Я остаюсь

Иногда видим комментарии от разных людей, в том числе и от тех, кто за границей: «Вы такие позитивные! Мы-то уже думали, вы там совсем!» Мы – не совсем.

2023-06-30T13:59:59.517Z

Интервью с Арсением Пастуховым - руководителем екатеринбургского
Ресурсного центра для ЛГБТ*

*7 октября 2022 года Ресурсный центр для ЛГБТ внесли в реестр незарегистрированных общественных объединений, выполняющих функции иностранного агента.

Уральская специфика состоит именно в том, что у нас очень активные в разных сферах люди. У них и политическая активность большая – например, сейчас очередной суд над Ройзманом, и какая-то реакция общественности на это есть всегда. Можно вспомнить и другие события. А вообще у нас достаточно высокая протестная активность: обычно мы идем где-то на третьем месте после Москвы и Питера.

На Урале много инициатив, и они очень дружные. Одних ЛГБТК-инициатив у нас четыре штуки: мы оказываем всестороннюю поддержку квир-персонам. Например, есть организация «Справимся вместе»: это всероссийская сеть взаимопомощи для персон, которые пережили абьюз именно в ЛГБТК-отношениях. С этой темой до сих пор работают очень мало. Есть организация «Турмалин» и инициатива «Жива». К тому же, мы не чувствуем себя в изоляции и от других ЛГБТК-инициатив в России – у нас есть возможность поддерживать с ними связь. Мы очень благодарны другим активист(кам) за то, что они создают хорошие условия и готовы с нами сотрудничать, и мы можем что-то создавать вместе. Нас много, и я думаю, это тоже благодаря гражданской активности.

Мне кажется, это вещи, связанные и с культурным уровнем. У большинства людей Екатеринбург ассоциируется с промышленностью и заводами, и это действительно так – у нас до сих пор функционирует много предприятий. Но это еще и университетский, студенческий город, а студенты обычно – очень активный слой населения. Я думаю, что с этим тоже многое связано: людям нужно открытое образование и обмен знаниями.

Я, конечно, не скажу, что у нас нет проблем, но, думаю, относительно других регионов России мы можем чувствовать себя чуть более свободными – свободнее, чем Москва и Питер. У нас иногда полегче, чем в столицах. Конечно, в последнее время бывают инциденты, связанные с иноагентством, но это специфика времени. Екатеринбург сейчас сильно меняется, я как будто вижу в нем два параллельных процесса. С одной стороны, есть консолидация гражданского общества, многие идеи негласно объединяют, действует много независимых СМИ с принципиальной позицией: они свободно освещают информацию, насколько могут.

Это приятно: когда выходили декабрьские законы, у многих ЛГБТК-активист(ок) было подозрение, что сейчас наступит информационный вакуум, потому что СМИ откажутся писать из-за рисков. Я был уверен в том, что местные СМИ не откажутся: я видел их позицию после того, как случился февраль 22-го, и понимал, что это очень достойные люди в плане приверженности своей профессии.

Но, с другой стороны, есть и грустные моменты. Лично мне важно оставаться в Екатеринбурге, но иногда я понимаю, что какие-то частички города за последний год я потерял. Например, уехали друзья и знакомые, которые очень сильно ассоциировались с этим местом, коренные екатеринбуржцы, патриоты не только города, но и отдельных его районов. У нас, например, половина коллектива с Уралмаша, это какой-то очень квирный район. Меняется и визуальный код города – появляется определенная символика, воспринимать которую бывает сложно. Тем не менее, я оптимистично смотрю именно на человеческие взаимосвязи, которые остаются.

Каждый решает для себя. Есть большая разница между теми инициативами, которые продолжают действовать из России, и теми, кто частично или полностью релоцируется и действует удаленно. Инициативы, которые действуют удаленно, могут больше себе позволить, и это большой плюс: я вижу, что они пользуются этой привилегией на благо сообществу, которое остается в стране. Это очень важно. А нас, оставшихся, довольно много, и мы должны как-то лавировать между теми возможностями, которые у нас есть. Мы можем физически протянуть руку помощи тем, кто в этом нуждается, но при этом нужно учитывать риски. Есть инициативы, которые меняют позиционирование и язык подачи, стараясь лавировать в этом поле. Мы, если честно, пока ничего особо не меняли. Конечно, мы смотрим иногда на свои материалы и оцениваем: вот тут совсем пропаганда, а вот это, по нашей логике, вроде бы нейтрально.

В этом году, уже после принятия закона, нашей группе ВК пришла претензия от Роскомнадзора. Тогда уже пошла волна подобных рассылок всем ЛГБТК-инициативам. Я написал письмо в Роскомнадзор с помощью наших юристов и спросил, что не понравилось. Они прислали ответ, что все материалы, которые им не нравились, уже удалены, а остальные им нравятся. На самом деле было сложно понять, что произошло. Техподдержка ВК написала, что они не знают, что это за материалы. Роскомнадзор написал, что они уже все удалили. Только потом мы выяснили, что администрация ВК удалила часть наших публикаций самостоятельно – значит, они знали, хотя отрицали это. Там были древние материалы, частично касающиеся транс-перехода несовершеннолетних и группы «Дети 404», опубликованные, может быть, в 2013 году. Мы вообще забыли, что эти материалы существуют. Получается, что администрация ВК их удалила, а мне сказали бережно хранить письмо от Роскомнадзора о том, что им все нравится в наших материалах и они не имеют претензий.

На самом деле я не думаю, что нельзя будет вообще ничего писать. Очень расстраивало принятие этого закона, выходили очень трагические публикации у либеральных оппозиционных СМИ с посылом «Больше нельзя писать про ЛГБТ». А мы с этим совсем не согласны и считаем, что писать можно. Мы не согласны и с термином «пропаганда». Конечно, люди боятся рисков. Раньше, например, мы могли сотрудничать с бизнесом и какими-то видимыми организациями, а сейчас многие боятся. У нас уже был подобный инцидент: мы искали новое помещение для комьюнити-центра и столкнулись с отказами именно из-за выхода закона. Конечно, для нас это было нелегко.

Тем не менее, мы можем продолжать свою деятельность: сами по себе помощь и консультирование не запрещены, и мы всегда напоминаем об этом. Закон может запрещать нам какие-то формулировки, но он не запрещает деятельность ЛГБТК-активистов в целом, поэтому мы ее продолжаем. Включение в реестр иноагентов мы вообще восприняли как технический момент. Не сказать, что мы с этим согласны – конечно, это все ужасно несправедливая история, но внутренне мы были к ней готовы.

Когда это случилось, мы хорошо сработали как команда. На первом собрании я спросил: «Как вы себя чувствуете? Есть ли вообще тревога и волнение? Может, о чем-то хочется поговорить, какие-то эмоции выразить?» Конечно, никто не радовался. Хотя у нас много знакомых иноагентов, и некоторые даже праздновали включение в реестр. Мы отнеслись к этому как к рабочему моменту.

Да, теперь есть дополнительные сложности и ограничения, которые потребуют затраты больших ресурсов. Сложно с маркировкой, которая не всегда достаточно ясная, сложно с трактованием каких-то норм. Сейчас вышли поясняющие законы, но сложности остаются. Мы ежеквартально отправляем отчетность, но к этому, в целом, тоже можно привыкнуть. Мы считаем, что не занимаемся политической деятельностью, поэтому ее не указываем. У нас социальный проект для людей, которые оказались в сложных жизненных ситуациях и столкнулись с определенной стигматизацией.

Недавно я ходил в Роскомнадзор, потому что на меня составили протокол из-за отсутствия маркировки на одном из наших постов. Это вышло случайно – там была картинка с отдельной текстовой подписью, и на ней маркировки не было. Обычно, конечно, маркировка у нас есть везде. А визуальные материалы, те же картинки, особенно в этом законе не регламентированы. Мы тогда оспаривали иноагентство, решение еще не вступило в силу, поэтому мы хотели приостановить протокол, но в этом нам отказали и отправили его в суд. Возможно, меня оштрафуют, и это расстраиваюсь, честно говоря. Это очень формальная придирка, которая существует просто для того, чтобы усложнить нашу деятельность.

Если говорить конкретно о нашей инициативе, варианта уезжать не было. «Выход», например, поступил иначе – но это абсолютно без осуждений. Они суперкруто построили свою деятельность, и это пример для многих. Но мы понимали, что не сможем идти таким путем, потому что очень связаны именно с региональной уральской идентичностью. Нам важна связь с этим городом, пространством и нашими благополучатель(ницами). Комьюнити-центр – одно из популярнейших наших направлений, самостоятельный проект, очень важный как физическое пространство для тех, кто к нам приходит. Иногда это единственное место, где люди вообще могут почувствовать себя в безопасности, и в эти моменты мы понимаем, что наше физическое присутствие здесь важно. Во-первых, ты находишься в одном контексте с персонами, кому помогаешь, и говоришь с ними на одном языке. А во-вторых, те, кто уехали (даже мои знакомые и друзья), говорят о том, что они очень сильно чувствуют связь, и это тоже важно для них.

Работать из-за границы возможно, и иногда это действительно дает преимущества. Но преимущества есть и у тех, кто остается. Это совершенно отдельная история. Ты можешь приехать, например, куда-то по экстренной помощи, или повести человека в медицинское учреждение. Ты можешь это сделать, потому что здесь находишься, и это ценно тоже – физические и ментальные возможности, которые дает присутствие в одном пространстве.

Если говорить о себе, то, наверное, у меня очень сложный путь. В феврале 2022-го мы обсуждали, что делать, потому что было абсолютно не понятно, что произойдет. Но тогда у меня были обстоятельства, связанные с чужим здоровьем. В начале нашего интервью приходил котик – у него тогда была онкология, и он получал терапию. И когда мне начали писать: «Ты куда-то собираешься ехать или нет?», я ответил: «Я не поеду, потому что коту нужна медицинская помощь, и я не уверен, что смогу ее обеспечить где-то еще». Но с того времени я смог выдохнуть, еще раз подумать и принять решение окончательно. То есть, я не вынужденно остался. Мы закончили лечение, все хорошо, и дальше могли бы уехать, но решили, что останемся. Для меня очень важна поддержка партнера, которую я получил в этом вопросе. Ему тоже было тревожно и нелегко – в том числе, из-за рисков, которым я подвергаюсь. Но когда он полностью поддержал меня в решении остаться, это стало огромным облегчением.

Если говорить о том, что меня поддерживает еще, нужно сказать о родных и близких, которые тоже остаются, с кем я могу увидеться физически, с кем живу, с кем постоянно общаюсь. Это люди и какое-то свое пространство – места, куда приятно приходить и возвращаться потом. Например, Ельцин-центр – очень хорошее место. Есть и другие места, которые дороги для меня и связаны с моей жизнью. Все это очень поддерживает.

Есть активист(ки), которые вынуждены уехать – допустим, если их преследуют. Я думаю, что если человек принимает решение уехать, то он не может позволить себе остаться, потому что, если мы поступаем именно так, значит, иначе просто не получится. И то, что я все еще могу позволить себе остаться, я ощущаю как какую-то привилегию. Возможно, я еще не столкнулся с теми рисками, с которыми столкнулись эти люди. Но вообще у меня есть четкие критерии. Я думаю, что пришлось бы уехать, если бы на меня завели уголовное дело. Потому что в тюрьме даже выжить сложно, и при этом какой-то пользы от меня тоже не будет. В этом смысле из-за границы можно сделать гораздо больше, поэтому тут выбор очевиден. Но пока я не сталкивался с такими рисками и, надеюсь, не столкнусь.

Поэтому я выбираю оставаться здесь. Повторюсь, что для меня и всей команды очень важна региональная идентичность. Важен город, который я уже могу называть родным – я живу здесь 15 лет. Важна возможность физически кому-то помочь, видеть этих людей и быть с ними, поддерживать тех, кто остается и не может уехать, говорить с ними о том, что я тоже здесь, о том, что это может быть выбором и о том, что мы можем жить дальше, делать что-то и помогать тем, кто рядом. Поэтому для меня решение остаться было важным.

Кажется, что жизнь полностью изменилась и я вместе с ней. Я научился быть внимательнее, в том числе к людям. Это тяжелая история, потому что ты учишься отличать своих от чужих.

Для ЛГБТК-персон это чаще всего история вообще всей жизни в российском контексте, к сожалению. Все поделились на «за» и «против», и я научился видеть и ценить людей, которые разделяют мои взгляды. Иногда они встречаются абсолютно внезапно: в такси или во фруктовом ларьке, куда я захожу за овощами. Как-то ожидаешь, что это должны быть активист(ки) с гражданской позицией и все такое прочее, но на самом деле нет – это могут быть абсолютно разные люди.

