Ему казалось, что за время беседы они сблизились, нашли общий язык, прочувствовали друг друга, в конце-то концов! Но ответ был сухим, словно песок Сахары, и это выбило его из седла, где он горделиво восседал до получения злосчастной эсэмэски.

Позвонив через неделю, он снова застал её, как выразилась сама Катя, «за рабочим процессом». Она вновь затруднялась сказать, когда может состояться следующая встреча и закончила разговор очень быстро, сославшись на плотную загруженность.

«Да она меня динамит, — с ужасом догадался Ларион. — Я ей не понравился! Но тогда зачем нужно было оставлять телефон? Давать какую-то надежду?» «Чтобы отшить тебя по телефону, а не с глазу на глаз, дурачок», — тут же ответил внутренний голос, уничтожив все другие предположения.

Сказать, что после этого Ларион глубоко разочаровался в людях, значит сказать неправду. Он вполне допускал такой исход событий и не пытался мысленно обвинять Катерину за то, что его ожидания не оправдались в реальности. Единственное, что он старался понять – это где он оступился? В какое мгновение он совершил просчёт и произвёл неприятное впечатление? Ларион считал себя вполне харизматичным и забавным. Он обладал неплохим чувством юмора и старался взирать на жизнь с улыбкой, несмотря на тот ужас, который с ним время от времени происходил. Поэтому в свободное время он прокручивал их диалог в уме, с целью отыскать то коварное место, которое свело на нет дальнейшее общение. Однако это не давало заметных результатов, и вскоре он устал от такой изнуряющей деятельности.

Какого же было его удивление, когда Катерина позвонила сама и поинтересовалась, не желает ли он отведать вкусных блинчиков в уютном кафе на Большом проспекте Петроградской стороны? Предложение прозвучало настолько буднично, будто они попрощались только вчера! Собрав всю свою гордость в кулак, Ларион мысленно отказал девушке, но на деле, конечно же, согласился, быстро забыв о бесстыдном исчезновении красотки.

— Ты мне не веришь? Серьёзно?
— А в это можно поверить? — удивленно произнесла Катерина, разрезая блинчик с творогом.
— Лучше скажи, где пропадала? Выполняла секретную миссию?
— Это ты куда-то пропал, разве нет? Вообще-то я ждала от тебя весточки, но так и не дождалась.
— Неплохо выкручиваешься, — усмехнулся Ларион.
— Поверь, Ларион, мне скрывать нечего. А когда нечего скрывать, то и выкручиваться не приходится.
— Я, между прочим, писал тебе, звонил.
— Пару раз – и на этом остановился?
— О, так нужно было побегать подольше? Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — ответила Катя. — Я не из тех, кто требует к себе постоянного внимания. Просто на тот момент я действительно была сильно занята. Думала, ты поймёшь.
— Когда девушка несколько раз посылает тебя, Катя, напрашивается один-единственный вывод.
— Какой же?
— Что ты ей неприятен, к примеру.
— А я тебя посылала? Не припомню такого.
— Этот диалог ни к чему не приведёт, — вздохнул Ларион.
— Только потому, что ты не в состоянии объяснить логичность своих рассуждений.
— Ответив на моё сообщение, ты сослалась на занятость, — загнул палец Ларион. — Потом повторила этот трюк при телефонном разговоре. Я умею складывать два и два, Катя.
— Вот же чушь, — фыркнула Катерина. — То есть, по-твоему, я лгунья?
— Я так не сказал.
— Но ты так считаешь, верно?
— Порой люди затрудняются говорить правду в лицо. Легче поступить иначе.
— Корректно смошенничать, да? Прикрыться работой или семейными проблемами?
— Быть может, в этом нет ничего плохого, — пожал плечами Ларион, — ведь говорить правду сложно. На днях мы сидели с другом в баре, и я выложил всё, что о нём думаю. После этого он ударил меня.
— Это потому, что слышать правду тоже сложно. Ведь при таком раскладе исчезает иллюзия поддержки.
— Наверное.
— Если бы я не захотела встречаться с тобой в дальнейшем, Ларион, — внимательно посмотрела на него Катерина, — я бы так и сказала. Мне не свойственно лукавить в таких вещах. Я дала тебе свой номер телефона не просто так, а чтобы ты позвонил.
— Я и позвонил.
— Один раз, и то не вовремя.

Ларион не выдержал и засмеялся:
— Ну, извини.
— Ты правильно делаешь, что извиняешься, — проговорила Катя без тени улыбки. — Напридумывав какую-то чепуху в своей голове, ты решил, что я банальная обманщица. Это так жестоко. Но самое печальное в том, что ты не осознаёшь этого.
— С моей стороны всё представляется иначе.
— В этом вопросе не существует твоей стороны. Есть лишь кучка ущербных домыслов, основанных на глупых стереотипах. Ты что-то обмыслил, поверь в это и принял. Короче говоря, обманул сам себя. Это не сторона, Ларион, а банальная неуверенность.
— Так, значит, я ошибся? И ты совсем не против провести со мной время?
— Ну, раз позвонила, то значит не против. По-моему это очевидно.
— Тогда давай проведём жирную черту и начнём сначала. Оставим мои ложные умозаключения в небытии и поговорим о другом.
— Оставляешь за чертой нашу первую встречу, — с укором произнесла девушка. — Интересно.
— Послушай, я заколебался чувствовать себя виноватым, — ответил Ларион. — Ты так всё грамотно обставляешь, что я выгляжу трусливым идиотом. Видишь ли, я сталкивался с девчонками, которые в первую встречу заверяли, что всё прекрасно, а потом бесследно исчезали, словно деньги из кармана. Я не из тех, кто будет навязываться.
— Я тебе нравлюсь? — резко спросила его Катя.
— Что?
— Нравлюсь я тебе или нет?
— Да, — сказал Ларион. — Нравишься.
— Чем?
— Ты красивая. И умная.
— Что-нибудь ещё?
— Ты чего добиваешься? — улыбнулся Ларион.
— Разумного ответа. У тебя с этим беда. Ты же ратуешь за правду, а сам сказать её не можешь.

Ларион допил кофе и попытался собраться с мыслями. Что ему было говорить? Когда прокручиваешь ощущения в голове, всё выглядит цельно и нерушимо. Каждый элемент логической цепочки тщательно подогнан к следующему. Но стоит только прибегнуть к словам, как ювелирные образы превращаются во что-то блеклое и невыразительное. Слова всё портят, они уничтожают величие и глубину сформировавшихся эмоций.

— Когда до меня дошло, что мы больше не увидимся, я расстроился. Мы знали друг друга пару минут, но ощущения были такими, словно знакомы годы. Уверен, что будь мы вместе, всё было бы замечательно. Не только потому, что у тебя сногсшибательная внешность, но и потому, что ты... живая. И ты моя. Я считаю, что это круто, когда ты видишь, что человек твой.
— А что, бывают мёртвые девушки? — впервые улыбнулась Катя.
— Я имею в виду, что ты находчивая, свободная и... и...

Он не мог подобрать подходящего выражения, потому что чувства не имели наименований. Как он сказал? Живой? Чёртов кретин, не иначе. Как он мог объяснить то, что не поддавалось объяснению? То, как она выглядела, двигалась, говорила, – завораживало его, пробуждало яркое напряжение и разжигало первобытные инстинкты. Он боялся даже притронуться к ней, не говоря уже о чём-то большем.

— Хорошо, Ларион, — сказала Катя. — Более-менее ясно, что ты пытаешься донести. Расслабься уже. И перестань краснеть.
— Здесь как-то душновато, — отшутился Ларион.
— Особенно когда озвучиваешь мысли, ага, — усмехнулась Катерина и отрезала очередной кусочек блина. — Ну, а теперь, рассказывай про свои суицидальные наклонности. Не похоже, что у тебя депрессия, апатия и прочая лабуда, коей страдают самоубийцы.
— Смысл рассказывать? Ты всё равно не поймёшь.
— Ты говоришь так специально? Чтобы я заинтересовалась ещё больше?
— Нет.
— Но мне всё равно интересно. Поэтому не тяни.

И Ларион начал рассказывать, стараясь не упускать даже самые незначительные детали. Всё, что тревожило долгое время; всё, что наводило тихий ужас; всё, что не давало расслабиться и окунуться с головой в безмятежность, – всё это вырывалось наружу, словно гной из зудящей раны. Он полностью сосредоточился на своём монологе, постепенно понимая, как было ему нужно выговориться, не опасаясь проболтаться о чём-то страшном и безумном. Опустошая нутро, он разрушил все сдерживающие преграды, впустил в себя глоток свежего воздуха и перестал закрываться от мучительной проблемы, старательно рассматривая её силуэт в мутном свечении сознания.

Катя слушала очень внимательно, удерживая взгляд на его глазах, губах и руках. Его пальцы, потрёпанные жизнью, но всё же сохранившие в себе очертания мужественности и внутренней силы, больше всего привлекали её. Это было так необычно и парадоксально, что она в какой-то момент потеряла нить повествования, поймав себя на мысли, что тягостно ждёт, когда же он к ней прикоснется.

— Ты веришь в знаки, Ларион? — спросила она по завершению его рассказа.
— В какие?
— В неслучайные встречи, например?
— Слишком я деревянный для таких вещей, — проворчал Ларион. — Если постараться, можно связать всё, что угодно.
— Когда-то я училась в медицинском, — поведала Катерина. — Проторчала там два года, а потом окончательно решила завязать. Слишком нудно, да и не моё совсем.
— Бывает.
— Я жила в общежитии, делила комнату с одной девушкой. Её звали Валя.
— Прекрасное имя, — слегка улыбнулся молодой человек.
— Да, как и Ларион, знаю, — сказала Катя и продолжила: — Так вот Валя сейчас работает в психиатрической больнице интенсивного наблюдения. Редко, но мы с ней списываемся. Раньше общались больше, а теперь привет-привет, пока-пока – всё в таком духе. Пару лет назад она обмолвилась о том, что у них в отделении находится странный тип, который пытается себя убить, хотя жить, по его собственным словам, очень хочет. Ничего не напоминает?
— Намекаешь, что мне пора в психушку? — нахмурил брови Ларион.
— Намекаю на то, что ты должен с ним поговорить.
— Зачем это?
— Потому что между вашими историями прослеживается явное сходство.
— Да ну, бред.
— Ларион...
— Я не отправлюсь в психушку! Как ты себе это представляешь?
— Очень просто: придёшь и обо всём его расспросишь. Если где-то существует человек с такой же проблемой, ты просто обязан с ним увидеться.
— Всё, что я должен сделать, это сходить к врачу.
— К мозгоправу? Ни к чему, ты абсолютно вменяем.
— Догадываюсь, что сам по себе я нормален, — пробасил Ларион, — но это не означает, что я не могу внезапно выйти из этой кафешке и кинуться под первый попавшийся автомобиль. Однажды уже такое было.
— И чем тебе поможет врач? Да он подумает, что ты дикий выдумщик. Решит, что ты косишь от армии.
— Я уже был в армии, — усмехнулся молодой человек.
— Не важно.
— Даже если я наведаюсь к нему, то, что скажу? — вздохнул Ларион. — Здравствуйте, похоже, у нас одна и та же проблема! Хотите, будем соседями?
— Прикинься журналистом какого-нибудь журнала, — предложила Катерина. — Наври, что пишешь статью о самоубийцах. Распиши всё в красках, включи воображение. Почему я должна подсказывать такие очевидные вещи?
— А как договориться с работниками? Да они вмиг раскусят, что дело нечисто.
— Не следует беспокоиться, я улажу этот вопрос. Поговорю с Валентиной, и она всё устроит, — подмигнула Катя. — Поэтому я и спросила про знаки. Наша встреча даёт тебе возможность разобраться с трудностями. И разве можно назвать её случайной после этого?
— Думаешь, стоит попробовать? — с сомнением произнёс Ларион.
— Тебе не идёт быть пессимистом. Что за колебания?
— И ты действительно готова помочь? — посмотрел на неё Ларион. — Почему?

Катя выдержала недолгую паузу, будто обдумывая и тщательно формулируя ответ:
— Потому, что ты мне уже не безразличен, Ларион. И раз я могу помочь, то сделаю это.

Он кивнул головой и посмотрел на утопающий в солнечном свете проспект. Всё было так, как и прежде: строгие прямые линии монолитных зданий, безмолвные пешеходы, спешащие по личным делам, пролетающие мимо машины, сокрушающие своим рёвом пространство и хаотичность времени, ритмичная пульсация которого впитывала в себя всё живое и мёртвое.

— Не желаешь прогуляться? — предложил он.
— Почему бы и нет, — с улыбкой ответила девушка, которая ему безумно нравилась.

И в это мгновение Ларион понял: несмотря на то, что всё оставалось таким, как и прежде, его жизнь сворачивала в неизведанную сторону, где переставали действовать прошлые привычки и знания, уступая место новым дилеммам и препятствиям, которые вместо дрожи в коленках, вызывали странное воодушевление и непривычный энтузиазм. Совсем недавно он силился поменять судьбу искусственно, обволакивая себя фальшивым образом внутренних перемен, а теперь столкнулся лицом к лицу с переменами реальными и неоспоримыми, что давало туманную надежду на благоприятный исход событий.

* * *

Психиатрическая больница интенсивного наблюдения представляла собой двухэтажное сооружение из красного кирпича, словно перешедшее из добротного триллера в настоящий мир. Расположенное на Арсенальной улице, своим видом оно вводило не просто в уныние и безбрежную подавленность, а впрыскивала в кровь долю ужаса, ошеломлённого кошмара и первобытного страдания. Ни за что на свете Ларион не захотел бы здесь оказаться, но сейчас он оживлённо подходил к главному входу, ощущая внутри адреналин и щекочущий нервы мандраж.

Валентина оказалась невзрачной молодой особой, с короткими волосами, маленьким ростом и бледным лицом. Быстро шагая рядом с Ларионом, она тихо сообщала тонким голосом:8
— Язев Виталий Борисович. Вообще он спокойный, достаточно здравомыслящий человек. Проживает один, в отдельной палате. Подселять кого-то к нему запрещено.
— Почему?
— Он может использовать любого против себя, — пояснила она. — Из предметов у него только матрац. Никаких тумбочек, книг и прочих вещей. Всем этим он может воспользоваться для убийства.
— Всё настолько плохо?
— Катерина сказала, что вы репортёр интернет-издания, — вместо ответа проговорила девушка. — Скажите, для чего вам это?
— Я всего-навсего выполняю свою работу.
— Моё мнение − он не прочь с кем-то поговорить, но руководство криво смотрит на такие мероприятия. Я договорилась с заведующей, что встреча пройдёт не больше часа. Попытайтесь, пожалуйста, уложиться.
— Договорились.

Они остановились возле двери кабинета, и Валентина впустила его внутрь. В маленьком помещении одиноко стояли стол, два стула и старый обшарпанный стеллаж, хранивший на своих полках пыльную документацию. В такой комнатке самым лучшим решением было застрелиться от бессмысленности существования, настолько она давила на психику своим горестным содержанием и гнетущей атмосферой.

На вид Виталию Борисовичу было около пятидесяти. Его лицо показалось Лариону олицетворением неизмеримого уныния, серые глаза отражали усталость и вечную скуку, впалые щёки явно свидетельствовали о каждодневном недоедании и внутреннем напряжении, а лысина на макушке как будто сообщала, что этого человека уже не спасти.

Ларион отодвинул стул и уселся напротив:
— Виталий Борисович, здравствуйте. Меня зовут Ларион Гроза, я корреспондент интернет-издания «Нож». Слышали о таком?
— Гроза? — переспросил мужчина спокойным тоном. — Что за фамилия такая?
— Обычная, — вздёрнул плечами Ларион. — А что?
— Не сказал бы, что обычная. Это не псевдоним?
— Нет.
— О чём пишите?
— Мы? О, обо всём на свете, — попытался улыбнуться Ларион. — Мы интересуемся наукой, искусством, психологией.
— И чем же вас привлёк я?
— Сказать по правде, вы очень любопытная персона. Главный редактор настоял на том, чтобы я выпустил статью о самоубийцах – на него иногда находит. Я уже пообщался с несколькими подростками, пытавшимися наложить на себя руки, — солгал Ларион. — Поговорил с матерью одного мужчины, который бросился с моста. А после этого узнал о вас.
— Откуда?
— У меня свои источники, Виталий Борисович. Люди из органов, из поликлиник, из государственных учреждений. Я хотел бы побольше о вас узнать, а заодно понять, что же толкает человека на суицид. Надеюсь, вы не будете против?
— Раз хотите пообщаться, давайте пообщаемся.
— Здорово, — Ларион вытащил из кармана куртки телефон. — Не страшно, если наш разговор будет записываться, чтобы точно ничего не упустить?
— Не страшно, молодой человек.
— Тогда начнём? Уточните ваш возраст, пожалуйста.
— Сорок четыре года.
— И как долго вы находитесь здесь?
— В психушке?
— Ну да.
— Около шести лет.
— Как вы попали сюда, Виталий Борисович?
— Всё из-за врачей, которые почему-то сочли меня психом.
— В каком смысле?
— Видите ли, оказавшись на воле, я использую различные способы наложить на себя руки. Они считают такое поведение девиантным.
— А разве это не так?
— Так, но только в тех случаях, когда человек кончает с собой, подвергшись нападкам невыносимой депрессии. Я из другой категории.
— Из какой же?
— Это очень интересная тема, — проговорил мужчина. — Настолько интересная, что распространяться о ней непозволительно. Тем более журналисту.
— Виталий Борисович, кажется, мы достигли понимания минуту назад.
— Мы лишь договорились пообщаться.
— И в чём проблема?
— Проблема в том, что есть темы, не вызывающие в современном обществе так называемого доверия.
— Забудьте сейчас об этом, — махнул рукой Ларион. — Попытайтесь сосредоточиться только на своём расстройстве, если так можно выразиться. Всё, что вы скажите, не будет осмеяно или очернено. Если ваша история уникальна, позвольте ей выбраться в мир.
— Обычно человек вешается из-за какой-то неудовлетворенности в жизни, — сказал мужчина после недолгого молчания. — Он в чём-то разочаровывается, либо становится объектом шантажа, либо теряет всё состояние и стреляет в башку с сайги. Как правило, люди накладывают на себя руки из-за внешних факторов, понимаете?
— Да.
— Вы не поверите, но я люблю жизнь. Я мечтаю вновь пройтись по улице, оказаться на шумном проспекте, пробежаться по полю. Я настолько отвык от всего этого, что лезу на стену каждый раз, когда об этом задумываюсь. Я говорил это и врачам, но они мне не верят. Оно и понятно: мои слова расходятся с делом.
— В таком случае, что вас мучает?
— Мозг, — коротко ответил Виталий Борисович. — Эта адская машина желает себе смерти, а я лишь невезучий попутчик.
— То есть?
— Я слышал, что американцы разрабатывают компьютер, который будет знать ответ на вопрос человека за десять секунд до его озвучивания. Можете такое представить?
— Не понял.
— Это же кошмар, если вдуматься. Вы ещё не задали вопрос, даже, возможно, ещё не сформулировали его, а машина уже знает ответ. Звучит как самая настоящая фантастика, верно?
— И при чём здесь это?
— Вы же говорили, что ваше издание пишет о науке – и вы такого не слышали? Тогда не очень-то он и полезен, ваш «Нож».
— Подождите, Виталий Борисович, давайте вернёмся к теме. Оставим журнал в покое.
— Да это же очевидно, дорогой репортёр. Мозг вырабатывает идеи, действия и устремления, а мы лишь беспрекословно ему подчиняемся.
— Но ведь мы и есть наш мозг.
— Отчасти это так. Но когда вы решили подпрыгнуть от блаженства – кто отдал команду? Вы?
— Конечно.

