Еж-медиа

Один из мифов Пиночетизма

2026-04-28T08:12:48.549Z

Мифы полезны для всех идеологий, так как помогают обосновать, создать и закрепить "воображаемое сообщество", к которым в том числе и относятся всевозможные идеологические братства. При этом, хотелось бы отметить, что человек не может жить в целом без мифов, без того, что я называю эстетической диктатурой, то есть оптикой через которую человек смотрит на окружаю действительность. В этой окружающей действительности он выцепляет то, что он считает для себя эмоционально приемлемым и отвергает то, что не удовлетворяет этому требованию — большая же часть остается в серой зоне и как бы существует и не существует одновременно. Это вызвано тем, что человеческий мозг ограничен и ленив, он не способен усвоить всю информацию и даже ту, что он усвоил он не в силах все время держать в используемой памяти. Этим мы проговорили базовую, но необходимую вещь. Перейдем к другой и скажем, что не все мифы имеют одинаковую ценность и не все мифы могут считаться безопасными для конкретного или группы лиц. Один из таких мифов для нашего сообщества это миф фанатов "правильного диктатора", сторонников жесткой руки, которая наведет порядок, уберет леваческий беспредел и скам, оставив после себя права собственности, суды, а может даже и демократию с разделением властей. Те, кто в такое верят зачастую впадают в невероятнейший идеализм, куда более страшный, чем те, кто следует идеалам классиков либертарных идеологий. Этот идеализм страшен тем, что прикрываясь прагматизмом, взращивая в себе цинизм под благородным предлогом, конечно, не как благое намерение — дорожку в ад не стелет, а способствует тому, что сатана сам по лестнице взбирается в наш мир. И эти прагматики упоминают чаще всего одну фигуру, которая, по их мнению, как раз таки и избавила свою страну от левацкого ада, а после спокойна ушла — они говорят о фигуре генерала А. Пиночета, диктатора Чили (1973-1990 гг.). В этой заметке я упомяну пару фактов, связанных с его уходом с поста.

Несколько слов об его правлении

Генерал А. Пиночет пришел ко власти в результате военного поворота против коммунистического режима демократически избранного президента С. Альенде (1970-1973 гг.) 11 сентября 1973 года. Переворот был сделан при поддержке США, которые традиционно воспринимали Латинскую Америку как свой задний дворик и очень ревностно следили, чтобы там были лишь их "сукины дети". Белый Дом волновался, что Чили национализировали свою добычу меди и селитры. Также США беспокоились по поводу контактов Чили и Кубы. возможного влияния роста коммунизма на остальные страны континента.

Ф. Кастро и А. Пиночет на параде

В результате переворота С. Альенде был убит, в стране был установлен режим военной хунты во главе с Пиночетом. Что характерно национализация меди в стране не была отменена. В стране же начались массовые репрессии против левых, а также интеллигенции, которая в глазах военных была так же левацкой. Сразу после переворота Национальный Стадион в Сантьяго был превращен в концентрационный лагерь, где проходили пытки, убийства и изнасилования. Всего за время правления Пиночета пострадали 40000 человек (официально признанные по результатам Международного расследования). В их число входят раненные, пропавшие без вести, убитые.

Излюбленной мерой убийства были "вертолетные прогулки", когда человека забирали на вертолет и летели либо к океану, либо к вулкану или к скалам, а после связанного человека просто выбрасывали. Были и менее известные способы казни, к примеру, иногда Хунта играла в милосердие власти и давала возможность оппозиционеру уехать, для этой цели давался автомобиль, который был неисправен или начинен взрывчаткой.

Экономика при Пиночете не сказать, что демонстрировала сильный взлет несмотря на волну приватизаций, "шоковую терапию".

ВВП упал на 12%, безработица выросла до 16,5%. Дефицит бюджета вырос с 25% ВВП (в 1976 году) до 64% уже в 1982 г.. В совокупности можно сказать, что экономику Чили лихорадило и рост (в огромной степени благодаря международным кредитам) сменялся существенным спадом. В 1990 году средний чилиец по своему достатку мало отличался от такого же среднего чилийца 1973 года.

Миф о добровольном уходе

Прежде всего говоря о хунте Пиночета важно понимать, что его режим был подвержен внутренней трансформации, которая была вызвана желанием получить наибольшую легитимность как внутри страны, так и за ее пределами.

Так, формально хунта существовала с 1973 по 1981 гг. 11 сентября 1980 года был проведен референдум о "Новой Конституции", которую предложила сама хунта. 69% граждан ответило согласием, но надо понимать. что референдум проходил в стране с военным режимом, с репрессиями и запретом на свободную политическую деятельность.

Что давала конституция?

Генерал становился «конституционным президентом» на 8-летний срок (до 1989 года -- это важно) с правом переизбрания еще на 8 лет.
Полное действие демократических свобод (выборы в Конгресс, партии) откладывалось на 8 лет (до 1989 года).
Армия получала особую автономию, а военные входили в состав Национального совета безопасности, который мог влиять на политику.
Президент обладал огромными полномочиями (роспуск парламента, введение чрезвычайного положения, цензура). В чем-то это более радикальная версия нашей конституции 1993 года.

К 1989 году Пиночет решил подготовится заранее и потому, будучи уверенным в безусловной собственной победе, а потому 5 октября 1988 года провел Плебисцит по вопросу того согласны ли были бы граждане Чили, чтобы Пиночет оставался у власти еще 8 лет? Ответы были как и на прошлом голосовании, то есть либо "Да", либо "Нет". 56% ответило отрицательно несмотря на все административные рычаги "президента".

Согласно рассекреченным данным США, Пиночет имел план самопереворота на случай своего поражения. Кодовое название операции было "Свинец".

Как планировалось остаться у власти?

Операция под чужим флагом (Фальшивый флаг): Для создания необходимой "атмосферы репрессий" спецслужбам (CNI -- аналог КГБ в Чили) было приказано организовать серию жестоких терактов как за несколько дней до, так и в сам день голосования. По замыслу Пиночета, взрывы, убийства и диверсии должны были быть совершены так, чтобы их можно было списать на подпольные коммунистические группировки.
"Предупреждение" генерала Цинке: За 4 дня до плебисцита командующий столичным гарнизоном генерал Хорхе Цинке встретился с общественницей Моникой Хименес и «предупредил» её о вымышленном заговоре левых с целью срыва выборов.

Расшифровка послания: Историки и сама Хименес поняли, что на самом деле генерал зашифрованным языком рассказывал им, что именно армия планирует сделать с народом, выдавая это за действия левых.

Прямое намерение устроить резню: Историк Питер Корнблу, автор книги "Досье Пиночета", на основе документов разведки США утверждает: "Его идея была — остаться у власти, убить множество людей и устроить очередной государственный переворот". Сам Пиночет, по данным американской разведки, публично заявлял приближенным: "Я не уйду, что бы ни случилось".
После своего поражения на выборах Пиночет созвал собрание хунты в Ла-Монеде, на котором он попросил предоставить ему чрезвычайные полномочия, которые, по словам диктатора, он смог бы использовать для того, чтобы военные смогли занять столицу. Генерал Фернандо Маттеи отказался, заявив, что он не согласится на это ни при каких обстоятельствах.

Мировая конъюнктура в 1988-1989 гг. не была такой, как в 1973 году. США больше не был интересен военный режим, чтобы бороться с коммунистами, потому что сами коммунисты повсеместно сдавали свои позиции из-за разрядки и конца Холодной войны, которую устроил М.С. Горбачев. Поэтому Пиночет и ушел, не по доброй воли, а потому что его не поддержали ни Штаты, ни его коллеги по хунте. Тем не менее после референдума Пиночет получил отсрочку на 1 год и покинул свой пост лишь в 1990 году, предварительно, разумеется, он позаботится чтобы не было преследования. Он оставался командующим до 1998 года.

Эпилог диктаторства

В 1998 году Пиночета арестовали в Лондоне по запросу Испании, однако в саму Испанию его не выдали, а в марте 2000 года освободили из под ареста по причине того, что он якобы недееспособен. 2002 году дело было прекращено в Чили по этой же причине, но важно понимать, что формально он не был оправдан, дело просто было прекращено. Согласно версии британского юриста Филиппа Сэндса, которую он изложил в 2025 году, чилийский президент Э. Фрей и британские власти, помогали ему симулировать болезнь, чтобы избежать ответственности.

Почему миф о Пиночете это плохой миф?

Режим Пиночета ничего значимого не добился в экономике, но был в высшей степени репрессивным и жестоким. Чтобы это понять необходимо потратить не так много времени в интернете. Если же продолжать поддерживать этот миф, то мы получаем знакомые нам результаты, когда становится возможным оправдать любое преступление, любую жестокость, если выбраны "правильные цели". Либертарианцы отличались всегда тем, что оценивали все не по целям, как коммунисты и националисты, а по методам, которые приводят к поставленным целям. Это и должно оставаться нашим кредо.

Д.Майский

Разбор тезиса "Логики Прогресса" о пользе высоких налогов

2026-04-22T06:55:57.150Z

Есть укоренившееся мнение, что экономисты склонны защищать богатых, в том числе в вопросах увеличения налогов на их доходы. Этот предрассудок сегодня остаётся печальным артефактом марксистского мышления — забавным рудиментом, который, однако, вновь и вновь даёт о себе знать в головах многих сторонников прогрессивных сил.

На самом деле экономисты не столько защищают богатых, сколько стараются продемонстрировать, что выбор средств для достижения наибольшего уровня общественного благополучия является гораздо более сложной задачей, чем это обычно представляется.

Совсем недавно коллеги из журнала «Логика прогресса» выпустили пост на тему налоговых ставок и их влияния на общество, где высокий уровень налогов в послевоенный период представлен как доказательство их безвредности или даже пользы. Здесь есть несколько проблемных мест, далеко не всегда очевидных для большинства интересующихся этой темой.

Начать можно с того, что из утверждения о том, что послевоенные десятилетия характеризовались экономическим ростом и повышением уровня жизни, никак не следует, утверждение о том, что высокие налоговые ставки не оказали на этот экономический рост негативного влияния. И тем более из него не следует, что их влияние было положительным.

Здесь важно то, что Хайек называл наиболее важным качеством любого экономиста — умение выявлять и опровергать определённые типы ошибочных умозаключений.

Общество, являясь сложной системой, в любой период своего существования обладает большим количеством конкретных характеристик. Авторы материала New York Times, а вслед за ними и коллеги из «Логики прогресса», вместо обоснования связи между конкретными наборами фактов ограничиваются лишь изложением самих фактов, что, вероятно, может остаться незамеченным для большинства читателей, и что не позволяет перейти к тем выводам, к которым старательно подводят читателя оба материала.

Другая, ещё более серьёзная проблема заключается в неверной интерпретации распределения налогового бремени в обществе. Многим представляется, что изъятие части доходов у «богатых» никак не сказывается на всех остальных, кто к этой группе не относится. Это глубокое заблуждение.

Здесь необходимо вспомнить о том, что ценность факторов производства не является самостоятельной величиной — она полностью обуславливается ценностью того конечного продукта, ради получения которого и ведётся производство. Если цена такого конечного продукта падает, то даже при неизменной физической производительности факторов их предельный продукт в стоимостном выражении тоже уменьшается.

Это значит, что если некоторая комбинация факторов позволяла предприятию производить продукт, приносящий определннную выручку, то после обложения налогом конечного продукта эта же комбинация перестаёт быть экономически оправданной. Чистая выручка предприятия падает, предельная ценность каждого фактора в стоимостном выражении снижается, и предприятие либо сокращает масштаб производства, либо ищет новую, более экономичную комбинацию факторов. В обоих случаях спрос на первичные факторы производства уменьшается, что неизбежно ведёт к падению их рыночных цен и, следовательно, к снижению доходов владельцев этих факторов — и в первую очередь наёмных работников.

Всё это в полной мере применимо к любым налогам с продаж, налогам на производство, пошлинам и акцизам, которые, как было показано ранее, в действительности являются специфическими вариантами налогообложения доходов. Поэтому любой последовательный защитник рабочего класса должен категорично и непримиримо протестовать против введения подобных налогов.

Что же касается других вариантов налогобложения доходов, таких как корпоративный налог, налог на «сверхприбыль» или прогрессивный подоходный налог, они в гораздо меньшей степени могут быть переложены со своих формальных плательщиков, однако это не значит, что производимые ими эффекты не затрагивают всех остальных членов общества.