В целом, я достаточно спокойный человек, но в свете последних событий научился еще сильнее сохранять спокойствие и регулировать свое состояние. Было очень много всего неожиданного с начала войны – та же мобилизация, например. И я научился как-то пропускать эмоциональную реакцию, то есть начинать работать с проблемой раньше, чем реагировать на нее эмоционально. Я думаю, что это может быть защитной реакцией. Не знаю, насколько она здоровая – возможно, стоит работать со специалистами. Но об этом тоже как-то учишься думать – происходит какая-то саморегуляция, распознавание сигналов своей психики и всего организма. Они становятся очень неявными – на первый план выходит работа и то, что ты должен сделать. И из-за постоянно меняющейся реальности, за которой нужно успевать, ты иногда забываешь о себе, поэтому постепенно учишься быть внимательнее – после того, как столкнулся с последствиями.

Была вещь, которая поддержала меня в тяжелый период. Когда все началось, было много разговоров о том, что сейчас отключат интернет, что мы останемся без всякой связи, без ничего, один на один с пропагандой из телевизора. Эта история меня почему-то очень испугала. Я тогда читал мемуары и исследования немецкого филолога еврейского происхождения, который пережил приход к власти Гитлера. Он столкнулся с репрессиями, и у него не было никакой другой информации, кроме пропаганды, но он смог сделать из нее нужные выводы, правильно ее обработать. Это очень важный труд про язык пропаганды и про то, как с ним обходиться. Когда случился февраль 22-го, я прочитал эту книжку буквально залпом. Меня очень поддержала мысль, что люди живут в разные времена, в разных условиях и как-то учатся с этой реальностью взаимодействовать. Этот филолог, например, оставался в Германии все время, пока Гитлер был у власти, и выжил. Это вдохновляет. Вообще это очень сложная тема, потому что когда я думаю о людях, у которых нет выбора уехать или остаться, мне становится грустно и тревожно. Но тем не менее, я понимаю, что я остаюсь и они остаются – мы остаемся здесь вместе. Наверное, для меня просто важно сказать, что мы рядом, что можно обратиться за помощью к тем, кто тоже остался. Мне поэтому очень нравится идея вашего проекта, и я надеюсь, что как можно больше людей о нем узнают – как раз те, кто находится в ситуации вне выбора, это станет для них большой поддержкой.

Часто говорят о том, что в России никого нет, остались 1-2 единомышленника и все – а я бы советовал искать. Есть интернет, его никто не заблокировал, можно общаться онлайн. Например, у нас проходят онлайн-мероприятия, к которым можно подключиться, наши психологи(ни) работают онлайн, поэтому ЛГБТК-персоны могут обратиться к ним из любой точки мира. А вообще понимающих персон можно найти в абсолютно непредсказуемых местах. Я не пытаюсь навесить на людей ответственность за этот поиск, а хочу сказать, что иногда случаются чудеса, и ты встречаешь кого-то там, где не ожидал.

Наши инициативы открыты для всех вне зависимости от идентичности, мы пытаемся создавать безопасную атмосферу – для наших благополучатель(ниц) важно именно это. У нас действительно есть экспертность в создании безопасных пространств, потому что это необходимо для нашего сообщества в России. Если у вас в городе есть комьюнити-центры или ЛГБТК-инициативы, возможно, как раз в них будет комфортно.

Если говорить о надежде, могу только поделиться своим ощущением, что не могу ничего обещать – говорить, что когда-нибудь это закончится, все будет хорошо, или еще что-то в этом же духе. Я в это верю, это моя надежда, моя вера – и я могу только поделиться ей. По логике, вообще все должно когда-нибудь заканчиваться. Не факт, что скоро, но, тем не менее, мы видим изменения – часть из них нам не нравится, но есть и другие.

Самое важное, что мы можем делать – поддерживать. Когда все только началось, мы выпустили материал от наших психологов про самоподдержку для тех, кто не может уехать. Это был очень популярный материал – он взорвал интернет, в Инстаграме его репостили буквально все. Даже гомофобы, с припиской: «Этот материал про ЛГБТ, но не обращайте внимания на всю эту радугу, прочитайте сам текст, он правильный». Мы были рады тому, что материал кому-то помог – пусть даже персонам, которые сейчас не готовы воспринимать ЛГБТК-повестку, но тоже не могут уехать, и их это тревожит и фрустрирует. Им помог наш текст? Окей, очень здорово.

На группе поддержки, которую мы проводили, многие столкнулись с тревожностью и невозможностью уехать. Поэтому мы часто говорили о том, что важен правильный фокус: не на том, что ты чего-то не можешь, а на том, что ты можешь здесь и сейчас, что находится под твоим контролем.

Иногда задаешь человеку вопрос: «Что ты сейчас можешь сделать? Что ты контролируешь?». А он на эмоциях отвечает: «Ничего».

И можно начать разбираться с этим «ничего»: что-то же ты все-таки можешь определить. Например, что ты будешь на ужин. Начиная с таких маленьких вещей, в принципе, можно возвращать себе ощущение контроля хотя бы над частью своей жизни. Это очень важно, потому что, если потерять контроль полностью, до лучших времен можно просто не дожить. А мне кажется, сохраниться сейчас и в будущем – наша общая большая задача.

С новыми законами и обстоятельствами изменилось многое. Мы много работали и с темой мобилизации: проводили вебинары, выпускали материалы, консультировали персон. Очень большая работа была проведена по транс-сообществу – они оказались в некой серой зоне, и мы получили очень много заявок на консультации, чтобы обсудить, что вообще делать. Например, персона сменила гендерный маркер на женский, но когда-то у нее был военный билет. У нас очень несовершенная система, поэтому непонятно, куда придет повестка и на какое имя. Если на старое, то приходить или не приходить? Отвечать или не отвечать? А те, кто поменял гендерный маркер на мужской? Очень часто военный билет требуется, например, для оформления загранпаспорта. Тоже непонятно, идти ли сейчас в военкомат или это слишком опасно? Чиновники в таких ситуациях не дают разъяснений, потому что в их поле транс-персон вообще не существует. Мы, конечно, советовали отложить визит в военкомат, по крайней мере до момента, когда ситуация уляжется. Я не слышал, чтобы кого-то именно из Свердловской области мобилизовали, но знаю случаи, когда это случалось с мигрант(ками) и трансгендерными секс-работ(ницами). Насколько я помню, их удалось вытащить из этой истории. Но это показывает, что инциденты есть.

Ситуация неопределенности вообще очень ударила по сообществу. Возросло количество случаев смены гендерного маркера – во многом из-за того, что персонам нужно определяться, уезжать или нет. За границей поменять гендерный маркер еще сложнее, чем здесь.

Запрос на эмиграцию и релокацию новый и очень большой. У нас в регионе раньше такого не было, если сравнивать, например, с Петербургом. Город ближе к Европе, поэтому многие переезжали с намерением двигаться куда-то дальше. А у нас были скорее единичные случаи. Сейчас мы начали получать массовые запросы на консультирование по вопросам миграции и релокации, и для нас это новая повестка. Мы понимаем, что если есть запрос, то он во многом вызван ощущением тревожности и небезопасности у транс-персон. Я тоже консультирую и лично оказываю экстренную помощь персонам, и за это время впервые столкнулся с таким ростом суицидальных настроений. К нам обращались персоны в критическом состоянии, перед попыткой суицида или после нее. Мы срочно передавали такие запросы психологам, чтобы они были на связи. Увеличилось количество заявок на экстренную помощь, хотя пока сложно сказать, насколько это взаимосвязанные факторы. Многие люди чувствуют напряжение и давление, может быть, опосредованно, не очень ясно давая себе отчет в том, что сейчас происходит и как запускается механизм этих эмоций. А выражаться они могут по-разному – например, в дисфункциональных семьях может усугубляться насильственное поведение, в том числе и в адрес персон.

Пока я чувствую в себе силы работать здесь, я делаю выбор остаться и продолжать свою деятельность. Я понимаю, что это дискуссионный вопрос в плане бережности к себе и целостности. Я понимаю, что это может разрушительно воздействовать на мои ментальные ресурсы. Но мне важно делать то, что я делаю.

Я сегодня немного более пессимистично рассказываю обо всем, потому что день тяжелый. А вообще мы не теряем присутствия духа. Нам важно, что многие наши коллеги-активист(ки) тоже более позитивно смотрят на перспективы. Иногда видим комментарии от разных людей, в том числе и от тех, кто за границей: «Вы такие позитивные! Мы-то уже думали, вы там совсем!» Мы – не совсем.

После интервью, 29 мая, суд признал Арсения виновным и выписал штраф в
50 000 рублей.

«Я думала, кто для меня все эти люди, которым я пишу. Сначала не понимала, а потом поняла – это мои друзья.»

2023-06-06T14:29:23.006Z

Письма политическим заключенным — важный и доступный кажд_ой вид правозащитной деятельности. Мы поговорили с Л. — она рассказала нам, почему уже несколько лет ведет переписку с политическими заключенными, и что ей дал этот опыт.

Раньше я увлекалась творчеством, а во времена коронавируса поняла, что происходит в стране: про людей совсем забыли и каждый выживает, как может. Я следила за протестами в Хабаровске и в Беларуси, за митингами зимой 2021 года.
После них я смотрела прямые эфиры Дождя: там очень много говорили про людей в спецприемниках и про волонтеров, которые им помогают. Я обнаружила Telegram-каналы о помощи задержанным: там все было упорядочено и налажено. Волонтеры всегда заботились о том, чтобы людей встретили.

Когда были заведены первые уголовные дела, я была поражена. Я подумала о том, как людям тяжело и страшно, потом увидела информацию про конкретных задержанных и про то, что люди пишут письма. А когда я ознакомилась с «делом Сети», у меня было ужасное чувство, я как будто попала в ад. Я была шокирована тем, что в наше время такое происходит, что без доказательств дают такие большие сроки. В то время люди уже сидели в СИЗО, им писали письма.

Я написала пятерым фигурантам Дворцового дела. Трое из них мне ответили, началась переписка и появилось вдохновение. Сначала я писала, что происходит в моей жизни, потом появились общие темы.

Мне очень интересно, что будет в ответном письме. Они поднимают настроение и мотивируют делать дела. Главное для меня — сосредоточиться на той части человека, которая свободна. Это общение «от сердца к сердцу» — вне социальных сословий, вне гендерных понятий.

Это очень необычное и эксклюзивное общение, но при этом мы общаемся как живые люди — например, я могу написать о том, что меня расстраивает. Политзаключенные — совершенно разные люди, и чувства у них тоже разные. От кого-то письма весёлые и бодрые. Иногда, когда их читаешь, физически прибавляется энергия и силы.

Кто-то из них любит слушать рок так же, как и я, кто-то просит написать в письме текст его любимой песни, кто-то под впечатлением от какой-то книги, и можно общаться об этом.

Я думала, кто для меня все эти люди, которым я пишу. Сначала не понимала, а потом поняла — это мои друзья. Ну, а кто ещё? Если ты много о человеке думаешь, хочешь как-то его порадовать, что-то с ним обсуждаешь…

Мы обсуждаем повседневные дела — люди рассказывают, например, как прочитали про тренировки, и в камере теперь приспосабливаются — стараются тренироваться тоже. То есть, я стараюсь обращаться к человеку не с трагической точки зрения, что его посадили, а с той, что он все равно остается личностью, у которой есть желания и потребности. И даже когда они пишут письмо, у них получается отвлечься от всего происходящего.

Почему я пишу в бумажном формате? Можно наклеить на письмо наклейки — оно будет более веселым. В заключении ведь не хватает как раз ярких красок. Можно отправлять фотографии, тексты песен, ещё что-то полезное. Можно что-то самой нарисовать, начертить схему, как складывать оригами — то есть, дать людям в заключении возможность заняться чем-нибудь самим.

Иногда я пишу про свои впечатления о поездках в разные города или смотрю что-то про место, где жил политзаключенный, и ему о нем рассказываю.

Вообще по-разному бывает — люди, с которыми ты переписываешься, иногда в твою жизнь тоже приносят что-то новое. Иногда это что-то очень существенное, что многое в привычном укладе меняет. Иногда ты вдохновляешься тем, что люди занимаются спортом, и тоже думаешь лишний раз позаниматься. Иногда ты узнаешь новую музыку — я, например, познакомилась так с рэпом. До этого думала, что это просто какой-то ужасный набор слов, а оказалось, что есть очень неплохие исполнители и тексты со смыслом. Мне это очень нравится.

Также из писем я узнала, что сокамерники спрашивали у ребят, кто им все время пишет. Одному заключенному мы приносили передачки каждую неделю, письма писали. Его сокамерники спрашивали: «А кто это тебе всё пишет и передачи шлёт?». Он отвечал: «Я на митинг ходил, и вот теперь мне волонтеры шлют письма». Они видели, как люди поддерживают политзаключенных, и, наверное, сделали важные выводы для себя.