Виталий Борисович покачал головой:
— Вы ничего не решаете. Указание вступает в силу за десять секунд до того, как вы, якобы, решили подпрыгнуть. На деле же у вас просто нет другого выбора. Вы делаете то, что приказано.
— Но всё же это я приказываю, а не кто-либо другой, не так ли? Ведь я и есть свой мозг.
— А кто это – вы? — задумчиво пробормотал Виталий Борисович. — Человек, контролирующий свою жизнь?
— Пытающийся, да, — ответил Ларион.
— Люди зарекаются не есть после шести и терпят неудачу. Желают бросить курить, но не могут. Хотят вести здоровый образ жизни, но не в состоянии начать. Они ненавидят свою сидячую работу, но почему-то продолжают на неё ходить. Не кажется ли это странным?
— Ожидания не всегда совпадают с реальностью, — проговорил Ларион.
— Да здесь и ежу понятно, что действия человека скованны непостижимой силой, — рявкнул Виталий Борисович. — Большинство ответит, что это лень. Но большинство глупо.
— А вы ответите, что это мозг?
— А что же ещё? Когда мозг бросает курить, он бросает навсегда. То самое вы, о котором мы только что говорили, это не более чем кусок сознания, абсолютно не владеющий телом и духом.
— Хорошо, — шумно выдохнул Ларион. — Вернёмся к тому, с чего начали. Получается, ваш мозг желает себе смерти, так?
— Я хочу жить, — протянул мужчина, с печалью в глазах. — Сознанием я хочу здесь быть. Общаться с людьми, гулять по паркам, работать... Но главная часть меня противиться этому, стремиться к переходу.
— К переходу?
— Да, — пробормотал отстранённо Виталий Борисович.
— А зачем вашему мозгу убивать себя? Вы задавались этим вопросом?
— Вы чем слушаете, молодой человек? Жопой, что ли? Не удивительно, что вы пользуетесь диктофоном. Из головы всё валиться.
— Прощу прощения, я не совсем понял.
— Я же сказал: мозги стремятся к переходу. Это когда из одного состояния попадаешь в другое.
— Вы говорите про загробный мир?
— Да нет никакого загробного мира, бросьте вы, — поморщился мужчина. — Эти сказки для взрослых придуманы пытливыми умами древности. На деле существует лишь перерождение, но не в том плане, как это представляют люди.
— Вы говорите так уверено, Виталий Борисович, будто у вас есть железные доказательства.
— Вы сами просили меня рассказать всё. Я вот и излагаю.
— Разумеется. Продолжайте.
— Это сложно объяснить, — пробурчал мужчина. — Внутри меня что-то просыпается. Некое давление, одержимость, если хотите. В самом начале, я зашёл в свой гараж, завёл машину и стал вдыхать дым. Это было так глупо, но так необходимо. Я вдруг понял, что должен умереть. Это являлось настоящим озарением, посланием от самой вселенной. Я кричал про себя: очнись, дурень, встань и выйди вон! Но сила держала чертовски крепко. — Он остановился и посмотрел на свои бледные руки. — В конце концов, я выбрался. Сам не знаю как. Ноги были словно в цементе, но я выбрался.
— И что было дальше?
— Становилось только хуже, — бросил Виталий Борисович.
— А как вы объяснили случившееся самому себе? — впился в него взглядом Ларион.
— А никак. Я просто стал изучать это, искать похожие случаи. Перелопатил гору газет, журналов. Перерыл интернет. И наткнулся на кое-что любопытное.
— На что?
— На одну статью. Она была написана одним физиком и двумя докторами медицинских наук. Фамилий не помню, но это и не главное. — Виталий Борисович криво ухмыльнулся. — В этой статейке как раз говорилось о переходе.
— Что они упоминали?
— Их анализ просто кишел научной терминологией. Для такого тугодума, как я, продираться через это болото было не просто. Расшифровывал текст сотни лет. — Виталий Борисович поёрзал на стуле и продолжил. — По их мнению, человеческая осознанность представляет собой единую структуру. Это то, что всегда было, есть и будет. Когда организм умирает, осознанность отключается, но никуда не исчезает. Она остаётся в некоем вакууме. Грубо говоря, наша осознанность не порождение нашего мозга, она функция мира, провод, через который мы связываемся с внешним пространством. Поэтому смерть сама по себе ничего не означает. Умирает лишь тело, а осознанность переключается на другого человека, в возрасте от двух до четырёх лет.
— Почему именно в этот период?
— Потому, что мозг к этому времени достаточно развит.
— И вы верите в это?
— Ещё они писали, что случаются природные искажения, — проигнорировал вопрос мужчина, — когда мозг отвергает текущее положение вещей и, несмотря на заложенный инстинкт самосохранения, целенаправленно убивает себя, дабы переродиться в другом теле, в другое время. Они задавились вопросом, в чём причина такой стратегии органа, как он понимает, что переродится.
— И каково их предположение?
— А не было предположений. Они затруднялись дать какой-то ответ. Это всё нужно было изучать.
— И вы в это верите? — повторил Ларион.
— А почему нет, молодой человек? Я просмотрел тысячи книг и журналов, и только в одной статье увидел для себя что-то полезное. Когда я читал об искажении, я понял, что это про меня. Сомнения отпали.
— Однако, как такое возможно, Виталий Борисович? Посудите сами: ни одного схожего инцидента за всю историю человечества...
— Как вы это определяете, уважаемый репортёр? — перебил Лариона мужчина. — Полагаясь на какие знания, вы делаете такие выводы? Миллионы людей ежегодно совершают самоубийства, и как вы можете быть уверены, что среди них нет и никогда не было похожего случая?
— Но об этом никто не знает! — прошипел Ларион.
— Но ведь эта троица знала, ведь так? — прорычал Виталий Борисович. — Или вы считаете, что я всё выдумал? Ответьте честно, верите ли вы в то, что я рассказываю? Или вы думаете, что я сумасшедший психопат, который просто желает сдохнуть? Я сижу здесь шесть лет, и всё на что способен – это поведать о самых сокровенных истинах. Вам не нужно ничего искать – информация на блюдечке. За всё долгое время, вы единственный, кто может дать ход делу. Докторам всё безразлично, я для них всего-навсего очередной идиот. Они в состоянии лишь максимально изолировать меня от вещей, однако спасёт ли это? Я ведь могу просто переломать себе шею, и, признаюсь, эта идея всё чаще и чаще не даёт мне покоя!
— Успокойтесь, Виталий Борисович...
— Ответьте мне! Вы верите?
— Послушайте...
— Вы меня не слышите, молодой человек! — свирепо проорал Виталий Борисович. — Я спрашиваю, верите ли вы мне или нет?
— Конечно же, верю, — сказал Ларион. — Я верю.
— Тогда вы должны выполнить свой профессиональный долг, — прохрипел мужчина. — Вы журналист, и вы обязаны разобраться. Вам не удастся просто забыть такое.
— Виталий Борисович, обещаю, что разберусь, — заверил его Ларион. — Я вам верю, и раскопаю всё, что только можно, чтобы вам помочь.
— Долго копать не придётся, — криво ухмыльнулся пациент. — В своё время я хорошенько поработал и вам остаётся лишь взять готовенькое. Я расскажу, где они находятся, а вы уж действуйте дальше. И, пожалуйста, помните, что это ваш долг. Свернуть с пути отныне нельзя.
— Кто где находится? — прищурил глаза Ларион.
— Андервуд, — пробормотал мужчина.
— Что?
— Так они называются, — пояснил Виталий Борисович. — Исследовательский центр, спрятанный от посторонних глаз настолько хорошо, что просто диву даёшься. Скорее всего, за ним стоит кто-то могущественный. Кто-то из верхушки, не иначе.
— Продолжайте.
— Они занимаются изучением перехода. О, они всё грамотно обставили: обнаружить их невозможно, данные засекречены, имена учёных неизвестны. Была только короткая заметка в одном журнальчике, под названием «Отечественная медицина», да и то, через пару дней после выхода, все тиражи оказались скуплены, а остатки сожжены в типографии. Кто-то допустил утечку, а потом ловко заметал следы.
— Вы читали её?
— Нет, я вышел на одного паренька, который интересовался этой темой. Он писал статьи в ЖЖ, рассказывал, что наткнулся на нечто сенсационное. Правда его аудитория состояла из пятнадцати человек, поэтому триумф так и остался незамеченным. Мы списались. Я рассказал о своей проблеме, он предложил встретиться. Через неделю я должен был отправиться в Москву, но за два дня до отъезда он вдруг скидывает мне непонятные координаты, пишет, что встреча откладывается, а затем пропадает. Больше на связь он не выходил. Ещё через месяц его аккаунт был удалён.

Ларион ощутил, как по спине пробежали мурашки:
— То есть он просто исчез?
— Я предположил, что его вычислили, — сказал Виталий Борисович. — Может и глупо, конечно, но, а что если так? Ведь он рылся там, куда обычному человеку лезть не следовало.
— А координаты?
— Они указывали на Каменный остров в Иркутской области. Четыре тысячи километров отсюда. Остров окружён рекой Ангара, и я уверен, что центр находится именно там.
— Почему?
— Идеальное место для неторопливого изучения сложной задачи, — пожал плечами Виталий Борисович.
— А на картах со спутника что-нибудь видно?
— Ничего, — покачал головой мужчина. — Поле да лес. Но они могли построить его под землёй. Вспомните про Красноярск-26. Они могли создать что-то похожее.

Ларион никогда не слышал о Красноярске-26, но и не стал расспрашивать, дабы не перегружать из без того полную от диких сведений голову.

— Отправляйтесь на остров, — посмотрел на него Виталий Борисович.
— Предлагаете наведаться в центр?
— Предлагаю провести разведку.
— Вы сказали, что это опасно.
— Вам нужно действовать аккуратно. Не стоит бросаться с места в карьер.
— А что если я тоже внезапно исчезну?

Виталий Борисович поморщился:
— Останавливает ли такая перспектива настоящего журналиста?
— А вы как думаете? — ухмыльнулся Ларион.
— Если да, то продолжайте сидеть на заднице ровно. А если нет, то берите судьбу в руки и делайте то, что должны.

В это мгновение Ларион захотел раскрыть карты. Ситуация не просто далеко зашла, она углубилась в чёрные непроглядные дебри, вывела абсолютно не туда, куда рассчитывал молодой человек изначально. Если вся эта история являлась выдумкой больного мозга, то он оставался на той же самой точке. Почему бы не признаться, глядя в уставшие глаза Виталия Борисовича, что он тоже необычный самоубийца? Почему бы не сказать, что он не журналист, а всего лишь отчаявшийся обманщик, затеявший эту авантюру исключительно из собственных интересов?

Но что если всё, правда? Что если игра велась всерьёз уже достаточно давно? Нужно ли быть журналистом, чтобы попытаться приоткрыть завесу тайны и разгадать засекреченные проекты? Ведь схватить в руки судьбу может каждый, для этого не требуются особые таланты. Он мог рассказать о себе, красочно описывая подробности демонических приступов, а мог держать язык за зубами, оставаясь в потухших глазах мужчины неоценимым спасением, надеждой на то, что будущее будет не таким, как сумеречное настоящее.

— Вы правы, Виталий Борисович, — сказал Ларион. — Вы из иной категории. Спрашивать вас, почему люди кончают с собой, всё равно, что спрашивать об этом любого другого.
— У каждого свои заморочки, дорогой репортёр. На этом свете счастливых мало, но много замученных.
— Как и обещал, я сделаю всё, чтобы докопаться до истины и помочь вам. Можете не беспокоиться.
— В первую очередь, вы поможете себе, Ларион, — впервые за разговор назвал его по имени Виталий Борисович. — Ведь открывая дверь к неизведанному, мы наполняемся новыми смыслами.

Прослушивая запись диалога в вагоне метро, Ларион параллельно разрабатывал план действий. Никаких особых манёвров не требовалось, достаточно было добраться до столицы. Отправляясь с Казанского вокзала, поезд следовал до Иркутска около трёх дней. Он прекрасно понимал, что чёртова суматоха вымотает его: врождённая неприязнь к многолюдным локациям монотонно текла по артериям и время от времени ослепительно себя проявляла. Но наплевать на рассказ Виталия Борисовича он тоже не мог.

Смех смехом, но что он будет делать окажись перед воротами таинственного центра? Ведь он менеджер интернет компании на удалёнке, привыкший к незамысловатому заработку. Он не занимается борьбой, не карабкается по горам, не оттачивает стрельбу в тире по средам и пятницам и даже не практикует шпионаж. Он не годиться на роль агента ноль-ноль семь. Столкнувшись с могущественными владельцами секретной штаб-квартиры, он судорожно вздохнёт, намочит штаны и начнёт молить о пощаде. Ларион поймал себя на мысли, что если история Виталия Борисовича вымысел, то он даже не расстроится, а, наоборот, воспрянет духом и улыбнётся тёплому солнцу.

С другой стороны, это могло оказаться незабываемым приключением, со стрельбой, погонями и романтической любовью. Находясь на смертном одре, Лариону было бы, о чём поделиться с внуками, а разве это не главное? Да и к тому же появлялась возможность разобраться с собственными проблемами. Вдруг он тот, кого и ищут учёные Андервуда долгие годы? Почём знать, глядишь, его деформированный мозг поможет им найти ответы на сложные вопросы, тем самым избавляя себя от пресловутой деформации.

Единственное, чего точно не хотел Ларион, это отправляться в путешествие в одиночку. Алексей не выходил на связь уже больше пяти дней, вероятно до сих пор дулся на словесный выпад в баре, а другие знакомые Лариона уже давным-давно перестали таковыми быть.

Он был бы счастлив, если бы ему составила компанию Катерина. Странно, но он до сих пор не знал, чем она занимается. Во время прогулок они говорили о мире, людях и о нём, но никогда не затрагивали её. Она была потрясающей, настоящим лучом света в мрачной жизненной обстановке Лариона. Ему нравилось, что она поддерживала любую тему, спорила с ним и открывала новый взгляд на, казалось бы, обыденные и вполне уже ясные вещи. Да, безусловно, он хотел бы, чтобы она отправилась с ним. Но сможет ли она вырваться из будничной суеты? И как вообще воспримет его намерение?

Поезд подъезжал к станции, и Ларион решил не тянуть с этими вопросами. В любом случае, он должен был с ней связаться, поэтому оттягивать неизбежное было бессмысленно. Да и к тому же, он очень сильно хотел услышать её голос. Равномерный, бархатный и успокаивающий. Впереди замаячили серьёзные испытания, и он принял их вызов. А поддержит ли в этом его она, он узнает прямо сейчас.

Состав остановился и двери открылись.

Продолжение следует...

ПУБЛИКАЦИЯ

2020-08-11T10:54:22.461Z

Тарас сидел в кабинете главного редактора и нервно теребил ногтями по столешнице.

— Коля, чего ты тянешь? Говори прямо, будете меня печатать?
— Нет, Тарас, не будем, — ответил Николай Петрович.
— Почему?
— Потому что это, — редактор указал на стопку бумаг, — дичь.
— С чего такие выводы?
— С каждым годом, Тарас, всё хуже и хуже пишешь. Ты бы отдохнул слегка, а?
— Да о чём ты вообще? — нахмурившись поинтересовался Тарас.
— Да вот об этом, — редактор схватил в руки стопку. — Ты же слетел с катушек, если рассчитываешь на то, что мы опубликуем подобное.
— Ну-ка поясни, — потребовал писатель.
— Без проблем, дружище. Просто послушай себя со стороны, глядишь, поймёшь, о чём я тут талдычу. — Николай Петрович взял в руки один из листков. — Ты пишешь, цитирую: "Система. Система повсюду. Она окружает людей, подобно тому, как рыбацкая сеть окружает планктона. Куда бы вы не направились, на что бы не претендовали, как бы не мыслили, – вы всегда будете оставаться в рамках Системы". Это что такое? Что за мысли пятиклассника?
— Какие-то нелепые придирки, Коля, — возмутился Тарас. — Я должен дать понять читателю на простом примере, что есть система, вот и всё!
— Неужели? Поехали дальше, цитирую: "Система подобна лабиринту. Выбраться из неё практически невозможно, ибо для этого необходимо ощущать её границы, что не по силам обычному среднестатистическому человеку. Отсюда и происходит тотальное преимущество Системы над людьми". Боже мой, ну что за ерунда! Ты сам-то веришь в это?
— Разумеется! — воскликнул писатель. — Всё так и обстоит в реальности!
— Теории заговоров, Тарас, давным-давно не интересуют читателей. Кого ты хочешь склонить прочесть эту чушь? Детей?
— Взрослых, Коля! Взрослых людей, которые, наконец-то, откроют глаза и увидят, что они не свободны.
— Ну конечно, — ехидно произнёс редактор. — Кем ты себя возомнил? Великим прорицателем? Пророком?
— Причём здесь это?
— А при том, что эти байки никто не купит!
— Ты не можешь знать этого наверняка!
— Не уводи разговор в это безвылазное болото: можешь – не можешь.
— Ты слишком критично относишься к титаническому труду.
— К титаническому? — переспросил Николай Петрович. — Да это халтура, Коля. Халтура чистой воды.
— Я потратил пять лет на исследования! Не смей называть это халтурой!

Редактор вновь взглянул на листок.

— Ты пишешь: "Выбраться из Системы можно лишь обнаружив её рамки. Проблема заключается в том, что 99% людей не видят их. Следовательно, 99% людей не могут покинуть её пределов". Ты просто Капитан Очевидность, Тарас! — взмахнул руками редактор. — Мало того, что повторяешься, так ещё и приводишь сомнительную статистику.
— Это абсолютно правдивые цифры.
— Откуда данные?
— Я лично их вывел путём скрупулёзных наблюдений, — скромно признался писатель.
— Каким же образом, позволь узнать? Опрашивал каждого человека на планете?
— Этого делать необязательно, достаточно посмотреть вокруг и убедиться, что люди не замечают элементарного.
— Тогда почему ты оставил один процент?

Тарас пожал плечами:
— Я верю в лучшее.
— Нет, ты не понял, — редактор уселся поудобнее. — Почему один? Почему не три? Или пять?
— Не думаю, что наберётся три, или больше, процента, — поморщился Тарас. — Учитывая действительность, отягощённость людей, их беспросветное сознание... нет-нет, максимум – один, и то, это, вероятно, много.
— Да уж, — фыркнул Николай Петрович. — И такие наблюдения ты называешь скрупулёзными, верно?
— Повторюсь: пять лет я изучаю эту тему, и здесь, — Тарас указал на кипу бумаг, — рассказано всё, что нужно знать об этой мерзкой гадине.
— Ты, часом, не поехал крышей, милый друг? Вспомни свои ранние произведения, ведь это был шик! Про старушку-пулемётчицу, про кота-домоседа, про Наталью, в которую вселился бес, — редактор откинулся на спинку кресла. — Это было интересно, необычно, эксклюзивно! А это, — он помотал листком в воздухе, — унылое говно, Тарас.
— Не скажи, я считаю это главной работой своей жизни.
— Знаешь, когда я читаю эти строки: "Как только человек обнаруживает наличие границ Системы, он пытается выбраться из её оков. Но существовать за пределами структуры невозможно. Как только субъект достигает желаемого, он ликвидируется стражами Системы", меня постигает тоска и отчаяние.
— Коля, — напыжился писатель. — Я не сумасшедший. Именно так всё и происходит!
— Извини, — Николай Петрович покачал головой. — Мы не пропустим такое в печать. Ни одно издательство не пропустит.

Тарас тяжело вздохнул, приняв задумчивый вид:
— Это окончательное решение?
— Более чем, — заверил редактор.

Писатель резко встал, плавными движениями сложил в стопку листы и молча направился на выход.

— Зря ты так, — по пути сказал он, и вышел из кабинета.

Николай Петрович молча посидел ещё пару минут, после чего подошёл к стальному сейфу, вмонтированному в стену, и достал из него специальный телефон. Набрав номер и дождавшись ответа на другом конце провода, он произнёс:
— Ешьлоб но ен тедуб ьтиокопсеб, я лалсоп оге. В хигурд хатсем уме ежот тужакто, ясьтавонлов ен о меч. — Он выслушал речь собеседника. — Ястеемузар, йикилев ьлетиртомс. Аметсис ястенатсо йотырксарен, как и онжлод ьтыб. Огесв огорбод.

Закрывая сейф главный редактор усмехнулся. Он обожал этот, якобы, тайный язык. Со стороны казалось, что это смесь монгольского с японским, хотя слова произносились всего лишь наоборот. Систему охраняли амбидекстры.

День продолжался дальше.

НЕЗНАКОМЕЦ НАПРОТИВ

2020-08-11T10:30:22.156Z

Этот человек дал ему яд.

Семён был в шоке. Голова раскалывалась с самого утра, никаких лекарств при себе не было, так и забежал в поезд. Сосед по купе выручил, угостив нужной таблеткой, а затем признался, что это смертельное вещество.

— Я могу дать вам противоядие, но вы должны отгадать загадку.
— А если я тебя сейчас здесь разнесу?
— Вы этим ничего не добьётесь. Спасение лежит вперемешку с ядом, только я знаю как оно выглядит. Не следует истерить.
— Зачем всё это? — спросил Семён.
— Не подумайте, я не банальный убийца или какой-то маньяк. Просто люблю наблюдать, как люди шевелят мозгами. На грани смерти это получается значительно лучше.
— У меня башка раскалывается, какие к чёрту загадки?
— Загадка, — поправил собеседник. — Всего одна. Вы готовы её выслушать? В противном случае – смерть.
— У меня мигрень, адские боли. Мне даже думать невмоготу, хватит шутить.
— Тогда вы умрёте, и боль исчезнет навсегда.

Семён поморщился. В голове происходил тайфун. Виски сжимало, смотреть прямо перед собой представлялось невозможным.