Прибыль в условиях современного общества, построенного на принципах разделения труда и добровольного сотрудничества, является важнейшим условием и параметром общественной координации — она указывает торговцам и производителям какие товары сейчас имеют наибольшую значимость и, следовательно, на предоставлении людям которых необходимо сейчас сосредоточиться, а производство каких товаров не является сейчас необходимым.

Поэтому, изъятие относительно большей части прибыли предприятий с большим объёмом прибыли в абсолютном выражении фактически является штрафом для наиболее эффективных участников рынка. Оно дезориентирует производителей, создавая ложное представление о производстве наиболее необходимых обществу товаров, как существенно менее значимом, чем оно есть на самом деле.

Напротив, предоставление менее важных товаров, дающее меньшие прибыли, а потому затронутое такими налогами в меньшей степени, или даже дополнительно поддерживаемое правительством с помощью перераспределения денег за счёт льгот и субсидий, приобретает вид существенно более значимого, чем это есть на самом деле.

Это приводит к дискоординации — ресурсы общества расходуются не рационально, часть товаров недопроизводится, тогда как на производство другой уходит значительно больше средств, чем это обычно необходимо.

Таким образом, высокие ставки налогов этих видов отнюдь не безвредны, а порождаемые ими эффекты оказывают влияние на жизнь и благополучие не только тех, кто непосредственно несёт на себе их бремя, но и многих других людей, которых на первый взгляд эти налоги затрагивать не должны.

Максим Руденко — специально для "Еж-медиа"

Интервью с бывшим членом ЛПР Потапом

2026-04-15T16:22:25.818Z

Примечание редакции: Потап известен в нашей Ежиной тусовочке как один из главных защитников Либертарианской Партии России (К - где Пожарский) . Точнее, он был этим известен, как выяснилось сегодня он уже какое-то время не состоит в партии и причинам его выхода, а также общим рассуждениям о судьбе Либертарианства в России посвящено это интервью с ним.

1. Расскажите о себе, своих взглядах? Как вы пришли в политический активизм, увлечение политикой?

В политику я пришёл не из романтики — из раздражения. В какой-то момент ты
понимаешь, что государство системно лезет в твою жизнь, ограничивает свободу и при этом делает это крайне неэффективно. Вот тогда и срабатывает триггер.
Либертарианство зацепило как логически стройная система: минимальное
государство, приоритет личности над коллективом, добровольность любых
взаимодействий. Всё это укладывается в голове без внутренних противоречий.
Политический активизм — это просто следующий шаг после того, как ты
перестаёшь быть наблюдателем и начинаешь хотеть что-то менять.

2. Как вы пришли в ЛПР и когда это было?
Пришёл в партию в тот период, когда она казалась единственным вменяемым
либертарианским проектом в России, в 2010-х. Это было ещё до окончательной деградации внутренних процессов — когда сохранялась иллюзия роста и институционального развития.
Привёл меня бывший казначей московского отделения — познакомились на аниме-фестивале в Воронеже. Такой вот неожиданный путь в политику.

3. Что значит быть либертарианцем?
Это не про «меньше налогов». Это про кое-что глубже: приоритет прав личности
над государством, добровольность любых взаимодействий, здоровый скепсис к
любой централизованной власти. И — что важно — не просто следование
либертарианству по букве, но и по духу.

Не лезь к людям — и люди сами разберутся лучше, чем ты за них.

4. Расскажите про ваше отношение к расколу 2020 года? Кто виноват, по каким причинам он произошёл и как ЛПРк справлялась с ним до 2022 года?

Раскол не был случайностью. Это закономерный итог целого ряда системных
проблем: персонализм вместо институтов, токсичная внутренняя культура,
конфликты амбиций. Виноваты не «обстоятельства» — виноваты конкретные люди и стиль управления.
ЛПР до 2022 года пыталась выживать через горизонтальные связи и попытки
коллективного управления. Но это было скорее тушение пожара, нежели стратегия.

5. Можно ли было избежать раскола?

Да, можно. Для этого нужны были нормальная институционализация, ограничение влияния отдельных фигур, прозрачные процедуры, активная работа по урегулированию конфликтов и меньшая централизация в столицах.

Этого не сделали — значит, по факту либо избежать не хотели, либо не смогли.

6. Можете привести примеры конкретных акций или проектов, которые лучше всего отражают деятельность/ работу ЛПР до раскола и после него? Кто был «звездочками» ЛПРк после раскола?

До раскола: уличные акции, просветительские проекты, медийная активность.
После — локальные инициативы; те немногие активисты, кто остался, держали
движ как могли, хотя федеральная тусовочка планомерно их деморализовала и
ограничивала.

«Звёздочки» — это не столько яркие личности, сколько люди, которые просто не слились и продолжали что-то делать, несмотря на хаос.

7. Известно ли вам что было в другой партии, ЛПРм после раскола? Как вы относитесь к их стратегии переживания этого кризиса? Было ли им легче, а их положение лучше?

Здесь важно понять одну вещь: световцы изначально были амбициознее. Не просто громче — именно амбициознее в смысле желания реально что-то делать и куда-то двигаться. И эта культура инициативности никуда не делась — она укоренилась в людях, прошедших школу световцев, и именно она сегодня держит ЛПРм на плаву.
Показательно, что партия продолжает жить даже сейчас, когда сам Светов
фактически отошёл от активного участия в ней. Он почти забросил ЛПРм как
операционный проект — но удерживает её как личный актив: не отпускает, не
передаёт, просто держит. И партия существует — во многом инерцией той самой
культуры, которую световцы успели создать до того, как интерес угас.

Это и есть главный парадокс ЛПРм: она живёт не благодаря Светову сейчас, а благодаря тому, каким он был раньше. Культура инициативы оказалась устойчивее, чем личное присутствие основателя. Но тень его над партией никуда не делась — и пока он держит её как личный проект, настоящей институционализации там не будет.

8. Верите ли вы, что ЛПРм целиком контролируется М. Световым и является сугубо его активом?

Да, со стороны это выглядит именно так — и с каждым годом всё очевиднее. Светов почти не занимается партией вплотную, но и не отпускает. Пожизненная
должность, личный контроль над брендом — классическая история проекта,
который не может вырасти в институт, пока основатель держит его как
собственность.
Люди внутри работают — и это искренне. Но потолок этой работы определяется не их амбициями, а готовностью Светова двигаться дальше. Пока он держит партию как личный актив, она так и останется проектом одного человека с хорошей командой внутри.

9.Кому принадлежит ЛПРк и кто в ней принимает решения? Есть ли те, кто может сравниться со Световым по влиянию в другой партии? Чем руководствуются эти люди сейчас и чем это отличается от того что было до 2022 года?

Реальную власть держит узкая группа, которая душит любые инициативы в
зародыше. Механика простая: обрезают коммуникацию, запрещают работать, а тех, кто всё равно пытается что-то делать — травят, доксят и подставляют под ментов.
Чтобы не выглядеть бледно на их фоне.
Те, кто не сломился сразу, рано или поздно просто уходят — или порывают
контакты и больше не высовываются. Куча людей уже прошла этот путь.

Выборы внутри партии превратились в фикцию: в отделениях федералы давят, чтобы голосовали как надо, а любое несогласие означает отрезание и травлю. ЛПРк начала копировать «Единую Россию» — и, что показательно, некоторые федералы этим открыто гордятся.

10. Были ли разговоры о возможном объединении, учитывая новые условия 2022 года?

Разговоры велись. Но на пути стояли: взаимное недоверие, личные конфликты,
принципиально разные модели управления и желание каждой из сторон
доминировать. В таких условиях реальное объединение практически невозможно.
К тому же объединение двух таких разных культур — живой инициативности ЛПРм и дисфункциональной горизонтали ЛПРк — дало бы не синергию, а новый
конфликт.

11. Как изменилась ЛПРк после Съезда 2023 года? Какие надежды были у партии и лично у вас? Что из этого было реализовано, а что нет?

Ожидалось: перезапуск, рост, нормализация. Реальность: частично реализовано на словах, на практике — стагнация и деградация. Разрыв между обещаниями и
делами оказался слишком большим.

12. Находится ли ЛПРк сейчас в кризисе и что к нему, по вашему мнению, привело?

Да, и отрицать это невозможно. Причины: выгорание активистов, отсутствие
стратегии, слабое лидерство, токсичная внутренняя среда и тотальное подавление инициатив снизу. К этому добавляется идеологическая пустота: тусовочка, которая сама ничего не делает, вещает про «отрицательный рост» и объясняет, как он прекрасен.
Для сравнения: в ЛПРм люди работают — партия держится на культуре
инициативности, которую световцы успели заложить. Пусть сам Светов и отошёл,
культура живёт. В ЛПРк не работают — и этим гордятся.

13. Почему вы сами вышли из ЛПРк и жалеете ли о том, что до этого были одним из самых ярых ее защитников, в том числе и в чатах Ежа?

Коротко: вышел из-за тусовочки, которая ничего не делает, сама делать ничего не
хочет и тех, кто пытается работать, травит, доксит и подставляет под ментов —
чтобы не выглядеть бледно на их фоне.

Но главное — это даже не токсичность. Главное в том, что ЛПРк имеет такое же
отношение к либертарианству, как ЛДПР к либерализму и демократии. Внутри
люди открыто обсуждают, что ещё нужно запретить в стране. Напрямую говорят,
что им плевать на либертарианство, называя его «сектантством». Либертарианцев внутри почти не осталось.

Это уже не партия с либертарианскими взглядами. Это структура, которая использует либертарианский бренд как обёртку.

Плюс к этому — намеренно создавались риски проблем с законом. В нынешних
условиях это опасно для жизни, а не просто неприятно.

Жалею ли? Нет. Это был опыт — но идти дальше с этим бессмысленно. После выхода здоровье и жизнь объективно стали лучше.

14. Чем вы занимаетесь сейчас и как это связано с либертарианством или политикой?

Фокус сместился на IT, личные проекты и семью. Это то, что приносит реальный
результат и не разрушает тебя изнутри.

15. Нужна ли новая либертарианская партия? Стоит ли в рамках такого проекта идти на союз с либералами? Кого в нее стоит принимать?

Да — но строить её нужно с нуля, с нормальными институтами и без культов
личности. Союзы с либералами возможны ситуативно, но требуют осторожности.
Принимать стоит адекватных, компетентных и нетоксичных людей. Три простых
критерия, которые почему-то так редко соблюдаются.

16. Считаете ли вы, что либертарианство в России обречено и можно ли аналогично высказаться о либерализме?

Нет. Сейчас — в очень тяжёлой ситуации, это правда. Но идеи никуда не исчезают.
То же справедливо для либерализма. Идеи переживают режимы — это
исторический факт, который не отменить никакими запретами.

17. Что необходимо либертарианцам, чтобы стать лучше?

Меньше интернет-срачей, больше институциональности. Больше практики, меньше теории. Культура общения и взаимная поддержка. Звучит банально — но именно
этого и не хватало всё это время.

18. Сейчас вы бы рекомендовали вступать в ЛПР, если да, то в какую?

Нет. Ни одна из существующих структур сейчас не выглядит как место для
реального роста. Если идти — то только ради опыта, без иллюзий, с чётким
пониманием: ты туда идёшь смотреть, а не строить.

Вместо итога

"Два осколка одной партии — два разных диагноза. ЛПРм держится на культуре
инициативности, которую световцы успели заложить — и она живёт даже сейчас,
когда сам Светов фактически забросил партию, удерживая её лишь как личный
проект. Тень основателя никуда не делась, и настоящей институционализации там не будет, пока он держит её как собственность.
ЛПРк — другой диагноз. Когда внутри партии с либертарианским названием люди
обсуждают новые запреты и называют собственную идеологию сектой — это уже не кризис. Тусовочка, которая превратила бездействие в принцип и травит тех, кто пытается работать, убила не просто партию — она убила идею внутри неё.
При этом либертарианство как идея живо — просто не в этих структурах." (с.) Потап.

Гайдар как зеркало для российского либертарианства

2026-04-13T08:00:02.128Z

В российском либертарианстве, как, наверное, и в мировом (но оно интересует нас меньше), существует культ экономики и экономистов, который дополняет антипатию к политике и политикам как таковым. Всё это в сумме вполне понятно, так как либертарианство выстраивает весь свой центральный нарратив вокруг того, что государство — зло, а значит, и те, кто возглавляет это государство и борется за влияние в нём, — тоже зло: где-то больше, а где-то меньше. Идеалом же и мечтой является то, чтобы экономика была свободна, и тогда всем и всему будет счастье. А кто понимает это лучше, чем экономисты и сами предприниматели? Конечно, никто, — сказали бы мы до Трампа, но он нам показал, что всё далеко не так однозначно. А ведь до начала его второго срока многие из нас серьёзно выступали за него с позиции того, что он бизнесмен и его интересует только торговля. Как выяснилось на деле, — только инсайдерская.