До ужасных событий 2022 года у меня была задача — помочь человеку держать связь с миром. Тюрьма — это место зла, и я хотела не дать человеку озлобиться. Между нами был обмен энергией, и это могло помочь. С некоторыми людьми я виделась вживую после выхода. А после событий 2022 года у меня совсем не осталось сил. В самом начале еще был сложный момент — я понимала, что те, с кем я переписывалась еще с Дворцового дела, точно никуда не уедут, они останутся в этой стране. Многие встретили февраль 22-го в заключении.

Несмотря ни на что, переписка в этот момент стала для меня большой поддержкой. Я писала ребятам о том, как мне страшно и грустно, и они меня понимали. Я знала, что им точно не все равно, что сейчас происходит в стране. Когда смотришь на то, как все делают вид, что ничего не происходит, начинаешь думать — может, я сошел с ума уже? Неужели только я переживаю? А в переписке понимаю, что нет. Я хотела уже это сводить это к минимуму, больше никому не писать, а получилось так, что это стало поддержкой, без которой я не смогла бы.

Я действительно была в ужасе от происходящего, и у меня совершенно не было сил писать новым людям. Где-то летом прошлого года я решила посмотреть, кто есть еще, и в тот момент многие люди уже были задержаны и сидели за посты, антивоенные плакаты… И это люди из других городов. До этого в Дворцовом деле были в основном Петербург и Москва, а сейчас добавились совсем другие, и новые еще прибавляются все время.

Еще сложно, что кому-то очень много внимания, а кому-то совсем нет. Люди почему-то думают писать тем, кто более медийный, и это очень грустно — что одни получают 100-200 писем в день, а другие совсем мало. Поэтому у меня другой принцип — когда решаю кому-то написать, выбираю не медийных. Сейчас, например, арестовали режиссерку Евгению Беркович, и я понимаю, что ей я писать не буду. Ей и без меня напишут сотни, и от моей открытки вообще ничего для нее не изменится. А для кого-то мое письмо станет большим праздником. Иногда люди пишут, что от твоего письма улучшилось настроение, и это реально круто. Это как раз не медийные люди, для них эта переписка очень существенна и дает силы.

Почему люди вообще пишут письма? Я думаю, у них есть эмпатия. Они готовы поставить себя на место другого человека. Плюс, это некий творческий процесс, маленькое произведение искусства. Я не обращаюсь к политзаключенным с жалостью, я смотрю на них, как на обычных людей, которые попали в беду и которым теперь нужна поддержка. Это сильные люди, которые продолжают заниматься спортом в заключении, и это мотивирует. Если обращаться к человеку только как к политзаключенному, то получается, все остальные части его личности ты игнорируешь. А я, наоборот, обращаюсь к нему как к живому человеку, который все время хочет что-то делать, пробовать новое, и как раз в этом его и можно поддерживать.

Чтобы не выгорать, я беру силы из внешнего мира — надо брать их отовсюду в жизни. В какой-то день на природу съездить, например. Заняться чем-то, что вдохновляет и нравится. Мне помогает, когда я общаюсь с другими волонтерами, кто пишет. Потому что в переписке получается много виртуального общения, а живое тоже нужно. Так вы можете поболтать здесь и сейчас, а не ждать, когда тебе ответят на письмо — компенсировать это таким образом.

Как узнать, кому можно написать письмо?

Росузник https://rosuznik.org/

Зона Солидарности https://t.me/solidarity_zone

Сервисы, через которые можно отправить письмо:

РосУзник Узник (rosuznik.org)

ФСИН-письмо Ф-ПИСЬМО официальные электронные письма лицам, содержащимся под стражей в учреждениях ФСИН России. (f-pismo.ru)

Зона-телеком Отправить письмо в колонию или СИЗО заключенному и получить ответ | Zonatelecom

День международной солидарности трудящихся – дополнительный выходной?

2023-05-01T17:18:46.193Z

А еще это повод поговорить о том, с какими сложностями/конфликтами сталкиваются сотрудники(-цы) из разных сфер в России и как изменились условия труда после 24 февраля 2022 года.

В этот день особенно хочется напомнить, что токсичные трудовые отношения не являются нормой, и выход из сложившегося кризиса – наше общее дело.

Как изменились условия работы после 24 февраля 2022 года?

Соцработница: Если кратко, то стало меньше денег и больше напряжения.

Есть и понимание того, что последствия этой трагедии разгребать придется непосредственно нам: наши старшие коллеги еще помнят «афганцев», а у нас самих только-только начали заканчиваться «чеченцы».

Мы хорошо знаем истории людей, которые вернулись с войны и так и не смогли переработать этот опыт. Сейчас их станет гораздо больше.

Оператор станков с программным управлением: Ходят слухи, что на военных и околовоенных производствах сильно выросла зарплата, а также увеличился штат, однако сотрудников теперь приходится нанимать с квалификацией ниже требуемой. Работодатели более охотно расширяют соцпакеты, включая в него, например, ДМС.

А выбор такой, что, можно сказать, его и нет: либо ты без денег, либо – без убеждений. Без денег жить не могу, но когда на прошлой работе увидел чертеж корпуса мины, то мне стало не по себе, и я уволился.

Специалистка по 3D-печати: В целом, на работе меня окружали люди с антимилитаристской позицией: кого-то задерживали за участие в митингах, многие болезненно переживали новости о мобилизации.

Мы выполняли заказы для гражданского сектора, но как-то мне на стол положили срочный заказ для Минобороны. Для меня это стало красной чертой; мои коллеги меня поняли, но не поддержали открыто. От их безропотной покорности мне хотелось плакать.

Сотрудница международной компании: Каждый день кто-то из наших заказчиков объявлял об уходе с российского рынка.

Я смирилась с тем, что без одной минуты безработная, да и вообще были другие причины горевать. Прошел год: зарплаты упали, но компания жива. Кажется, параллельный импорт сработал.

И это лицемерие особенно раздражает. Зачем объявлять об уходе, если тут же выстраиваешь цепочки ввоза через третьи страны?

Огорчу тех, кто верит в особую просветленность европейцев: наш швейцарский акционер прокомментировал происходящее так: «Америка пытается ослабить Европу, и я не понимаю, почему европейские политики на это ведутся».

Происходили на работе истории сопротивления?

Соцработница: В феврале нам объявили, что в такой-то день все должны собраться на основной площадке и вместе плести маскировочную сеть для фронта. Вообще у нас все сотрудники в той или иной степени придерживаются антимилитаристской позиции, но, к сожалению, круговая порука – это то, что у нас регулярно практикуется, и некоторых именно нежелание подводить непосредственную начальницу заставляет делать вещи, до которых они ради собственной безопасности ни за что бы не опустились.

Я немного тормознутая в таких случаях, поэтому только бровь подняла. Спрашиваю: «Это есть в моей должностной инструкции?»

Начальница громко засмеялась и ответила: «Я в тебе ни минуты не сомневалась».

В итоге, как я понимаю, на кого-то из сотрудников надавили, а тех, про кого известно, что бесполезно давить – не тронули.

Но история с сетью на этом не закончилась. Больше всего меня расстроило то, что к этой деятельности привлекли еще и наших подопечных подросткового возраста. И тоже как минимум один мальчик отказался и, говорят, много очень ярких слов сказал о том, что он об этом думает.

Оператор станков с программным управлением: Вариантов немного. Вообще, в Петербурге осталось мало производств, полностью свободных от выполнения гособоронзаказов.

Кстати, не могу сказать, что на работниках(-цах) стали больше ездить – все как всегда, поэтому если план плохо оптимизирован, добровольно-принудительных переработок не избежать. Разница лишь в том, что в случае вовремя несданного госзаказа производитель рискует нарваться на уголовку, поэтому терпеливости у работодателя поубавилось.

Специалистка по 3D-печати: Однажды в наш отдел пришел инженер, и положил на мой стол хвостовик от гранаты, ручку для автомата и лонгету для остановки крови – все это было напечатано на 3D-принтере. Сказал, что нам нужно сделать это за два дня, потому что приедет представитель из Минобороны и примет решение: заказывать или нет.

Мой коллега айтишник, посмотрел на это и обреченно промямлил: «Ну вот, видимо, все-таки придется в этом участвовать».

Я чуть не расплакалась.

Стала говорить с другим коллегой-постобработчиком и убеждать его, что мы не обязаны делать этот заказ, что это вопрос совести и чести, и что если сделаем, то на наших руках будет кровь других людей.

Он молча слушал меня, а потом произнес: «Модели сделаны плохо, понадобится много усилий, чтобы привести их в приличный вид». Я еле сдерживалась от злости. Хорошо еще, что мой начальник был моим единомышленником в этом вопросе.

Сотрудница международной компании: Однажды у нас случился конфликт, так как украинский офис нашего заказчика прочел на своем сайте составленный нами текст, в котором было написано «на Украине». Они это восприняли как оскорбление.

Я высказала коллегам свое мнение: глупо ссориться из-за предлога, и мы действительно можем от него безболезненно отказаться. Но почему-то вопросы грамматики стали для них болезненно принципиальны в ситуации сегодняшнего дня. А ведь это хрупкий мостик к взаимопониманию враждующих сторон!

Лично я обсуждаю все открыто и делюсь тем, что происходит в России, с европейскими коллегами. Для них это сильный поступок.

А в нашем офисе, как мне кажется, это многих бесит, так как они как бы одновременно и против, и «вне политики». Но в сопротивлении как таковом необходимости нет. Просто меня, видимо, некоторые коллеги считают слабохарактерной и думают, что я прогибаюсь под заказчиков.

Сталкивались ли вы с неожиданными поступками коллег?

Соцработница: В плетении сети приняла участие и мои коллега, у которой родственники из Украины. Я не выдержала и спросила прямо: «Зачем вы-то идете?» И она с какой-то несвойственной ей агрессивной интонацией ответила: «А что я? Мои все там уже русские паспорта получили. Они уже знают, как тут у нас все устроено. И у них все то же самое». Но смотрела она при этом куда-то мимо меня, не в глаза.

Оператор станков с программным управлением: Позиция моих коллег проста и лаконична: «Работа – это работа», поэтому они не пойдут на то, чтобы отказываться от какого-то заказа, даже если это противоречит их убеждениям.

Специалистка по 3D-печати: Когда я решила уволиться, только одна коллега подошла ко мне, чтобы «поговорить».

Оказалось, она с мужем переехала сюда из Харькова несколько лет назад. В 2014 году они были активистами АнтиМайдана, и в какой-то момент их начали жестко преследовать сотрудники СБУ. Разумеется, они обратились за помощью в посольство РФ, однако их, грубо говоря, послали и не предоставили убежища. В результате, им пришлось самостоятельно в авральном режиме переходить границу, чтобы избежать уголовного преследования.

С тех пор она негативно относится как к украинским властям, так и к российским. Она попросила меня подумать и не оставаться без средств к существованию из-за борьбы двух режимов.

Но я ответила, что я не хочу прикладывать к руку к тому, что гибнут мирные люди, и не могу жить по-другому.

Сотрудница международной компании: Самое обидное, что больше всего в разгоревшемся конфликте досталось моей коллеге, у которой родители сейчас в Днепре. Конечно, украинские сотрудники об этом не знали и назвали ее бесчувственной и глухой в чужому горю. Но ведь она последний человек, который должен извиняться и говорить, что сострадает украинскому народу, ведь сама переживает все это в собственной семье!

И все-таки мне странно, что решение оставить предлог «на» был, в конечном счете, ее решением.

Чем закончилась для вас эта история?

Соцработница: Думаю, эта история про чувство незащищенности и отсутствие опыта осознания человеческого достоинства – не знаю, как объяснить, но многим не хватает ощущения себя (и другого) ценным и важным просто потому, что ты человек.

Впрочем, по последним слухам, у нас все-таки отменяют обязанность по выполнению этой пресловутой сетки: оказалось, что мы ее плетем плохо, медленно и неправильно. Хорошо, если так.

Оператор станков с программным управлением: Я уже неоднократно менял работу за последние годы, так что не боюсь перемен. Вообще, с одного из моих прошлых мест работы меня уволили вовсе не за мою позицию, а из-за того, что я как-то не вовремя слег с ковидом.

Специалистка по 3D-печати: После долгих переговоров с директором стало ясно, что производство возьмет на себя выполнение только лонгет для остановки крови.

Мой начальник сказал, что отработает последний месяц и уедет из страны, а для этого нужны деньги, да и вообще – медицинское оборудование для него было более-менее приемлемо. Я единственная решилась сразу уйти.