— Что за загадка?
— Слушайте внимательно, — проговорил мучитель. — Вы живёте один на девятнадцатом этаже. Когда на улице идёт дождь или с вами в лифте поднимается любой человек, вы добираетесь именно до своего этажа. Но когда на улице стоит ясная погода или в лифте вы едете один, вы поднимаетесь до тринадцатого этажа, а оставшийся путь преодолеваете пешком, по лестнице. Вопрос звучит так: кто вы?
— Что за чушь? Ничего не понял.
— Ещё раз. Если на улице идёт дождь, то вы поднимаетесь на лифте до своего этажа. То же самое произойдёт если с вами в лифте кто-то едет. Но если погода замечательная или если в лифте кроме вас никого больше нет, то вы всегда – запомните: всегда – поднимаетесь до тринадцатого этажа, а дальше следуете до своей квартиры пешком. Кто вы?
— Я дурак, который поступает неразумно.
— Нееет, — мягко протянул незнакомец. — Алгоритм действий вашего героя абсолютно логичен, по крайней мере, в рамках загадки. Подумайте ещё.
— Мне невыносимо больно. Я даже не могу говорить.

Семён обхватил голову руками. Ещё немного и в мозгах как-будто должно что-то щёлкнуть, вызвав летальный исход. Эти ужасные недомогания сопровождали его продолжительное время. Доктора говорили, что опасного ничего нет, но черти в халатах не испытывали данную боль! И как назло не было лекарств под рукой. Непростительная оплошность.

— Скоро моя станция, — оповестил сосед, — а вы так и не высказали здравого предположения.

Пошёл ты, — мысленно ответил ему Семён. Говорить вслух оказалось выше его сил.

— Вижу, что подобрал не лучший момент для личных развлечений, — сосед начал собираться, заранее высунув из сумки миниатюрную пластиковую колбочку.

Он положил на столик три таблетки.

— Алая таблетка уничтожит яд, об этом можете не беспокоиться. Две другие – как раз для вашей головной боли. А вот этот сложенный листочек бумаги – ответ на загадку. Гляньте, когда восстановитесь.

Он открыл дверь купе и сказал напоследок:
— Выздоравливайте. Всё, что сейчас произошло, не более, чем сон.

* * *

Подъезжая к пункту назначения Семён чувствовал себя великолепно. Таблетки восстановили организм, ликвидировав страшный недуг из черепной коробки. Таинственный убийца-спаситель действительно представлялся не более чем миражом, однако одно из доказательств его существования – клочок бумаги – лежало перед Семёном.

Он аккуратно развернул его и прочёл ответ.

Вы – карлик.

РАЗГОВОР

2020-07-25T20:39:02.702Z

Паренёк, лет восьми, произнёс:
— Ебануться.

Я оторвал взгляд от телефона, попутно натягивая маску строгости на лицо:
— Это что такое?
— Чего? — поинтересовался он.
— Того. Ты откуда знаешь такое слово?
— Слышал.
— От кого?

Ребёнок задумался.

— Ну, у меня, бывает, папа так говорит.
— Послушай, твоему папе можно так говорить, а тебе нельзя.
— Это почему?
— Потому что это слово разрешается говорить только с двадцати лет. — Я мотнул головой: — Вот тебе сколько?
— Семь, но скоро восемь будет. В июле.
— Вот видишь: двадцати нет, поэтому тебе запрещено говорить это слово.
— Запрещено? — округлил глаза мальчик.
— Именно так. Запрещено законом. На твоём месте я бы не нарушал его, иначе приедут дядьки в форме и мало тебе не покажется.
— Полицейские?
— Они самые, верно. Увезут тебя в отделение и будут допрашивать: откуда узнал? кто сказал? кто ещё знает похожие словечки? Придётся сдавать своих друзей, а это кривая дорожка.

Скорей всего, из последней реплики он мало что понял, глаза его забегали по сторонам, однако, ненадолго. Паренёк быстро взял себя в руки и медленно проговорил:
— Мне кажется ты врёшь.

Я вытащил сигарету из пачки – ситуация накалялась.

— С чего ты так решил?
— Потому что Сашка Филатов, с шестого дома, говорит такие слова, а ему тоже не двадцать лет, а десять или одиннадцать. И полицейские его не трогают.
— Пускай Сашка Филатов попробует сказать полицейским «идите на хуй» в лицо. Вот тогда поглядим, что с ним будет.
— Эй, — мелкий звонко усмехнулся, — ты сам сказал плохое слово.
— Мне уже можно, — безмятежно протянул я, закуривая. — Держись от меня подальше, я не хочу дымить на тебя.
— Да и тем более мама с папой рассказали бы мне об этом, а ничего такого не было.
— Они и не расскажут, — изрёк я. — Они ведь думают, что таких выражений ты не знаешь.
— Нет, они знают.
— Ты что же, материшься при них?
— Неет, — протянул малыш. — Но однажды папа убивал в туалете паука тапком, и сказал: «всё, тебе пиздец», а я повторил за ним, и он всё слышал.
— И чего? Отругал тебя?
— Нет. Он только предупредил, чтобы я не повторял такого.
— Вот видишь, потому что запрещено законом.
— Да ты врёшь, — в очередной раз улыбнулся паренёк. — Нет такого закона.
— О’кей, нет, пусть будет так. Но такие слова употребляют невоспитанные люди. Образованные люди обходятся без них.
— Ага, получается, что ты невоспитанный.
— Я воспитанный, просто запомни: всегда есть исключение из правил. Тебя как зовут?
— Матвей.
— Так вот слушай, Матвей. Человек, который постоянно говорит плохие слова, превращается в быдло, а это плохо.
— А кто такой быдло?
— Скверный человек, которому нельзя верить, — я выпустил струю дыма. — Лучше не злоупотреблять матюгами, чтобы не забивать ими личный словарный запас. Изучай другие слова, читай больше книжек и жизнь станет краше. Я в твоём возрасте уже наизусть знал «Собаку Баскервилей», между прочим. В курсе, что это?
— Не-а.
— Ну и ладно, у тебя всё впереди, повезло.

На самом деле, хуй знает, повезло тебе или нет, Матвейка. Знаю точно одно: ни капли тебе не завидую. У тебя впереди школа – та ещё депрессуха. Потом универ, либо колледж, а быть может и путяга. Дальше работа и головная боль. Работаешь на дядьку – нещадно напрягают. Откроешь бизнес – заебут налогами, да и мелкие выручки достанут и пошатнут нервную систему. Ипотека, всякие кредиты навалятся горой. А учитывая сегодняшнюю политическую обстановку, хуй знает вообще как оно всё сложится. Могу мысленно посоветовать лишь крепиться в этой нелёгкой реальности. Наслаждайся детством.

— Матвей, — прокричали из окна на третьем этаже, — иди домой!
— Мама зовёт, — сказал паренёк. — Так что я пошёл.
— Ступай.

Я откинулся на спинку скамейки и взглянул на клумбу, в которой до этого копошился мальчуган. Судя по всему, Матвей откинул плоский камень и увидел под ним полчища жучков, паучков и прочей живности. Не ебануться конечно, но мерзость та ещё.

День продолжался дальше.

ФИНАЛ В ТЕМНОТЕ

2020-07-25T20:36:08.581Z

Он находится в своей квартире и смотрит на открытую входную дверь. Из подъезда, во внутрь, забегают кошки. Их очень много, все разной цветовой гаммы.

Животные начинают неистово стонать, грозно вглядываясь в его лицо. Одна из них резко прыгает и царапает правую ногу. За ней набрасываются все остальные...

На этом сон закончился.

Онисим открыл глаза.

Через секунду попытался сделать это вновь.

Да нет, они открыты. Он чувствовал, что веки поднялись, но ничего перед собой не видел. Одна лишь тьма.

«Я потерял зрение», — вонзилась в голову острым клинком первая мысль.

Бред. Никаких проблем с глазами у него не было. За все пятьдесят семь лет жизни – стопроцентная единица.

Он не потерял зрение, просто находится в тёмном месте.

Его руки аккуратно сложены на груди. Тело накрыто тонкой тканью, наверху которой что-то насыпано.

Онисим пошевелился и с удивлением обнаружил, что со всех сторон света его окружают препятствия.

Мерзкая темнота в глазах – вот уж точно – буквально ослепляла. Невозможно было поверить, что существует подобная чернота. В прямом смысле слова, она безжалостно въедалась в мозг.

Он начал активней двигаться.

Пространство оказалось тесным. Стенки по бокам прижимали плечи. Потолок, обитый неясным материалом, был на расстоянии полусогнутой руки. Под головой – небольшая подушка.

Он лежал в кровати, но в таинственном ящике.

Ткань, покрывающая его тело, была присыпана чем-то сухим и рассыпчатым, имеющее специфический сырой запах. Так пахнет земля.

С груди, на левую сторону, скатился твёрдый предмет. Онисим с трудом нашёл его и начал исследовать. Деревянный прямоугольник, миниатюрных размеров, вот и всё. Он не мог этого видеть, но в руках была зажата иконка.

Становилось тяжелее дышать. Здесь и первоначально было очень душно, а сейчас создавалось впечатление, что температура заметно повысилась, вытесняя своим объёмом кислород.

Он ударил рукой в потолок. Глухой звук, не более. Затем, размерено и не спеша, постучал по нему несколько раз. Кажется, дерево, а не бетон или цемент.

Этот ящик деревянный и, судя по беглому осмотру, имеет форму шестиугольника.

«Я в гробу», — заключил Онисим.

Осознание этого факта вызвало паническую атаку, уже давно зарождавшуюся в глубинах его сущности.

Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда, но, тем не менее, он точно был убеждён, что замурован именно в гробу, и убеждение это основательно крепло, после того, как он лихорадочно стал водить ладонями по стенам.

— ЭЙ! — закричал он, и собственный голос оглушил его.

Онисим принялся колотить по крышке без остановки. Это не дало результатов. Лежачее положение не позволяло сгруппироваться и нанести солидный удар. Все его старания выглядели детским ребячеством, энергия уходила в гудок.

— ПОМОГИТЕ! — свирепо проорал он. — ЛЮДИ! Я ЗДЕСЬ! Я ЖИВ!

Бестолку. Крик оставался внутри гроба, не покидая его пределов. Звуковая волна отразилась от стен.

— МАША! — произнёс он имя своей супруги. — МАША, Я ЖИВОЙ! Я ЖИИИВ!

Онисим принял упор и двумя руками стал давить на крышку, в надежде сдвинуть её с места, заранее понимая, что эта затея обречена на провал.

Ничего не выйдет. Эта деревянная трапеция забита гвоздями в нескольких местах, а сверху на неё давит гигантский слой земли.

Господи, он похоронен заживо и если не найдёт выхода, то останется здесь навечно.

Эта несправедливость пошатнула его разум. Ему не оставили ни единого шанса на освобождение. За всю свою жизнь Онисим не встречал безвыходных ситуаций. Он знал, что порой приходится принимать неприятные решения, дабы выпутаться из какой-либо дряни. Но в данную минуту, лёжа здесь, в густом непробиваемом мраке, он осознавал, что отсюда никуда не денется.

ОН ЗАМКНУТ В ДЕРЕВЯННОМ ЯЩИКЕ, НА ГЛУБИНЕ ДВУХ МЕТРОВ, И ВЫЛЕЗТИ ЕМУ НЕ ПОД СИЛУ.

«Я должен!»

Он выкарабкается.

Он придёт домой в грязном костюме и скажет родным, что они ошиблись, похоронив его раньше положенного. Он улыбнётся и обнимет их, сказав пару тёплых слов, и жизнь продолжится дальше.

Нет. Этому не бывать. У него отсутствуют возможности покинуть это место. Их физически не существует. Никто не в состоянии проделать такое и он в том числе.

Нужно кричать. Кто-то должен услышать.

— ЭЭЭЭЙ! — протяжно взвыл Онисим. — Я ЖИИИИВ! ЭЭЭЭЙ!

В горле запершило. В ушах поднялся звон. Перед глазами посыпались белые точки.

Он тяжело вздохнул. Кислорода не хватало. Своими бесполезными потугами он растрачивал последние запасы.

Его никто не услышит.

Все его вопли доносятся лишь до мертвецов, лежащих по соседству. Его покойных родственников. Они уже готовятся забрать его к себе. Тянут свои костлявые руки, вопрошая быстрее покончить с этим. Призывая его умереть.

Они там, за деревянными досками, шепчут ему.

Донёсся необычный звук. Онисим, охваченный ужасом, неуклюже заёрзал. Окутавшая его тьма прибавляла ошеломления.

Что-то пробирается к нему и пробирается снизу.

Он прислушался.

Под гробом медленно текла вода. Должно быть на поверхности шёл дождь и влага стекала через рыхлую почву. Онисим визуально представил, как вылезает из ямы, подставляя лицо под крупные капли.

В это мгновение он уразумел главную догадку, которая обрушилась на тело колкой волной безумия.

НИКТО НЕ УЗНАЕТ ПРО ЭТО.

Никто никогда не поймёт, что он не умер. Никто не узнает, что он очнулся, закопанным в земле.

Никто и никогда.

Эта догадка парализовала его. Заставила истерически засмеяться и забиться в конвульсиях. Дьявольский смех из свежей могилы.

Кислород иссяк, став недостижимым удовольствием. Онисим замычал, схватившись за горло и выпучив глаза. Лёгкие обожгло и жар начал расползаться по всему туловищу, вызывая невыносимую боль. Правая рука инстинктивно упёрлась в крышку, ища спасение, ноги забились в судорогах.

Он здесь умрёт, и это совершенно точно. Останется бездыханно лежать, становясь прогорклой массой.

От самого рождения, день за днём, он шёл именно к такому беспощадному концу.

Он наступил.

ТРАВЕНГИЛ

2020-07-25T17:43:36.386Z

— Я бросал пить несколько раз, Альберт.
— Почему?
— Потому что были неудачи, — пожал я плечами. — Это же очевидно.
— Так, а почему они были?
— Потому что в какой-то момент я понимал, что погорячился с выбором. Вот и всё.
— С выбором свободы?
— Разве избавляясь от одной зависимости, человек становится свободным?
— А разве нет?
— Нет.
— Отчего же?
— Почему, отчего, — нахмурился я. — Что за вопросы такие?
— Это нормальные вопросы, Ян, — вздохнул Альберт. — Я лишь хочу услышать твоё мнение.
— Свободы нет в нашем мире.
— Ох, как мы заговорили, — улыбнулся собеседник. — А куда же она делась?
— Никуда. Она и не существовала.
— Иоган Лафатер говорил: «человек свободен, как птица в клетке: в известных границах он может свободно двигаться». Скажешь, он не прав?
— Кто он такой?
— Иоган?
— Да.
— Это писатель, который основал криминальную антропологию.
— По мне так свобода – это лишь иллюзорный айсберг, на верхушку которого взбираются безумцы, считающие, что под водой ещё много льда, тогда как в действительности его нет.
— А почему тогда айсберг иллюзорен?
— Потому что тоже является вымыслом, — ответил я. — Очередной придумкой для наивных граждан, коим не по душе суровость реального мира.
— Настоящий мир не суров, Ян, — Альберт поправил очки. — Лишь наша ложная интерпретация тех или иных событий добавляет ему жестокости и беспощадности.
— А на самом деле – всё замечательно?
— Именно так. Замечательно.
— Ты романтик, Альберт.
— Не вижу связи.
— Зато я вижу.
— Давай немного вернёмся назад, — предложил собеседник. — Ты сказал, что бросал пить несколько раз. Зачем ты это делал?
— Я мечтал бросить пить, — ответил я. — Бросить по-настоящему.
— Что значит, по-настоящему?
— Когда ты бросаешь окончательно, точно усвоив для себя, что больше никогда не вернёшься в этот замкнутый круг.
— Но ведь если круг замкнут, то как из него можно выйти? Разве человек не обречён вечно повторять одно и то же действие, даже теоретически не имея ни единого шанса на успех?
— Тебе кто-нибудь говорил, что ты редкостная зануда?
— Я лишь хочу разобраться. Понять тебя.
— Всегда есть шанс бросить вредную привычку. Нужно лишь захотеть.
— Но ведь многие хотят, нет? Почему же это даётся не всем?
— Они совершают главную ошибку.
— Какую?
— Считают, что теряют нечто ценное, то, что даёт им надежду.
— Надежду на что?
— На существование смысла их жизни. А это не так.

Альберт немного помолчал, переваривая услышанное.

— Получается, банальный пьяница продолжает пить только из-за того, что алкоголь дарует ему смысл жизни?
— Да, — ответил я. — Лиши его этого и жизнь для него померкнет.
— Тогда зачем они задумываются о прекращении ужаса? Для чего они пытаются бросить?
— Это шизофрения, Альберт. На одном плече расположен здравый смысл, а на другом несусветная глупость. — Я посмотрел на него. — Ты мечтаешь бросить. Ты желаешь избавиться от назойливых мыслей, направленных на удовлетворение наркотического угара, и в это же время пьёшь второй литр пива. Пока правильное решение не перейдёт в действие, игра настолько бессмысленна, насколько и беспощадна. Это трудно понять здоровому человеку.
— Мне кажется, не трудно. Всё можно понять, если это грамотно истолковано, — пробубнил Альберт, делая какие-то пометки в блокноте. — А вот твои сегодняшние словесные выпады лишены грамотности.
— Это почему?
— Не знаю, спрашивай у себя.
— По-моему, я отлично обрисовал алкоголизм, — ответил я. — Ты просто придираешься, так как это твоя профессия.
— Придираться? — улыбнулся Альберт.
— Да.
— Какого плохого ты обо мне мнения. Если не хочешь меня больше терпеть, можешь идти на все четыре стороны.
— А что, время уже на исходе?
— Половина первого, да. Пора заканчивать.
— Мне торопиться особо некуда, у меня выходной.
— Тогда пойдём, пообедаем, что скажешь?
— Пошли.
— И ты продолжишь меня пичкать фактами. Надеюсь, деньги у тебя с собой, а то я принципиально никого не угощаю.
— Даже девушек?
— Я женат, дружок.
— Деньги с собой, жмот, идём, — сказал я, после чего мы вышли из кабинета.

***

Альберт работал психотерапевтом, и ему можно было о многом поведать, не боясь нарваться на осуждение и недопонимание, столь часто свойственным родственникам или близким знакомым.

Я рассказывал ему о покорении телевизионной вышки, высотой сто пятьдесят метров. Говорил о многочисленных стычках с людьми. Рассказывал, как однажды с одним товарищем подпалил незнакомый подъезд и наблюдал, как его тушат пожарные. Как гулял по взлётной полосе военного аэродрома и фотографировал широкое асфальтное полотно с различных ракурсов.

Всё это происходило в алкогольном опьянении. Тогда я ни дня не позволял себе быть начисто трезвым. Меня могло остановить лишь отсутствие денег, но я быстро брал в долг и продолжал бурно начатую заварушку.

К сожалению, так и было, хотя в далёкой юности моя система взглядов кардинально отличалась от того, что царило на её месте сейчас. Тогда не имело значения, чудовищен окружающий мир или прекрасен, если уж родился, будь добр, живи, и неважно в какой среде обитания, просто делай, что ты должен делать и пробивайся дальше. Эти установки избиты, они наивны и банальны, но я считал их единственным правилом.

Я хотел выстраивать свою судьбу, придерживаясь таинственного порядка, недоступного мне самому, но превосходно ощущаемого оборотной стороной разума. Я был готов поспорить на самое драгоценное, что моя жизнь – это не очередная жизнь во вселенском водовороте, а нечто исключительное, то, что заставит многих переосмыслить самих себя.

Да, я глубоко ошибался, признаю. И да, я рассказывал Альберту практически всё, что сидело в душе, требуя освобождения.

Я не говорил ему лишь о травенгиле. Потому что боялся. Боялся именно того самого осуждения и неприятного, выворачивающего наизнанку, недопонимания.

И мне было дико некомфортно, так как травенгил стал для меня неотъемлемой частью жизни. С тех самых пор, как он подчинил себе мой организм, время разделилось на «до» и «после». Непостижимо трудно убеждаться в том, что конструкция пошатнулась, накренилась и простоит совсем недолго, когда на глаза напялены розовые очки и галактика прекрасна. Фарма подменяет реальность.

Я не знал похожих случаев, я не проводил социальные опросы и не выискивал факты в архивах больниц или сети, но я понимал, в чём заключалась загвоздка.

Ты становишься неуправляемым из-за примитивного страха. Всё, что тебя окружало до знакомства с наркотиком, испарилось в толще истории, и ты веришь в это, потому что в глубине души понимаешь: какой-либо контроль в твоих действиях отсутствует напрочь. Ты не в состоянии вернуться обратно, так как это потребует неимоверных усилий, и всё что тебе остаётся, это быть под действием вещества всю оставшуюся жизнь.

Отвратительные зелья разрушают не просто целостность сознания, они упорядочивают мысли, проводят в мозгу параллельные варианты развития твоей жизни, они с гордостью заявляют, что лучших друзей, кроме них, ты никогда не сыщешь, а потом уходят в тень, забирая вымышленный позитив и оставляя после себя кучу безысходности и печали. Не каждый устоит перед соблазном побыть супергероем ещё немного. Сильные люди пали перед обманом мерзкой отравы. Что уж говорить о слабых?

Это крах того, что собралось за твоими плечами до настоящего момента времени. Ты жертвуешь даже не своим телом и не своими вещами. Ты предаёшь собственные принципы, раскидываешься тщеславием, размениваешь крупицы здравого смысла на одурманивающие иллюзии. И всё потому, что иначе не можешь. Потому что ты зависимое, загнанное в угол, жалкое существо.