На основе этого мы уже должны были бы пересмотреть своё отношение к связи политики и экономики, но на практике этого часто недостаточно для такого шага. К счастью или несчастью, в новейшей истории России есть примеры, которые куда более глубоко заставляют подумать о нашем отношении к политике и демократии, чем пример Трампа или победы «Тисы» в Венгрии. Этот пример — Гайдар и его реформы, в целом 90-е.

Демиург экономики

Для начала отметим, что, несмотря на то, что формально Гайдар был премьер-министром не очень долго — всего год, — тем не менее его влияние на экономические решения в стране было довольно велико вплоть до его смерти уже при Путине. Об этом рассказывали А. Чубайс, а также А. Кудрин. В книге Ельцина «Президентский марафон», которая вышла уже после его отставки с поста президента, бывший глава государства отмечает своё глубокое уважение к уму и смелости Гайдара, что также намекает на то, что влияние когда-то главного экономиста всё же сохранилось на Ельцина и его аппарат.

Он ценил смелость

В своей автобиографии за 1996 год Гайдар, думавший, что Ельцин проиграет выборы и за ним самим придут коммунисты, писал, что больше всего он ценит смелость. Так его воспитали на примерах его известного деда Аркадия Гайдара, и он неукоснительно следовал этой идее всю свою жизнь. В частности, эту мысль он повторил в одном из своих последних интервью с В. Познером.

Кто знает, может, такая психология и является ключом к пониманию того, как проводились реформы. Почему они были проведены как гусарский наскок и вызвали такую сумятицу в рядах населения, да и самого демократического лагеря, став одним из спусковых крючков кризиса 1993 года. Сам Гайдар также даёт на это ответ вскользь, упоминая, как Ельцин колебался насчёт либерализации цен, что наталкивало на мысль о том, что он может сдать назад. По этой причине Гайдар самостоятельно, не посоветовавшись с самим Ельциным, объявил о намерении правительства провести либерализацию цен на пресс-конференции 28 октября 1991 года. Ельцин был в ярости, но ничего сделать уже не мог.

Думаю, что аналогично Гайдару могли бы поступить многие наши либертарианцы, которые считают, что знают экономику лучше всех, а политика с её переговорами, компромиссами и прочим лишь мешает и оттягивает необходимое. Однако на деле после объявления Гайдаром о либерализации, то есть с конца октября и вплоть до самой либерализации цен в январе 1992 года, был самый страшный дефицит, так как многие торговцы просекли фишку и решили попридержать товар, чтобы после отпуска цен продать его подороже. При этом, надо сказать, что позднее многие забыли об этой конференции и объявлении Гайдара и пытаются объяснить его резкие шаги как раз тем ужасом, который начался с ноября.

Забыв факты, тем не менее сохранились эмоции и отрицательное отношение к Гайдару и началу его реформ. Их сложность и социальная неоднозначность, неопределённость спровоцировали также политическую борьбу между сторонниками более радикального курса и теми, кто хотел чего-то более умеренного. Это прикрывало борьбу за главное — кто будет во главе России: президент (Ельцин) или парламент (Верховный Совет).

Кризис 1993 года — как выиграть битву, но проиграть войну

Более подробно про октябрь 1993 года я писал в более ранней работе, которая сейчас недоступна по техническим причинам и будет дополнительно опубликована позднее. Сейчас нас более всего интересуют теоретические проблемы, которые возникли из-за октября 1993 года.

Р. И. Хасбулатов — лидер Верховного Совета, также по образованию экономист, но более кейнсианец по своим убеждениям, — писал и говорил позднее и в те времена, что реформы Гайдара и «банды Ельцина» ужасны по причине того, что не учитывают социальный фактор. Они думали, что, убрав государство и дав свободу предпринимательства, тут же получат предпринимателей как новый класс, но на деле этого не получилось. Хасбулатов объясняет это, на мой взгляд, более чем верно: дело в том, что тогдашнее, всё ещё в корне своём советское общество просто не успело и не могло так быстро адаптироваться к таким переменам. Как итог, оно оказалось как обухом огрето и растеряно. Это же разрушило многие социальные связи, обострило многие проблемы, в том числе и этнического характера — речь о Кавказе. Результаты реформ на старте оказались такими, что самим реформаторам после пришлось идти им наперекор и создавать подстраховку в виде класса крупных собственников, олигархов, не просто чтобы дать Ельцину удержаться у власти, но и чтобы совсем не привести к распаду страны, остаткам её экономики и общества.

Хасбулатов, как и те, кто группировался вокруг него, не были святыми и также хотели бы власти. Про самого главу Верховного Совета есть множество слухов о его мнительности и даже мании преследования, но подтвердить или опровергнуть это сложно, так как после его поражения в 1993 году (да и до него) на Хасбулатова лилось много грязи, шла типичная уже для нас с вами информационная война.

Тем не менее основной костяк тех, кто был против реформ Ельцина, составляли левые и националисты. Разумеется, они хотели разного, но сначала — уничтожить Ельцина и его банду. После того как они бы это сделали, скорее всего, началась бы драка внутри их лагеря, которая могла бы привести к куда большим политическим кризисам, чем то, что по итогу устраивал сам Ельцин, особенно во время середины своего второго срока. Однако для меня почти бесспорно, что в Верховном Совете, так как это парламент, такие кризисы протекали бы более ровно, чем при суперпрезидентской системе, которая возникла в декабре 1993 года.

При этом сами реформы проходили бы медленнее, государство больше вмешивалось бы в экономику, чем это было при Ельцине. В целом можно сказать, что мы имели бы то же самое, что и при Путине, но с поправкой на то, что у первого лица не было бы таких гигантских полномочий. Это в сумме делает победу «реформаторов» в 1993 году бессмысленной. Мы имеем то же, что имели бы без них, но только вот пересмотреть итоги этого теперь сложнее из-за вертикали власти, заложенной всё тогда же, да и сами реформаторы от этого не очень сладко по итогу, если посмотреть, что со всеми ними произошло позднее.

Реформы Гайдара, таким образом, задуманные экономистом, с экономической логикой весьма верные, споткнулись о политику и социум. Она их сначала подавила, а потом уже они раздавали её, но помощи для экономики уже ждать оказалось бесполезно — политическая система перекошена, общество в ауте, и ни о каких гражданских институтах не может быть и речи. Единственные, кто оказались в плюсе на какой-то момент, — это олигархи, которых создали специально, чтобы не дать пересмотреть итоги реформ и не получить по шапке. Но они вполне себе спелись с государством, как и соответствует логике крупного бизнеса.

Автор Д. Майский — @yozh_media

Либертарианство: переизобрести либеральный радикализм

2026-03-09T13:32:42.734Z

Для того чтобы правильно понять этот текст, вам нужно усвоить три простых тезиса:

Политика — это публичное деление на друзей и врагов, где враги являются едва ли не основой самоидентификации, так как на их примере вы объясняете, чего бы вы ни в коем случае не хотели в обществе.
Таким образом, политика в изначальном своем виде — это создание смыслов.
Политика — зона вечного конфликта, она невозможна без какого-либо противостояния.

Что такое политический либерализм?

Либерализм в политике, по замечанию К. Шмитта, — это отсутствие политического решения. Почему? Потому что либерализм признает право каждого на его личное счастье и право каждого добиваться этого счастья любыми способами, кроме причинения вреда другим. Отсюда получается, что либерализм не может и, главное, не хочет принимать никакого политического решения о том, как организовать общество. В сути, отсюда же вытекает и минархизм.

Таким образом, либерализм — это максимально умеренная и центристская идеология, если только она не борется с тиранией или монархией, которые как раз таки принимают политические решения, ограничивая возможность счастья для других. Однако в XIX веке либерализм победил, в целом, тотально, и во многом благодаря демократии в том или ином виде.

Проблема либерализма XX века

В XX веке либерализм вездесущ. Он господствует в Европе и США — ведущих мировых державах, а через них, насколько возможно, господствует и в их колониях. С 1905 года, после известного Манифеста 17 октября, либерализм стал господствующим и в России.

Казалось бы, надо радоваться, ведь больше ничего делать не нужно, лишь изредка обновляя краску в этом всемирном доме либерализма. Однако это абсолютно мультяшное представление, что после победы главного хорошего парня сюжет заканчивается и дальше только титры. В истории и политике для победителя проблемы чаще всего только начинаются.

Победитель всегда становится умеренным, ведь его задача — удержать своё господство и не допустить расползания, растаскивания того, чем он управляет. Таким образом, он всегда выступает как реакционер: он не создаёт и не задаёт тренды, а лишь на них реагирует и делает это при помощи логических аргументов, пытаясь на деле убедить своих оппонентов в своей правоте, а если это невозможно — уничтожить их, но по-либеральному. Проблема в том, что такое положение со стороны вызывает лишь ненависть, а в условиях массовой политики — не просто ненависть, а её наиболее жгучую вариацию, потому что умеренность риторически и медийно всегда проигрывает радикализму.

В массовой политике, да и в политике вообще, логические аргументы не работают. Люди ориентируются не на логику, а на эмоции, и прежде всего на две базовые эмоции — страх и надежду. И пока умеренный пытается воззвать к разуму, которого, может, и нет, радикал просто дает эмоцию. Думаю, этот момент не нуждается в особых пояснениях, так как вы знаете, что такое массовая политика, и более того, сами активно пользуетесь интернетом, где наибольшую популярность имеют такие простые вещи, как мемы и клипы, а не, скажем, какие-нибудь лонгриды.

Либерализм тогда, как, в общем-то, и сейчас, не может отказаться от демократии, с которой он сроднился, потому что тогда остаётся полный политический вакуум — ты одновременно против политического решения и против политического плюрализма. Поэтому он пытался либо переизобрести себя в радикальной версии, чтобы бороться с социалистами, либо (что он делает сейчас) модерировать само политическое пространство, включая интернет. Оба варианта могут существовать и осуществляться параллельно. Однако сути это не меняет: победивший либерализм — это умеренность в квадрате, и она проигрывала в XX веке, который считается настоящим веком радикалов.

Служебный роман с фашизмом

В 1910-х и 1920-х годах, когда весь мир и всю Европу било в припадке от краха либеральной модели (сначала в ходе Первой мировой, а потом и революционной волны), многие либеральные мыслители и политики задавались вопросом: каким должен быть их клин, чтобы выбить из мировой повестки клин социализма?

Решение удачно нашлось в Италии и далее в различной вариации распространилось по многим европейским странам, особенно тем, где не было укорененной демократии и где социальные конфликты (благая почва для левых радикалов) продолжали тлеть. Речь, конечно, о фашизме. Ниже цитата Людвига фон Мизеса из книги «Либерализм» 1927 года:

«Нельзя отрицать того, что фашизм и близкие к нему движения, направленные на установление диктатур, полны лучших намерений, и их интервенция в данный момент спасла европейскую цивилизацию. Заслуга, которую фашизм таким образом завоевал себе, навечно останется в истории. Но, несмотря на то что его политика принесла в данный момент спасение, она не принадлежит к числу тех, что может сулить продолжительный успех. Фашизм был временным чрезвычайным средством. Расценивать его как что-то большее было бы фатальной ошибкой».

В целом, это было общее настроение либеральных интеллектуалов. Сначала фашизмом выбить социализм, а потом все как-то само устаканится, и фашизм уйдёт в сторону, и вновь воцарится либеральная демократия. Не вышло. В той же Италии красное двухлетие перешло в черное, а затем Муссолини просто перевернул всю шахматную доску. Сын анархиста и сам социалист в прошлом, он слишком хорошо знал и презирал всю либеральную публику, которая, по его же собственным выражениям, всегда и много говорит, но почти ничего никогда не делает. Муссолини, как и те, кто брал с него пример, хотел действовать и действовал как настоящий радикал — ломая и перестраивая всю систему, но делая это изначально несколько тоньше, чем коммунисты.

Как известно, фашизм пал и является наиболее ужасным и античеловеческим режимом. Однако с его падением в 1945 году у либерализма осталась всё та же проблема. Он, умеренный, вынужден бороться с радикализмом, и этот радикализм с 1945 по 1970-е продолжал колошматить Европу и весь мир. И надо сказать, что кратковременное заигрывание с фашизмом не прошло для либерализма бесследно.