Сотрудница международной компании: Я поняла, что ничего не понимаю в людях. Вообще, за последний год я очень полюбила многих своих коллег. Один из них создал чат в телеграме и пригласил туда единомышленников с работы, а также своих друзей. Меня этот чат спас прошлой весной. Мы так ни разу и не встретились вместе оффлайн, но каждый день что-то обсуждаем, иногда спорим, но потом миримся. Важно, что я знаю, что не одна, и на работе всегда найдется тот, кто меня открыто поддержит.

Что может сделать один сотрудник, чтобы побороть систему?

Соцработница: Я коллегам по этому случаю как-то прочла мини-лекцию про законные и незаконные распоряжения и про то, какие приказы выполнять работник обязан, а какие – нет. Конечно, мы все понимаем, что шансы отстоять свою позицию в правовом поле...ну, скажем мягко, невелики. Так что лично я обновила резюме и посматриваю по сторонам в поисках новой работы.

Оператор станков с программным управлением: Искать новое место работы. Я не могу сказать, что мониторю новые вакансии каждый день, но ищу возможность устроиться на другую работу в Петербурге.

Специалистка по 3D-печати: Я свой выбор сделала. В итоге не могла найти работу два месяца, влезла в огромные долги и микрозаймы. Мне повезло, ведь меня очень поддерживали подруги, друзья и любимая. Сейчас я работаю в сфере помощи неизлечимо больным людям. И я ни о чем не жалею.

Сотрудница международной компании: Я осознаю свое привилегированное положение, так как работаю в частной компании, и у нас все относительно свободно. Поэтому и «смелой» быть легко.

Наверное, главное для меня сейчас – не только «не молчать», но и учиться слушать. Так или иначе, единомышленники найдутся на расстоянии вытянутой руки. Нас не так уж и мало.

«Важно, чтобы мы остались братвой»: пространство «Чернильница» и журнал «БЛЯ.КРЮ»

2023-05-01T10:11:36.875Z

Мы продолжаем серию интервью о культурных пространствах и инициативах в России.

Сегодня мы расскажем о «производственной песочнице» в Новосибирске — кластере кооперативов и гражданских творческих инициатив.

Мы поговорили с создателями пространства «Чернильница» и журнала «БЛЯ.КРЮ» о том, как они популяризируют сибирский флекс и почему коллективность важнее коммерческой эффективности.

Расскажите о себе.

Наш проект называется «БЛЯ.КРЮ» – мы выпускаем ежемесячный журнал для неформальной молодёжи, в котором мы рассказываем о независимых низовых инициативах нашего города, а также публикуем статьи, стихи от наших читателей и читательниц.

Фишка в том, чтобы рассказать, что можно делать крутые штуки без помощи государства, грантов и «руки рынка». Мы считаем правильным развивать локальную культуру, самоорганизацию людей, тех, кто хочет что-то делать для себя и других.

Вторичная цель — популяризация новосибирской культуры, сибирский флекс. Мы вроде даже молодцы: для кустарного панковского самиздата довольно круто движемся. Наши журналы продаются в нескольких точках Новосибирска и даже в других городах.

А как вообще вам пришла идея делать журнал?

Сначала мы много участвовали в волонтерских проектах — экологических и социальных. Например, в волонтерском проекте «Зеленая Сибирь». Сажали деревья, почти каждую неделю гоняли в приют для бездомных животных, и даже успели почитать лекции в колледжах. Мы поработали год и поняли, что ужасно вымотались. Мы пытались делать для кого-то, делать то, что социально одобряемо, но не то, что мы считали для себя интересным.

Еще мы занимались уличным активизмом, иногда дурацким, но у нас сложилась компания друзей, проверенных временем. И мы хотели держаться вместе, делать что-то, что нам всем было бы интересно. Тогда мы придумали «БЛЯ.КРЮ» сначала просто как творческую инициативу – граффити-команду.

Один из наших участников много ездит по стране автостопом, изучает низовые инициативы в разных городах. Год назад он был в Перми и заметил, что у них очень развитая инфраструктура среди малых бизнесов, особенно в сфере молодежного общепита: все друг друга знают, ходят друг к другу в гости, хорошо налажены связи и сети солидарности. Вместе они поддерживают НКО, передают еду в центр помощи бездомным. Так создается социальная среда, комфортная для всех. Возник вопрос: почему в Перми так круто, а в Новосибирске не так. Мы решили, что одним из факторов могло быть наличие у них интернет-журнала, где рассказывается о бизнесе, мероприятиях низовых. Мы взяли за основу формат, но переделали его под свой локальный контекст и личные принципы.

Нас очень проперло на всю эту тему с изданием журнала, и мы решили переформировать нашу шалость в полноценный способ закрытия своих потребностей, открыв кооператив. «Чернильница» — это наш второй проект, который вырос из «БЛЯ.КРЮ».

Чем занимается ваш кооператив, какая у вас производственная деятельность?

«Чернильница» — это общественная типография и культурное пространство. Мы издаем свои зины, книжечки наших товарищей, печатаем афиши и всякую подобную мелочь, произодство, которое мы можем себе позволить.Мы полностью независимый проект, не государственный, не муниципальный, но мы стараемся делать что-то полезное для общества. Также мы даём всемпользоваться нашим оборудованием (станки, принтеры, кухонное и кофейное оборудование). Можно сказать, что мы делаем площадку, на которой вместо качелей – средства производства, которыми можно пользоваться сколько угодно, пока они не заняты кем-то ещё.

Но самое главное, что мы потихонечку начинаем работать друг с другом, пытаемся регулировать взаимоотношения между собой, не пользоваться привилегиями, выстраиваем горизонтальную структуру. Для нас это важно, потому что истинная солидарная движуха формируется тогда, когда ни у кого нет превосходства. Для нас коллективность проекта, куда важнее чем его его коммерческая успешность.

Как вы смогли открыть типографию, насобирать на начальный капитал?

Что-то досталось от знакомых, у кого оно просто стояло и не использовалось. Что-то нашли, кто-то принес. Помещение мы делим с другими проектами, это целое сообщество — галереи и мастерские ПОСТ. Там есть инициативная группа, старожилы, которые работают в этом пространстве дольше, чем мы. Мы с ними очень сблизились, пытаемся находить неавторитарные практики решения общих проблем, помогаем друг другу. Сначала все сказали, как так, это же конкуренция! А мы считаем, что это взаимовыгодное сотрудничество, от которого все выиграют.

Кто-то приходит, делает себе кофе или готовит еду, или проводит мероприятия. Мы не требуем платить за еду, коворкинг, пользование производственным оборудованием, проход на мероприятия и так далее. За какие-то штуки мы пытаемся собирать донаты, но выходит не очень много. Мы принимаем донаты не только деньгами, но и пытаемся организоватьмелкотоварную биржу: нам можно пожертвовать еду, одежду для секонд-хенда по фрипрайсу, помочь с печатью/реализацией какой-то продукции или оставить анекдот в качестве чаевых.

Также, мы занимаемся дистрибуцией любых изделий, которые нам приносят местные мастера и мастерицы, и продукции наших друзей и подруг из других кооперативов.

Как вы закрываете ваши производственные и личные потребности?

Типография окупается и в принципе приносит доход, но у нас нет почасовых ставок (возможно, они появятся), сдельной зарплаты или вроде того. Все, что мы зарабатываем, мы складываем вобщую кассу, и вместе обсуждаем, на что мы можем выделить деньги, в том числе и на личныерасходы участников кооператива.

Какие мероприятия вы проводите?

На еженедельной основе есть мероприятие, которое называется «Свободный вечер». Это разгрузочное мероприятие, оно сделано для того, чтобы пространство было живым. Практика показала, что крутое пространство — то, которое живёт не от события к событию, а максимально много. Мы решили, что раз в неделю тусить — это нужная командообразующая активность.

Также у нас каждую неделю были кинопоказы, сейчас мы их проводим совместно с киноклубом. Из фильмов, что смотрим: «Люди без лиц» — про сапатистов, авторское кино на социальную тематику, «Соммерхилл» и т.д.

Раньше у нас были совместные кинопоказы с иркутским пространством «Чёрный квадрат»: мыодновременно смотрели фильм, а потом созванивались и обсуждали его в режиме онлайн. Но там были технические неполадки, поэтому всё было не так хорошо, как предполагалось.

Мы стараемся больше взаимодействовать с соседями по пространству – с командой ПОСТа, с которой, по нашим ощущениям мы уже срослись во что-то цельное, решая общие проблемы коллективно, мутим совместные мероприятия и волонтерим на ивентах друг друга. Но также мы пытаемся выстроить взаимодействие с жильцами дома! Нередко, из-за каких-то приходящих к нам людей, по вполне понятным причинам, на нас жалуются соседи сверху: люди курят на пади, громко говорят, а как-то раз, один очень пьяный гость оторвал автомобильный номер вместе с бампером…..
Мы стараемся решать такие проблемы на месте, придерживаясь наших принципов.

Иногда это создает что-то вообще суперкрутое. Например, мы решили проблему с курящими людьми, начав пользоваться другой дверью, чтобы у гостей не было соблазна попасть во двор. В итоге, уже сейчас, ТСЖ дали добро на крутой апгрейд этого спуска в летник со скамеечкой, велостоянкой для живущих в доме и приходящих к нам людей.

Ещё мы организуем разные коллективные практики. Например, совместные готовки, сборы пазлов, создание коллажей и тому подобное. Сейчас на ПОСТе стали проходить довольно крупные музыкальные ивенты, в организации которых мы тоже принимаем участие.

Как вы выстраиваете горизонтальность? Какой механизм рефлексии привилегий и отказа от них?

Мы стараемся делить ответственность между друг другом равномерно, исходя из того, сколько мы можем вкладывать ресурсов в наше дело. У нас есть определенные коллективные модели, на которые мы ориентируемся. Но мы не можем все одинаковое время уделять проекту, потому что кто-то учится, работает, а кто-то занимается только проектом, и получается, что вкладывает в него больше. В последнее время мы все обратили внимание, что это приводит к гиперответственности и порождает властность по отношению к другим членам кооператива.

Поэтому мы решили, что будем разделять ответственность, и все будем учиться нужным нам навыкам. Разобрали спектр наших ролей в коллективе и в производстве и стараемся их чередовать между участниками. Например сегодня у нас один дежурный на мероприятии, потом второй, потом третий. Каждую неделю мы решили сменять того, кто координирует работу «Чернильницы».

Еще про рефлексию привилегий. Мы заметили, что если у одного есть какой-то ресурс, то это становится рычагом давления на других. Например, у одного есть комп, есть навыки в вёрстке и дизайне, другие от него, получается, зависят. Тогда мы договорились привезти этот комп в наш подвал, и частная собственность стала коллективной, у всех появилась возможность научиться верстать, работать в фотошопе и прочих программах.

Если до пятого выпуска «БЛЯ.КРЮ» верстал один человек, и уже сформировал свой личный стиль, то скорее всего, начиная с шестого, верстка будет существенно отличаться, потому что мы решили, что зин — это наш коллективный продукт, и каждый может делать его по-своему. Сделать по-другому – не значит сделать плохо. Мы будем распределять и другие задачи в работе над журналом, такие как: сбор информации, вёрстка, дизайн, написание текстов.

В нашем коллективе у всех разный опыт горизонтального взаимодействия. Кто-то уже поездил по стране, имеет серьезный социальный капитал, поучаствовал в разных проектах, а кто-то нет. Из-за этого сложно, потому что не у всех перед глазами есть модели, с которых можно брать примеры. Возможно, когда-то мы устроим коллективную командировку куда-то, чтоб все могли обменяться опытом с движухами в других городах.

Еще у нас есть особенность, что коллектив чисто мужской, из-за этого у нас очень плохо с эмпатией и эмоциональным интеллектом. Эти качества как раз нужны, чтобы создать хорошую атмосферу внутри коллектива, нам их нужно специально прорабатывать, рефлексировать.

Что вы имеете ввиду, когда говорите, что для вас важна коллективность, а не эффективность?

Либертарная политика, равноправное взаимодействие внутри коллектива для нас важнее, чем расширение аудитории и увеличение дохода. Важно, чтобы мы остались братвой.

Переезд, страх, перемены и музыка: четыре вопроса музыкантам в России

2023-04-11T18:07:18.183Z

Авторка: Мария Саванкова

Многие российские музыканты покинули страну и выступают в других странах, а кто-то перестал выступать совсем. Но Россия не осталась без музыки: многие группы и исполните_льницы пишут новые треки и дают концерты в разных городах.

Мы задали четыре коротких вопроса группам «Зачарованные», «Дванов», «Согласие» и Humelly. Они поделились своими страхами, переживаниями и надеждами, читайте их ответы и слушайте музыку в нашем материале.

Зачарованные

Панк-рок, пост-хардкор
Томск/Москва

Участни_цы:
Даша, барабаны
Соня, бас-гитара
Алена, вокал
Егор, гитара

Думали ли вы уехать?