Никто никогда не завидует тем, кто потерял управление над жизнью. Ты сидишь в чёрном углу комнаты и представляешь полёт на седьмом небе. Ты на сцене, перед огромным количеством людей. Тебе аплодируют стоя, кричат овации, улыбаются, искренне давая понять, как ценят и дорожат тобой. Ты лучше всех, поэтому ты здесь. Камеры направлены на твоё лицо и тебя увидят миллионы. И ты понимаешь это, чувствуешь фантастический момент и недоумеваешь: почему это не реальность, а лишь крохотная фантазия твоей головы, пока ты сидишь на стыке двух стен.

Всё есть яд и всё есть лекарство. Количество – вот та грань, которая отделяет больного от наркомана. И я перешёл эту черту, с полным пониманием ситуации. Я взял ответственность за свою судьбу, а если вернее, сбросил её в бездонную яму на растерзания страшным демонам, и отныне стал жить периодами, от старой дозы к новой.

Окунувшись во власть наркотика, ты окунаешься во власть цепкого беспощадного страха. Я знаю это. Именно он является главным препятствием на пути к свободе. Нужно прыгнуть с одного конца обрыва на другой, но расстояние между ними слишком велико, и ты опасаешься совершить промашку, хоть и прекрасно знаешь, что обрыв напротив вовсе и не обрыв, а начало материка, многочисленные дорожки которого приведут тебя к нормальной жизни.

Я не хотел этого и хотел одновременно. Разум давным-давно раздвоился на ангела и беса, бессмысленно спорящих о плюсах и минусах нынешнего положения вещей. Но ты знаешь истинные оценки. Тебе не нужны сомнительные подсказки чокнутых фантазий. Ты настолько устал, что замучился до всех мыслимых пределов, но юмор в том, что это тоже обман, очередная ложь, порождённая угнетённым организмом, который ещё имеет достаточно пороха в пороховницах, чтобы продолжать забавный синтетический марафон.

Да, абсолютно верно.

Я находился, и нахожусь на крючке по сей день. И это выбивает из колеи, превращая каждые сутки в мучительные поиски ответа на простой вопрос: когда же всё закончится?

Споры с самим собой надоедают, утомляют, выжимают из мозгов все соки. Они постоянны и бесконечны, хотя решение всех бед лежит на поверхности, как в любой логической задаче. Всё, что необходимо сделать, это бросить принимать наркотик, уничтожающий тебя как внутренне, так и внешне. Я похудел, лицо осунулось, глаза впали в глубокие отверстия черепа, превратившись в невзрачную перфорацию.

Одним словом, тот ещё кошмар.

***

— Всё лето дождливым будет, — сказал Лев, глядя на хмурое небо.
— Плевать, — проговорил я, закуривая сигарету. — Что там с таблетками?
— Завязывал бы ты с этим, — предложил Лёва.

Мы стояли возле запасного выхода аптеки, в которой он работал, и я, как обычно, испытывал тихую леденящую ненависть. Я терпеть не мог Льва. Отчасти потому, что благодаря ему сумел подсесть на чудовищное лекарство, а отчасти из-за того, что он просто был противным козлом.

— Я не могу сейчас завязать, — честно признался я.
— Так все говорят. С чего вдруг ты не можешь?
— Какой толк сейчас об этом трепаться?
— Потому что, в конце концов, они сведут тебя в могилу. Рано или поздно придётся расставаться с ними. Так почему не сейчас?
— Блядь, Лёва, думаешь мне нужны твои «дружеские» советы? — занервничал я. — Ты действительно думаешь, что говоря подобную чепуху, ты мне помогаешь?
— Не знаю, — безмятежно пожал он плечами. — Может быть.
— Всё, что мне от тебя нужно, это узнать про партии.
— Про политические партии? — усмехнулся знакомый.
— Давай серьёзно.
— С партиями всё нормально. Пока что они будут регулярными, как и раньше, — ответил Лев.
— Что значит, пока что?
— А ты как думаешь? Таблетки – это тебе не хлеб, тем более такие, как травенгил. Это же тяжёлый наркотик в чистом виде. Всё может случиться. Прикроют лабораторию и трындец – до конца жизни не найдёшь ничего похожего. Поэтому я и говорю, чтобы ты с них слезал, как можно скорее.
— Но пока ведь всё хорошо, так?
— Да, — ответил Лев. — То, что я слышал, будто их поставки урежут, похоже, отменяется. Так что разожми булки.
— А ценник, случайно, производитель не желает сбить? Две триста за одну пачку многовато.
— Так бросай и не плати, делов-то!
— Ага, смешно.
— Такой ты приколист. Да хоть пять тысяч будет стоить, всё равно будешь их брать, как миленький. А всё почему? Потому что ты наркоман, дружочек.
— Заткнулся бы.
— В чём дело? Правда глаза режет? — уставился он в упор. — Оно так всегда и происходит. Стоит назвать вещи своими именами, как мир отворачивается, изгоняя тебя на шершавую обочину. Поэтому, нарики и чувствуют себя изгоями.
— Я вообще-то из-за тебя в этой петле!
— Да что ты? Правда? — округлил глаза знакомый. — По-твоему, я заставлял тебя их принимать конскими дозами, когда твою бедную руку выворачивало наизнанку? Или я говорил, чтобы ты даже и думать не смел их бросать в надежде снова стать нормальным человеком?
— Ты продал мне эту херотень, — прорычал я. — До этого я и не знал, что такое вообще может быть.
— Не мели чепуху и не пытайся как-то себя выгородить. Я предупреждал соблюдать дозировку, разве нет? Я сто раз тебе сказал: по одной в день, а то и по половинке!
— Но ты не сказал, что от них будет бешеная эйфория! И что я буду чувствовать себя, словно обожрался килограммом экстази! Вот о чём ты умолчал, дружок, а об этом стоило упомянуть!
— Да пошёл ты на хуй, Ян, — проговорил Лёва. — Я фармацевт, а не наркодилер. Я не имею понятия, как твой гнилой организм воспримет тот или иной препарат. Я ориентируюсь на состав.
— Он у них явно не как у цитрамона. Хватит свистеть.
— Ещё раз: один почувствует эйфорию, а другой будет блевать целую ночь. Всё дело в реакции организма. Так что не брызжи слюной.

Яростно выбросив сигарету и окинув взором невероятно мрачный двор, встречавший счастливые лица людей разве что во времена динозавров, я решил поскорее ретироваться.

— Ладно, всё, до встречи.
— А таблетки?
— Сегодня покупать не буду. Заскочу в пятницу. Ты работаешь?
— Нет, — ответил Лёва.
— А когда работаешь?
— С воскресенья по среду.
— Тогда завтра забегу.
— С деньгами напряг?
— Нормально всё, — кинул я через плечо, быстрее унося ноги.

***

Травенгил не продавался в других аптеках. Это была самая настоящая странность, которая попахивала диким заговором. С одной стороны можно махнуть рукой и радоваться, что у тебя есть к нему доступ, а с другой начинаешь нервничать, когда понимаешь, что аптечные сети не торгуют препаратом, на котором ты сидишь.

Да, разумеется, где-то нельзя приобрести катадолон, феназепам и протексин. Но не найдя их в одном месте, с лёгкостью находишь в другом.

С травенгилом этот номер не проходил. Мерзавца поставляли только туда, где работал Лев и я крепко напрягался, когда в памяти всплывал этот неприятный факт. Как-то раз я упомянул об этом и его рассуждения мне показались весьма странными.

— Это обычное явление. Какой-нибудь тримеперидин точно так же валяется лишь в одной аптеке. Ты же в этой области не вращаешься, много не знаешь.

Было очень не просто предполагать, что я являлся единственным покупателем сомнительного лекарства, которое даже не значилось в списках запрещённых препаратов, что, кстати, наводило на ещё один густой поток тревожных мыслей.

Возможно руководство аптеки знало о моей зависимости, ведь в их арсенале таблетки периодически заканчивались, следовательно, их кто-то постоянно приобретал, и вычислить, кто же этот таинственный персонаж для администрации не составляло никакого труда.

Я часто ощущал на себе их взгляды, когда подходил к окошку фармацевта. Я был уверен, что они смотрят на мою физиономию через камеры видеонаблюдения. Смотрят и хихикают, обсуждая между собой – надолго ли меня хватит, через сколько я загнусь или же как буду жить, когда производство вещества закончится?

От паранойи никуда не денешься. Она постоянный спутник, лишь ненадолго ослабевающий свою стальную хватку. Можно невозмутимо шагать по улице, после насыщенной тренировки в спортивном зале, и неожиданно понять, что люди вокруг тебя прекрасно догадываются, чем ты, тайком от всех, занимаешься.

Ты ловишь взгляды и замечаешь в них неестественное озарение, совместно с едким осуждением и насмешливой брезгливостью, и всё – превосходный день растворяется в чёрном облаке депрессии и уныния, одновременно погружая тебя в мрачные воды зыбучего безумия.

Подобная игра на психике не исчезает бесследно, а приводит к тяжёлым формам невроза. Всё больше и больше я становился зацикленным на здоровье, предполагая, что ударные дозы травенгила нанесут непоправимый ущерб моей печени, почкам и желудку. Проглатывая таблетки каждое утро, я представлял, как они прожигают своим атомным составом слизистую оболочку пищевода, как оставляют в моей крови космическое количество шлаков, как вредные вещества проникают в сосуды мозга и разрывают их, неминуемо вызывая деменцию.

Я был истощён этими рассуждениями, но не мог их остановить, так как соответствующая кнопка была ещё не изобретена.

Я был похож на птицу в клетке, которая имела возможность покинуть её пределы, но опасалась этого, по причине ожидающей за тонкими прутьями неизвестности. Смех, да и только.

***

Меня выгоняли с работы три раза. Причина была одной и той же – пьянство. Я любил выпить. Алкоголь прибавлял уверенности, раскованности, ощущение наполненности чем-то важным и приятным. Я пытался дважды бросить пить, но ничего не получалось. Меня хватало лишь на пару месяцев, после чего дьявольская карусель продолжала вращаться дальше.

Без горячительных напитков становилось скучно. Банальная тоска заставляла мозги вжиматься в стенки черепной коробки и искать выходы из ситуации. А поскольку выход был один, то всё и сводилось к очередному походу в магазин. Вот так прозаично и безнадёжно.

Как-то в одно прекрасное летнее утро, проснувшись с дикой головной болью, я решил поскорее опохмелиться, но не нашёл ключей от квартиры. Я перерыл всё, что мог, но эти маленькие железки буквально испарились. И тогда в голове родилось гениальное решение.

Моё скромное жилище находилось на втором этаже кирпичного девятиэтажного дома в тихом районе. Недолго думая, я перелез через балконное ограждение, спустился на тонкую газовую трубу, протянутую между первым и вторым этажами, зацепился за неё и спрыгнул вниз, сломав при этом правую руку, что, безусловно, никак не входило в будущие планы.

Сильнейшая боль моментально отрезвила, из глаз полыхнули искры, а запястье стремительно вздулось, подобно воздушному шару. С трудом вытащив телефон из кармана, я позвонил своей старшей сестре.

— Алло, Женя, — прохрипел я, когда она ответила. — Привет.
— Привет, чего тебе? — послышался её мягкий и тонкий голос.
— Слушай, я руку сломал только что. Не скажешь, что делать?
— Что сломал?
— Руку.
— Как?
— Да я упал. Что делать-то? Жутко больно.
— Так езжай в травмпункт, чего тормозишь?
— А ты не можешь меня подвезти?
— Нет, не могу, я на работе.
— Вообще никак?
— Ты, что, пьяный? Не понимаешь, что говорю? Куда я сейчас уеду?
— Ладно, хорошо.
— Вызови «скорую», если не можешь добраться самостоятельно, — на прощание сказала она и отключилась.

В последнее время мы с ней не шибко ладили и всё из-за моих пьянок. Совсем недавно я просил у неё денег в долг и писал в сообщении, что если она их не даст, то я попросту спрыгну с крыши.

Как оказалось, она достаточно серьёзно отнеслась к этим словам, позвонила матери и спросила, что ей делать. Мама была в своём репертуаре, ответив, что кишка у меня тонка, совершать такие поступки. Что ж, она была права. Тот, кто пишет в письмах о самоубийстве, выставляя его как угрозу, никогда не наложит на себя руки.

В любом случае с сестрой мне всё же предстояло увидеться, так как у неё имелись запасные ключи от моей квартиры. Перед спуском я хорошенько захлопнул балконную дверь, так что о вторжении домушников особо не беспокоился. Да и будешь ли переживать, когда рука пульсирует огненным очагом мучительных прострелов?

Я добрался до травмпункта на автобусе, чувствуя себя невероятно убого. Диагноз оказался одним из зауряднейших – перелом ладьевидной кости. При падении ладонь вывернулась до такой степени, что мои пальцы коснулись внешней стороны предплечья. Как поделился врач, событие это было распространённым, так что сильно негодовать не стоило – два месяца в гипсе и конечность станет как новенькой.

Но, несмотря на всю обыкновенность ситуации, переносить её было крайне непросто. На второй неделе этого, казалось бы, любопытного опыта я лез на стену от тупой, а порой и пронизывающей, боли. Создавалось ощущение, что запястье сдавливал гидравлический пресс, превращая кости в карикатурные осколки, распадающиеся на ещё более мелкие фрагменты. Я сжирал различные анальгетики пачками, не замечая от них особого толку, но не осмеливался отказаться от лекарств полностью. Сама эта мысль бросала в холодный липкий пот, заставляя истерично хихикать.

Три недели спустя, я в очередной раз стоял у окошка фармацевта, покупая пачку кеторола, как вдруг парень за стойкой указал на руку и спросил:
— Так сильно ноет?
— Не то слово. Спать не даёт.
— Извините, что спрашиваю. Просто частенько заходите.
— Да ничего.
— Могу предложить кое-что поэффектнее.
— Что?
— Есть один препарат, — буднично произнёс он. — Правда с ним нужно быть осторожным, чётко следить за дозировкой и не пропивать долго, иначе действует агрессивно. Но со своей задачей он справляется намного лучше других лекарств.
— Точно поможет?
— Однозначно, — улыбнулся парень. — Просто контролируйте его употребление, действуйте по инструкции и всё пройдёт замечательно. Боли при переломах порой невыносимые.

Так в моей жизни появился травенгил.

Стоимость одной пачки равнялась примерно двум тысячам и поначалу я решил отказаться от этой затеи, но настойчивые заверения фармацевта относительно результативности препарата, звучали убедительно, после чего я – дурак – согласился.

Таблетки находились в алой прямоугольной упаковке, на которой красовалась лишь одна надпись белого цвета, – два блистера, по десять штук, и короткая инструкция, которую я аккуратно развернул и принялся изучать сразу же придя домой, после покупки.

Произведено: фармацевтический завод «ПОЛ-Лакта Вайм», (Россия).
Код ATX: N02AX08
Активное вещество: travengil.
Таблетки Травенгил, 30 мг.
Вспомогательные вещества: крахмал картофельный, тальк, калия гидроксид, лактоза, магния стеарат.

Препарат применяется в качестве обезболивающего эффекта при таких состояниях, как мышечная боль, артриты, переломы, спортивные травмы и невралгия, ревматические боли, боли при онкологических заболеваниях.

Абсорбция – высокая. Максимальная концентрация в крови достигается в течение одного часа. Связывание с белками плазмы составляет 30%. Действие препарата начинается через несколько минут после приёма. Метаболизируется в печени. Выводиться почками, преимущественно в неизменном виде.

Препарат влияет на общую работу GPSRs (серпентинов), выступая агонистом мю, дельта и каппа рецепторов, тем самым осуществляя закрытие ионных каналов, что приводит к уменьшению выброса возбуждающих нейромедиаторов. Взаимодействуя с организмом, активное вещество оказывает подавление на афферентные ноцицепторы: А-дельта и С-сенсорные волокна, преуменьшая деятельность периферической нервной системы. Снижая возбудимость концевых отделов афферентных чувствительных волокон, подавляя промежуточные нейроны, угнетает моно- и полисинаптическую передачу нервных импульсов, при помощи активации GABA(b)-рецепторов.

После приёма препарата, следует остерегаться потенциально опасных видов деятельности, связанных с повышенным вниманием и быстрой психомоторной реакцией.

Препарат принимается внутрь, после еды.

РЕЖИМ ДОЗИРОВАНИЯ: 15 мг (полтаблетки) в день при повышенном болевом синдроме. В случае тяжёлых ситуаций: 30 мг в день. Максимальная суточная доза: 45 мг (30 мг днём и 15 мг на ночь).

Строго придерживаться рекомендуемых дозировок. При передозировке немедленно обращаться в ближайшее отделение больницы. Лечение: приём диуретиков, обильное питьё, при угнетении дыхания – ИВЛ. Антидота не существует.

Резкая отмена препарата при длительном употреблении может привести к глубокой депрессии, излишней возбудимости, суицидальным мыслям, паническим атакам, психозу, галлюцинациям и другим тяжёлым последствиям психического характера.

Продавец не соврал: лекарство явно пополняло список «грозных» препаратов. Механизм действия мне показался туманно-мистическим, а последствия долгого употребления и вовсе наводили параноидальный ужас, будто рядом со мной лежала жуткая субстанция, при помощи которой многие сломали жизнь, оставшись безумными в потаённых коридорах собственного искажённого рассудка.

Я не хотел его принимать и даже отругал себя за то, что потратил приличные деньги впустую. А когда руку вновь начало выворачивать на сто восемьдесят градусов, придавливая кости и натянутые ниточки нервных окончаний воображаемой бетонной плитой, я особо не раздумывал над тем, что собираюсь закинуть в свой организм.

Мгновенно сориентировавшись, я вынул из коробочки блистер, выдавил на ладонь круглую белую таблетку и запил её холодной водой из чайника.

А дальше принялся ждать.

***

Всё началось с удивительной лёгкости.

Она окутывала каждую клетку моего организма, заставляя тем самым прочувствовать невероятную безмятежность и умиротворение.

Я никогда не был так спокоен.

Первые мгновения после употребления одной таблетки травенгила оказались не просто волшебными, они обернулись равномерным откровением.

Это был распад правды и истины на мелкие дозы, предназначенные лишь для того, чтобы получившее их существо, наконец-то увидело смысл.

Выворачивающая наизнанку боль прошла за минуту и осталась в моей памяти в виде изображения маслянистого пятна на асфальтной дорожке солнечной набережной, которую я продолжал рассматривать в своём воображении, одновременно оценивая яркие чарующие блики на ровной поверхности воды.

Моё состояние было таким же ровным и прозрачным, без нелепых изгибов и гротескных линий пресловутого человеческого образа, филигранно созданного тем, кто явно имел трансцендентальные возможности.

Я был чистым и лёгким, словно моя душа вырвалась за пределы темницы, открывая для себя новые пейзажи и горизонты. Я стал тем, кем и должен был стать с самого рождения, – абсолютно свободным человеком, мыслящим масштабно, с гигантским охватом интринсивного взора, наблюдавшего всю тщетность и вопиющую глупость окружающих людей.

Отныне во мне растворились страхи, недосказанности и иллюзии. Я увидел реальность такой, какой она по-настоящему и была. Без лишних деталей, прикрас и надуманных фантазий человеческого разума.

Не существовало плохих и хороших людей, паршивых и безупречных поступков, злостных потрошителей устоявшихся ценностей и добродушных почитателей благой вести.

Присутствовал исключительно случай, – независимый и мимолётный факт, взявшийся будто ниоткуда, сложившийся из гигантского количества алгоритмов и приведший лишь к тому результату, для которого и был предназначен.

Нами повелевали обстоятельства, и мы были не в состоянии им возражать, так как не фиксировали этого управления. Мы не имели никаких возможностей стать сторонними наблюдателями и увидеть власть случая над нашим поведением. Так глубоко мыслить было для нас чуждо и странно, но фокус в том и состоял, что подобное запредельное мышление давало шанс сбросить с глаз пелену и обратить внимание на настоящую реальность, а не мифическую сказку, созданную в нашей голове этой же самой головой.

Мы выстраивали отношения друг с другом руководствуясь нормами культуры, которая давным-давно канула в Лету, превратив очевидные аксиомы в обломки загадочных искажений.

Мы перестали совершать добро только из-за того, что на него прекратился спрос. Мы начали мошенничать только потому, что в современной среде обитания это воспринималось людьми как наличие у нас эксклюзивного и оригинального ума. Сами по себе честность, добропорядочность и сочувствие продолжали цениться, но от них робко отворачивались, а затем просто смело забыли, оставив пылиться в гниющем подполье одни лишь названия, ассоциирующиеся с чем-то диким и первобытным.

Мы навешивали на знакомых ярлыки, подсвечивали над ними заголовки и термины, приписывали их к определённому типу людей и считали, что прекрасно их знаем, тогда как в действительности всё обстояло совсем иначе: мы не знали самих себя, не говоря уже о других.