Что сделал Ротбард?

В 1955 году вышла статья Дина Рассела «Кто такой либертарианец?». В 1957 году роман Айн Рэнд «Атлант расправил плечи» стал по-настоящему узнаваем и почти бестселлером. Однако истинный рассвет либертарианства связан с тем, что наступило в 1960-х, и с именем М. Ротбарда, чье столетие мы с вами недавно отмечали.

Ротбард, в отличие от многих тогдашних либералов, прекрасно разбирался не только в экономике, но и в особенностях политики в целом, и в особенностях современной ему политики в частности. Его знакомство с развитием политических проектов Ленина и Гитлера явно оказало влияние и на ту задачу, которую он перед собой поставил, и на средства, которые он для этого избрал. Он решил, что создаст новый либерализм, радикальный либерализм, который сможет сам по себе конкурировать с социализмом, а главное — сможет его еще и побить. И не стоит смущаться даже того, чтобы идти на союз с новыми левыми, потому что с ними вы будете бить одну очень уязвимую цель, которую уже невозможно защищать, — старый либерализм.

Свой новый либерализм он обозвал либертарианством, иногда анархо-капитализмом. Это звучало очень по-современному, так как дело было в 60-х — одном из самых радикальных периодов XX века. В этот момент Мао совершал большой скачок, в Африке, Азии и Латинской Америке происходили революции, а в 1968 году во многих странах Европы прошли студенческие волнения, и даже Чехословакия попробовала строить альтернативный брежневскому социализм. Интересно также и то, что анархизм в этот момент переживал свое второе рождение. К примеру, во Франции ряд студенческих работ посвящался Н. И. Махно, что было не совсем типично. Так что Ротбард следил за трендами и прекрасно знал, что и как он делает.

И главное, что он сделал, заключалось в том, чтобы выстроить четкую идентичность «своих» и четко противопоставить ее «чужим». В этом вопросе он шёл на самые радикальные меры и пересматривал не только проблемы государственного вмешательства в рынок, но и вообще проблемы существования государства даже для такой вещи, как безопасность, что до этого являлось неприкосновенной коровой для всех либералов. Так он отделил себя от своих главных конкурентов, а также от слабого звена мировой политики. Следующим шагом, конечно, было отделиться от левых, и прежде всего от левых анархистов. Тут всё оказалось еще проще: он провозгласил ненависть к демократии — то, что до логического конца позднее довёл Хоппе. Если и понимать то, что хотел Ротбард, как демократию, то это демократия элитарская, в логике книжек Айн Рэнд и того, что когда-то высказывал Й. Шумпетер.

В целом, это комбо идеологем — антиэтатизм + элитизм — стало тем, что сформировало либертарианство как самостоятельное движение, так как одинаково отделяло движение и от старых либералов, и от левых всех мастей. И надо сказать, что вышло довольно оригинально. Я обычно редко высказываю какое-то свое мнение о Ротбарде, но за это и за ту логику, которой пронизаны его книги, я готов признать его гением и, пожалуй, одним из самых недооценённых мыслителей того времени. Ему правда удалось создать конструкцию, которая сепарировала его сторонников от других течений и вместе с тем выглядела радикально, бросая вызов всем. Впрочем, в отдельных моментах Ротбард явно перестарался, но это тема для какой-нибудь другой заметки.

Наследие человека с двойным дном

Бенито Муссолини в одном из своих интервью или в разговоре с товарищем сказал, что он человек с двойным дном. Это двойное дно очень хорошо в нем прослеживается, если знать биографию этого человека. В 1943 году, когда фашистская Италия пала, его арестовали и поместили под домашний арест. Немцы его выкрали, и какое-то время, пока Германия отвоевывала для своего бывшего союзника север его страны, он сидел в уединении и читал Ницше и Макса Штирнера, о чём он писал Гитлеру (так как именно он подарил ему эти книги; впрочем, Муссолини читал их и до этого). Для первого фашиста в мире чтение этих двух авторов было отдохновением, и в переписке с Гитлером он подчёркивал, как ему приятны мысли обоих. Возможно ли представить себе такое, что фашист, который должен ставить во главу угла интересы и выгоды государства, вдруг берет и хвалит, восхищается теми, кто ненавидел государство и высмеивал его? Думаю, что да, и Муссолини в этом был искренен. Для него, сына анархиста и социалиста в прошлом, государство всегда было и не могло быть чем-то иным, кроме как средством.

Думаю, именно это он и имел в виду, когда говорил про своё двойное дно. Он сам никогда не верил в то, ради чего требовал сражаться, страдать и умирать, но он верил в себя, и он был во главе этого инструмента, поэтому считал, что может этого требовать. Он просто не смог придумать (да и время было неподходящее) ту идею, которая бы вместила его индивидуализм и его готовность для этого индивидуализма использовать все средства. Он просто не дожил до либертарианства.

В чем сходство либертарианства и фашизма?

В подавляющем большинстве случаев такой вопрос является глупым. Первое — это антиэтатизм, а второе — чистейший этатизм, и соответственно, сравнивать здесь нечего. Однако это поверхностный взгляд для людей, которые усваивают форму какой-то идеи, но никогда — её суть. Она их не интересует, и они предпочитают её не замечать.

Прежде всего либертарианство и фашизм объединяет единство тактической цели и политико-исторический контекст: они бросают вызов социализму и в процессе борьбы с ним понимают, что победить его невозможно никак, кроме как бросив вызов еще и старому либерализму, то есть став радикалами.

Далее действуют политические законы, которые я вынес в самое начало этой заметки. Если они борются с социализмом и либерализмом, то должны последовательно отказываться от тех идеологем, что у них есть.

По этой причине эгалитаризм, демократия, рационализм и даже такая вещь, как либеральное и социалистическое прочтение государства, — всё это вместе идёт к черту.

Вместо этого есть элитизм, антидемократизм, который сочетается с презрением к массе в разной вариации, иррационализм (у фашистов это мистицизм, а у либертарианцев, вспомним, допустим, нашего К. Герта, — это идея того, что научный опыт — ничто по сравнению с личным), а также тяга к авторитаризму. В случае с последним это любовь и ожидание такого крепкого диктатора, который наведёт порядок, как А. Пиночет, к которому вполне комплиментарно относился сам Ротбард.

Каково же отличие либертарианства от фашизма?

Прежде всего, это разное идеологическое отношение к государству. Фашисты его прямо называют благом, а либертарианцы готовы считать его благом лишь при условии, что оно минимально и отрабатывает свои налоги. А также фашизм является национализмом, смешанным с консерватизмом, в сухом остатке. У либертарианцев же нет какого-то однозначного отношения к нации, впрочем, в последнее время есть и альтернативный тренд — спасибо Светову.

Что из этого следует?

Либерализму исторически повезло, что социалистический проект схлопнулся и на какой-то момент наступил «конец истории» — мир победившего либерализма. Однако либерализм всё ещё остается в проблеме победившего центра, как и почти 100 лет назад. Ему нечего риторически противопоставить своим критикам, и он вынужден лишь оправдываться и подстраиваться.

Яркий пример — известный вам Ф. Фукуяма, который написал о конце истории и мире победившего либерализма победную реляцию в 90-х, а затем в 2003 году, после войны в Югославии и теракта 11.09.2001, написал уже другую книгу, где сказал, что государство должно быть сильным, чтобы обеспечивать стабильность, причём не только у себя, но и в мире глобально. Его последние откровения были в 2022 году, после начала СВО, когда он сказал, что глобального либерализма больше нет, а отныне есть только национал-либерализм.

Откровения будут продолжаться, потому что либерализм слаб и может только переваривать трупы убитых не им.

Автор: Дмитрий Майский

Логика регресса, или Сказ о том, как леваки понятия подменяли

2026-03-06T07:38:38.934Z

В телеграм-канале под названием «Логика прогресса | Социал-демократия» вышел пост под названием «Кривая Лаффера: научна ли "салфеточная" теория», в котором автором (или авторами) выдвигается ряд тезисов, которые при более детальном рассмотрении оказываются несостоятельными.

Прежде чем говорить про кривую Лаффера, стоит сказать, сделать акцент, подчеркнуть: кривая Лаффера — это про достижение какой-то точки, где достигается оптимум. Точка может быть абсолютно любой — хоть 5 %, хоть 95 %. Усвоили?

Идем к разбору.

Несостоятельность текста начинается с подмены понятий: авторы текста намеренно смешивают два источника дохода — трудовой и, как говорится в политэкономии, рентный.

Кривая Лаффера — про первое, про налоговое бремя для тех, кто зарабатывает на свое место под солнцем путем продажи своего труда, либо как наемный сотрудник, либо как активный предприниматель. Трудовой доход обычно облагается подоходным налогом, хотя, вероятно, авторы «Логики прогресса» получают только на карманные расходы или по щам.

(Прим. автора: я, пока писал, кажется, понял, почему они посчитали, что оптимальная ставка кривой Лаффера — это 30–35 %. Если загуглить «кривую Лаффера», картинки, которые вам выдаст поисковик, обычно изображают дугу, точка пересечения находится по центру или смещена слегка влево. Вот такой вот уровень анализа.)

В реальности, конечно, существуют люди, которые зарабатывают наемным трудом огромные деньги, как, например, врачи в топ-клиниках, партнеры в консалтинговых фирмах или фондах прямых инвестиций, управляющие директора инвестиционных банков или, например, айтишники в крупных технологических компаниях. И они, кстати, как раз и несут на себе основное налоговое бремя [1], и это при условии, что таких людей единицы.

Даже ненавидимые многими левыми (и часто правыми) CEO [2] могут зарабатывать баснословные деньги по меркам среднестатистического человека, но редко когда становятся миллиардерами (только если это не их собственная компания, которая вышла на IPO).

А еще стоит помнить, что в любой крупной, старой, устоявшейся корпорации существует комитет, который как раз и следит за тем, какие зарплаты у топ-менеджмента и не выплатил ли он себе всю чистую прибыль за последние десять лет. Именно этот комитет устанавливает, как и в каких пропорциях нужно выплачивать представителям C-suite.

Абстрактные же миллиардеры свой труд не продают, а являются рантье в прямом смысле этого слова — владеют акциями (часто это своя собственная компания или семейный private held-бизнес), недвижимостью, землей и прочим property, которые сами собой генерируют доход. И казалось бы: «Вот! Вот! Вот! Давайте обложим этих негодяев высокими подоходными!» Но фишка в чем? Они подобные налоги не платят. Здесь на сцену вступает налог на прирост капитала, который часто:
а) имеет более низкую ставку, чем подоходный налог;
б) часто плоский;
в) платится только при продаже активов.

Казалось бы, давайте вот это повысим! Введем прогрессию! И… уничтожим розничного инвестора и инновации в экономике, ага.

Суть в чем: любые инвестиции (даже в самые устоявшиеся компании) — это всегда риск, и риск значительный. Риск этот выражается, как ни странно, в определенной вероятности потери вложенных денежных средств — будь то по причине экономического кризиса и череды банкротств, будь то три потерянных десятилетия подряд или, например, приход коммунистического режима и правительств (СССР, Китай, Франция Миттерана).

Или, например, рисков добавляет деструктивный менеджмент или политическая ситуация в стране (что, с одной стороны, повышает премию за этот самый риск, с другой же — повышает риск потери денежных средств).

Радикально повышая налоги на доходы, полученные от прироста капитала, помимо банального дестимулирования розничного инвестора, мы так же лишаем рынок ликвидности (а эмиссия акций, если что, — один из источников привлечения финансирования для любого бизнеса). Тем самым мы уменьшаем инвестиции компаний — как в инвестиционные товары: станки и машины, или, что более актуально для нашего времени, ЦОДы, — так и в R&D, в которые эти компании вкладываются.

Компания теряет свою инновационность, теряет свою конкурентоспособность на рынке, сталкивается с кризисами, получает меньшую прибыль (если вообще ее получает). Начинает платить меньше налогов (если вообще платит, а не получает государственную помощь, ежели кто-то в правительстве посчитал ее системообразующей), начинает сокращать сотрудников, которые перестают быть потребителями товаров и услуг, а становятся получателями социальных пособий.

А помните, почему? То-то.