Даша: Нет, здесь моя семья и мои друзья, отъезд никогда не рассматривала.

Соня: Тут очень по-разному. Да, думала, потом поняла, что денег и работы нет, а здесь есть друзья, родные и крыша над головой.

Алена: На этот вопрос ответ меняется чуть ли не каждую секунду. Глобально, конечно, хочется остаться, быть полезной, сопротивляться, делать то, что хорошо получается, сохранять то хорошее, что можно сохранить. Но ситуация может в любой момент измениться и придется выбрать сохранить себя, уехать, чтобы когда-нибудь вернуться.

Жить в России стало страшнее?

Даша: Жить в принципе стало страшнее, безотносительно России.

Соня: Стало жить страшнее, но я всегда себя чувствовала бойко и назло живой в отношении поведения государства даже до открытых военных действий. Сейчас чувствую себя как рыба в воде и ощущаю острую необходимость в людях с такими установками как мои, все как никогда нуждаются в деятелях вопреки.

Алена: Моя психика меня бережет, поэтому большую часть времени страх и панику куда-то прячет, подавляет. Но моментами накатывает осознание всего происходящего пиздеца и тогда очень страшно, так как никогда не было. Это очень короткие моменты, но очень интенсивные.

Что для вас изменилось после 24 февраля 2022?

Даша: Отношение к окружающей действительности в целом и к тому, как все устроено.

Соня: В видении зла и добра ничего не изменилось, сначала все рухнуло, безусловно, но потом усилились ярость, жажда говорить и орать, помогать и сочувствовать.

Алена: Вроде как все изменилось. И личные планы, и понимание того, что с нами вообще происходит в историческом контексте. Оптимизма поубавилось, горизонт планирования отрубили. Зато прибавилось эмпатии, желания помогать и веры в значимость самого маленького вклада.

Хотите написать что-то антимилитаристское?

Алена: Конечно, хочется написать что-то антимилитаристское. В Зачарованных все тексты очень интроспективные, поэтому сначала нужно понять, что мы хотим сказать, помимо очевидных вещей. Что мы чувствуем сейчас, что из этого может быть понятным и поддерживающим для людей, которые будут нас слушать. Пока что пишутся только песни про репрессии.

Дванов

экспериментальный хип-хоп/нойз-рок/электроника
Санкт-Петербург/Краснодар

Участники: Иван Белецкий, остальные анонимно

Думали ли вы уехать?

У нас после начала мобилизации уехал басист. Причем резко, на субботу была назначена репетиция, а в пятницу он уже пишет, мол, сорян, сижу в самолете. Остальные всерьез не собирались и не собираются, как я знаю. У меня самого была пара моментов паники, они продлились буквально по полчаса, потупил в цены на билеты и забил.

Жить в России стало страшнее?

Это периодами, в какие-то моменты прям сильно страшно и ждешь звонка в дверь, в какие-то как-то и забываешь об этом. Но тут же не понять, где реалистичные опасения, а где паранойя.

Что для вас изменилось после 24 февраля 2022?

Не знаю, как ответить, слишком всеобъемлющий вопрос. Многое поменялось.

Если говорить о сугубо музыкальной деятельности — половина групп, кажется, распалась из-за отъезда музыкантов. Появились всякие зачастую неприятные вещи типа белопальтовой инди-музыки диаспор в виде всевозможных Арсениев Крестителей, которые в безопасности внезапно стали очень бесстрашно нести хуйню про выжженное поле путинистов.

Отрубились почти все площадки, начиная с бэндкэмпа (нельзя вывести деньги) и заканчивая спотиком. Ну, про общеполитическое не буду расписывать, думаю, это и так более-менее понятно.

Хотите написать что-то антимилитаристское?

Ну, думаю, кто нас слушает, знает, что мы пишем.

Согласие

Гитарная музыка
Москва

Участницы:
Дюша, барабаны
Рита, гитара
Катя, бас-гитара

Думали ли вы уехать?

Рита: Думала, и много раз, да и сейчас бы хотела уехать, но всегда находятся причины этого не делать. Страшно бросать все здесь и уезжать одной, возможно если бы я переезжала с партнер_кой, было бы полегче. Еще одна большая причина — это деньги, а точнее отсутствие хоть каких-то накоплений.

Дюша: На этот вопрос я обычно говорю, что у меня две собаки :)

На самом деле, я хотела переехать много лет подряд, но именно год назад меня бахнуло осознанием, что это они должны уезжать, а не я. Это моя страна, и я остаюсь здесь. По крайней мере сейчас.

Катя: Меня всегда умиляет вопрос «почему вы РЕШИЛИ остаться?». Потому что мне никто не давал никакого решения. Для меня нет работы за границей. Ни мою преподавательскую деятельность, ни социальную работу перенести на удаленку нельзя.

Еще было ощущение, что меня, как представительницу оппозиции и меньшинств, режим отсюда выгоняет, но это моя страна, и я останусь тут и буду продолжать делать то, что делала — такой протест.

Жить в России стало страшнее?

Рита: Да, во многом из-за того, что я стала взрослее и вовлеченнее в политический контекст, но кажется, что жизнь в России всегда была нестабильной и тревожной.

Дюша: Как пели «На ножах»: «Я живу в России, а во мне живет страх». Каждый день страшно, зло, противно и гадко.

Катя: Да, определенно страшнее.

Что для вас изменилось после 24 февраля 2022?

Рита: Постоянное чувство тревоги, вздрагивание от каждого шороха за дверью, обострение всех ментальных проблем, невозможность больше увидеться с некоторыми друзьями и близкими.

Дюша: Всё.

Катя: Кроме базового в этой ситуации каждодневного чувства тревоги я перестала слушать музыку для удовольствия, мой мозг ее как будто отторгает. Мне кажется, что часть меня, которая берет на себя вину за все происходящее, не разрешает мне радоваться. Я как будто теперь не имею права быть счастливой. Еще, конечно, я намного больше отдаю денег на благотворительность.

Хотите написать что-то антимилитаристское?

Рита: У нас есть прекрасный трек «Я люблю гулять по России», он о любви к свободе и ненависти к полицейскому государству. С одной стороны очень хочется написать что-то антимилитаристское или рефлексирующее на тему в****, но, с другой, мне эта тема кажется невероятно сложной, как будто это большая ответственность.

Дюша: Для меня сейчас многое упирается в чувство собственной небезопасности. Пока я остаюсь здесь, выпускать что-то подобное неанонимно мне тревожно.

Катя: Мы написали песню «Я люблю гулять по России», но она скорее против полицейского насилия. В новом альбоме тоже будут песни про наши чувства от происходящего, про гнев и вину.

Humelly

Поп-панк
Ангарск

Участни_цы:
Саша, барабаны
Женя, вокал
Миша, гитара
Саня, бас

Думали ли вы уехать?

Женя: Меня впринципе пугает мысль о переезде. Расстаться со всем к чему ты так привыкла. Оказаться без денег, жилья и работы в чужой стране - это для меня кошмар.

Миша: Скажу честно, об отъезде я думал. На мой взгляд, думал каждый, кто считает в**** неприемлемым и ненормальным состоянием.

Я не уехал, потому что, наверное, побоялся что-то резко менять в своей жизни. Здесь в Ангарске/Иркутске у меня появилась новая работа, от которой я кайфую, здесь ребятки из Humelly и Katarsis, с которыми мы делаем музыку, здесь мои родственники и друзья. Переживать трудности с близкими людьми легче.

Саша: Меня поражает, с какой легкостью многие произносят это слово — «уехать». Порой бывает даже неловко от того, что я (по ряду причин) совсем не ощущаю себя «гражданином мира». Чтоб вы понимали, мне 31 год и я ни разу не бывал за границей. Даже, блядь, в Таиланд не летал и их знаменитых транс-шоу не видел. И в Сибири я такой далеко не один. Вы хоть представляете, что для нас значит «уехать»?

Жить в России стало страшнее?

Женя: Конечно, после 24 февраля жизнь разделилась на до и после. Понимаешь, насколько раньше было классно и беззаботно.

Миша: Жить стало чуть сложнее, есть трудности в использовании веб-сервисов из-за санкций. Ну и утро начинается с пролистывания ленты новостей в надежде на хоть что-то хорошее (хоть разумом и понимаю, что в ближайшее время этого ждать не стоит). Есть страх мобилизации, теперь я игнорирую домофон и звонки в дверь. Чувствуется рост цен.

Саша: Так же, как и раньше. По крайней мере, пока я могу спокойно дойти до магазина ночью, и, скорее всего, меня не порежут ради тысячи рублей в кармане. Но я не уверен, что даже такой вариант безопасности при текущих условиях сможет долго существовать.

Что для вас изменилось после 24 февраля 2022?

Женя: Если опустить все технические блага, то просто пропало искреннее желание радоваться. Как будто все внутри обрубили, и страшно лишний раз вздохнуть, вдруг станет еще хуже и эта жизнь покажется «раем».

Миша: В целом после 24 февраля 2022 я все также езжу на работу, мы все так же играем музыку. Появилось чуть больше тревожности, поменялись привычки в интернете. Теперь VPN-клиент это мастхэв приложение в смартфоне. Я ничего не пишу в интернете на тему в**** (опасно), с друзьями и родственниками стал более аккуратно говорить на эту тему (очень легко поссориться). Ну и привычными сервисами приходится пользоваться в обход блокировок, что достаточно неудобно.

Саша: Я не могу сказать, что события этого дня стали для меня какой-то большой неожиданностью. Я понимал, что к этому все и идет. Любой более-менее вменяемый человек уже давно осознал, что вся эта ебучая капиталистическая мир-система постоянно питается войнами.

Конечно, моя первая реакция — пуститься в досужие рассуждения, пытаться с кем-то спорить, кому-то что-то доказывать. Но все это крайне неблагодарное и бестолковое занятие.

Полагаю, что полное осознание того, что все происходящее — это не просто поток текста, а реальность, пришло ко мне позже, на похоронах друга детства. Хоронили его в закрытом гробу.

Хотите написать что-то антимилитаристское?

Женя: У нас есть такая песня, написанная еще в 2020 году, на волне митингов и протестов. Называется «Небо». Текст публиковать страшно, если честно. Но думаю это не последняя песня, будут еще.

Миша: Я в основном участвую в сочинении музыки, тексты пишет Женя. Если Женя захочет написать антимилитаристский текст, то будет круто, если у нас будет такой трек. Но я не сторонник того, чтобы выжимать что-то конкретное. Пишем, что получается.

Саша: Если говорить помимо Humelly, то да, такие треки были. Причем написаны почти за год до вышеупомянутой даты. К сожалению, они не были рассчитаны на широкий круг слушателей и благополучно затерялись в потоке информационного шума. Я уже сделал для себя определенные выводы. О действительно важных вещах нужно говорить популярным языком.

Стоит сказать, что проект «Я остаюсь» в том числе устраивал концерты российских музыкантов. Первый концерт прошел в мае 2022 года, это был смешанный формат: кто-то выступал с музыкой, кто-то со стихами или перформансом. После этого вокруг проекта сформировалось небольшое музыкальное коммьюнити с камерными выступлениями. В концертах участвовали Александр Кубалов из группы «Алерта», рэп-дуэт Tala & Temnitsa, Кешкина мать, Наташа Четверио, Мария, экс-солистка группы Аркадий Коц, Саша Кайнер. Выступления были пронизаны антимилитаристским духом, и это вдохновляло зрителей — они видели, что не одни.

Чтобы не пропустить новости и анонсы от нас, подписывайтесь на наши инстаграм и телеграм

За кадром: репортажные фотографы рассказывают, почему остались в России

2023-04-02T13:29:02.553Z

Авторка: Мария Саванкова

Новости об акциях, судах, протестах и других важных событиях в России почти всегда сопровождаются пронзительными репортажными фотографиями. Профессиональные фотографы, которые рискуют многим, чтобы их снять, могли бы давно покинуть Россию.

Фотокорреспонденты «Фонтанки», «Бумаги», «Новой Газеты» и других изданий Андрей Бок, Александра Астахова и Андрей Гордеев рассказали нам, почему они остались в России, как изменилась их работа и что вызывает у них страх и дает надежду.

Фотографы востребованы по всему миру, однако вы остаетесь в России. Почему? Была ли у вас возможность уехать и если да, то почему вы ей не воспользовались?