Все наши представления о мире являлись колоссальной ошибкой, чудовищным мифом, из-за чего мы постоянно натыкались на всевозможные препятствия и незримые барьеры. Мы испытывали чувства уныния и печали, регулярно тонули в меланхолии и депрессии, относились к себе как к вечным страдальцам и аутсайдерам, и всё потому, что не умели правильно смотреть на вещи.

И я видел эту деформацию. Она закралась в каждую пору моего тела, умоляя осознать тот факт, что никаких высших смыслов никогда не было. Всё представляло собой искривлённую фальшь и редчайшую ошибку, сотворённую извращённым человеческим сознанием.

Это понимание одновременно вызывало восхищение и страх, неподдельное ликование и щекочущую нервы оторопь. Я словно поднялся на огромную высоту и посмотрел на ситуацию сверху, наблюдая все элементы социальной конструкции целиком.

Я вдруг понял, что мысль дана нам для достижения наших же целей, что без качественного разбора аспектов окружающей реальности мы далеко не продвинемся и никогда не поймём истинного значения нашего присутствия на земле.

Эти выводы оглушали, они заставляли взглянуть на себя со стороны и ужаснуться от некорректной работы собственных мозгов.

Я будто обрёл вторую жизнь, уничтожив старую. Словно второе дыхание, формируясь во мне долгие годы, наконец-то открылось и разоблачило секреты, коих я не мог раскусить за всё это время.

И да, я прекрасно понимал, что меня преобразила одна таблетка ударного обезболивающего, однако вместо адекватного испуга ощущал чрезмерное блаженство и всемогущество. Я чувствовал себя одиноким мудрецом, разгадавшим одну из самых сложных загадок человечества. Отныне я был осведомлён о реалиях жизни, и эта осведомлённость, сама по себе, вызывала феноменальную бурю эмоций. Меня завораживал её вид, её схематичность, поэтому я легко принял решение повторить этот удивительный опыт снова, независимо от того, вредила ли мне такая терапия или же приносила исключительно волшебную пользу, не забирая ничего взамен.

***

Любой здравомыслящий человек скажет, что принимать вещество, которое тебя бодрит, веселит, одухотворяет и изумляет своими несравненными эффектами, опасное предприятие, что отныне ничего хорошего ждать не приходится и держаться от такого нужно подальше.

Когда я страдал алкоголизмом, то об этом знали чуть ли не все родственники. Моя мать постоянно недоумевала: как же такое могло произойти, что её любимый сын ввязался в такую пакость? Отца у меня не было, он скончался, когда мне было двенадцать, но я уверен, что он находился бы в шоке от моего паскудного поведения. Нет, он не желал бы видеть меня таким, каким я был под градусом. И он не стал бы терпеть, как мама, просто отхлестал бы меня ремнём и выгнал бы из дома.

Когда я пил об этом знали. Меня пытались вразумить, помочь психологически, неоднократно повторяли, что я хороший человек, сошедший со своего истинного пути. В общем, проявляли заботу и за это я неподдельно благодарен.

Но вот про травенгил не знал никто и уже на третьем месяце своей зависимости, я ощутил смутную удрученность от того, что не мог обсудить своё положение с кем-либо. А положение было, честно сказать, незавидным: я уже не понимал, как, проснувшись, не потянуться за новой дозой.

В первый месяц я поднял дозировку до двух таблеток в день. 60 миллиграмм активного вещества полностью уничтожали тоску и врождённый пессимизм. Моя рука больше не испытывала инквизиционных мук и я неторопливо шёл на поправку.

Спустя время я решил поэкспериментировать и увеличил рацион на ещё одну таблетку, которую принимал после обеда. Я догадывался, что это тревожный звоночек, но ненатуральная раскрепощённость и лёгкость перевесили здравый смысл, отшвырнув его за горизонт нового идиллического бытия.

День за днём, неделя за неделей, и я вошёл, что называется, в систему. Рука срослась, хоть поначалу и плохо функционировала, и теперь нужно было искать работу, так как сидеть на шее у матери представлялось постыдной деятельностью.

Я устроился менеджером в фирму, размещающую определённые бренды смартфонов в салонах сотовой связи. По городу таких точек было свыше десятка. В мои обязанности входило четыре дня в неделю фотографировать каждый стенд гаджетов в каждом салоне, осуществлять переоценку и регулярно переставлять телефоны с одного места на другое. Скукотища смертная, а не работа, но за неё платили хорошие деньги, поэтому я быстро смирился с некоторыми минусами, приравнивая их к досадной неизбежности.

Я перестал пить алкоголь, посчитав, что превосходно себя чувствую без него. Я, без шуток, был крайне удивлён, когда за относительно продолжительный срок у меня не возникло тяги ни к одному напитку, даже к пиву, и был неописуемо счастлив, что зловещая дрянь наконец-то освободила мой скованный долгие годы разум.

Но реальность была совершенно иной.

В реальности я заменил одну зависимость на другую и впредь рассуждал сам с собой о собственном скверном положении, пытаясь решить головоломку, не прибегая к помощи работников наркологического диспансера.

Это было начало конца.

***

Неврозы плохо сказываются на общем состоянии здоровья. Я принимал травенгил уже больше шести месяцев, когда записался на приём к психотерапевту. Так я и познакомился с Альбертом.

— Мне почему-то кажется, что у меня проблемы с организмом, — поведал я на первом приёме.
— А почему вам так кажется? — спросил он.
— Я постоянно прислушиваюсь к своему сердцу. Считаю пульс, и если он выходит за норму, начинаю паниковать.
— Так почему вы это делаете?
— Не знаю, — пожал я плечами. — Это происходит рефлекторно.
— И что значит «выходит за норму»?
— Ну, когда сердце быстро бьётся, — пояснил я. — Допустим, больше восьмидесяти ударов в минуту.
— Знаете, мы так устроены, что когда концентрируемся на важном органе, начинаем ощущать некий сбой в его работе. Как только вы сосредоточились на сердце, оно выходит из привычного ритма и отбивает чечётку. В этом нет ничего удивительного.
— Да, но в такие моменты я не думаю, что всё прекрасно. Стоит ему интенсивно забиться, как у меня вспыхивает страх того, что инфаркт не за горами.
— Вам тридцать лет, Ян, — улыбнулся Альберт. — Рановато думать об инфаркте.
— Может быть, но в интернете пишут, что эта болезнь помолодела.
— Правило номер один: вы никогда не будете читать в интернете о болезнях и их симптомах, договорились?
— Почему?
— Потому что это напрасная и, грубо говоря, бестолковая трата времени. Да, можно нырнуть в сеть и ради интереса почитать симптомы рака желудка. Только потом не нужно удивляться, что в голове закрадывается подозрение о том, что им страдаешь. Описанные в интернете симптомы никогда не помогают поставить правильный диагноз, они лишь путают и дезориентируют беззащитного пользователя. Запомните: для точного диагноза необходимо тщательное исследование. Только так и никак иначе.
— Я проверял сердце, — признался я.
— И что же?
— Терапевт сказал, что оно в норме.
— Тогда в чём дело?
— Я не знаю. Мне будто этого недостаточно. Я всё равно, порой, начинаю загоняться, накручивать себя и страдать от этой чёртовой фобии.
— Вы принимаете наркотики, Ян?
— Нет, — ответил я на неожиданный вопрос.
— А раньше принимали? Только честно.
— Я... — почесал я висок. — Я пил.
— Значит, алкоголь? — вскинул брови Альберт. — И много пили?
— Много. Я отлично знаю, что такое запой.
— А сейчас вы пьёте?
— Я бросил.
— Окончательно? Или вы не уверены?
— Думаю, что окончательно.
— Зависимость от спиртных напитков могла навредить вашей нервной системе, расшатав ключевые центры. У человека есть не только такие органы как лёгкие, сердце, поджелудочная, печень и так далее. Существует ещё центральная нервная система, и она точно так же может, условно говоря, сломаться. Вы прислушиваетесь к своему организму, начинаете выявлять какие-то сбои и, тем самым, запускаете процесс колебаний. В голове начинают крутиться одни и те же мысли: всё плохо, со мной что-то не так, мне никто не поможет, и по мере раскручивания этого маховика вы чувствуете себя всё хуже и хуже.
— Так оно и получается, — согласился я.
— Помимо сердца вас беспокоит что-нибудь ещё?
— Не знаю... нет вроде. Разве что почки.

Это было правдой. Травенгил выводился почками в неизменном виде, и я постоянно гадал, в каком они состоянии.

— Хорошо, — кивнул головой Альберт. — Правило номер два: вы проверите те внутренние органы, которые вас беспокоят. Сердце у вас в порядке, поэтому сегодня придя домой возьмите лист бумаги и напишите, что оно прослужит ещё очень долго, потому что никаких изменений и патологий в результате проверки не выявлено. Поймите, вы сколько угодно можете витать в своих негативных фантазиях, и мается от бессмысленных заблуждений. Доверять сомнительным мыслям – это заранее плохая идея, нужно учитывать лишь факты. Вы проверили своё сердце и не обнаружили нарушений, – это факт, который невозможно оспорить. Обязательно пометьте это в записях. Ваш мозг должен отмечать каждый такой факт.
— И что дальше?
— А дальше вы будете записывать историю каждого органа. Проверили почки, получили результаты, записали факты на листок. Проверили что-то ещё, получили результаты, записали факты на листок. Таким образом, перед вашими глазами будет появляться карта состояния вашего здоровья. И как только вы задумаетесь, к примеру, о почках, то при помощи этой карты тут же вспомните о том, что они проверены, что в их работе нет нарушений, а, следовательно, беспокоиться о них абсолютно незачем.
— И такая методика может помочь?

Альберт улыбнулся:
— Человеческий мозг удивительная штука, Ян. Он ленив, водит нас за нос и полностью контролирует наши действия и стремления. Вы курите?
— Да.
— Как долго?
— С девятнадцати лет.
— Пробовали бросать?
— Да, продержался около месяца.
— Целый месяц, а всё дело лишь в ацетилхолине. О чём это говорит?
— О чём? — не понял я.
— О том, что человек ничего не бросает. Всё то, что даёт ему никотин у него уже есть от рождения. Ацетилхолин помогает деятельности парасимпатической нервной системы. Это система, которая нас, в буквальном смысле, замедляет. Она восстанавливает пульс и приводит общее состояние в норму после того, как вы, Ян, убежали от четырёх агрессивных собак. Ацетилхолин следит за нашими эмоциями. Если мы нервничаем, он нас успокаивает, а если мы шибко медлительны, то он старается нас разогнать до приемлемых показателей. У курящих людей ацетилхолин не вырабатывается, так как заменён никотином. Поэтому когда курящий нервничает, он курит, когда желает сосредоточиться – снова курит, а когда хочет расслабиться, то просто обязан закурить. Понимаете абсурдность ситуации?
— Кажется, — неуверенно ответил я.
— Человек убивает свой организм угарным газом, ацетоном, мышьяком и формальдегидом только потому, что заменил естественную выработку одного важного нейромедиатора на искусственную. Как только он это поймёт, как только осознает этот пируэт во всей красе, он бросит курить.
— И ацетил... ацетил... как его?
— Ацетилхолин.
— Ацетилхолин начнёт заново вырабатываться?
— Конечно же, а как иначе? Это естественный процесс, который обязательно наступит через несколько дней. Главное расписать факты на листе бумаги, увидеть общую картину реальности и начать правильно мыслить. Именно это даёт мозгам пинок и бросает их на подвиги.

Я не последовал его совету. Я не стал исписывать листы, не отправился проверять почки, я даже не подумал исправлять сложившуюся ситуацию, просто время от времени начал ходить на сеансы и успокаиваться во время бесед.

Альберта было приятно послушать, хоть и в некоторых вещах наши точки зрения не совпадали. Мы очень быстро перешли на «ты» и я чувствовал от него колоссальную поддержку при решении тех или иных вопросов. Почти всегда он понимал, о чём я говорил, и частенько высказывал интересные соображения.

Он был на три года старше меня, имел супругу и дочь, и я завидовал ему белой завистью, когда прокручивал в голове мысли о его жизни, беззаботно покуривая сигареты на балконе. Он был предельно собран, ответственен, успешен и для этого ему не требовался травенгил. Он держал свою жизнь под контролем, а мне ещё только предстояло этому научиться.

И от этой мысли становилось не по себе.

***

Моё прошлое – это разноцветная мозаика из капли веселья, крупицы счастья и кучи беспросветного трагизма.

Вчера я повздорил со Львом.

Он сказал, что я наркоман.
Сказал, что правда режет мне глаза.
Сказал, что я чувствую себя изгоем.

Я возмутился такой наглости, послал его и убежал домой, всю дорогу оспаривая каждый высказанный тезис.

Однако зачем врать самому себе?

Я же не мог жить без травенгила. Впервые попробовав его, я попался на крючок, предполагая, что разгадал смысл жизни. В какой-то степени это было правдой, но я никак не изменил свою судьбу, а продолжал топтаться на месте, кайфуя от коварного стимулятора.

Я просыпался, принимал девяносто миллиграмм, отправлялся работать, а вечерами прожигал время в топке легкомыслия. Уже как год я совершал эти действия, молясь о том, чтобы не случилось чего-нибудь непоправимого.

Но кое-что всё-таки случилось.

***

На следующий день мою аптеку накрыли правоохранительные органы. Это произошло утром, около одиннадцати часов. Новость разместили на одном из городских порталов, назвав «удачным рейдом». Я увидел её во время обеда, сидя в кафе в центре города, и сказать, что дико испугался, значит, ничего не сказать.

Это был гром среди ясного неба. В первые минуты я не поверил в случившееся, не переставая раз за разом перечитывать пост. У меня оставалось полпачки травенгила, и оглушающее событие полностью парализовало умственную деятельность.

Что делать?

Этот вопрос стоял у меня перед глазами, безответно витая в воздухе. Буквально за считанные мгновения от моей энергии не осталось ни следа – я был начисто подавлен, насквозь пропитан страхом и тотально разбит.

Выхватив из кармана телефон, я позвонил Льву. Возможно, это было ошибкой, но я не мог себя сдерживать. Мне было необходимо узнать хоть что-то.

Он ответил на девятом гудке:
— Алло.
— Привет, — прохрипел я. — Как ты?
— Слыхал, что произошло?
— Да, только что.
— И чего тогда звонишь?
— Расскажи поподробнее, что случилось-то?
— Кто-то слил ментам, что мы свободно толкаем запрещёнку без рецепта, вот и всё.
— И что теперь будет?
— Откуда я знаю? Завтра меня ждут для дачи показаний – по сути, ничего страшного. Скажу, всё как есть, да и уйду, делов-то.
— Так это получается, что вас закроют?
— Да откуда мне знать, Ян? Директора либо оштрафуют, либо посадят. Может так получится, что и не закроют.
— А ты как собираешься выкручиваться?
— А я-то что? — усмехнулся Лев. — Я человек маленький, ничего противозаконного не совершал, продавал строго по рецепту, а по поводу всего остального не в курсе.
— А если менты по почкам твоим пройдутся, так же будешь петь?
— Ты фильмов что ли насмотрелся? Это же аптека, а не наркопритон. Ты лучше о своих почках беспокойся, они у тебя за год ещё не отвалились?
— Лёва, как мне быть? У меня меньше пачки!
— Растягивай как можно дольше. Это единственное, что могу посоветовать, дружок. Раньше нужно было думать. Я предупреждал о всяком подобном дерьме, разве нет?
— Я не смогу выдержать такого.
— Тогда дуй в ПНД, не тяни.
— Я не буду ложиться ни в какой диспансер, это же дичь! — прошептал я в трубку.
— Тогда станешь дураком дома, разница невелика.
— Что можно придумать? В какой аптеке он может быть?
— Ты же мне сам говорил, что, кроме как у нас, он больше нигде не продаётся. О чём ты спрашиваешь?
— Я не знаю! — вспылил я. — Придумай что-нибудь! Помоги мне!
— Как, блять?! — прокричал Лев. — Высрать его?!
— Может, есть возможность его заменить?
— Он влияет на опиоидные рецепторы и на гамки. Это очень хреново, Ян. Тебя даже фенибут не спасёт. Он снимет ломку лишь на чуть-чуть, тогда как тебя начнёт крутить конкретно, дружок. Здесь нужна смесь трамала с прегабалином, но ты нигде не сможешь её достать.
— Почему?
— Потому что тебе никто не продаст её просто так. Сейчас барыжные аптеки подожмут хвост, и первое время будут отдавать запрещёнку только своим. Так всегда происходит. Всё, что тебе остаётся, Ян, это терпеть.
— Я чокнусь, ты понимаешь?
— Скорее всего, да.
— Я не вытерплю этого, — пролепетал я.
— Тебе придётся туго, поэтому я и советую лечь в ПНД.
— Нет.
— Ян, включи голову! Ты должен понимать, с чем столкнулся. Ты не переживёшь это в одиночку.
— Я не буду никуда ложиться!
— Упёртый ты баран, — хмыкнул Лев. — Сколько у тебя таблеток?
— Девять штук. Ровно на три дня.
— И никакой заначки?
— Нет.
— Ну ты даёшь. Разве так можно?
— Я не думал откладывать.
— Тебе нужны ноотропы, типа аминалона и пирацетама, куча витаминов, плюс транквилизаторы: у тебя начнётся такой психоз, что без них ты сдохнешь. Как ты собираешься такое перетерпеть, а? Это тебе не похмелье, дурачок!
— Посоветуй, что делать?
— Нет, ты точно дурак, — вскипел Лев. — Повторяю: ложись в ПНД. Ты загнал себя в такую жопу, Ян, из которой просто так не выберешься. Сколько ты принимал? Девяносто миллиграмм каждый день на протяжении года? Ты хоть представляешь, как за это время изменились твои мозги? Я сотни раз говорил тебе скидывать дозу лесенкой, на кой хер ты меня не слушал?
— Да пошёл ты, мудак! — проорал я в трубку. — Это из-за тебя я просрал этот год!
— Начинается! Я это говнище слушал вчера! Если будешь продолжать в том же духе, то иди на хер, нарколыга конченный! Обвиняй самого себя! Никто в твоих бедах больше не виноват!
— Прекращай морали читать!
— Ей богу, Ян, ты достал своими обвинениями. Иди мамке жалуйся, как тебя – такого святого – втянули в чудовищную кабалу.
— Короче говоря, ты предлагаешь ложиться в ПНД, да?
— Именно, и никак иначе, — ответил Лев. — Дома ты не выдержишь. Тебе будут нужны витамины, всякие лекарства, которые смягчат ломку, типа пирроксана и клофелина. В диспансере тебя этим обеспечат, а дома ты протянешь ноги.
— Ладно, понял, — выдохнул я. — Спасибо.
— Так и что ты решил? Будешь ложиться?
— Не знаю я пока.
— Ян, говорю тебе, это правильное решение. Не бзди, всё пройдёт топ-топ. Проваляешься недельки три и вернёшься в мир здоровым человеком, а потом забудешь обо всём, как о кошмарном сне. Я бы сделал именно так.

Хорошо тебе говорить, Лёва. Просыпаясь с утра, ты же не думаешь закидывать в свой организм какие-то непонятные таблетки?

Для тебя выражение «лечь в диспансер» – всего лишь слова, абсолютно ничего не стоящие, пустые и бессмысленные, дешёвые и прозрачные, сформулированные в твоей бесполезной башке только затем, чтобы что-то ляпнуть в критическую минуту.

Ты не ведаешь, что это такое – оказаться в моей шкуре.

Думаешь, я выбирал эту проклятую зависимость? Думаешь, у меня был шанс не попасться в эти жуткие сети грёбанного фармацевтического завода «ПОЛ-Лакта Вайм»? Ты действительно думаешь, что если что-то предначертано, то есть шанс этого избежать?

Нет, Лёва, всё рассчитано с момента моего рождения. Невыносимое детство, в котором я не мог найти общего языка со сверстниками, стало причиной многих эксцессов, сокрушающих мою жизнь.

Теперь я вырос и хочу ЖИТЬ.

Я хочу НЕ БОЯТЬСЯ, быть НАХОДЧИВЫМ и ОБАЯТЕЛЬНЫМ, вести за собой людей, показывая им, ЧТО Я МОГУ БЫТЬ ВЫДАЮЩИМСЯ!

И разве ты в силах это понять?

— Сообщи если аптечные дела придут в норму, — пробормотал я.
— Подумай хорошенько о том, что я сказал, Ян. Впереди у тебя нелёгкие дни, мужик.
— Я подумаю. Пока.

Я положил телефон на столик и уставился перед собой, стараясь не замечать мимолётных взглядов остальных посетителей.

Мне нужно было взять себя в руки. Нужно было настроиться на позитивную волну, рассчитывая на то, что весёлая фальшивка уймёт бушующий внутри меня ураган и заставит уйти из помещения с высоко поднятой головой.