Хотя успокою наших регрессивных друзей: большие капиталы все-таки облагаются. И такой налог называется, как ни странно, налогом на богатство (капитал/активы), хотя штука это часто довольно непопулярная и редко когда приносит ощутимый результат. В той же Норвегии этот налог должны платить все, чьи чистые активы (то есть активы минус долги) равны или превышают 1,9 миллиона норвежских крон [3] (около 200 тысяч американских долларов) — так себе богатство, не так ли? Для многих это стоимость их дома (очищенная от ипотеки и, к слову, часто растущая лишь номинально вслед за инфляцией) плюс пенсионные накопления. Последние могут лежать либо в пенсионных фондах, инвестирующих деньги клиентов, либо в личных портфелях из акций и биржевых фондов (ETF) на широкий рынок. При этом ставка налога на такое «богатство» составляет 1 %. И вы скажете: мол, немного же. Но, например, среднегодовая доходность акций на длинном горизонте составляет 6–7 % [4]. Казалось бы, незначительная ставка в 1 % «съедает» у розничного инвестора около 20 % его доходности.

И тут, конечно же, начинаются ухищрения бюрократии: это мы будем облагать как 20 %, то — как 50 %, это — как 90 %. И всё, чтобы убедить человека в том, что налогами облагаются в первую очередь буржуи.

Но жизнь, как всегда, не верит в левые бредни: представители верхнего среднего класса и все, кто выше (или, как принято говорить у левых, «миллиардеры»), часто обладают более высокой мобильностью — как собственного труда, так и собственного капитала — и массово [5][6][7] бегут из социалистического рая, перекладывая значительную часть налогового бремени на более бедных.

[1] Who Pays Federal Income Taxes? Latest Federal Income Tax Data
[2] Highest-Paid CEOs - 2025 | AFL-CIO
[3] Налог на богатство в Норвегии (данные за 2026 год) — жизнь в Норвегии
[4] Average Stock Market Return | Historical Trends and What to Expect in 2025
[5] Super-rich abandoning Norway at record rate as wealth tax rises slightly | Norway | The Guardian
[6] Norway's lesson for Europe on wealth taxes: let some millionaires go | Reuters
[7] https://fortune.com/europe/2024/04/19/wealthy-norwegians-flee-to-switzerland-to-evade-high-wealth-taxes-bankers-following-dnb-abg-sundal-collier/

Upd1. Про салфетку.

Вполне нормально объяснять сложные вещи простым языком, особенно когда твои оппоненты не очень хорошо понимают экономику. В этом и суть хорошего ученого и профессора — в отличие от профана.

Идея о том, что есть какой-то оптимум налогообложения, родилась задолго до самого Лаффера. Например, она упоминалась у Фердинандо Галиани в его работе Della Moneta еще в середине XVIII века. О том же говорили Дэвид Юм, Адам Смит и многие другие. Лаффер же просто институционализировал эту идею в науке.

Upd2. Госдолг и Рейган.

Абсолютнейшая правда. При Рейгане он вырос, и вырос радикально, что, к слову, либертарианцами особо не одобряется. Но на долю Рейгана выпала борьба с, как он выражался, «империей зла», поэтому значительная часть госрасходов шла на вооружение. Но при этом именно экономическая политика, проводимая Рейганом, вытащила США из стагфляции 70-х — не стоит этого скрывать. И доходы бюджета при Рейгане выросли в абсолютных значениях.

Upd3. Про поддержку Лаффером высоких налогов.

Лаффер — ученый, а не истерящий ребенок, как авторы. Он должен быть беспристрастен к объекту исследования. Лаффер не поддерживает высокие налоги, но и не опровергает их. Он буквально говорит о существовании точки равновесия, где достигается оптимум, и точка может быть любой. Абсолютно. Всё. Тут нет идеологической окраски.

Upd4. Про бездарность.

Настолько бестолковое, эмоциональное оценочное суждение — что тут комментировать? Человек, который хорошо образован (в отличие от авторов «Логики прогресса»), был профессором на одном из лучших экономических факультетов мира, который подарил нам… конечно же, точно был бездарен. Абсолютно.

Upd5. Про Канзас.

Эксперименты бывают неудачными, да. Губернатор был популистом (что, на самом деле, характерно для политики) и дегенератом, видевшим лишь форму, но не содержание. Бывает.

Upd6. Черри-пикинг из научных статей.

В своем тексте вы ссылаетесь на работу «The Case for a Progressive Tax: From Basic Research to Policy Recommendations» (2011) за авторством двух профессоров MIT — Питера Даймонда и Эммануэля Саэса. Только вот авторы работу не читали и, скорее всего, писали своё творение с помощью ChatGPT.

В этой работе сказано следующее:

«The key remaining empirical ingredient to implement the formula for the optimal tax rate is the elasticity e of top incomes with respect to the net-of-tax rate. With the Pareto parameter a = 1.5, if e = 0.25, a mid-range estimate from the empirical literature, then the optimal tax rate τ* = 1/(1 + 1.5 × 0.25) = 73 percent. This is substantially higher than the current 42.5 percent top U.S. marginal tax rate (combining all taxes). Using g* = 0.04, the optimal tax rate decreases by about 1 percentage point. The current rate of 42.5 percent would be optimal only if the elasticity e were extremely high, equal to 0.9.»

То есть Даймонд и Саэс говорят, что текущая низкая ставка была бы оптимальной только в одном случае: если бы богатые люди реагировали на налоги в 3,5 раза сильнее, чем сейчас (если бы коэффициент эластичности был не 0,25, а 0,9).

Это не опровергает кривую Лаффера, а даже подтверждает. Лаффер, опять же, про поиск оптимума, а не конкретной ставки в 30 %.

В этой работе есть следующий тезис:

«As an illustration using the different elasticity estimates of Gruber and Saez (2002) for high-income earners mentioned above, the optimal top tax rate using the current taxable income base (and ignoring tax externalities) would be τ* = 1 / (1 + 1.5 × 0.57) = 54 percent, while the optimal top tax rate using a broader income base with no deductions would be τ* = 1 / (1 + 1.5 × 0.17) = 80 percent.»

В нем предлагается два пути для налоговой реформы:

1. Оставить все возможности уменьшения налоговой базы (вычеты, льготы) — тогда богатые будут очень чувствительны (эластичность 0,57). Чтобы не вредить экономике, налог надо повышать до 54 %.

2. Избавиться от всех лазеек и облагать всё, всю базу — тогда богатым будет некуда уходить, кроме как реально меньше работать. Здесь авторы ссылаются на исследования (Грубера и Саэса) и делают вывод, что работать меньше они не будут (эластичность всего 0,17). А раз они не будут бегать и не будут меньше работать, то мы можем поднять ставку до 80 %, и бюджет получит кучу денег.

Опять же, никакого опровержения кривой Лаффера. Даймонд и Саэс продолжают искать оптимум.

«Because social welfare weights are lower for higher incomes, G(z) decreases as income rises. Therefore, assuming a constant elasticity e across income groups, the formula implies that optimal marginal tax rates should increase with income in the upper part of the income distribution. This result was theoretically established by Diamond (1998) and confirmed by all subsequent simulations using a Pareto distribution at the top, as in Saez (2001) or Mankiw, Weinzierl, and Yagan (2009). Quantitatively, this increase is substantial. For example, again assuming an elasticity e = 0.25 and that G(z) = 0.5 at z = $100,000 (corresponding to the top decile threshold, where α = 2.05), we would obtain an optimal tax rate T' = 49 percent at this income level.»

Здесь речь о том, что налоги для богатых должны быть не просто высокими, а прогрессивными даже внутри самой элиты.

Авторы объясняют: обществу не всё равно, у кого забирать деньги. Потеря доллара для человека с доходом $100 000 всё еще ощутима, поэтому общество не готово драть с него три шкуры. А вот потерю доллара для миллиардера никто не заметит, поэтому там можно ставить максимальную ставку.

Это подтверждается математически: на входе в элиту (доход $100 000) оптимальная ставка — 49 %. А для топ-1 % или 0,1 % (как в предыдущих расчетах) — уже 73 %. То есть налоговая система должна быть устроена так: чем выше забираешься по лестнице доходов, тем большую долю твоего дохода забирает государство.

Как можно заметить, всё это время речь шла именно про трудовые доходы. Теперь перейдем к капиталу:

«In the models analyzed in Chamley (1986) and Judd (1985), with infinitely-lived agents, an asymptotically zero tax on capital income is optimal. In order to evaluate the relevance of this result for policy purposes, one needs to understand the logic of the result, and particularly its robustness to key assumptions. As pointed out in Judd (1999), the logic for the result is straightforward. A constant capital income tax rate creates a growing tax wedge between current consumption and future consumption as the horizon grows. With interest rate r and no capital income taxes, a dollar today is worth (1 + r)ᵀ after T years. If an investor is subject to an annual tax at rate τ on capital income, then the investor can convert one unit of consumption today into only (1 + (1 – τ)r)ᵀ units after T years. Hence, the tax wedge 1 – [(1 + (1 – τ)r)ᵀ / (1 + r)ᵀ] grows with T. For example, with r = 0.05 and τ = 30 percent, the tax wedge is a modest 13.4 percent when T = 10, but is a substantial 43.8 percent when T = 40. In order to avoid tax compounding that grows without limit as the horizon extends, the optimal average rate must go to zero, although no individual tax rate needs to be zero.»

Здесь Даймонд и Саэс ссылаются на исследования, проведенные двумя другими американскими экономистами — Чамли (1986) и Джаддом (1985), — которые путем математических вычислений пришли к тому, что налог на капитал в долгосрочной перспективе должен составлять 0 %.

Джаддом предлагается следующая логика:

· Сценарий 1: налога на капитал нет. Вы вкладываете $1 под 5 % годовых. Через 10 лет у вас будет примерно $1,63. Через 40 лет — уже $7,04. Растет не только ваш доллар, но и то, что вы сможете потратить в будущем.

· Сценарий 2: есть налог на доход от капитала (например, 30 %). Государство каждый год забирает 30 % от того, что вы заработали сверху. Но есть подвох. Подвох в том, что налог работает как сложный процент, только наоборот. С каждым годом ваша налоговая база (то, с чего берется налог) становится все больше, потому что капитал растет. Государство забирает 30 % не от первоначального доллара, а от всё увеличивающегося дохода. И чтобы избежать ситуации, когда налог бесконечно растет со временем и убивает стимулы к сбережениям и инвестициям, оптимальная ставка налога на капитал в долгосрочной перспективе должна стремиться к нулю.

При этом, как и все математические модели, она, безусловно, не самая точная, и Даймонд и Саэс указывают на то, что модель предполагает бесконечно живущих агентов и отсутствие неравенства. В реальной же экономике, где люди смертны, а распределение доходов неравномерно, нулевой налог на капитал может привести не к росту, а к социальному расслоению.

«While the Atkinson--Stiglitz theorem requires an absence of a systematic pattern between earnings abilities and savings propensities, there appears to be a positive correlation between labor skill level (wage rate) and savings propensities. With this plausible assumption — implying that those with higher earnings abilities save more out of any given income — then taxation of saving helps with the equity--efficiency tradeoff. It serves as a source of indirect evidence about who has higher earnings abilities and thus contributes to more efficient redistributive taxation (Saez, 2002b).¹⁸

¹⁸ The dimensionality of worker types (relative to tax tools) matters in models of capital income taxation. This point can be brought out by contrasting the analysis of the taxation of capital income in a model with two types of workers in Diamond (2003) with that in a model with four types of workers in Diamond and Spinnewijn (forthcoming). Both papers use two-period models and assume additive preferences, with workers varying in both skill and discount factor. With two types, in the optimum, the high earner has no marginal taxes. In contrast, with more types of workers and diverse discount rates at each earnings level, the optimum has taxation of savings of high earners and subsidization of savings of low earners. The underlying logic comes from the incentive compatibility constraints, since high-discount types are more willing to work than low-discount types given the same skill and savings taxes.»

Здесь авторы переходят к обсуждению того, может ли налог на капитал быть использован как инструмент перераспределения, даже если базовые экономические модели показывают его вред для экономического роста. По мнению Даймонда и Саэса, если люди с высокими доходами сберегают больше (а это эмпирически подтверждается), то налог на капитал может косвенно помочь в решении проблемы неравенства. Государство может забирать часть денег у богатых и отдавать бедным, при этом ему не нужно точно знать, кто именно богат, — налог на капитал работает как автоматический способ «вычислить» тех, у кого деньги есть. В более сложных моделях, где люди различаются не только доходами, но и терпением (одни хотят тратить здесь и сейчас, другие готовы копить), налоги могут быть еще точнее: например, бедным, которые стараются копить, государство может даже доплачивать, а богатых облагать налогом сильнее, чтобы заставить их честно показывать свои реальные возможности. При этом, конечно, никакой амнистии или индульгенции для такого налога в работе не дается.