Суд Алексея Горинова. Фото: Александра Астахова

Александра: Действительно, моя профессия не привязана к стране, и с более-менее свободным английским я могла бы работать примерно где угодно. Тем более, за время ковида у меня появились разные клиенты, поскольку я делала зум-съемки, и это очень расширило географию клиентов. Поэтому, когда началась в****, у меня не просто была возможность уехать — у меня были конкретные предложения, идеи. Как раз год назад, в начале марта, была информация, что закроют границы, и тогда огромное количество моих друзей и знакомых решили уехать из России. Мне тоже предлагали и пугали тем, что здесь невозможно будет работать. Я решила не уезжать, потому что я не хочу уезжать из своей страны, я не считаю, что это чья-то чужая страна — это моя страна, а не Путина, не хочу я оставлять ее людям, которые мне максимально несимпатичны. Я считаю, что если все уедут, то шанса выбраться у нас не будет. Очень много наших друзей уехали, очень много остались и, например, сидят сейчас, и бросать их я считаю неправильным.

Это то, что касается человеческого. То, что касается профессионального: я недавно в качестве фоторедактора делала книгу об Андрее Дмитриевиче Сахарове, и в том числе искала фотографии советских диссидентов 70-х, 80-х. И поняла, что фотографий очень мало. По разным причинам их мало фотографировали, хотя это были совершенно героические люди и снимать их надо было. И может быть кое-что было бы понятней, если б остались фотографии этих людей.

В**** я снимать не могу и меня никто и не пустит, это очень опасно, это отдельный подвид работы — военный фотокорреспондент. Но я считаю, что я снимаю такую же важную фотоисторию — я снимаю хроники российских репрессий и когда-нибудь, если будущее вообще у нас будет, эти фотографии окажутся очень важны. Я снимаю суды, я снимаю адвокатов, которые защищают политических заключенных, я снимаю активистов, которые остались, я снимаю то, что происходит в моей стране во время в****, я считаю что это очень важно фиксировать. И поэтому же я чувствую, что я здесь на своем месте, что я здесь нужна. У меня нет ощущения что у меня опускаются руки, у меня все время есть работа.

На КПП Матвеев курган в Авило-Успенке (на границе Донецкой области) в палатке волонтер помогает перепеленать ребенка матери-беженке, только перешедшей границу, 24 февраля 2022. Фото: Андрей Бок

Андрей Бок: Я остаюсь в России, в Питере, потому что чувствую, что нужен здесь. Ценность журналиста на месте только выросла. Целые редакции вывозили сотрудников в феврале, в сентябре многие фотокорреспонденты уехали от мобилизации. Вместе с тем, ценность репортажа из России выросла, и здесь не хватает корреспондентов (я говорю про независимые СМИ, конечно). Бывают ситуации, что если ты не сходишь на чей-то суд, то о человеке просто не напишут, не будет его фотографии, а его судят несправедливо за слова. Огласка не оставляет человека наедине с системой. Человек имеет право знать правду, работа независимых СМИ превратилась в борьбу за эти элементарные права людей.

Когда объявили мобилизацию, я покупал билет в Грузию и сдавал его на утро, бронировал место в Казахстан, и потом отказывался, меня мотало. Спрашивал у друзей, планируют ли они уезжать — они говорили что нет, а через пару дней я узнавал, что они уже не в России. У меня не было ресурсов, и я не хотел менять свою работу. Снимать отдыхающих на пляже в Турции, в тот момент когда в стране происходит история, хоть и страшная — я бы не выдержал этого морально. Мне важно быть нужным. В данный момент я бы мог уехать, но принял решение продолжать снимать репортажи здесь, пока это возможно.

99 годовщина смерти Ленина, Москва. Фото: Андрей Гордеев

Андрей Гордеев: Здесь родители, дети, друзья и дача, которой почти сто лет. Возможности перевезти семью пока нет. Но если появится, думаю, я ей воспользуюсь.

С профессиональной точки зрения — здесь и сейчас есть редкая возможность документировать глобальные исторические события и фон, на котором они совершаются. Плюс доступ к непосредственным инициаторам и участникам событий, что ценно с профессиональной точки зрения. Но, конечно, безопасность семьи на первом месте.

Насколько опаснее и сложнее стала ваша работа над репортажами сейчас?

9 мая в Москве. Фото: Александра Астахова

Александра: В чем-то она стала сложнее, безусловно, потому что поле свободы ежедневно сужается и все чаще запрещают снимать даже то, что вчера было можно. С одной стороны, работать стало сложнее. С другой стороны — очень многие, например, мужчины-фотографы, особенно после объявления мобилизации, уехали. И как-то вот сейчас на судах, когда приезжаешь снимать, в основном женщины-фотографы. И конкуренция стала не то что ниже, но просто каждый, кто остался, стал ценнее и все больше разных изданий хочет твои фотографии, поэтому работы много.

Больше того, остались какие-то коммерческие съемки, типа персональных портфолио и так далее; у меня хорошие отношения с коллегами, поэтому часть их клиентов перешли ко мне. Поэтому я не могу сказать, что я сижу без работы, у меня много работы. Есть работа, которую я снимаю за свой счет, бесплатно — то, что я считаю важным. Есть коммерческая работа, на которой я зарабатываю деньги, есть книжные и другие проекты, где я работаю как фоторедактор, поэтому работы у меня много. Стало ли сложнее? Ну, наверное. Хотя у меня большой опыт работы, поэтому я не могу сказать, что часто сталкиваюсь с какой-то агрессией со стороны всяких силовиков. В некоторых случаях я не нарываюсь и не снимаю что-то, в некоторых случаях я аккредитовываюсь и там мне разрешают снимать. В чем-то сложнее, в чем-то проще. Многие уехали, кто-то должен фиксировать то, что происходит — ну, прекрасно, этим человеком оказалась я.

Примечание редакции: пока мы готовили этот материал, Александру Астахову задержали на презентации книги Саши Скочиленко. К счастью, насилие к ней не применялось, ее отпустили без протокола.

В годовщину Октябрьской революции. Нацболы возложили цветы к памятнику Ленину. Санкт-Петербург. Фото: Андрей Бок

Андрей Бок: Риски выросли. Есть коллеги, у которых перед каждым значимым событием, на подобии митинг-концерта в Лужниках, проходили обыски, просто потому что они когда-то снимали пацифистские акции и остались на примете. Другого коллегу избили у его дома члены «волонтерской роты», и дело до сих пор не расследовано. Быть задержанным во время съемки фотожурналисту теперь очень просто, и надо проявлять интуицию и профессионализм, чтобы этого избежать.

Акция памяти Бориса Немцова на Москворецком мосту. Фото: Андрей Гордеев

Андрей Гордеев: У нас ежедневная деловая газета, мы работаем по заданию редакции, в основном иллюстрируем всякие абстрактные темы (политика, экономика, бизнес, культура и т.п.), поэтому репортажей в классическо-романтическом понимании не делаем. Сказать, что сейчас моя непосредственная работа стала опаснее, я не могу.

Но изменения безусловно есть. Все очень зарегулировано, есть негласно-запретные темы, есть такая жирная «двойная сплошная», пересекать которую стало просто опасно, и все это знают. И не пересекают. Остаются разрешенные мероприятия и повседневная жизнь, которую мы и снимаем, пытаясь ухватить что-то ценное.

Бывают иногда конфликты с неадекватными гражданами, бывают препирательства с полицией, сложности с пресс-службами всяких ведомств и так далее, но в основном всякие мелочи.

В целом, адекватно оценить уровень личной опасности довольно сложно, так как система работает крайне непредсказуемо. Кому-то может прилететь за первый же репост, а кто-то может годами жестко высказываться без последствий.

Чего вы боитесь больше всего в нынешней России?

Адвокат Мария Эйсмонт после очередного тяжелого заседания суда. Фото: Александра Астахова

Александра: Я боюсь, что это будет длиться очень долго. Всего остального я не боюсь, я к этому готова. Понятно, что любой человек, остающийся в России и называющий в***у в****й, он в опасности. Боюсь, естественно, за своих мужчин, что их могут загрести — но они, конечно, ни в какую армию не пойдут, всегда есть вариант сесть, а не пойти в армию. Я боюсь не только в нынешней России, а вообще в нынешнее время того, что не оправдаю собственных ожиданий о себе. У меня есть некоторое представление о том, как правильно жить, и я стараюсь ему соответствовать. А так — мы живем в таких условиях достаточно давно. Просто с 24 февраля 2022 года то, в чем мы живем, стало очевидно многим. Вообще-то людей сажают в России давно, Владимир Путин пытается контролировать страну и сидит во власти уже более 20 лет и, в общем, с каждым годом становилось все хуже, и наши попытки что-то изменить к видимому результату не приводили. Но надежда есть.

Художницу Сашу Скочиленко ведут на первое заседание суда. Девушке вменяется 207.3 часть 2 УК РФ о «распространении заведомо ложной информации о вооружённых силах РФ», наказание подразумевает до 10 лет лишения свободы. Фото: Андрей Бок

Андрей Бок: Что у нас всех не будет здесь будущего. И что будет только хуже и за нашу жизнь лучше не станет.

Акция «Бессмертный полк» в Москве 9 мая. Фото: Андрей Гордев

Андрей Гордеев: Репрессий, гражданской войны, беспредела.

Что дает вам надежду?

Илья Яшин едет на суд в город Покров давать показания в защиту Алексея Навального, начало марта 2022. Фото: Александра Астахова

Александра: Надежду мне дает то, что я вижу — ситуация меняется. Даже если сравнивать, например, с 2014 годом, когда действительно была массовая поддержка власти, сейчас я ее не вижу. Мне дает надежду, что есть много людей хороших, приличных, не людоедов, людей, которые против войны на самом деле. И если вдруг эти люди переборят страх, то все изменится. Мне дает надежду опыт других стран, которые переживали похожее и потом стали нормальными странами. Мне дают надежду люди, конкретные люди, которые стараются делать по максимуму в очень тяжелых условиях. Герои, которых я снимаю, какие-то мысли, идеи. Но в первую очередь люди.

Мне кажется, что тем, кто остается, в чем-то проще. Потому что мы на своей земле и мы знаем, что мы правы здесь, а те, кто хочет воевать, кто хочет все разрушить — те неправы. Поэтому когда мы встречаем единомышленников, они-то нам и дают силы — поэтому я и согласилась на это небольшое интервью.

Участница митинга против начала СВО в Петербурге с букетом цветов в цвет украинского флага. Фото: Андрей Бок

Андрей Бок: Люди. Мне повезло, я вижу очень много здравых людей , которые не могут говорить в полный голос, но они сильны и никогда не предадут своих убеждений. Сотни людей приходят на суды Саши Скочиленко и кричат слова поддержки. Сотни приносят цветы памятнику Шевченко. Художники делают выставки и акции. Каждый день с февраля 2022 года люди не молчали. Пока нам не все равно, надежда на будущее есть.

Строительство храма в районе Шелепихинской набережной. Фото: Андрей Гордеев

Андрей Гордеев: Понимание, что это должно закончиться когда-нибудь. Хотя и не скоро, видимо. А также, что вокруг есть люди, на которых можно положиться.

Протестная драматургия

2023-03-28T14:20:49.969Z

Автор: Вэс

Драматургия против: о чем современные антимилитаристские пьесы?

Мы начинаем серию текстов об искусстве в период несвободы. О способах, которые выбирают для себя авторы, чтобы искренне поделиться своими переживаниями и осмыслением происходящей рядом с нами трагедии в период, когда сама возможность прямого высказывания ставится под сомнение.

В 2022 году крупнейший фестиваль драматургии «Любимовка» перестал проводиться в России. Как раньше, до 1 апреля авторы могут прислать на конкурсный отбор свои пьесы. Отборщики прочитают их, сформируют лонг- и шорт-листы, а затем устроят читки. Помимо основного конкурса, с прошлого года на «Любимовке» есть бессрочный open-call в программу «Драматургия против войны». Туда присылают антимилитаристские тексты. В них много боли, страха смерти, тоски по лучшим временам, надежды и большой любви.

так и чему нас учит эта история

блин да истории

ничему не должны нас учить

(Женя Сташков, «Март большого дерева»)

Принято считать, что драматургия реагирует на общественные и исторические события быстрее, чем поэзия и проза. Этому виду искусства проще запечатлеть в действии то, что происходит прямо сейчас, и вынести это на сцену, к зрителю. В последнее время зритель часто заменяется читателем — современная драматургия часто не находит выход на сцены государственных театров. Одна из причин, по которой это происходит — несовпадение официальной риторики и личного мнения драматурга.

Программа «Драматургия против войны» позволяет антимилитаристским текстам найти свой выход к читателю, а еще — осветить происходящее с самых разных точек зрения. Формы, жанры и способы работы с текстом уникальны у каждого автора.

Наталья Лизоркина в пьесе «Ваня жив» использует прием абсурда, который очень сильно воздействует на читателя / зрителя: многие слова заменены на противоположные по смыслу. Матери по телефону сообщают, что ее сын жив, а она спрашивает, что же ей теперь делать, и как именно он выжил:

Аля смеётся. Мой сын жив. Как же так... нет, это ошибка. Ещё вчера он был абсолютно свободен, а теперь он жив.