Смешно, но я всерьёз думал об этом. Меня ожидал ад, а я беспокоился о своём визуальном виде, надеясь, что другие люди разглядят во мне образ счастливого человека. Но если внутри тебя разворачивается смертельный шторм, то сохранить невозмутимую оболочку способен лишь первоклассный актёр.

А им я, похоже, не был.

***

Решая задачу нужно смотреть правде в глаза. Даже если ненавистная аптека и заработает, не факт, что владельцы возобновят свободную продажу запрещённых препаратов. Но если вдруг они сделают это, то через сколько? Сколько мне ждать? Пару дней? Неделю? Месяц?

Всё это путь в никуда. Мои смятения, внутренние противоречия, разборки с самим собой, естественным образом подошли к концу. Настало время ставить жирную точку в этой истории.

Удивительно, как случай меняет восприятие мира, надежды и стремления. Ещё вчера я не верил, что когда-либо брошу травенгил. Я даже не мог вообразить такой безумной мысли в своей голове, а сейчас принял железобетонное решение завершить это зловещее и бесцельное путешествие.

Я позвонил матери, предупредил её, что уезжаю по работе в другой город примерно на месяц, поэтому, пусть не переживает. Она ответила, что рада за меня. Рада, что всё складывается хорошо, и что я не пью. Она постоянно напоминала, что моё отвращение к алкоголю благоприятно влияет на её психологическое здоровье, хотя, в глубине души – и я знал об этом – она всё же была не уверена в том, что я бросил пить навсегда. Ох, мама, знала бы ты, с каким сейчас трудом мне даётся разговаривать с тобой беспечным тоном...

Затем я связался с главным менеджером компании и сообщил, что мне срочно необходим отпуск из-за резко возникших семейных проблем. Он недоуменно пробормотал, что, мол, в отпуске я не так давно был и предоставить мне такую шикарную возможность, к сожалению, не в состоянии. Что ж, видно не судьба, ответил я и добавил, что увольняюсь прямо сейчас, несмотря на то, что работать мне у них нравилось. Разумеется, я слегка приврал в последней реплике, однако, стоит заметить, работа была непыльной, да и начальство вело себя более-менее адекватно, так что потеря доходного места действительно вызывала огорчение.

После этого я курил на балконе и плотно размышлял о ситуации. Я понимал, что мне нужно привести мозг в согласие с реальностью, но он упрямо не желал воспринимать данность, реагируя на неё кровожадным страхом.

Да, я боялся.

Во-первых, я боялся, что во время ломки стану сумасшедшим. А во-вторых, боялся не выдержать этого состояния и умереть.

По пути домой я заехал в канцелярский магазин, купив маркеры и ватман. Это действие было абсолютно спонтанным, продиктованным чуть ли не инстинктом самосохранения, и на тот момент я с любопытством наблюдал за неосознанным побуждением со стороны, не предпринимая попыток вмешаться и остановить забавный процесс.

Я хотел записать на бумаге очевидную истину, чтобы она каждый день находилась перед моими глазами и доказывала, что путь вперёд – это то, что принесёт мне спасение сейчас и преимущество в дальнейшем. Я хотел, чтобы мои мозги видели её и понимали, что ломка – это то, что вернёт мне здоровую жизнь.

Я решил бросать как можно скорее, так как тянуть резину не имело никакого смысла. Оставшиеся таблетки я положил в комод, обещая себе ни при каких обстоятельствах к ним не притрагиваться, после чего, развернув ватман и взяв маркер в руку, я вывел на белоснежном полотне несомненную формулу: ПРИНИМАТЬ ТАБЛЕТКИ – ЭТО НЕНОРМАЛЬНО. НОРМАЛЬНО – ЭТО ИХ НЕ ПРИНИМАТЬ.

Честно, я не был готов к предстоящим мучениям и страданиям. Но встреча с ними была неизбежна, поэтому я принялся делать лишь одну единственную вещь, которую мог.

Я принялся ждать.

***

Яркие лучи врывались в комнату, заставляя открыть глаза и признать, что следующий день всё же настал.

Внутри меня расползались вибрации.

Они брали начало откуда-то из позвоночника, чуть выше поясницы, и медленно опутывали всё тело, погружая его в отвратительный кокон.

Я испытывал это мерзкое ощущение каждое утро, но быстро глушил его травенгилом. Сейчас же мне предстояло познакомиться с ним плотнее, что вызывало невыносимое беспокойство.

Часы показывали девять утра. Я отправился на кухню и поставил чайник, решив вести себя как обычно. Заострять внимание на своём самочувствии было смерти подобно – тут вам целый букет из покалываний, лёгкого онемения и общего недомогания. Необходимо было всячески отвлекать себя от паршивых мыслей, что я и принялся делать.

Включив привычный плейлист, я пошёл в душ, в надежде смыть с себя всю накопившуюся пакость. Я бы поверил в Создателя, если бы это даровало освобождение, но выходя из ванны, я чувствовал себя значительно хуже.

Это трудно поддавалось описанию. Я мог лишь заключить, что вибрации усилились, но был не в состоянии расписать это во всех красках. Внутри меня будто существовал центр угнетения, который с каждой минутой всё сильнее подавлял любые мои действия и желания. Меня словно наполняли свинцом, делая тяжелее и раздражительнее, и в какой-то момент я осознал, что не могу ни на чём сконцентрироваться; что играющая музыка вызывает во мне тошноту и отвращение ко всему творчеству в целом; что звуки вокруг являются ядовитым излучением, медленно убивающим моё тело и дух.

Время остановилось, а пространство вокруг сжалось до критической точки. Я желал вопить и кричать, хотел выбежать на балкон и молить о спасении, но не мог пошевелиться, так как считал, что любое моё движение выглядит нелепо и дико.

Я предполагал, что за мной наблюдают. Неважно, кто это был – Бог или руководство злосчастной аптеки, – важно, что я чувствовал каждой своей частицей, что этот «кто-то» всё обо мне знает и ставит на то, что я умру.

Я старался не двигаться, пытаясь обрести спокойствие и наладить связь с окружающим миром, но многочисленные попытки провалились на дно бездонной ямы, окуная меня в подлинный мрак и ужас.

Меня тянуло туда, где вместо минут существовали годы, свирепая стихия заменяла дыхание, изображение в глазах размывалось и дробилось, превращая предметы в непонятную субстанцию, а неизвестный механизм вскрывал череп и взбалтывал алюминиевым стержнем мозги, образовывая единую желеобразную массу.

Я не мог заставить себя сидеть, стоять, лежать, так как любое состояние воспринималось мной повреждением и несовершенством. Дефицит активного вещества вызывал во мне токсические ожоги и эрозии, образовывал невыносимый вакуум и аномальную тишину, освещал нарушения моей психики и уродливость внутреннего мира.

Я хотел уничтожить себя, раздробив голову на мелкие фрагменты бесформенного пазла, избавляясь от противоестественных неровностей и шероховатостей поломанного рассудка. Я сходил с ума от пустоты в сознании, но одновременно с этим не мог что-либо помыслить, так как от идей и голосов в голове меня скручивало и болтало, словно на покорёженном аттракционе.

Я был несоизмерим с Абсолютом, так как трансформировался в него и находился в разных частях одновременно, исторгая из своей сущности роковую прямолинейность мироздания и безнадёжную непропорциональность природы.

Тихо-тихо, Ян. Возьми себя в руки, дружище. Это реакция организма, ты же понимаешь. Это ненастье скоро исчезнет. Ты должен помнить ради чего это испытание. Ты же освобождаешься, только и всего. Ты будешь летать там, где захочешь. Будешь просыпаться и знать, что цепкая тварь отныне не властна над тобой. Ты будешь делать то, что нужно, и никогда не попадёшься на крючок снова! Всё, что происходит сейчас, – лишь опыт. Всё, что тебе после этого достанется, – всего лишь жизнь, о которой ты мечтаешь.

Посмотри: время показывает полдень, а ведь это значит, что ты держишься больше двух часов. Ты никогда не заходил так далеко. Тебя пугала эта мохнатая тьма и вот ты здесь. Оглянись и скажи: что ты видишь?

Боль и отчаяние? Агрессию и страх? Поражение и слабость? Истощение и обречённость?

Ты не должен тонуть в иллюзиях и верить, что мир отвернулся от тебя. Посмотри на истину своими безумными глазами. Посмотри и скажи, что в ней сформулировано не так? Это твоё умозаключение. Это твой окончательный вывод. Так, где же ты ошибся? В какой части ты совершил просчёт?

Нет, дружище. Всё так, как ты и написал. Держись за эту соломинку, как за спасательный круг. Плюнь на тошноту, головокружение, клыкастое подавление всего живого, что есть внутри тебя! Сейчас тебе плохо, но будет ещё хуже. В этом нет ничего страшного. Это закон любого боя, а сейчас ты в бою. Ты должен смириться, потому что у тебя нет выбора.

Не погружайся в иллюзии. Мир не желает твоего исчезновения. Сторонним людям безразлично твоё существование. Тебя никто не считает бездарным оборванцем, убогим неудачником и обречённым на вечные беды тупицей.

Всё это ложь, порождённая свирепым противником, против которого ты начал бороться. Иди до конца, не думая о поражении!

В самом деле, я никогда не ощущал ничего подобного. Это было что-то чёрное, демоническое. Такого паршивого состояния я не пожелал бы даже врагу, не говоря уже о ком-то другом. Мою голову словно поместили в центрифугу и принялись интенсивно раскручивать, тогда как тело было опутано густыми вибрациями, терзающими внутренности, подобно голодным шакалам.

Я был полностью дезориентирован и потерян. Создавалось впечатление, что действительность – гадкая игра, где главным игроком выступала моя психика, и цель заключалась в том, чтобы затащить её в непроглядную черноту, оставив гнить и разлагаться, распространяя на округу невыносимый смрад. Это был заговор чистой воды, в котором участвовали абсолютно все, начиная от моих близких родственников и заканчивая незнакомцами за окном.

К вечеру поясницу начало ломать, а почки загорелись острым изнеможением. Я валялся на полу, обхватив голову руками, и просил у неизвестных сущностей помочь мне побороть убийственный абстинентный синдром. Я убеждал их, что всё понял и впредь прекращу пичкать себя мерзопакостной дрянью. Я уверял, что чище меня на этом свете не будет никого, и что отныне я перестану искажать то, что дано мне природой.

Заснуть я не смог, так как запросы несчастного организма на сон полностью исчезли. Промучившись до пяти утра, я словил паническую атаку, длившуюся около пятнадцати минут. Сердце вырывалось из груди, заставляя ходить по комнате из угла в угол и отчаянно молиться. Пару раз я порывался вызвать «скорую», но останавливал себя, вспоминая Альберта. Он говорил, что паника – это неопасное состояние, несмотря на стойкое ощущение надвигающегося конца. Это всего лишь адреналин в крови, Ян, и ты не должен думать о смерти. Твой мозг реагирует на неизвестную тебе угрозу, точно так же, как среагировал бы на стаю собак, окруживших тебя на пустынном участке дороги. Просто собак ты видишь и понимаешь, чем вызвана паника. А здесь факты скрыты от тебя.

С каждой секундой я падал в глубокое ущелье чёрного безумия, агрессивного психоза и яростного помешательства. Дожив до утра следующего дня, мокрый от пота, я лежал на диване и с трудом раздумывал о химических процессах в моём теле. Сколько мне ещё предстояло мучиться? Я был так вымотан жутким самочувствием, что мечтал об отключке. Господи, да я был бы не против и умереть!

Но как выяснилось в дальнейшем, зверский марафон только начинался...

***

— Почему ты не сказал, что принимал таблетки? — спросил Альберт, вертя в руках шариковую ручку.
— Я стеснялся.
— Стеснялся? Чего именно?
— Ну, мне было как-то стыдно рассказывать тебе об этом, — пробормотал я. — Я же частенько восхвалял себя любимого, мол, сам бросил пить, такой молодец... А на деле просто заменил одно на другое.
— Сколько длилась отмена?
— Шестнадцать дней.
— Шестнадцать дней?! — присвистнул Альберт. — И как?
— Кошмар, — поделился я. — Будто побывал в аду.
— Эти таблетки оказывают влияние на опиоидные рецепторы, — Альберт указал на пачку травенгила, лежащую на столе. — Плюс являются агонистом гамма-аминомасляной кислоты. Если доходчиво разобраться, это жуткая смесь, Ян.
— Мне ли не знать, — робко улыбнулся я.
— Какие были симптомы?
— Ломота, постоянные боли в пояснице, в почках, — я пожал плечами. — На третий день меня тошнило и поносило, плюс в башке была такая каша... жесть. Сон возобновился дня через четыре – и то был поверхностным. В общем, я такого никогда не испытывал.
— Ну ты и дурак, — усмехнулся Альберт. — Думаешь, фармацевтические препараты весьма безобидны и просты?
— Нет, я так не думаю. Уже нет.
— Надо было сказать мне, Ян. Я бы нашёл лекарства, которые смягчили бы абстиненцию. Резко бросать такие вещества чревато для психики.
— Уже бессмысленно это обсуждать, Альберт. Сделанного не воротишь.
— И как ты себя чувствуешь сейчас?
— Не очень весело, — ответил я. — Какой-то я подавленный.
— А что ты хотел? Сидеть год на стимуляторе – это тебе не в запой уйти на недельку. Это кое-что посерьёзней.
— Надо приходить в форму, верно. Нормализовать питание, найти работу и всё такое.
— А во время отмены было желание добить оставшиеся таблетки?
— Да, конечно, — кивнул я головой. — Я захотел это сделать ещё в первый день, но зачем? Всё равно бы остался без них, так какой смысл?
— Я помогу тебе подобрать нужные витамины. Можешь положиться на меня.
— Спасибо, Альберт.
— И ты здорово сглупил, скрыв от меня свою зависимость. Это было опрометчиво с твоей стороны.
— Я думаю, что всё-таки хотел справиться сам, — проговорил я. — И пускай мне помог бросить случай, я считаю, что у меня получилось достичь уровня, когда слова и мысли переходят в конкретные действия. — Я посмотрел на него. — Меня пугало то, что со мной происходило, Альберт. Каждый день я думал, как быть и что делать? А теперь я свободен от этого. Мне больше не нужно волноваться. И я уверен, что любая зависимость неминуемо гибнет перед человеком, решительно настроенным против неё. Я, кстати, бросил курить. Во время абстиненции курить совсем не хотелось, так что не было бы счастья, да несчастье помогло.
— То есть ты хочешь сказать, что одержал победу над тремя зависимостями? — улыбнулся Альберт.
— Не знаю, — улыбнулся я в ответ. — Время покажет. Но надеюсь.
— Как смотришь на то, чтобы перекусить? Или с едой ты тоже решил завязать? — засмеялся друг.
— Пошли, — я поднялся на ноги. — Правда, аппетит в последнее время ни к чёрту.
— Мы поправим это, Ян. Я угощаю.
— Это что ещё за новости? Ты же никого не угощаешь, мракобес.
— Считай это единственным исключением. Сегодня ты заслужил, — сказал Альберт, после чего мы вышли из кабинета.

ВНУТРИ

2020-07-21T21:03:49.923Z

Стоя на вершине, они считают, что поступают правильно.
А когда стремительно летят вниз, понимают, что совершили глупость.

Эта истина вонзается в голову молниеносно, успевая усвоиться.
Она словно скарификатор, укалывающий безымянный палец.
Глупость – это их неизбежный спутник.

Сколько раз я слышал от них просьбы вернуться назад.
Они не могут объяснить – зачем, но они просят, молят о возвращении в привычный для них ракурс, на несгораемую константу прямой, и не понимают, что она уже давно сгорела, а прямая и вовсе растворилась в вечности.

Да, они забавны.

Жажда жизни вырабатывается из самой жизни, но они не просто хотят жить.
Они хотят жить хорошо.
Если это условие по каким-то причинам не выполняется, они способны прервать жизнь.
Не изменить, а полностью уничтожить.

Многие из них трусливы, неоднозначны.
Многие опасны и безответственны.

Одни бодрствуют, другие перечёркивают судьбу.
Одни ищут смысл, другие всячески развлекаются.
Одни ставят цели, другие мучаются от безделья.

Бегают изо дня в день туда-сюда.
Мыслят одни и те же мысли.
Существа Млечного Пути.

Внутри них ненастье.
Там обожествление самих себя, что приводит к ошибкам.
Там – тени, не имеющие объектов.

Могущий смотреть, да увидит.
Могущий видеть – да заметит.

Приготовьтесь слушать.

Погружение внутрь не сулит ничего хорошего.
Оказавшись в пустоте, неизбежно сталкиваешься с чёрной материей.
Так было и так будет.
Ваше время пришло.

1.

Вадим смотрел на тёмно-пурпурное небо, пускающее в северной стороне изумрудные отблески в форме мерцающих завихрений, когда вдруг понял, что ничего не помнит.

Он находился в просторной кабине какого-то грузовика и ехал в неизвестном направлении. За рулём молчаливо восседал его лучший друг Игорь, то и дело, шмыгая носом, а за стеклом расстилалось бескрайнее снежное поле, словно новенькая скатерть на гигантском столе, принадлежащего непонятно каким богам.

Головоломку нужно было разгадывать, вот только он не знал, за что ухватиться. Подобного с ним никогда не случалось, и его растерянность была вполне очевидной. Наверное, следовало бы поделиться с Игорем, но Вадик не решался рассекречивать своё положение. По крайней мере, не сейчас, не так быстро. Вместо этого он попытался тщательно проанализировать происходящее.

Мысли залетали со скоростью пули, а грудную клетку начало неприятно сжимать. Не хватало только приступа панической атаки для полного счастья.

Что с его памятью?

Белое пятно – что есть, то есть. Он был вынужден признать, что действительно не помнит многого. Он не понимал, как попал в эту машину, что здесь делает и что должен совершить в будущем. Жуткая вещь.

Ощущая в горле сухой комок, Вадим поинтересовался у друга:
— Как ты здесь ориентируешься?

Отсутствие дороги, накатанной колеи и каких-либо знаков делало вопрос актуальным. Если только он не задавал его раньше или же сам прекрасно знал ответ. Шанс попасть в неловкое положение был, но он всё же рискнул.

— Я просто знаю куда ехать, — пожал плечами Игорь.

Каждый элемент в окружении казался неправдоподобным и посторонним, каким-то аномальным и чужим. Этот грузовик, на котором они двигались, эта белёсая снежная насыпь, необычный небосвод, существующий разве что в аду. Даже Игорь отличался от самого себя. Весёлый и общительный парень, душа любой компании, сейчас молчал и о чём-то напряжённо раздумывал, ни на что не обращая внимания.

Ломать голову можно было бесконечно, да только в памяти абсолютно ничего не всплывало. Самостоятельно разобраться ему вряд ли удастся, он полностью дезориентирован.

Собравшись с духом, Вадим осторожно произнёс:
— Что-то я себя плохо чувствую.
— Что случилось? — отозвался Игорь.
— Не знаю. Нервничаю чего-то.
— Перед выступлением?
— Что?
— Нервничаешь перед выступлением?
— Подожди-подожди, — протараторил Вадик. — Какое выступление? Ты о чём?
— Ну как, — Игорь переключил передачу и прибавил скорость. — У тебя же сегодня представление, я правильно понимаю?
— Какое?
— На дне рождения Эдуарда Валентиновича. Вчера он говорил, что ты будешь показывать карточные фокусы.
— Чего? — округлил глаза молодой человек.
— Ты что, забыл?
— Игорь, я ничего такого не знаю.
— Ну он же не будет врать, Вадик.
— Не знаю я ни о каком выступлении!
— Мужик, у него полный дворец гостей, не думаю, что он шутил. Ты ведь и прилетел поэтому.
— Ты чего несёшь? Какой дворец?
— Его дворец.
— Это какой-то розыгрыш? Что за бред?

Игорь потянулся за пачкой сигарет небрежно валявшейся на широкой торпеде. Неторопливо вытащив коричневую папиросу, он закурил, кинув на Вадима тревожный взгляд.

— Только не говори мне, что ничего не помнишь, дружище. Только не сейчас.
— Я не помню ни о каком выступлении.
— А об остальном?
— О чём, например?
— Ты ещё спрашиваешь? О нашей ситуации в целом! Ты помнишь или нет?
— Игорь, скажу правду: я вообще ни черта не понимаю, — честно признался Вадик. — Я не понимаю, где мы находимся и куда едем. Я не врубаюсь, что это за грузовик и что здесь делаешь ты. Я хотел сказать тебе, поверь, но побоялся, посчитал, что это нервное.
— Блядь! — Друг ударил рукой по рулю. — И что теперь делать?
— Просто скажи мне, что происходит.
— Не так-то это просто! Ты уже называл меня психом, когда я всё объяснял, и что толку? Опять всё по новой?
— То есть?
— Получается, это у тебя уже в третий раз. Третий раз твоя грёбанная амнезия портит все планы.