Но, конечно, выводы больших ученых все равно стоит подвергнуть критике и, возвращаясь к нашим [5][6][7], задуматься о структуре общества: почему в одних случаях налог на капитал может оказаться эффективным, а в других — нет? Возможно, успешность норвежской модели объясняется рентным характером экономики. Норвежская нефть пользуется огромным спросом на мировом рынке, однако сама по себе такая экономическая модель не стимулирует развитие предпринимательства и инноваций. Напротив, она порождает усиление неравенства именно из-за ограниченного доступа к природной ренте, и налог на капитал в данном случае выступает инструментом перераспределения, призванным это неравенство сгладить.

Совсем иная картина складывается в диверсифицированной экономике, например в соседней Швеции. Здесь мы наблюдаем прямо противоположную динамику: поэтапную отмену налога на наследство и налога на богатство, введение плоской шкалы налога на прирост капитала (CGT) и один из самых низких налогов на прибыль корпораций (CIT) в Европе. Это подтверждает тезис о том, что оптимальная налоговая политика в отношении капитала не может быть универсальной и напрямую зависит от структуры экономики.

Работа Даймонда и Саэса подытоживается следующим:

«In the latter category, we include arguments for high implicit marginal tax rates on low earners in models with only an intensive margin (because the extensive margin is so important for low earners); a zero optimal tax rate at a known top of the earnings distribution (because the top is not known); the low and decreasing marginal tax rate on very high earners that comes from simulations using the lognormal distribution of skills (because the Pareto distribution is well documented to be a better fit); zero taxation of capital income based on the aggregate efficiency result (because the theorem does not have that implication); zero taxation of capital income asymptotically (because bequest behavior does not conform with what is needed for this description of the asymptotic position of the economy); and zero taxation of capital income based on the Atkinson-Stiglitz theorem (because savings rates are not uniform in the population).»

Здесь они разбирают, почему те или иные аргументы за низкие налоги не являются самыми состоятельными.

Теперь можно разобрать вторую работу, которую они привели как источник, — шведского экономиста Якоба Лундберга 2017 года под названием «The Laffer curve for high incomes». И, делая отступление, сразу заявляю: эту работу они не читали — и, вероятно, действительно воспользовались ChatGPT или прочими LLM для поиска источников. Теперь конкретнее.

Аннотация работы начинается со следующих слов:

«An expression for the Laffer curve for high incomes is derived, assuming a constant Pareto parameter and elasticity of taxable income. The peak of this Laffer curve is given by the well-known Saez (2001) expression.»

То есть работа, которую они приводят как доказательство того, что кривая Лаффера — это «салфеточная теория» и пропаганда, на самом деле выводит математическое выражение для этой кривой и подтверждает его формулой, взятой у Саэса — того самого левого экономиста, на которого они же и ссылаются.

Аннотация продолжается следующим:

«A country-level dataset of top effective marginal tax rates and Pareto parameters is assembled. This is used to draw Laffer curves for 27 OECD countries. Revenue-maximizing tax rates and degrees of self-financing for a small tax cut are also computed. The results indicate that degrees of self-financing range between 28 and 195 percent. Five countries have higher tax rates than the peak of the Laffer curve.»

Здесь Лундберг рассказывает о том, что для исследования были собраны данные по 27 странам ОЭСР и для каждой была рассчитана индивидуальная кривая Лаффера. Затем автор провёл два вычисления: во-первых, для каждой страны была найдена идеальная ставка, при которой государство соберет максимум денег (revenue-maximizing tax rates); во-вторых, вычислил степень самофинансирования для небольшого снижения налогов. То есть попытался ответить на вопрос: если мы сейчас уменьшим налоги для богатых на один процент, сколько из потерянных денег вернется обратно в казну благодаря тому, что богатые начнут работать больше, меньше прятать доходы и больше тратить?

И как думаете, что же случилось потом? Если вы, в отличие от авторов «Логики прогресса», умеете читать, то уже увидели: их же собственный источник буквально опровергает каждую написанную ими букву! Лундберг не только не опровергает кривую Лаффера, но и показывает, что для большинства стран (22 из 27) текущие налоги ниже пика. То есть повышать налоги можно и нужно — такая вот «правая пропаганда» (ирония, если кто не понял). Но самое смешное дальше: пять стран, которые таки перелезли через пик и теперь теряют деньги от собственной жадности. Угадаете, что это за страны? Правильно! Наши любимые государства всеобщего благосостояния: Австрия, Бельгия и вся Скандинавия — Швеция (особенно!), Дания, Финляндия. Те самые страны, которые в общественном сознании и у леваков в частности воспринимаются как триумф социализма. Лундберг, на которого регрессивисты сослались, прямым текстом говорит: в этих странах налоги настолько высоки, что их снижение увеличит доходы бюджета. Удивлены? Я не очень.

(Рис. 1 — таблица из работы Лундберга с данными по странам)

Вновь возвращаясь к «салфеточной теории»:

«The Laffer curve — the relationship between the tax rate and tax revenues — is a recurring topic in this debate. The curve became famous after a 1974 Washington dinner when conservative economist Arthur Laffer drew it on a napkin, although the insight that the tax rate may affect the tax base is much older.»

Лундберг не отрицает историю с салфеткой, но тут же добавляет: сама идея о том, что налоги влияют на налоговую базу, существовала задолго до Лаффера.

«In the past 20 years, new empirical and theoretical insights have allowed economists to be more concrete about the fiscal and welfare effects of top income taxation. Saez (2001), building on Diamond (1998), made a seminal contribution by showing that the revenue-maximizing top marginal tax rate, i.e., the peak of the Laffer curve, can be expressed as a function of only two parameters.»

Здесь Лундберг говорит о том, что благодаря работам Даймонда и Саэса (повторюсь — ЛЕВЫХ экономистов, исследователей неравенства) экономисты перестали гадать на кофейной гуще и получили в руки конкретный рабочий инструмент, который позволяет с математической точностью рассчитать предел налогообложения для богатых. И этот инструмент удивительно прост: для его использования не нужно строить сложнейшие модели экономики целиком, достаточно знать всего две вещи — как поведут себя богатые люди в случае изменения налогов (эластичность) и как распределены доходы в обществе на данный момент (параметр Парето). Такая вот салфетка.

Дальше у «салфетки» почему-то появляется математическая формула:

«I show that the high-income Laffer curve has the form R = τ(1-τ)^{αϵ}, where τ is the top marginal tax rate. The peak of this Laffer curve coincides with the top tax rate derived by Saez (2001). Another desirable property is that tax revenues from the top bracket are zero when the marginal tax rate is either 0 or 100 percent.»

Завершает свою работу Лундберг следующим:

«The main contribution of this paper is the derivation of an expression for the Laffer curve for high labour incomes of the form R = τ(1-τ)^{αϵ} and the testing of this expression by way of microsimulations. The derivation requires a constant Pareto parameter α and taxable income elasticity ε. This analytical expression allows the calculation of the fiscal impact of tax reforms with minimal data requirements. Its peak is given by τ = 1/(1+αε) and the degree of self-financing of a small tax cut is αετ/(1-τ), both of which are well-known expressions in the literature.»

Здесь Лундберг, на которого сослались как на источник, опровергающий Лаффера, пишет, что его главный вклад — как раз вывод формулы для кривой Лаффера (sic!!!). Она работает, проверено на симуляциях. Вот такая вот «салфетка», вот такая вот «пропаганда».

Интереса ради можем взять другую работу Лундберга — «Top Income Taxation: Efficiency, Social Welfare and the Laffer Curve» (2024).

Тезис про США:

«The revenue-maximizing rate is 1/(1 + 1.57 × 0.25) = 72 percent. This is close to Diamond & Saez (2011), who used the same elasticity but a slightly lower Pareto parameter to arrive at 73 percent. Raising the top rate to 72 percent would make the tax base contract by $283 billion but still raise an additional $111 billion in revenue. We can also calculate q = 0.64, meaning that if taxes are raised by a dollar, revenues increase by 64 cents once behavioral responses are taken into account.»

Здесь Лундберг показывает иллюстрацию того, как работает формула оптимального налогообложения. Применяется формула 1/(1 + a × e), где a — параметр Парето, а e — эластичность taxable income. В данном случае берется эластичность e = 0,25 (та же, что использовали Даймонд и Саэс в своей знаменитой работе 2011 года) и параметр Парето a = 1,57 (чуть выше, чем 1,5 у Даймонда и Саэса). Подстановка дает ставку 72 %, максимизирующую налоговые поступления. Это очень близко к 73 %, полученным Даймондом и Саэсом, — небольшое расхождение объясняется разницей в параметре Парето.

Что же произойдет, если реально поднять текущую налоговую ставку для богатых до этого уровня — 72 %? Здесь получаются два важных числа. Во-первых, налоговая база сократится на 283 миллиарда долларов. Это результат поведенческих реакций: богатые люди начнут меньше работать, активнее использовать лазейки в законодательстве, уходить в тень или переводить доходы в другие формы. Однако, несмотря на это сокращение базы, налоговые поступления все равно вырастут на 111 миллиардов долларов. Это классическая иллюстрация кривой Лаффера: текущая налоговая ставка находится слева от вершины, поэтому ее повышение дает прирост доходов бюджета даже с учетом негативных поведенческих реакций.

Вводится показатель q = 0,64. Эта величина показывает фискальную эффективность повышения налога. q = 0,64 означает, что из каждого дополнительного доллара, который государство пытается получить за счет повышения ставки, реально в бюджет попадает 64 цента после того, как учтены все изменения в поведении налогоплательщиков. Остальные 36 центов теряются из-за сокращения налоговой базы. Показатель 0,64 считается довольно высоким и говорит о том, что повышение налога до 72 % всё еще является фискально эффективной мерой — государство получает больше, чем теряет.

При этом, когда речь заходит про скандинавские страны (те самые «страны победившего социализма»):

«Denmark, Finland and Sweden find themselves on the downward-sloping side of the Laffer curve and experience substantial efficiency losses.»

Лундберг приходит к выводу, что там налоги и так уже высоки и что дальнейшее повышение налогов приведет к уменьшению доходов бюджета.

Возвращаясь к США, Лундберг пишет следующее:

«The total excess burden caused by the taxation of top-bracket incomes is $101 billion — 16 percent of revenue raised or 5 percent of total income for affected taxpayers. This is strikingly similar to Harberger (1964).»

То есть даже при текущих налогах (которые в США еще не достигли пика Лаффера) теряется 101 миллиард долларов экономической активности просто потому, что налоги искажают поведение людей. Эти деньги могли бы быть созданы, но не созданы. Они не достались ни государству, ни налогоплательщикам — они просто исчезают. Это близко к оценкам Харбергера из исследования 1964 года.

При этом в США 1964 года предельная налоговая ставка была выше 90 %, и, по мнению Лундберга, она искажала экономическую активность так же, как и более умеренная в 48 %, — то есть важна не столько ставка налога, сколько сам факт его наличия.

Вновь про Скандинавию:

«In these Nordic countries, the elasticity would have to be approximately 0.15 for the current tax rate to be revenue-maximizing. Most recent studies on Nordic data find larger elasticities.»

Лундберг прямо пишет, что для скандинавских стран текущие ставки уже превышают пик Лаффера: чтобы они были оптимальными, эластичность должна быть смехотворно низкой — 0,15. Но реальные исследования дают бо́льшие цифры. То есть Дания, Финляндия и Швеция — это страны, где налоги не просто высоки, а контрпродуктивны: их снижение увеличило бы доходы бюджета.

«For no country can welfarism be regarded as a successful descriptive theory, in that observed tax rates are either too high or too low. My analysis underscores that top income taxation poses a difficult tradeoff for policymakers. Most countries raise significant revenue from top incomes and have some potential to increase revenue further, but that would imply accepting even greater efficiency losses. Of course, if the current tax rate is higher than the revenue-maximizing rate there is a clear case for reducing it.»

Лундберг заявляет, что налоговая система в рамках исследуемых им стран не отвечает даже утилитарному принципу, при этом отмечая, что большинство стран собирают значительные доходы с высоких доходов и имеют некоторый потенциал для дальнейшего их увеличения, но это потребует принятия еще бо́льших потерь эффективности. Он резюмирует: если текущая налоговая ставка выше ставки, максимизирующей доходы, есть все основания для ее снижения.

Подводя итоги написанного выше, стоит в очередной раз повторить ранее заявленные утверждения:

1. Авторы «Логики прогресса» намеренно исказили разницу между трудовыми и нетрудовыми доходами.