Голос в трубке. Женщина, можете порадоваться. Порадуйтесь, это помогает.

Аля. Я все-таки не понимаю. Мой сын жив. Я хочу увидеть какую-то бумагу…

Голос в трубке. Мы вам все пришлём. Конечно, вы все получите.

Аля. Я солдатская мать. Я имею право знать, как он выжил.

Все жители города счастливы и сыты, им не страшно, потому что в стране мир, а полки в магазине ломятся от продуктов. Лучший друг живого Вани записывает подкаст, в котором молчит, и находится в абсолютной безопасности. Когда главная героиня, Аля, выходит на площадь с иконой (не в качестве протеста), ее никто не бьет, полицейские не тащат ее по земле и не достают дубинки. После суда Аля оказывается в месте, где все абсолютно свободны. Она гуляет, спит и ест, когда хочет, и работает на швейной машинке — ее никто ни к чему не принуждает. И только после смерти героини мир переворачивается обратно: Аля говорит, что Ваня никогда не вернется: он мертв, и она виновата в этом.

В пьесе анонимного авторства «Меня бомбит» показана история эмигрантки из России глазами двух шведских полицейских. Они не понимают, почему героиня уехала из страны в лагерь для беженцев вместо того, чтобы разрушать российский государственный строй. Все ее объяснения бесполезны. В финале мы видим, что героиня вернулась на родину: после историй людей из лагеря беженцев, уехавших от боевых действий, она чувствует, что «не делает ничего такого, что бы могло получиться или не получиться»: просто живет с ощущением глубокой неправильности происходящего и невозможности от этого защититься.

Пьеса Аси Волошиной «Crime» также рассказывает историю политической эмигрантки, преследуемой государством и оставленной частью собственной семьи. Формат пьесы необычен: она состоит из диалогов в мессенджерах, электронных писем, постов в Фейсбуке и новостных заголовков на украинском и русском. Достаточно спорным и необоснованным может показаться финал, в котором героиня (у нее нет имени, в тексте она обозначена как «ты»), узнав о гибели своего возлюбленного, защитника Украины, резко начинает вести себя как жертва российской пропаганды (и ее обозначение меняется на «ыт»). Местами авторка спекулирует на спорных высказываниях вроде: «Россия — страна рабов», что оставляет о пьесе неоднозначное мнение, хотя в экспрессивности и яркой эмоциональности ей сложно отказать.

Авторы и персонажи антимилитаристских пьес — не только русские. Например, в тексте Ирины Серебряковой «В инстаграме мы будем жить вечно» рассказывается пять историй «о своих и чужих». Герои этих историй — те, кто узнал изнанку войны. Это девушка из Киева, несправедливо обвиненная соседями в мародерстве и столкнувшаяся с настоящим мародером в квартире своей матери, 14-летний мальчик, размышляющий о том, что лучше — вывести из строя вражеские танки при помощи сахара или отдать его матери и сестре, пожилая женщина, которая не хочет спускаться в подвал с 16 этажа при воздушной тревоге, потому что делать это слишком тяжело и унизительно, девушка-подросток, которая вспоминает погибшую мать и ее страницы в социальных сетях — Фейсбук, где владелец после смерти может завещать аккаунт кому-то, и Инстаграм без этой функции, где все словно бессмертны. Все герои случайно встречаются на вокзале, чтобы выехать из страны в Польшу, но даже это событие, в котором им готовы помочь, осложняется случайными обстоятельствами. В финале мы не понимаем, смогут ли герои выехать или останутся посреди царящего вокруг хаоса.

«Шашлыки» Павла Пряжко — попытка показать ситуацию с третьей точки зрения. Герои этой пьесы — беларусы, приехавшие на дачу на майские шашлыки. Их разговоры о происходящем очень узнаваемы: кто-то агрессивно поддерживает российское правительство, кто-то в бешенстве пытается уехать с дачи, понимая бессмысленность спора и отстаивания своей точки зрения. Как и в жизни, героям приходится искать компромисс «ради семьи»: родственные отношения как будто должны перевешивать политические разногласия. Но действительно ли они перевешивают? Павел Пряжко вряд ли дает положительный ответ: мы видим иллюзорность прочности семейных отношений и понимаем, что ситуация конфликта будет повторяться.

Антимилитаристские пьесы сегодня — возможность ощутить солидарность с авторами и почувствовать надежду. О происходящем можно и нужно говорить самыми разными способами, и художественный текст — один из них. Напоминаем, что open-call «Драматургия против войны» — бессрочный, и если у вас есть готовая пьеса, вы можете в любое время отправить ее в эту программу фестиваля «Любимовка».

Протесты в Беларуси 2020. История первая

2023-03-07T22:14:45.966Z

Авторка: Наташа Четверио

Почему мы выпускаем эту серию историй о протестах в Беларуси?

Август 2020 года стал переломным моментом как для многих беларусов, так и для самой страны. Весь мир следил за тем, как люди пытаются свергнуть диктатора — храбро, настойчиво, и, несмотря на страшную реакцию силовиков, максимально мирно.

Можно долго спорить о правильных тактиках протеста, его предпосылках и результатах, но нам кажется что самое важное — помнить. Только память дает нам возможность уважать тех, кто боролся и строить будущее, избегая прошлых ошибок.

История первая.

В этом материале одна из участниц протеста вспоминает о том, как она провела 9, 10 и 11 августа. Это взгляд на самые важные за последнее время дни в жизни страны. Страшная, тяжелая, но полная надежды история.

Вообще все это началось еще до девятого августа. В Беларуси нарастало протестное настроение из-за того, что впервые за 26 лет, не считая 2010 года, когда были какие-то потуги к сопротивлению, появились альтернативные Лукашенко кандидаты, и некоторые из них народу понравились.

Одного из кандидатов, Виктора Бабарико, задержали и не допустили к выборам. Осталась Светлана Тихановская, много людей ее поддерживали, выстраивались в очереди, протестовали у здания ЦИК (Центральная избирательная комиссия) еще до девятого числа.

Было очевидно, что девятого числа будет пиздец, что по-любому будут задержания, и на самом деле все были к этому готовы.

К выборам была создана платформа «Голос» — платформа в телеграме и вайбере, где ты можешь сфотографировать и отправить своей бюллетень — это, грубо говоря, платформа для альтернативного подсчета голосов.

9 августа в Беларуси начал очень плохо работать интернет, полностью его наверное рубанули к пяти-шести часам вечера, и люди не могли отправить свой голос на платформу.

Потом появилась поддельная платформа, и начался какой-то пиздец: я гуляла по центру города с вечера, видя, как начинают перекрывать улицы, начинают съезжаться автозаки в центр, в парках стоит скорая помощь.

После того, как все проголосуют, в восемь часов, планировалось оставаться на избирательных участках, потому что очень многих наблюдателей не допускали, было много испорченных анкет, бюрократия в первый день показала себя такой, какая она есть.

К вечеру город начал оживать, люди стали собираться в центре, начались задержания.

Мы пошли в центр ко всем протестующим, и где-то часов в одиннадцать начались совсем лютые действия силовиков.

Сначала, когда мы шли, толпа ОМОНа погнала людей и начала закидывать их светошумовыми гранатами. Они нас окружили.

В течении часа мы пытались вырваться из окружения, забежали в местный бар, чтобы перевести дыхание, попить воды и вернуться обратно.

Там сидело очень много людей, кого-то уже перевязывали, потому что в них попал осколок светошумовой гранаты.

Не работал интернет, у кого-то сел телефон, уже была почти ночь. Нервы были максимально на пределе — люди сидели и плакали.

Потом мы сходили на Немигу и попытались построить баррикады, чтобы не дать автозакам въехать и паковать людей. После мы снова вернулись в бар, потому что мусора начали кидать светошумовые гранаты, а я астматик, и, грубо говоря, я просто могла бы коней двинуть, если бы глотнула этого воздуха.

И вот мы бежим от толпы ОМОНа, забегаем в бар, а мой друг, подождав пока все забегут вглубь помещения, закрывает ролету — но омоновцы успели вытащить его за ноги и забрать.

Мы сидели в баре около часа, силовики пытались выломать двери в бар. Внутри было человек сто при расчете на пятьдесят максимум.

Люди сидели под столами, кто-то начал задыхаться из-за недостатка воздуха. Чтобы общаться, мы писали на телефоне в заметках, не говоря вслух, потому что так быстрее закончился бы воздух.

У некоторых начали сдавать нервы, мы пытались их как-то отвести к туалету, чтобы промыть их лицо водой и дать отдышаться.

10 августа было решено не выходить в центр, а делать протесты более децентрализованными, чтобы было много протестов в разных частях города.

На второй день у людей к вечеру уже был очень сильный гнев от того, как жестко разгоняли людей до этого, тогда мусора уже убили человека.

На Пушкинской уже начались сражения, люди строили баррикады, и было видно, что люди готовы сопротивляться. Они выстраивались в огромные очереди из автомобилей, чтобы заблокировать движение в городе.

Тогда я реально ощущала себя в каком-то фильме, и не могла поверить, что это происходит на самом деле, что у меня на глазах буквально в ста метрах только что умер человек, я не могла поверить, что в меня только что попала пуля или осколок светошумовой гранаты, и не могла вообще представить эти зверства, и так продолжалось три дня.

9, 10 и 11 августа были самыми кровавыми.

Я видела, как мне писали люди из других стран с какими-то словами поддержки, и вопросом: «Куда можно скинуть деньги на пострадавших?». Больницы были переполнены.

Невероятно тяжело читать про то, как обращались с задержанными на Окрестино, Жодино, но самое сложное — слушать это от своих друзей, которых только выпустили.

Через несколько дней вышел мой друг, который закрыл всех на ролету в баре, и он рассказывал, что некоторых людей тащили за голову, а потом прям в автозаке им стригли волосы секатором. Многие люди после Окрестино и Жодино вернулись лысыми. Также он рассказывал, как девушек и парней насиловали дубинкой. Когда слышишь это, трудно поверить, что это делали реальные люди.

Очень много людей до сих пор не найдены, по некоторым данным около ста человек просто пропали без вести.

То есть скорее всего они умерли где-то на Окрестино или в Жодино (одного пропавшего протестующего нашли мертвым в лесу — прим. ред).

После всех этих кровопролитий и зверств, мы с женщинами вышли в белых платьях на площадь с цветами в знак ненасильственного протеста.

После мы стали выходить так каждый день, огромными колоннами.

В воскресенье было самое крупное собрание в истории Беларуси, которое насчитывало по разным подсчетам от 200 до 500 тысяч человек.

Эти дни показали, насколько люди могут существовать без государства, во многих сферах тут происходит анархия: люди сами создают фонды, самоорганизовываются, чтобы развозить воду и еду, волонтеры дежурят на Окрестино и ждут людей, которые будут выходить из тюрьмы, чтобы отвести их домой. По факту сейчас у нас нет какого-то лидера, всем рулят сами люди. Я действительно увидела то, как работает самоорганизация на примере целого города.

Чувства у меня довольно смешанные и неоднозначные.

Прежде всего — ненависть к тем людям, которые пиздили моих друзей, а также гордость за самоорганизацию, за то, сколько людей вышли, и все стали огромной семьей.

Первые три дня был дикий стресс, я была в каком-то ахуе от того, что сажают в тюрьму моих друзей настолько массово, насколько не сажали никогда.

Когда мои друзья выходили, мы все целовались и обнимались два часа, не могли остановиться плакать от радости, что мы все выжили и видим сейчас друг друга. Все остальное не имело значения в тот момент.

Каждый день я пытаюсь отрефлексировать свои чувства, но сделать этого не получается, ведь каждый день — это что-то новое.

Ты не знаешь, что будет завтра, и ты еще до конца не поняла, что было вчера. Думаю, только спустя недели, месяцы, не только я, но и все люди, пережившие это, смогут как-то все отрефлексировать.

Из-за того, что у меня биполярное расстройство II типа и ОКР, мне было очень сложно выходить на массовые митинги, и каждый день я выходила на несколько часов, уходила в пустое место, передыхала и возвращалась обратно. Было очень тяжело находиться в большом количестве людей, я ловила панические атаки.

Я винила себя за то, что из-за ПА я не могу находиться долго в каких-то местах, где люди протестуют, потому что я начинала задыхаться.

Но при этом я считаю, что мы сделали довольно много. В числе всего прочего, мы сделали классную выставку во дворце Козлова.

Мы распечатали фотографии избитых людей и стояли в ряд с этими фотографиями, а между нами стояли люди, которых мусора избили просто до посинения в прямом смысле этого слова.

Мои друзья показали себя в это трудное время как лучшие люди на планете, и я безумно им благодарна.