Неожиданный поворот, но не доверять Игорю причин не было. Они знали друг друга много лет, он не стал бы ему лгать. Однако Вадим всё равно не верил. Стойкое убеждение внутри него говорило, что всё вокруг – вымысел, таинственное искажение реальности, вызванное черепно-мозговой травмой, либо приёмом психотропных препаратов или же тяжёлых наркотиков, да чем угодно! Но он сидел в грузовике и куда-то ехал, и это нельзя было игнорировать. Необходимо было искать ответы и делать это как можно скорее.

— Куда мы направляемся?

Игорь сильно затянулся и выпустил дым, превратив пространство кабины в сизое облако.

— Слушай меня внимательно, — скомандовал он. — Мы работаем на Эдуарда Валентиновича. Это весьма важный человек, очень влиятельный. Сегодня у него день рождения и ты на нём выступаешь. От силы где-то полчаса. Шибко затягивать не нужно, быстро покажешь парочку трюков, а дальше делай, что хочешь.
— Да какие фокусы?! Я же не профессионал!

Это было правдой. Вадим нигде не выступал в качестве фокусника. Он знал пару-тройку техник, которые заставляли родственников и прочих знакомых искренне удивляться под конец презентации того или иного номера. В его арсенале имелись достойные трюки, проверенные лучшими иллюзионистами со всего мира, но он никогда не стремился стать одним из них. Он относился к карточной магии как к хобби. После каждого показа у него начинался нещадный тремор из-за неконтролируемого волнения, так о каком профессионализме могла идти речь?

— Какая разница? Ты уже подписался на это и теперь не отвертишься. Выступать придётся.
— Нет, нет, нет, — замотал головой Вадик. — Эта дичь какая-то!
— Послушай! Если ты откажешься, он разозлиться, а если он разозлиться – быть беде!
— Я даже не знаю кто это!
— Ты не помнишь, дружище, а это разные вещи. На самом деле, ты прекрасно его знаешь, равно как и он тебя.
— Этого не может быть, — усмехнулся Вадим. — Ты меня разводишь, Игорь, не знаю для чего, но это так.
— Вадик, думаешь мне доставляет удовольствие разжёвывать одно и то же? Поясняю ещё раз: ты уже не впервые забываешь, что мы делаем и зачем, а я выгляжу кретином, рассказывая как обстоят дела! Соберись! Возьми себя в руки и помни, что ничего нельзя менять, хорошо?
— Какая-то чушь, — не унимался Вадим.
— Это наша работа! Никаких казусов, запинок и прочего дерьма произойти не должно. Ты обязан быть на высоте, хорошо?
— А что там за публика?
— Да такие же, как и он, серьёзные ребята, высокопоставленные лица и тому подобное. Но переживать не следует, потому что у тебя всё получится.

Сердце трепыхалось в груди, желая выскочить наружу и ускакать за тридевять земель, лишь бы не испытывать жесточайший стресс, окутавший тело. Искать ответы в кулуарах памяти было бессмысленно, никакие усилия не помогали вспомнить события, предшествующие этому моменту. Как он ни старался откопать нечто полезное, ничего не получалось. Не возникало даже туманных образов, из которых имелся бы шанс сложить воедино картинку прошлого и понять, что же всё это значит.

— А как я буду показывать фокусы, у меня даже карт с собой нет!
— Сзади лежит сумка, с которой ты прилетел, — сообщил Игорь. — А ну-ка взгляни, что там у тебя собрано.
— Откуда я прилетел? — спросил Вадим, попутно оборачиваясь и нащупывая чёрный массивный предмет.
— Из дома, — хмыкнул друг.

Сумка оказалась тёмно-синим рюкзаком, с надписью «МЕНЯТЬ ЧТО-ЛИБО ЗАПРЕЩЕНО», написанной крупными белыми буквами посередине. Вадим узнал собственный почерк, отчего задумался ещё больше, продолжая отчаянно и безуспешно пытаться прояснить для себя хотя бы что-то из всей этой цепочки фантастических недоразумений, свалившихся ему на плечи за эти непредсказуемые мгновения.

Он нервно расстегнул молнию, опустил руку вовнутрь и принялся извлекать содержимое.

Небольшой чёрный футляр, с надписью «Цифуранский карандаш». Водоворот оттенков «Туш "А"», упакованный в аккуратную деревянную коробочку. Памятка строителя дамб, девяносто восьмого года издания. Смокинг от известной луизианской компании «Архангел», бережно завёрнутый во фланель. Пресс для наручных часов, лунные камни и... да! Игральные карты. И не одна колода. И даже специальная, для особых фокусов.

Выходит, он действительно готовился. Колоды были его, купленные не так давно в специализированном магазинчике, в этом не было никаких сомнений.

Почему же он не помнит всего остального, самого важного? Почему ему недоступно объяснение того, как он сюда попал и что здесь делает? Откуда эти несвоевременные провалы, и что скрывает его друг?

— Игорь, сейчас же рассказывай, что происходит!
— Ты нашёл карты?
— Нашёл, это-то и странно!
— Что здесь странного? У тебя же сегодня шоу.
— О чём ты не договариваешь?
— Вадик, — вздохнул Игорь, — со временем ты всё вспомнишь, верь мне. Рассказывать подробности – пустая трата времени, слишком это запутано получается. Лучше сконцентрируйся на представлении. Разминай пальцы, прорепетируй фокусы и успокойся. Ничего страшного не случилось, мы просто работаем.
— Работаем?! — воскликнул Вадим, раздвинул в стороны руки. — И где же мы работаем? Скажи хоть, где мы едем?
— Мы на Южном полюсе, дружище, — объявил друг твёрдым голосом. — Проезжаем по огромному куску льда, на специально оборудованной машине. Звучит неправдоподобно, не спорю, но, тем не менее, всё так и есть.
— Не может этого быть, — повторного пролепетал Вадим. — У меня галлюцинации. От чего-то лютого.
— У него дворец внутри ледника. Мы скоро начнём снижаться.
— Игорь, это невозможно! Какой дворец?
— Невозможно то, что с нами произошло, Вадим, но мы должны вернуться.
— Так давай вернёмся! Разворачивай грузовик, и поехали отсюда!
— Это куда?
— Обратно! Пусть они там одни празднуют!
— Не тот случай, дружище. Мы никуда не сможем деться. Это ледник, понимаешь? Ты только что прилетел на частном самолёте, которого здесь уже нет. Свалить отсюда у нас есть шанс только тогда, когда выполним работу. Точка!

Через несколько минут конфигурация местности стала меняться в парадоксальную сторону. Путь, по которому они двигались, начал плавное погружение внутрь исполинской ледяной массы, тогда как остальная её часть оставалась такой же ровной, как и была до этого. По мере движения они углублялись в твёрдую глыбу, с каждой секундой оседая в своеобразный проход до тех пор, пока его стены не достигли огромный высоты и не нависали над ними словно перекрытия древнего лабиринта, некоего восьмого чуда света.

— Ну как тебе? — осведомился Игорь, зажигая фары, чтобы осветить впереди дорогу. — Поражает воображение, да?
— Больше поражает моё состояние, а не это ущелье. Ни фига не соображаю, трясёт всего.
— Хватит загоняться.
— Ага, думаешь это легко? Страшно – не могу!
— Мне тоже страшно: чёртова тачка должна ехать быстрее, мы уже давно должны быть там. Наслаждайся пока видами, чай здесь ни разу не был.
— Я здесь не бывал? — удивлённо переспросил Вадим.
— Нет. Мы работали с тобой на материке, а потом он перевёл меня сюда. Я тут уже как неделю, наверное.
— И что мы делали?
— Разные поручения. В основном, я занимаюсь транспортом, а ты обрабатываешь его личные бумаги. Вчера он объявился и предупредил, чтобы я тебя встретил. У меня за сегодня это уже четвёртая ходка – гости прилетали. Эта машина что-то вроде комфортабельного автобуса. Там, сзади, найдётся места для десятерых, но из кабины не увидишь.
— Слушай, а если я облажаюсь, что будет?
— Трудно сказать. Фантазия у Эдуарда Валентиновича бурная, может выдумать всё что угодно. Но я думаю, что он заключит тебя на сутки в холодную комнату. Это весьма мерзко, но терпимо.
— Что за комната такая?
— Она у него в подвале. Ледяные стены, ледяной пол, никакой воды, еды, туалета. Вот как хочешь, так и тусуйся.

Говорят, что страх может парализовать человеческое сознание. Но это ещё не всё. Страх обладает возможностью накинуть на тело невидимую сеть и потуже её затянуть, лишая человека двигательных функций.

Вот и тело Вадима было скованно оковами тяжёлого смятения. Оно заставляло сжимать голову в плечи, вызывало в ногах мандраж и призывало желудок молниеносно крутиться вокруг таза, не давая расслаблено сидеть, умиротворённо наслаждаясь ландшафтом за окном, не говоря уже о каких-либо репетициях. Да ещё и звук выхлопной системы, отражаясь от стен и превращаясь в оглушающий бас, изрядно давил на виски, не позволяя собраться с духом.

— Видишь огни впереди, — указал Игорь. — Вот мы и на месте.

Удивительный каньон заканчивался тупиком квадратной формы, территория которого имела площадь трёх футбольных полей.

Тот самый дворец, о котором несколько раз упоминал друг, находился в центральной части и представлял собой двухэтажную резиденцию, выполненную в стиле барокко. По его монолитному фиолетовому фасаду растянулись белые колоны и тонкие изящные пилястры, светло-голубого оттенка, превосходно сочетающиеся с окружающим ледяным фоном. Над арочными окнами были установлены различные маскароны, передающие образы богов и ангелов, а контур здания обрамляла электрическая гирлянда, сверкающая ярко-оранжевым цветом, создавая ощущение того, что на дворе наступил Новый год, но Вадим понимал, что это не так, и от этого становилось невыносимо уныло.

Игорь свернул направо и проехал вдоль застывшей стены, а затем загнал машину на широкую стоянку, оборудованную навесом. Заглушив мотор и просидев несколько секунд безо всяких движений, он проговорил:
— Мы с тобой уже горячо поприветствовали друг друга после самолёта, но ты же ни черта не помнишь, поэтому скажу ещё раз. Я очень рад, что мы снова вместе. Серьёзно. Вдвоём это всё проще пережить, и что бы ни случилось, финал будет счастливым.
— Финал чего?
— Положения, в котором мы оказались. Когда ты очухаешься, то поймёшь мои слова. А сейчас особо не паникуй. Это не поможет. Попытайся максимально адаптироваться. Вот увидишь, у тебя активизируется мышечная память, и представление пройдёт на ура.
— У меня скорее диарея активизируется, — вздохнул Вадик.
— На улице минус двадцать пять. Надевай куртку, хватай рюкзак и идём.

2.

На суровой, пронизывающей до костей стуже, размерено шёл снег, падая на землю крупными хлопьями. Вадим устремил глаза ввысь, всей душой мечтая улететь за границы давящего на него безумия, и внимательно осмотрел грандиозные масштабы окружающей панорамы.

Цельные нерушимые глыбы, освещённые светодиодными прожекторами, расставленными по периметру, вздымались чуть ли не на двадцатиметровую высоту и напоминали застывшие вековые волны. Несмотря на то, что они выглядели угрожающе и даже агрессивно, оторвать взгляд от такой околдовывающей природной декорации было крайне затруднительно. Монументальность этого места зашкаливала. Всё вокруг олицетворяло собой дух власти, подчёркивало неизмеримый авторитет человека, решившего воздвигнуть на далёкой окраине мира роскошное имение.

Шагая по просторной аллее, вдоль которой были размещены безликие ледяные фигуры, подсвеченные тёмно-бирюзовым цветом, Вадим окончательно поверил в то, что присутствует здесь реально, а не вымышлено. Сейчас он чувствовал каждой клеткой своего тела причастность к развивающимся событиям и уповал лишь на то, что память, которая соизволила бессовестно его покинуть в такой ответственный момент, очень скоро объявится и придаст ему не просто отваги и решительности, а вернёт самое ценное – понимание происходящего.

Подойдя к массивным дверям, Игорь потянул за золотую дугообразную ручку, после чего, минуя узкий пролёт, они вошли в компактное помещение с высоким потолком и мраморным полом, инструктированным перламутром и чёрным ониксом. На облицованных парагоном стенах красовались многочисленные картины известных художников, одну из которых Вадим сразу узнал. Это был «Шторм на Галилейском море», кисти Рембрандта. Она застряла в уме после просмотра какого-то фильма и сейчас казалась единственным союзником в этой загадочной червоточине, которая беспощадно дезориентировала его каждое мгновение.

Появившись не пойми откуда, методично передвигая короткими ножками, навстречу к ним спешил сутулый старик, одетый во фрак. Подойдя ближе, он тактично преклонил голову в знак приветствия и хрипло проговорил:
— Здравствуйте, Вадим Романович.
— Добрый вечер, — ответил Вадик, не имея ни малейшего понятия вечер ли сейчас или ещё день.
— Как добрались? Игорь Борисович не сильно утомил вас в дороге?
— Ни капли.
— Все с нетерпением ожидали вашего приезда.
— Как настроение у Эдуарда Валентиновича, Феликс? — поинтересовался Игорь.
— Изумительное, — коротко поделился дворецкий. — Снимайте верхнюю одежду, я отнесу её в гардеробную.

Прошла минута после его ухода, как из расположенной слева галереи вышел человек, в сопровождении двух грузных мужчин, – Вадим подумал, что телохранителей. На долю секунды, пока двери были распахнуты, из продолговатого зала, насыщенным позолоченным лепным орнаментом, послышались звуки классической музыки и бесчисленные монотонные голоса гостей, что бесспорно давало понять: празднование шло полным ходом.

— Скользящие во времени потоки мудрости наших предков предупреждают о том, что земные ценности ничего не стоят и важен лишь духовный потенциал личности. В этом что-то есть, не правда ли, ребята?
— Эдуард Валентинович, просим прощения, что слегка задержались, — объявил Игорь.
— Здравствуйте, друзья мои. Вадим, — обратился он к молодому человеку, — рад встрече.
— Здравствуйте, Эдуард Валентинович, — протараторил Вадик, хоть и видел этого человека как будто впервые. — С днём рождения вас.
— Весьма благодарен. Как долетел?
— Хорошо.
— Не скромничай, мой друг. Давид передал, что над Тихим океаном вы несколько раз попадали в воздушные ямы. Он изрядно понервничал.
— Он первоклассный пилот, — наугад сказал Вадим. — Я чувствовал себя в безопасности.
— Превосходно.

Именинник был крепкого телосложения и высокого роста. Стоя перед ними в элегантном чёрном костюме и бордовой рубашке, он прямо держал осанку, выставив кверху широкий подбородок, что намекало на абсолютное внутреннее спокойствие и уверенность в собственных силах. Да и к тому же большое квадратное лицо говорило о железном и закалённом характере.

Заведя руки за спину, хозяин дворца нарочито произнёс:
— Дисциплина – великая вещь. Она гарантирует благоприятный тот или иной исход событий. Проблема, казалось бы, застающая врасплох, решается быстрыми темпами, усилиями одного или нескольких человек, если дисциплина стоит на вершине сознания. Когда в умах людей витает безрассудство и леность, особо ничего не сделаешь и далеко не продвинешься. В чём причина вашей задержки, Игорь?
— Чуть подвела машина, Эдуард Валентинович.
— Чуть, слегка. Ты намерено употребляешь такие выражения, дабы сгладить впечатление от неприятного факта?
— Ни в коем случае.
— Слегка запоздать – это значит опоздать на пять минут. А вы опоздали на сорок.
— Извините, пожалуйста.
— Не извиняйся, мой друг. Уверен, ты делал всё, чтобы оказаться здесь как можно скорее. В чём, по-твоему, может заключаться нестабильная работа машины?

На секунду Игорь задумался, явно не ожидая услышать подобный вопрос.

— Причины могут быть разные. Нужно делать осмотр для точного ответа. Может воздушный фильтр загрязнился или со свечами что. Может неполадки с топливной системой. Нужно смотреть.
— Недопустимо, когда элемент работает с дефектом. При таком стечении обстоятельств, вся конструкция выдаёт некорректный результат, я такого не допускаю, — Эдуард Валентинович обернулся к своим охранникам. — Необходимо наказать виновных. Это заставит их относиться к своей работе более внимательней. Напомни, Игорь, кто отвечает за техническую эксплуатацию машины?
— Ну, — пролепетал тот. — Вообще-то я и отвечаю.
— Вот как? — Хозяин дворца пристально посмотрел на него, удивлённо вскинув брови. — Ах да, совершенно верно. Следовательно, виновник найден.
— Подождите, Эдуард Валентинович, это какое-то недоразумение, — запротестовал Игорь.
— Напоминаю: задержка составила сорок минут. Я волновался и даже планировал посылать за вами подмогу, — он снова повернулся к телохранителям, — ведь так? — Те утвердительно кивнули. — Ты называешь это недоразумением?
— Я не это хотел сказать.
— Тогда что же?
— Дело в том, что машина, до отъезда, была в исправном состоянии.
— Это невозможно.
— В каком смысле?
— В самом что ни на есть прямом, мой друг.
— Нет-нет, Эдуард Валентинович, послушайте, я говорю истинную правду – транспорт был на ходу.
— Убей не понимаю, кто дурак – ты или я?
— Да никто не дурак, — тихо вымолвил Игорь.
— Ты утверждаешь, что машина, до выезда, была в отличном состоянии, но на обратном пути обнаружился изъян, заставивший вас опоздать. В таком случае, откуда он взялся, если техника, до отправления, была исправна?
— Послушайте, Эдуард Валентинович…
— Получается, ты либо лжёшь, Игорь, — перебил его именинник, — либо являешься некомпетентным работником.
— Почему некомпетентным? — покраснел Игорь. — Эдуард Валентинович, этот вывод в корне ошибочен!
— Напротив, всё вполне логично. Посуди сам: или ты не провёл перед выездом проверку, которую был обязан провести, или же ты её провёл, но не заметил поломку, в силу своей безграмотности. Ну и зачем ты мне такой? Я не терплю халтурщиков.
— Эдуард Валентинович, на свете всё может внезапно поломаться.
— Не уводи разговор в это безвылазное болото. За всем требуется должный уход. При его наличии, внезапно ничего не ломается, а продолжает работать как швейцарские часы. Я просил вчера подготовиться на максимальном уровне. Если ты видишь, что транспорт требует ремонта, почему ты на нём уезжаешь? Это ведь не единственная машина в автопарке, ты мог взять другую.
— Так в том-то и дело, что машина была в порядке!
— Во-первых, не повышай голос, я прекрасно тебя слышу, а во-вторых, меня ты, похоже, слышать отказываешься.
— Бредятина какая-то, — фыркнул Игорь, не вытерпев твердолобости хозяина.
— Что ты сейчас сказал? — не поверил своим ушам Эдуард Валентинович.
— Послушайте, ну правда! Неужели вы думаете, что работая на вас, я бы позволил себе расслабиться? Ваша критика, Эдуард Валентинович, несправедлива! Я осматривал машину, и уверяю – всё работало безотказно!
— Ты перешёл черту, Игорь. Видит бог, я не желал прибегать к тяжёлым репрессиям, но ты вынуждаешь меня поступить именно так.
— Эдуард Валентинович…
— Замолчи и внимательно слушай. Запомни раз и навсегда: никто не смеет называть бредятиной то, что я говорю. Я не требую от тебя всеобъемлющей любви и слепого преклонения. Я лишь хочу, чтобы ты, как и остальные служащие, подчинялся дисциплине. Это не такое уж и сложное условие. Считаю, что десять часов в холодной комнате вразумят твою голову, и отныне ты будешь сдержаннее в эмоциях и серьёзнее в своей деятельности.
— Эдуард Валентинович!
— Всё, мой друг, — категорично отрезал именинник. — Если ты хочешь оставаться им и впредь, то легко исполнишь это наказание.
— Эдуард Валентинович, — вклинился в разговор Вадик. — То, что сейчас происходит, для меня, если откровенно, весьма неожиданно. Игорь действительно ни в чём не виноват. Для него эта задержка и впрямь оказалась непредвиденной – он переживал всю дорогу. Давайте попробуем обойтись без расправ, тем более в такой знаменательный день.
— Вадим, добрая душа, благородно с твоей стороны встать на защиту товарища, но дело уже не в задержке, — ответил мужчина. — Печально, что всё произошло в мой день рождения, но это никоим образом не отменяет главного: нужно придерживаться дисциплины и следить за субординацией. — Он отошёл в сторону, открывая путь своим сопровождающим. — Уводите его.
— Эдуард Валентинович, — отчаянно протянул молодой человек. — Прошу вас, простите меня, я никогда не повторю подобного.
— Надеюсь на это, — сухо произнёс тот. — Поговорим позже.

Вадим должен был что-то сделать. Должен был в очередной раз вмешаться и попытаться уберечь Игоря от будущих мучений. Но пока охрана, схватив его под руки, двигалась в сторону выхода, выводя на леденящий холод, он размышлял лишь о том, что лучший друг никогда не курил сигареты. Эта странная догадка шустро вонзилась в голову, начав там яростно развиваться.