2. Авторы «Логики прогресса» намеренно исказили смысл кривой Лаффера, придав ей аксиоматическое значение с некой устойчивой ставкой, которая якобы продвигается всеми.

3. Их текст был изначально ангажирован, изначально настроен к Лафферу (как к экономисту, ученому и просто личности) резко негативно, что не может не говорить о нежелании быть интеллектуально честными.

4. Авторы «Логики прогресса», вероятно, не изучали собственные источники (а их всего два, суммарно около 80 страниц), потому что тезисы, приведенные ими, буквально отсутствуют в работах, на которые они ссылаются.

Даймонд и Саэс в своей работе 2011 года разбирают аргументы о необходимости низких налогов, которые, по их мнению, несостоятельны, и заявляют, что государства могут бороться с экономическим неравенством при помощи фискальной системы, признавая при этом, что экономические модели показывают такие действия вредными для экономики.

Лундберг же подтверждает этот тезис, добавляя, что даже не самые высокие налоги искажают экономическую активность.

Опровергла ли хоть одна из этих работ кривую Лаффера? Наоборот, скорее подтвердила, что существует оптимальная ставка налогообложения, которая максимизирует доходы бюджета.

Такие дела.

Автор Влад Намаков, специально для Еж-медиа.

Лафер собственной персоной

Октябристы и кадеты — наши идеологические предки

2026-01-25T14:40:14.316Z

Для всякой идеологии и всякого политического движения крайне важным вопросом является вопрос правопреемственности. Это важно, потому что помогает выстраивать ясный и понятный нарратив здесь и сейчас, а также находить ориентиры в текущем моменте на примере прошлых политиков, близких по духу.

В подобном вопросе либертарианство, идеология, тесно связанная с американской историей, но удачно находящая своих приверженцев по всему миру, не является исключением. Сам мир толкает нас к либертарианству своим новым постиндустриальным бытом и преодолением постмодерна. При этом у человека всегда есть стремление к вечности и неизменности, и вот уже мы, российские либертарианцы, ищем наши прообразы в вечном развороте истории. Кого мы тут видим? Российских анархистов, которые столь многое сказали о свободе и во весь голос, что даже в далёких латиноамериканских странах прекрасно знают имена Бакунина и Кропоткина. Кто-то наверняка скажет об областничестве и эсерах; пусть это несколько кажется нетипичным, но куда меньше людей упомянет российских либералов. Отчасти подобное кажется вполне понятным: современный либерализм в упадке, в нашей стране либералы ассоциируются с крайне сложным периодом нашей истории — 90-ыми, а некоторые обвиняют их ещё и в крахе государственности в 1917 году, который привёл к наиболее ужасающим моментам нашей истории. При этом, с другой стороны, для либертарианцев невозможно не сказать о либералах хотя бы прошлых лет; в конце концов, либертарианство зародилось на идеях Дж. Локка, отца либерализма. Потому это родство для нас существует, и раз так, то мы должны сказать несколько слов о тех либералах, что были когда-то и которые могут считаться нашими достойными предшественниками. Предлагаю с ними кратко ознакомиться.

Либерализм в России — явление далеко не новое даже на момент начала ХХ века. Как-никак, среди российского дворянства была развита англофилия и франкофилия; некоторые взапой зачитывались различными политическими авторами, в том числе и либерального толка, и даже пытались что-то дополнить уже через свои сочинения. Самым известным таким автором XIX века был Б. Н. Чичерин, тот самый автор охранительского либерализма и достаточно хороший знаток истории политических учений — среди российских либералов это одна из отличительных черт, как и любовь к юриспруденции.

С началом ХХ века многие политические силы в стране активизировались, и одним из их главных занятий было, как и сейчас, производство контента, но с поправкой на время. Поэтому создавались различные журналы, которые нелегально поставлялись по подписке через границу. Так, все знают о ленинской "Искре", но мало кто знает, что у российских либералов был свой журнал "Освобождение" (1902-1905 гг.) — главным его редактором выступал П. Б. Струве, который в своё время успел написать первую программу для РСДРП, побыть легальным марксистом, а после разочароваться в марксизме и перейти в либерализм. В журнале также принимали участие будущие звёздочки кадетской партии — Милюков, Гессен и так далее. В целом, можно сказать, что этот журнал был предвестником именно кадетской партии.

Здесь важно отметить, что созданию политической организации предшествует развитие какой-либо медийной структуры — это не только придумка большевиков и левых, а скорее общее правило для развития политических сил. Ничто не берётся из ниоткуда, и СМИ готовят почву для будущего движения.

Однако, возвращаясь к теме развития либерального движения, следует отметить, что, возможно, в силу большой роли Струве и его бэкграунда будущая кадетская партия была настроена комплиментарно в отношении части левых движений, предпочитая их правительству.

После издания манифеста 17 октября 1905 года и активной банкетной кампании на свет появилась партия Конституционных Демократов (Кадетов). Лидером стал видный историк и участник журнала "Освобождение" П. Н. Милюков. Также в партии принимали участие такие видные исторические деятели, как П. Б. Струве, уже упомянутый ранее, философ Е. Н. Трубецкой, Н. В. Устрялов — знаток истории политических учений, будущий пресс-секретарь у Колчака и сменовеховец, а также первый наш национал-большевик, П. И. Новгородцев — правовед, учитель будущего евразийца Н. Н. Алексеева и того самого Ивана Ильина, которого часто называют отцом русского социал-либерализма. В партию входили и другие заметные фигуры отечественной истории, к примеру, В. Набоков-старший, погибший при покушении на Милюкова в 1926 году. Однако упомянуть всех не представляется возможным, поэтому перейдём к сути движения.

Из представленных персоналий складывается достаточно справедливое ощущение, что кадеты сами по себе скорее представляют левое крыло российского либерализма, и это так. Их идеалом служила английская монархия, хотя некоторые были согласны и на республику, где большую роль играет парламент. Поэтому они выступали за созыв Учредительного собрания, считая манифест 17 октября недостаточным, и выступали за создание правительства народного доверия, разумеется, во главе с П. Н. Милюковым. Они не видели ничего предосудительного в отношениях с левыми организациями, если те не занимаются террором. В отношении экономики мнения в партии различались, что мы покажем на примере отношения к Столыпину. Это не удивительно, так как главной целью партии было создание народного представительства и увеличение народной свободы, а вопросы экономики их интересовали применительно к этой цели. При этом в партии было достаточно однозначное негативное отношение к федерализму — допускалось лишь две автономии для унитарной России — в Польше и Финляндии.

Тогда же, в 1905 году, возникла и вторая либеральная партия, которая взяла название в честь манифеста 17 октября — Союз 17 Октября.

Это праволиберальная партия, которая считала, что на результатах манифеста можно и остановиться, так как только монарх, в их представлении, должен обладать полной властью, а Дума может лишь обсуждать и предлагать царю законы. При этом они прямо в своей программе, в отличие от кадетов, прописали, что считают целью своей партии увеличение уважения к правам собственности и гражданственности. Видными деятелями можно назвать братьев Гучковых, М. В. Родзянко, которого некоторые историки называют тогдашним Жириновским, а также, из интересного, в партию входил известный Фаберже.

Октябристы, наряду с различными националистическими партиями, пытались быть партией власти, но не царя, что для них даже несколько необычно, а премьера, причём конкретного — П. А. Столыпина. Именно они выступали с самой яркой поддержкой его действий и реформ.

В противовес этому кадеты относились к Столыпину более прохладно, за исключением правого кадета В. В. Маклакова и некоторых московских членов партии. Главной причиной такого отношения служило то, что перед назначением Столыпина вполне серьёзно обсуждалась идея премьерства Милюкова или вхождения членов кадетской партии в правительство, но эта идея не понравилась двору, и был назначен Столыпин, с которым связывают и Третьиюньский переворот. Этот переворот, в результате изменения избирательного законодательства, заметно ослабил не только левые партии, но и кадетов, которые лидировали в I и II Думах. Поэтому руководство кадетской партии вполне определило, кто является её, если не противником, то точно недругом.

С другой стороны, октябристы, сделав однозначную ставку на Столыпина, испытывали сомнения насчёт его политики усмирения с помощью военно-полевых судов. Для партии это была самая болезненная тема, и с определённого момента это стало тем спусковым крючком, который толкал её в пропасть. Однако были шансы сохранить противовес леволиберальным кадетам в лице иной либеральной партии, когда левое крыло октябристов и правое крыло кадетов пошли на сближение и создали свою партию — Партию мирного обновления, однако она не смогла закрепиться.

Тем временем Столыпин шёл к своему финалу. Он вступил в противоборство с Распутиным, и царь встал на сторону последнего, поэтому всё шло к отставке премьера, которой не позволила произойти разве что только его трагическая смерть. Для октябристов, тесно ассоциировавшихся с ним, это был крах, и начиная с 1912 года, партия медленно увядала. Для кадетов же всё только начиналось.

Первую мировую войну обе партии встретили в патриотическом угаре, как и всё общество в целом. Милюков уповал на исполнение давних русских притязаний на Дарданеллы, октябристы также видели в этом одни лишь плюсы. Члены обеих партий принимали участие в помощи фронту, а лидер октябристов А. И. Гучков участвовал в работе военных комитетов и был в хороших отношениях с генералитетом, да таких, что его окружение называли младорусскими, и в будущем это послужило поводом к его назначению военным министром в первом Временном правительстве.

Из-за неудач на фронте — великого отступления 1915 года, а также шпиономании и слухов о немецком лобби в высших эшелонах власти в лице царицы и Распутина — общество и, вслед за ним, партии претерпевали радикализацию в отношении политики царского режима. Был составлен примерный список будущего кабинета "народного доверия", где видное место занимали кадеты. Этот список предполагалось предложить царю, чтобы он назначил новый кабинет на время войны, который бы стимулировал единение власти и народа во имя общей победы. Попутно кадеты и члены межпартийного прогрессивного блока толкали власти и общество к принятию этого предложения — так речь П. Н. Милюкова "Глупость или измена?" об этом. С другой стороны, А. И. Гучков предпринимал попытки к заговору для отречения разочаровавшего все значимые политические силы царя в пользу малолетнего наследника. Однако история распорядилась совсем не в пользу планов парламентариев, когда грянул февраль 1917 года.

Какие бы гениальные планы ни строили различные думские партии и движения касаемо 17-го года — абсолютно все оказались к нему не готовы, и каждый пытался позднее либо упрочить собственное положение за счёт открывшегося окна возможностей, либо не потерять уже имеющееся. В этом отношении октябристы оказались в более шатком положении, чем прочие партии, кроме большевиков, которые к тому моменту были либо в ссылке, либо в глубоком подполье, либо за границей.

Явными преимуществами октябристов в начале 1917 года были две вещи:

Именно член их партии был председателем Государственной Думы и, как следствие, Временного Комитета Государственной Думы, которому формально передали полномочия для формирования Временного Правительства — конкретно это был М. В. Родзянко.
Уже упомянутая связь лидера партии А. И. Гучкова с военными привела его к посту военного министра в первом составе правительства — посту, безусловно, важному и перспективному в воюющей стране.

Проблем же оказалось куда больше, и именно они не дали воспользоваться этими преимуществами:

После смерти Столыпина партия так и не смогла оправиться, и существенно потеряла в структурном и активном отношении.
После того как все Романовы отреклись от престола в пользу Учредительного собрания, у самой партии возник заметный кризис идеологии, который она не имела возможности решить.
После создания Петросовета, а также издания его приказов 1 и 2 по армии, которые приводили к довольно быстрой дезорганизации всей армии, все старые связи Гучкова оказались почти полностью нивелированы, и он не мог совладать с тем, что происходило в армии, и помочь авторитетом члена Временного правительства командующим.
Весь состав первого правительства формировался исключительно случайно, по признанию участников событий, однако наибольшую роль здесь сыграл лидер кадетов Милюков, который и набросал примерный список правительства на бумажке. Родзянко, который должен был этим заниматься, был в большей растерянности и потому почти не принимал участия в этом процессе, упуская таким образом и личную власть, и возможную власть для собственной партии.

Уже позднее, летом 1917 года, Гучков предпримет попытку создания новой партии — Либерально-республиканской, однако о ней крайне мало известно даже историкам, что наводит на мысль, что это был во многом лишь умозрительный проект.

Перед тем, как мы перейдём к деятельности кадетов, важно сказать о самом правительстве, а также о главной его звезде — А. Ф. Керенском.