Очень поддерживали люди вокруг и осознание того, что если не сейчас, то уже наверное вообще никогда, и если остановиться хотя бы на секунду, то все смерти, ранения, изнасилованные и убитые люди — все это будет зря и что главное продолжать — через не могу и через боль.

Чтобы не пропустить новости и анонсы от нас, подписывайтесь на наши инстаграм и телеграм

«Переждать, защититься, но никогда не бросать это все»: как живет культурное пространство «Только сами» в Москве

2023-03-03T09:14:02.358Z

Авторка: Наташа Четверио

«После нашего отъезда в России останется выжженное поле из путинистов». Эта фраза в одном из интервью в The Village будто стерла из реальности всех антимилитаристских активист_ок, политзаключенных и тех, кому не все равно. Мы хотим показать, что эти люди существуют и заслуживают видимости.

Но где найти таких людей? Например, в культурном пространстве «Только сами», разместившемся на Арбате. Здесь рады всем, кто способен на адекватную коммуникацию. Здесь проводят воркшопы по созданию духов с запахом тюрьмы, лекции о политике, вечера по поддержки политзаключенных, показы фильмов новой волны и много всего другого. В «Только сами» можно обратиться, чтобы организовать свое собственное мероприятие.

Мы расспросили Славу, одного из основателей пространства, как оно появилось, чем живет и с какими проблемами сталкивается.

Какая концепция у пространства, как оно вообще образовалось?

На протяжении долгого времени мы с друзьями и подругами делали различные мероприятия в Москве. Отовсюду нас постепенно начали выгонять, и хотелось какого-то места, где можно делать всё, что душе угодно, и точно знать, что тебя не выгонят, что орги не мудаки, что всё, чего тебе хочется, ты можешь реализовать на своей площадке. Это первый момент.

Второй момент — идея реализации, потому что много говорят про горизонтальность, про самоорганизацию общества, но при этом в Москве, в России до сих пор мало примеров площадок, которые действительно построены горизонтально, и в которых у всех участников есть возможность внести свой вклад, в которых всё держится на них самих, а не на стороннем финансировании. Нужно относиться к людям не будто ты их учитель, а как к равным. Хочется, чтобы люди сами могли друг с другом разговаривать, поэтому мы создали такую площадку, в которой есть возможность реализовать всё внутри этой концепции.

Если про историю говорить: сидели, мониторили ЦИАН, нашли убитый подвал за двадцать семь тысяч, потому что такая сумма позволяла владельцу платить за него налог в Москве, собрались, полгода ремонтировали, открылись. Ремонт — вещь тяжелая, но это отдельная история.

Как у вас получается сохранять горизонтальность? Какие проблемы возникли за время работы в горизонтальном коллективе?

Материться можно или нет? Давай начнем с этого вопроса.

Можно!

Вообще, конечно, горизонтальность звучит здорово, но понятно, что в любом случае есть коллектив, он достаточно закрытый, внутри него мы принимаем решения — проект всё-таки за наши деньги и на наших усилиях существует. Большую часть средств — как физических, эмоциональных, так и финансовых — вкладываем в него мы. Внутри этого маленького коллектива — полная горизонтальность, там нахуй друг друга шлют в открытую, и никто ничем не прикрывается.

Если мы говорим про горизонтальность во время мероприятия, то здесь немножко другое: это очень легко, если ты просто относишься к людям как к людям, горизонтальность за счёт этого и проявляется. Плюс у нас все мероприятия бесплатные, мы существуем только на пожертвования. Если в какой-то момент это станет никому нахрен не надо, нам просто прекратят давать деньги, и всё, закрытие, горизонтальность больше не нужна.

Ты сказал, что к народу надо относиться не так, будто ты пришел их просвещать в качестве учителя, а как к равным тебе людям. Интересно послушать ещё твои мысли на эту тему, потому что сейчас, особенно после февраля 2022 года, очень популярно такое мнение, что, как бы это корректно сказать…

Что люди — крестьяне кривозубые, говори правильно.

Да, что люди — крестьяне кривозубые, им надо всё правильно объяснить: вот, нам дали грант, сделаем для вас, для быдла, мемы в WhatsApp…

Просто со всеми мы общаемся, как с людьми. Ты видишь человека... Один из важных моментов, что интернет деперсонализирует тебя. Твоя личность в сетевом общении — отдельный субъект общения и дискуссии, иной, чем ты в настоящей жизни.

Насчёт экономической составляющей — кто вам сейчас даёт деньги, как с этим?

Как обычно, всё плохо. Мы недавно объявляли в интернете сбор на двести тысяч рублей, чтобы можно было полгода не ныть, что нам нужны деньги. Половину собрали. Часть денег поступает с каких-то сторонних проектов. На нашей площадке ведутся записи мероприятий, подкастов и остального, это дает денежный поток. Второй момент — люди всё-таки продолжают поддерживать. Конечно, до февраля 2022 года всё было гораздо лучше, несмотря на коронавирус и всё остальное мы могли собирать на патреоне сумму, которая почти полностью отбивала нашу аренду, могли существовать за счёт пожертвований. Сейчас как будто люди выходят из ахуя, гораздо больше людей стало приходить на мероприятия, гораздо больше новых людей, потому что «старички» разъехались. Пожертвования поступают какие-то, но этого пока не хватает. Если мы откроем стороннюю деятельность, этого пока не будет хватать на аренду. Слава богу, был сбор, и теперь мы можем несколько месяцев существовать, не так беспокоясь о деньгах. Мы стараемся больше сейчас делать медийных проектов, потому что денег там больше.

Как вообще пространство встретило новую реальность после 24 февраля? Как вы искали новые методы работы?

Стандартная тактика: посидеть месяцок, посмотреть, кого винтят, кого не винтят — у нас такая возможность была.

Я вспомнил, как это было: 24 февраля все начинается, а 25 февраля в пространстве проходит выставка, посвященная ЛГБТК+ тематике. Люди пришли, но настроения веселиться не было.

Мы стараемся не рисковать, насколько это возможно. Лавировать между ценностными ориентирами и суровой реальностью, в которой мы существуем. Во-первых, это важно, потому что мы не хотим, чтобы с наших мероприятий забрали кого-то в военкомат, а во-вторых существование такого места для меня более важная цель, чем какое-то сиюминутное высказывание. Если бы 24 февраля мы организовали мероприятие «Стоп-***», вряд ли бы это кому-то помогло, тем более вряд ли бы это помогло нам. Сидеть неприятно. За последние несколько лет таких тяжёлых событий было слишком много. Переждать, защититься, но никогда не бросать это всё. Даже когда мы делали стоп на мероприятия, все равно где-то три-четыре их было, просто безопасные, на отвлеченные темы.

Почему решили остаться в России? И все ли участники коллектива остались?

Ну, решили остаться все, но остались не все. Я не знаю, не могу говорить за всех.

Я остался потому что для меня важен проект и я не готов бросить его на растерзание. А еще мне хочется прорываться через это, не хочется ехать в незнакомую страну — эмиграция это всегда тяжело, начинать все заново и обживаться очень тяжело.

Мы собирались, обсуждали это, и решили что пока совсем не прижмет , будем оставаться. Одну участницу нашего коллектива совсем прижало — к ней начали приходить домой следователи, она еле смогла от них ускользнуть. Сейчас она находится за границей и продолжает там свою правозащитную деятельность. Но к сожалению в жизни пространства она гораздо меньше участия принимает.

А какие сейчас в основном мероприятия проходят в «Только сами»?

Да те же что и проходили раньше: как по поддержке политзаключенных, так и отстраненные от политической темы, кинопоказы, лекции. Организаторов стало меньше, и это проблема: мы держимся на тех людях, которые хотят у нас что-то проводить, а все разъехались. Поэтому приходится больше самим что-то делать.
Понятно, что многое изменилось — но как будто капитально ничего не изменилось, мы как работали, так и работаем.

За время существования пространства мы поняли, что самим делать по десять мероприятий за месяц это какой-то суицид. Нас стало сильно меньше — в оргсоставе практически четверо, а раньше было десять человек. А масштаб работы не изменился. Поэтому, конечно, хочется чтобы люди приходили, что-то организовывали.

Еще больше хочется, чтобы люди приходили толковое что-то организовывать. Потому что организовать мероприятие — это сложный процесс, полная горизонтальность в таком случае это интересный экспириенс, новый опыт, знакомства, новые люди, организаторы, куча социальных связей и остальное. С другой стороны не все люди понимают, что для организации мероприятия нужно провести какую-то работу и приложить усилия. Мы принципиально решили таким людям не отказывать — потому что если человек хочет что-то сделать, то почему бы ему не сделать? Но не у всех это получается. Были кейсы, где лекторы опаздывали на час на собственные лекции, были прецеденты когда мы по три-четыре дня ругаемся по поводу анонсов. Много нюансов, когда работаешь с людьми. Вспоминаю фразу: «Любить людей, когда сидишь в горах в одиночестве очень легко. Другое дело — когда ты с ними непосредственно коммуницируешь». Когда ты с ними сталкиваешься каждый день, любить людей становится тяжелее, но вроде как мы пока с этим справляемся.

Какие примеры самого удачного мероприятия, которое проводили люди со стороны? И пример самого неудачного.

Как-то раз к нам на мероприятие пришло три НБПшника (прим. ред. — Национал-большевистская партия). Это было до февраля 2022, политические взгляды НБП всегда были сомнительные, но тогда было еще окей. Хотя мы в принципе политически не идеологизированы, мы принимаем любые мнения, если они дискуссионные. Если человек в беседе с тобой уважает тебя, не использует оскорбления в твой адрес и так далее — значит с человеком можно говорить. Пришло всего трое, но они: подмели за собой, расставили скамейки, спросили, чем помочь, и каждый оставил денег. Такое случается очень редко.

Было много мероприятий, которые мне нравятся лично. Однажды наша подруга организовывала у нас воркшоп по созданию духов с запахом тюрьмы. Она собрала разные ароматы, собрала интервью у людей, побывавших в заключении, у мужчин и женщин — разделила запахи на пол, сезон, тюрьмы. И каждый мог смешать себе собственный аромат тюрьмы каким он себе его представляет. Это была такая проработка страхов оказаться в заключений через другой сенсорный опыт. Еще недавно прошел цикл мероприятий по новым волнам кино в разных странах, где мы смотрели каждую неделю по одному фильму новой волны: из Италии, Франции, США, Японии, России, Казахстана. Посещаемость была к сожалению почему-то небольшая. Но я был на всех, и мне все очень понравились.

А недавно было мероприятие с выступлениями Влада Тупикина и Петра Рябова, посвященное Анастасии Бабуровой и Станиславу Маркелову. Хороший грамотный рассказ — то, чего я до этого не слышал об этих людях.

Листая наши анонсы, я смотрю — анонс «День рождения Даниила Хармса». Замечательное мероприятие было, стрим по созданию групп поддержки. Ещё была крутейшая лекция с разбором фильма «На игле»: лекторка-киноведка разобрала все визуальные приемы и режиссерские ходы. Меня каждое мероприятие восторгает в том или ином ключе! В последнее время количество мероприятий упало, но качество поднялось.
Например, до лекции про фильм «На игле» было мероприятие, посвященное изданию книги про Рожаву (прим. ред. — самопровозглашённое де-факто самоуправляющееся курдское федеративное государственное образование на северо-востоке Сирии). Ну крутое мероприятие? Крутое!

Потом у нас была презентация самиздатного зина «Агора». Члены нашего коллектива, Валек и Лера, сами написали, сверстали и напечатали про агоризм — философию революционного типа рыночного анархизма.

Подписывайтесь на наш Boosty, приходите к нам в гости.
Я надеюсь, что таких мест будет становиться больше, и людей, которые их посещают будет больше. Я надеюсь, что опыт горизонтального взаимодействия, на равных с людьми, кому-то принес пользу, и что мы не зря все это делаем, потому что это приятно, это классно, это здорово.
И если мы кого-то вдохновим — то будет великолепно.
Еще важный момент: когда ты находишься внутри всего этого, ты можешь не особо понимать, насколько твой проект важен и ценен для людей. Активисты и активистки сталкиваются выгоранием — сидишь драишь пол после того как натоптали зимой в слякоть и думаешь, нахрен все это делаешь. А потом наш друг приехал в Казахстан, законтачился с местными феминистками, и они ему сказали «о, клево, ты знаешь этот проект, ты там был, это круто, мы постоянно за ними следим». Я когда услышал это — сердечко растаяло. Я обычно человек, который бурчит, ворчит, злится на всех — хожу бухчу «вот нам снова не дали денег, всё, я буду делать тут фотостудию». А приятные слова от людей на расстоянии или от людей, которые приходят на мероприятия — это здорово и замечательно.

Чтобы не пропустить новости и анонсы от нас, подписывайтесь на наши инстаграм и телеграм