— Нельзя позволять себе передышку, пока работа не выполнена до конца, — медленно изрёк хозяин дворца, когда троица покинула помещение. — Иначе всё погрязнет в болотном хаосе безответственности.
— Куда его потащили? — спросил Вадим.
— В холодную комнату, — Эдуард Валентинович положил руку ему на плечо. — Не беспокойся: не думаю, что ты когда-то окажешься в ней. Ты более надёжнее, Вадим. Как себя чувствуешь?
— Я чувствую себя хорошо, — ответил Вадик.
— Вот и славно, — улыбнулся мужчина. — Впереди долгожданное представление, но для начала тебе стоит подкрепиться после долгой дороги. Идём, я провожу тебя к гостям.
— Игорь просидит в заточении десять часов, — задумчиво проговорил Вадим. — Что он должен уяснить для себя? Что обязан исполнять точно в срок любую вашу прихоть?

Именинник нахмурил брови:
— Не понял.
— Вся жизнь проходит под командованием кого-то или чего-то, — покачал головой Вадик. — Даже здесь.
— О чём ты, мой друг?
— Нет, Эдуард Валентинович, — твёрдо сказал Вадим. — Я никогда не был вашим другом и никогда им не буду.

Как Вадим не был другом Эдуарду Валентиновичу, так и Игорь не был приверженцем здорового образа жизни или ярым противником одной из самых вредных человеческих привычек. Просто так сложилось, что он не курил.

Но когда они ехали сюда, друг чадил как паровоз и Вадим спрашивал себя, почему сразу не обратил на это внимание. Вероятно из-за паники, других объяснений не было. Паника затуманила разум, переключив всю наблюдательность на внутренние ощущения, и он проморгал очевидный факт, который сейчас и раскрыл ему карты.

Самое первое предположение всегда верное.

С самого начала он был прав – всё вокруг было фикцией. Масштабной сказкой и необыкновенной фантазией, проработанной до крохотных мелочей его творческим мозгом. Ничего этого не было и в помине! Не существовало никакого дворца на Южном полюсе, ледника и курящего Игоря.

Вадим понял, что в это самое мгновение он находится внутри собственного сна, а это означало, что единственным хозяином положения являлся он сам. Это открытие настолько его воодушевило, что он с трудом сдерживал широченную улыбку на устах. Отныне первобытного, высасывающего всю энергию страха больше не существовало. Его место заняла необъятная радость, сочившееся чуть ли не из каждой поры его фантомного тела. Впервые в жизни он осознал себя во сне, что не могло не вызывать ликующего восторга.

— Мне не нравится твой тон, Вадим, — проворчал именинник. — Будь добр, объясни, о чём ты толкуешь?
— Уже неважно, нравится ли вам мой тон или нет, — беспечно сказал Вадик. — Всё должно было быть иначе.
— С такой наглостью со мной ещё никто не разговаривал, — нервно хмыкнул Эдуард Валентинович. — Быть может я и преувеличил, утверждая, что ты не попадёшь в холодную комнату. Если хочешь последовать за другом – милости прошу. Как только вернётся охрана, ты немедленно отправишься в это увлекательное путешествие.
— Она не вернётся.
— Что?
— Что слышали – она не вернётся.
— Да что ты себе позволяешь, а? — ошарашено спросил Эдуард Валентинович. — Я всегда считал тебя рассудительным человеком. Зачем ты заставляешь меня в этом усомниться?
— Ваша главная беда в том, что вы думаете, будто контролируете ситуацию. Но это не так.
— Уж не хочешь ли сказать, что контролируешь её ты? — злобно спросил мужчина.
— Вы совершили чудовищную ошибку. Вы наказали моего друга, который ни в чём не виноват. Этого я не могу простить.
— Правда? И что ты сделаешь?
— Я прерываю ваш праздник, и вы не в состоянии перечить.

Как только были сказаны эти слова, за пределами дворца послышался оглушающий треск, напоминающий раскат грома. На секунду земля дрогнула, проваливаясь вглубь, и с потолка, на голову Эдуарда Валентиновича, осыпалась щепотка белого камня.

Отряхнув волосы от песка, он впился в Вадика безумным взглядом и прокричал:
— Ты прерываешь не мой праздник, глупец! Одумайся!

Вадим не был жестоким человеком. Он всегда старался найти понимание с людьми, без труда проявлял эмпатию и доброжелательность, в любых жизненных ситуациях добивался принести только пользу, нежели вред.

Но в данный момент, зная, что только от него зависит будущее развитие его же вымысла, он хотел запечатлеть в своей памяти истинное разрушение, стать создателем грандиозной катастрофы и насладиться этим ощущением сполна.

Поэтому когда после второго пронзительного грохота, мраморный пол, не выдержав очередного землетрясения, разъехался в стороны, унося Эдуарда Валентиновича в образовавшийся бездонный колодец, он восхищённо улыбнулся, упиваясь собственной властью и безграничными возможностями. Достаточно было лишь помыслить действие, прокрутить его в уме, как оно тут же исполнялось.

Одетые в стильные костюмы мужчины и грациозные платья женщины, в ужасе выбегали из галереи, в надежде вырваться за пределы коллапсирующей резиденции. Всеобщий ажиотаж был настолько ярким и реалистичным, что Вадим не прекращал поражаться этой фантасмагории.

Словно по взмаху волшебной палочки, незаметно минуя толщу стен, он оказался на колком от мороза воздухе, невозмутимо шагая по той самой широкой алее, по которой шёл в особняк несколько минут назад, испытывая иррациональный страх и выбивающий из колеи кошмар.

А затем Вадим и вовсе оторвался от холодной земли. Медленно и плавно левитируя над просторной территорией, он поднял правую руку и щёлкнул пальцами, словно стоящий на сцене иллюзионист. Гигантские ледяные стены, окружающие дворец, издав неприятный скрежет и протяжный гул, тут же пришли в движение, смыкаясь навстречу, друг к другу, уничтожая и сминая всё на своём пути, погружая каменную постройку и изумлённых гостей в вечную мерзлоту потаённого рассудка главного архитектора этого места.

— Торжество окончено, — сказал молодой человек, предвкушая скорую возможность поделиться со знакомыми уникальнейшим опытом ясной осознанности в сновидении.

Он закрыл глаза и почувствовал, как его тело оказалось в центре неизмеримого сумасшедшего вихря, крутящегося с огромной скоростью, постепенно превращавшегося в сжатый комок кристально чистой космической энергии. Подумав, что вот-вот проснётся, Вадик расслабился, пропуская через себя ритмичную пульсацию и эластичные колебания, поступающие из водоворота резко нагрянувшей активности.

Он был готов вернуться в настоящий мир. В тот мир, где действовали истинные законы мироздания.

Однако оказался далеко не там.

3.

Белый цвет явно его преследовал, словно маньяк жертву, добиваясь залезть в мозг поглубже, впиваясь в нейроны цепким хватом, требуя покорности и безотказного смирения.

Вадим сидел за металлическим столом, недоуменно вращая головой, разглядывая светлые стены небольшой комнаты, в которой только что очутился. Пара стульев и неширокая дверь, справа от него, – вот и всё что тут было. В подобных помещениях ему не приходилось находиться раньше, даже во время собеседований на работу, и сейчас он испытывал лёгкое раздражение от собственного неведения.

Он не должен был здесь быть, если только речь не шла об очередном сне. Кажется, за одну ночь их снится около пяти или шести, Вадим где-то читал об этом, и снятся чуть ли не каждый день, просто человек не всегда о них помнит.

Хотя если это следующий сон, то как он сразу же осознаёт себя в нём? Ведь чтобы научиться так делать, требуются кропотливые ежедневные тренировки. Об этом он тоже читал в своё время.

Послышался резкий щелчок, прозвучавший в тишине пространства довольно громко, и узкая дверь наполовину приоткрылась, пропуская вовнутрь мужчину средних лет, одетого в чёрные брюки и рубашку.

— Здравствуйте, Вадим, — произнёс он бархатным голосом.
— Вы кто? — без предисловий начал тот.

Выдвинув второй стул из-под стола, незнакомец неторопливо уселся напротив, закинув ногу на ногу и сложив ладони в замок.

— Меня зовут Кратенбург А́нвой, — сообщил он. — Я глава департамента один-ноль-один. Мы с вами уже встречались не так давно.
— Не припоминаю, если честно.
— Совершенно верно. С ней есть небольшие проблемы, с вашей памятью. Мы были не в состоянии повлиять на её работоспособность, поэтому временами она исчезала.
— Не понял, — нахмурился молодой человек. — О чём вы?
— Больше всего пострадал гипокамп, — невозмутимо продолжал мужчина. — Также из строя выведены лобные доли и префронтальная кора. Из-за этого семантическая и эпизодическая декларативная память страдает и вызывает искажения в общем восприятии. Вам пришлось несладко, Вадим, это правда, но вы пытались бороться.
— Подождите, — замотал головой Вадик. — Как вы говорите, вас зовут?
— Кратенбург Анвой.
— Вы, вообще, кто?
— Я тот, кто заключал с вами договор. С вами и вашим другом Игорем. Он, кстати, продолжает его придерживаться.
— Какой договор? — нервно протянул Вадим. — Что вы несёте?
— Вы нарушили реконструкцию, а делать это категорически запрещено. Результат не заставил себя ждать: вы здесь, и у меня для вас плохие новости.
— Я сделал что-то нехорошее?

Кратенбург вздохнул:
— Человек возводит высокое здание, плотное и увесистое. Он рассчитывает каждый необходимый элемент, прорабатывает водо- и теплоснабжение, проводит вовнутрь электричество. Всё сделано грамотно. Скоро здание заселят люди и будут полноценно жить, ни о чём не беспокоясь. Радость и благодать. Но на начальном этапе, человек совершил ошибку. Он залил фундамент, не соответствующий объёмам сооружения. Проходит время и под напором огромной массы бетон крошится, расползается в разные стороны, вызывая тем самым разрушение всей структуры. Как вы считаете, Вадим, можно ли сказать, что этот человек сделал что-то нехорошее?
— Что всё это значит? — спросил Вадик. — Где я нахожусь?
— Или такой пример, — как ни в чём не бывало, продолжал мужчина. — Судостроительная компания спроектировала огромный корабль. Её представители во всеуслышание заявляют, что лайнер непотопляем, несмотря на то, что сделан из железа. Один из руководителей этой компании присутствует на первом рейсе и просит капитана увеличить скорость до максимума, чтобы весь мир видел: эта посудина и впрямь уникальна. Но вот корабль натыкается на айсберг и тонет, унося жизни большого количества людей. Тонет из-за того, что скорость была на пределе, и экипаж не успел адекватно среагировать на угрозу. Как, по-вашему, руководитель сделал что-то нехорошее?
— Я прошу ответить на мой вопрос, где я нахожусь? — недовольно повторил Вадим.
— В коме, — сказал Кратенбург.

Его вид излучал неподдельное умиротворение. Он буквально был пропитан безмятежной идиллией, со стойкой невозмутимостью. Он был уверен в том, что говорил, уверен на все сто процентов. Его овальное лицо, с небольшой аккуратной щетиной, сохраняло полное спокойствие, а в глазах застыло искреннее сожаление.

Вадим обомлел от услышанного. Его тело вновь наполнилось тяжёлой тревогой, погружая в свои омерзительные объятия ещё и сознание, наполняя его многочисленными вопросами и тошнотворными мыслями.

— Как это понимать? — с дрожью в голосе поинтересовался он.
— Вы лежите в реанимационном отделении сто двадцать второй клинической больнице, в Санкт-Петербурге, — сообщил Анвой. — У вас кома третьей степени. На окружающий мир вы не реагируете, но техническая функциональность организма продолжает свою деятельность.
— Нет, вы лжёте, — истерично ухмыльнулся Вадик. — Такого не может быть. Как тогда я с вами беседую?
— Глупость, Вадим, — вместо ответа сказал Анвой. — Человеческая глупость не знает границ. Ощущая энтузиазм и невероятную эйфорию от реализации долгого проекта, человек заливает неправильный состав бетона. Он не совершает нечто нехорошее, он просто делает глупость. Точно такую же глупость сделал руководитель судостроительной компании. И точно такую же глупость сделали вы.
— Не понимаю, — пробормотал Вадик.
— Мой департамент даёт возможность возврата. Допустим, кто-то попадает в область между жизнью и смертью. Кома – это именно та область. Как быть? Когда кому-то суждено умереть – он умирает. Но вот человек оказывается в коме. Он и не умер, но и не жив. Внутренние органы работают, но толку от этого мало. Постигать неизвестное, приносить миру пользу, наслаждаться жизнью, человек не в состоянии. Именно в этот момент он попадает сюда.
— Вы хотите сказать, что Игорь тоже в коме?
— Совершенно верно, — просто ответил Анвой. — Мы создаём реконструкцию, даём вам задачу и предоставляем возможность возврата в реальный мир. В ваш мир, Вадим. Там, где живут ваши близкие. Все эти люди обеспокоены вашим состоянием. Они не находят себе места, предполагая, что только медицина может вернуть вас обратно. Однако, это заблуждение. Единственное, что может вас вернуть, это выполнение задачи в нашей реконструкции.
— Какой?
— В той, где вы и были.
— В том дворце?
— Вам нужно было работать на одного человека, — пояснил Кратенбург. — Эдуард Валентинович также находится в коме, и также выполняет свою миссию. В чём её цель, знать лично вам, Вадим, не обязательно. Ответ на этот вопрос за пределами вашего понимания. Вы лишь должны были быть его спутником.
— Но ведь это был сон, — напомнил Вадик. — Игорь курил сигареты, а он не курит.
— Игорь курил в реконструкции, и в этом нет ничего удивительного, — скромно пояснил Анвой. — Мы связываем её с мозгом. Она влияет на него, создавая картинку и некую эвентуальность, для манёвров ваших непосредственных действий. Парадоксальность заключается в том, что мозг может менять саму структуру конструкции, воспринимая её как сновидение или галлюцинацию. Это проблема, которую невозможно решить, так как отключить человеческое воображение мы не в состоянии. Единственное, на что мы способны, это лишь предупредить человека о печальных последствиях такой практики.

На короткий срок Вадим замолчал, погружаясь в невыносимо мрачные раздумья, после чего внезапно спросил:
— А почему я в коме?

Он не знал, что на самом деле произошло, после того, как озвучил данный вопрос. Но ответ ему уже был не нужен. С этого момента он вспомнил.

Вспомнил абсолютно всё.

— Вы попали...
— В аварию, — докончил фразу молодой человек.

Кратенбург кивнул головой:
— Именно так.

Всё словно встало на свои места. Металлическая клетка, удерживающая прошлые события, растворилась, вбрасывая их в память безумным потоком ярких кадров.

— Мы возвращались из Красной Зари, от родителей Игоря, и столкнулись с машиной, недалеко от кольцевой, — прошептал Вадим. — Мы попали в аварию.
— Теперь вы осознаёте последствия своих действий? — медленно произнёс Анвой.

Вадим посмотрел на него с ужасом в глазах:
— Я изменил ход событий.
— Что делать категорически воспрещается, — напомнил Кратенбург.
— Боже, — Вадим закрыл лицо руками, — я поменял ход событий.
— Когда вы впервые потеряли память, ваш друг неоднократно пытался вам объяснить то положение, в котором вы с ним оказались.
— Да, я помню, — сказал Вадик. — Я помню, как спорил с ним.
— Вы пытались бороться, Вадим, — вновь повторил Анвой. — Вы подстраховались.

Это было правдой. Он подготовился. После первого приступа амнезии, он написал в своём блокноте целую поэму, рассказывая самому себе, что с ним произошло на самом деле. В реконструкции блокнот носил странное название «памятка строителя дамб», и сейчас, сидя за столом, Вадим вспомнил, как нашёл его в своём рюкзаке, по пути во дворец Эдуарда Валентиновича. Нашёл, но не раскрыл и не прочитал, что повлекло за собой непростительную ошибку.

Игорь предупреждал, чтобы он ничего не менял. Да и сам Вадим начертил на рюкзаке эту надпись, надеясь на тот момент, что данная заметка даст возможность плотно задуматься, выводя его на истинный путь.

Ничего не помогло. Всё оказалось бесполезным.

— Я нарушил договор, — пробормотал Вадим, — но сделал это не специально.
— К сожалению, это не имеет значения, — сказал Кратенбург. — В договоре точно указано: никаких изменений реконструкции. Ваше физическое, либо эмоциональное состояние, не учитывается. Здесь это не работает.
— Дайте мне ещё один шанс.
— Нет, Вадим. Что сделано, то сделано. Я не вправе предоставлять некие исключения. И даже если бы хотел – не смог. У меня нет необходимых ресурсов, и я не наделён такой властью.
— Пожалуйста, — взмолился Вадик. — Верните меня туда. Верните меня к Игорю.
— Зачем? — поинтересовался Кратенбург, сморщив лоб.
— Я хочу обратно домой, — ответил молодой человек.
— Для чего?
— Для того чтобы жить.
— Рано или поздно все умирают, Вадим, — сказал Анвой. — Умирают стариками или молодыми. Кто-то, вообще, накладывает на себя руки, убегая от несуществующих проблем. По воле случая, я могу пообщаться с такими персонажами. Когда до них доходит весь ужас их нелепого поступка, они просят вернуть их назад, молят о возвращении в привычный для них ракурс, на несгораемую константу прямой, и не понимают, что она уже давно сгорела, а прямая и вовсе растворилась в вечности.
— Кратенбург, прошу вас, — прошептал Вадим. — Всего один шанс. Ведь я не виноват, что потерял память.
— Но и мы не виноваты, — проговорил Анвой.
— Я не виноват! — закричал Вадим, после того, как из его глаз потекли слёзы. — Я не хотел этого!

Обратной дороги не было.

Он помнил, как Кратенбург, при первой встрече, делал акцент на главном пункте договора. Он помнил Эдуарда Валентиновича, который, за время службы, всегда был к нему снисходителен. Помнил, как разговаривал с ним о возвращении и как предложил выступать на его дне рождения. Ты прерываешь не мой праздник, глупец! Одумайся!

Он сглупил. Сглупил по-крупному.

И когда слёзы прекратили литься, Вадим уставился в пол, мечтая исчезнуть из этих стен, увидеться с родными и сказать им, что он жив, и отныне всё будет хорошо.

Кратенбург поднялся:
— Прощайте, Вадим.
— Что со мной теперь будет?
— Вас ожидает погружение внутрь, в пустоту, — Анвой двинулся к выходу. — Ваше время пришло.

Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

***

Он стоял посреди дороги, на главной улице маленького городка. Прямо перед ним было расположено двухэтажное кирпичное здание, являвшееся серым унылым и давным-давно забытым людьми родительским домом. Здесь Вадим и появился на свет.

Вокруг не было ни души. Его окружали лишь стоявшие в ряд ветхие строения и массивные деревья, пребывающие в печальной неподвижности. Над головой светило солнце. Было жарко.

Он повернулся в нужном направлении и отправился к своей многоэтажке, где прожил первые пятнадцать лет своей жизни.

Он шёл вперёд, осматривая местность, и вспоминал, как ходил по разбитым тротуарам этой улицы в школу и обратно. Он никогда не ездил на автобусах. В те мгновения пешая двухкилометровая прогулка в одиночестве представлялась интересным приключением.

Череда построек закончилась, и теперь справа от него находилась территория бывшего завода, а слева огромный зелёный луг, в конце которого возвышался широкий холм, где и обосновался его родной район.

Он стоял перед полем и видел вдалеке, среди многочисленных панелек, два верхних этажа своей пятиэтажки. Синее небо и яркая природа пробудили внутри Вадима ностальгию по тем временам, когда он мальчишкой мчался по тропинкам домой и придумывал песню об облаках. А зимой он едва проходил через этот участок, так как лежащий повсюду снег, отражая солнечный свет, безжалостно его ослеплял. Это было дивное время, которое безвозвратно кануло в небытие, вместе со всей гаммой радостных ощущений.

Он прошёл по мягкой почве несколько шагов и оцепенел. Огромный кусок пространства – то самое место, где был его район – растворился в непроглядной темноте. Страшное пятно разрасталось, погружая в свои контуры близлежащие окрестности, а затем резко начало проявляться со всех сторон, уничтожая до боли знакомый ему пейзаж, вместе с небом и яркими лучами.

Вадим в панике повернулся назад и побежал, до конца не понимая, куда нужно двигаться и каким образом он может спастись. Он просто бежал прямо по дороге, временами оглядываясь назад и наблюдая, как чёрная материя стремительно движется за ним, пожирая мир его детства, мир, в котором он вырос.

Он твёрдо решил не сдаваться, однако очень скоро силы были на исходе, и он заметно уменьшил темп, тогда как мрак за его спиной всё больше набирал обороты.

В голову вонзилась страшная и вполне очевидная догадка: он не выдержит этой гонки. Убежать от этой бездны невозможно, да и некуда. Это физически невыполнимо.

Но он бежал. Крича от страха и мысленно призывая Бога пощадить его, он бежал не останавливаясь. Ровно до того момента, пока дьявольская чернота не настигла его.