Если первое правительство было составлено почти случайно, то позднее, начиная с апрельского кризиса, при формировании правительства руководствовались принципом партийности. То есть старались составить правительство, исходя из пропорции по отношению к ведущим партиям. Этот принцип был нарушен после июльского кризиса под давлением Милюкова и отнюдь не в пользу его партии. Напротив, с того момента правительство формировалось лично Керенским, который имел фактически диктаторские полномочия, но по-прежнему старался включить в своё правительство членов разных партий.

Говоря о Керенском — это яркий юрист того времени, который от Думы занимался расследованием расстрела на ленских рудниках, а также ранее выступал достаточно успешно на деле Бейлиса — крайне известном судебном процессе предреволюционной России. По партийной принадлежности он был трудовиком — легальное амплуа эсеров. По темпераменту он был явным «актёром императорских театров», что объясняет его популярность как оратора, а также его будущую проблему — чрезмерное самолюбование и крайняя усталость, что характерно для политиков-актёров, когда они долгое время работают лишь в рамках одного образа.

Керенский попал в правительство случайно. Милюков заметил, как он активно вёл себя во время волнений — часто общаясь с улицей и действуя на неё скорее благожелательно, учитывая, что никто не ворвался во зал заседаний, хотя такие мысли были. Кроме того, он знал его как неплохого юриста. Из чистой формальности Керенского включили как социалиста, так как он оказался единственным министром-социалистом первого правительства. Дальше больше: всего через несколько дней на заседании Петросовета его сделали заместителем председателя Н. С. Чхеидзе (меньшевик). Назначение также было почти случайным: изначально в Совете доминировали меньшевики, и они решили сделать красивый жест, назначив на пост заместителя кого-то из эсеров, самым известным на тот момент в городе был, опять-таки, лишь Керенский.

И тут возникла проблема: меньшевики — марксисты, они считали, что текущая Февральская революция — это буржуазная революция, а значит, социалистическим партиям в ней делать нечего, кроме разве что контроля буржуазных партий, чтобы они не свернули к реакции. С этой позиции Совет издал свои известные приказы, чтобы не допустить поворота армии против себя, однако с другой стороны он не мог санкционировать участие Керенского в правительстве, а потому требовал его выхода оттуда.

Будущий министр-председатель вышел из ситуации виртуозно: забившись на стол, он спросил, верят ли ему собравшиеся (солдаты, рабочие и интеллигенты). Те ответили, что, разумеется, верят. Керенский повторил вопрос, добавив, что в противном случае готов лишиться жизни, и произнёс ещё несколько пафосных фраз. Искушённая до таких зрелищ публика пришла в восторг и единодушно заявила о доверии Керенскому. После этого вопрос о его выходе из правительства замялся.

Дополнительно к этому Керенский принадлежал к масонской ложе — "Великий Восток народов России", в которую также входили члены Временного правительства Терещенко, Некрасов и Коновалов. Они были ближайшим кругом окружения будущего премьера и ставили свои отношения с ним выше партийных.

Таким образом, поскольку Керенский был одновременно членом правительства, членом Петросовета, а также имел собственную клиентелу внутри правительства, его положение с самого начала можно считать исключительным. И теперь уже совсем не случайным стало именно его последующее назначение на место премьера.

Однако у этой исключительности была одна важная загвоздка — она работала лишь тогда, когда все три её составляющие были в сумме. Поэтому Керенскому нужны были как левые, так и кадеты в правительстве; в противном случае над всей его властью нависала угроза. И по иронии судьбы потеря этой самой исключительности произошла именно тогда, когда он стал премьером, то есть в июле, и она была связана с действиями кадетов, а конкретно с решением их лидера П. Н. Милюкова, о котором мы поговорим ниже.

Милюков и партия кадетов явно не ожидали февраля, хотя и придумали до него примерный список правительства "народного доверия" и распространяли его, как полагают отдельные свидетели среди депутатов. Но с момента волнений в Петрограде они к нему толком не возвращались и даже не упоминали. Партия кадетов оказалась единственной силой в стране на момент волнений, которая имела весь костяк своего руководства в столице — в отличие от большевиков, меньшевиков и эсеров, которые не были запятнаны слишком сильно связью с царским правительством, а также в отличие от монархических и националистических партий, частью октябристов, которые дополнительно страдали от дезорганизации. Главным действующим лицом от кадетов выступал Милюков, и именно он был явной или скрытой «пружиной» для всех решений, которые принимала партия в тот период. Скажем несколько слов о нём.

П. Н. Милюков — основатель и бессменный лидер кадетской партии, историк и политик. Эти два качества максимально его характеризуют, и качества политика в нём явно перевешивали всю его сознательную жизнь, так как он всегда стремился создать смысл на основе исторических фактов, который можно было бы позднее использовать в политической игре, а не понять, как всё было на самом деле. Важную часть его личности составляла гордость, как отмечали современники, а также он был достаточно упрям, но не лишён хитрости. Какое-то время, к слову, преподавал в Чикагском университете.

Милюков весьма удачно воспользовался всеми теми картами, что выпали ему на момент Февральской революции. Сперва он отказался возглавить кабинет министров и выдвинул на этот пост члена своей партии, безынициативного Г. Е. Львова, которого можно считать первым либертарианцем во власти нашей истории, так как он одновременно был либералом и толстовцем, верил в силу народной самоорганизации, что в мирное время могло бы привести нашу страну к успеху, но в условиях войны это вышло боком. На почти все посты, кроме юстиции и военных дел, он поставил членов своей партии. Сам Милюков возглавил министерство иностранных дел.

Стратегия была максимально простой для самого Павла Николаевича и соблазнительной для членов других партий. Все знали Милюкова как достаточно авторитетного и авторитарного лидера, который всегда действует в своих интересах. Поэтому, если он станет премьером, можно ожидать, что он будет играть лишь в пользу своей партии и себя самого. В этой ситуации он ставит на пост премьер-министра как бы нейтрального человека, и все с радостью на это клюют в суматохе тех дней. Сам же Львов, будучи связанным партийной иерархией и не проявляя особой активности, предпочитает пускать всё на самотёк — это именно то, что нужно хитроумному Милюкову.

Следующий шаг Милюкова — попытка придать власти законность. Здесь он отчасти промахнулся, но его можно понять.

Временное правительство — это непонятный орган, который имеет власть лишь постольку, поскольку Петросовет не против и сам царь, вроде как, признал его. Основания для легитимности слабые. Но ведь у царя Николая есть брат, и он отрёкся в его пользу. Если он станет монархом вплоть до Учредительного собрания, то видимость преемственности, а значит, и легитимности власти будет сохранена. Более того, самому царю под видимостью давления со стороны масс, да и чёрт с ним с Петросоветом, можно навязать конституцию. А тут уже и мечта Милюкова о том, чтобы всё было как в Англии, и при этом власть оставалась у его партии.

Поэтому Милюков вместе с Родзянко, Керенским и ещё несколькими на всех парах летит к Михаилу Александровичу. Милюков был чуть ли не единственным, кто убеждал Михаила принять титул. Родзянко молчал, а Керенский убеждал отречься в пользу Учредительного собрания — здесь не было противостояния Милюкову, скорее, просто Керенский исходил из собственных демократических убеждений. Однако последний император из дома Романовых задал всего один вопрос, который и поставил крест на его восхождении на престол: могут ли члены Временного правительства гарантировать ему безопасность? Ответ был отрицательным, и, немного подумав, Михаил отрёкся от престола.

Казалось бы, «многоходовочка» окончена, но тут появилась возможность выпутаться, и притом весьма удачно. Если Россия одержит победу в войне при Временном правительстве или хотя бы добьётся значимой победы, то это будет карт-бланшем для того правительства, что будет на тот момент у власти — оно сможет получить больше голосов в Учредительном собрании, либо просто будет иметь весьма существенный вес. Но для этого России нужны союзники, поэтому Милюков переключился на отношения с союзными странами и выпустил известную "ноту Милюкова", которая подтверждала верность России союзным обязательствам — в теории это делало Антанту заинтересованной в его правительстве, а заодно было заявкой на решительные действия.

Дополнительно к этому министр иностранных дел отказался обменивать немецких и австро-венгерских пленных на русских эмигрантов-большевиков и меньшевиков из Швейцарии. Он надеялся, что эти пораженцы так и останутся там запертыми — но не вышло.

Следующим шагом было самое простое: дождаться наступления, которое готовил ещё царь и продолжал готовить Гучков. Однако ситуация вышла из-под контроля, отчасти из-за Керенского, но в большей степени из-за Совета, где существовали две линии:

За мир без аннексий и контрибуций;
За революционную оборону, то есть отсутствие наступательных операций, но готовность защищать революцию.

Обе позиции Совета не согласовывались с идеями и Нотой Милюкова, что вызвало демонстрацию в столице и последующий кризис правительства. Гучков ушёл в отставку из-за здоровья и того, что видел, как деградация армии идёт слишком стремительно, и он ничего не может сделать. Ушёл с поста и Милюков; ему предложили возглавить министерство образования, но гордость не позволила ему согласиться на этот пост, да и в этом не было нужды. Новое правительство, пусть и составленное уже по пропорции по отношению к партиям, всё ещё возглавлялось кадетом, а его самого заместил однопартиец Терещенко (разумеется, он тогда не знал о его масонской связи с Керенским). Сам Александр Фёдорович был вынужден возглавить военное министерство вместо Гучкова, и это снова можно трактовать как победу Милюкова — теперь сам Керенский кровно заинтересован в успехе, а заодно как член Петросовета он явно имеет больше возможностей воздействовать на новообразованные солдатские комитеты на фронте и принуждать их к атаке. Также самого Керенского обязали в декларации прав солдата приписать и его обязанности, что должно было помочь в создании дисциплины на фронте.

Словом, в рамках одного шага Милюков вполне переиграл Керенского, и даже возвращение в Россию Ленина и Троцкого не казалось проблемой, ведь их встретила весьма холодно их собственная партия.

Перемещаемся вперёд, в июль, и смотрим на следующие вводные:

Наступление провалено, однако, несмотря на это, Керенскому удалось не просто сохранить свой авторитет, но и приумножить его.
Выступление большевиков подавлено, и на них же удалось свалить военные неудачи — они шпионы. В столице их разгромили полностью, но часть лидеров бежала, а региональные ячейки не дают возможности разгромить меньшевиков из Петросовета, которые, пусть и считают большевиков идиотами, зато своими.

В сумме ситуация сложная, из которой непонятно, как можно выйти, и здесь происходит то, что одновременно является и сильным ходом Милюкова, и практически самоубийством.

Речь идет об украинском кризисе, когда Генеральный секретариат на Украине, основу которого составляли УСДРП (Грушевский, Винниченко, Петлюра), заявил свои притязания на то, чтобы быть краевой властью на Украине, которая бы была автономией в составе России. Их претензии распространялись на пять губерний.

Для Милюкова и большинства кадетов вопрос имеет крайне простой ответ — никакой автономии и признания для Секретариата до Учредительного собрания. Однако на встречу с Секретариатом выезжают Керенский как частное лицо, Некрасов и Терещенко (такой состав связывают с тем, что Грушевский и Петлюра также были масонами и могли бы на основе этого найти общий язык). В результате переговоров пришли к тому, что Временное правительство вполне может их признать, но при условии, что они, Генеральный секретариат, будут считаться органом в составе Временного правительства.

В ответ на это Милюков стал рвать и метать и санкционировал выход и отказ от участия в правительстве для всех членов кадетской партии. Г. Е. Львов, которого никто толком и не запомнил, ушёл в отставку, за ним последовали многие, но все кадеты — Коновалов, Терещенко и Некрасов остались по той же причине: они часть команды Керенского. Очередная пощёчина для Милюкова, которая вполне могла бы привести к расколу его партии, но всё обошлось. Премьером с подачи Родзянко и многих других стал Керенский, так как он обладал наибольшим авторитетом для формирования правительства и на этот раз по своему личному усмотрению. Керенский стал диктатором с лёгкой руки Милюкова и в результате его явного упрямства.

С формальной точки зрения в рамках украинского кризиса Милюков вполне был прав, да и выглядело всё крайне странно: только что разгромили мятеж радикальных левых, а умеренные едут в какую-то провинцию и там с такими же левыми договариваются об автономии — это что? Глупость или измена? Однако это явно было ни тем, ни другим, и сам Милюков вполне мог это понять — весь государственный аппарат работал крайне плохо, он сыпался, армия была не в лучшей форме, и при этом сам Генеральный секретариат формировал собственные части, которые в качестве широкого жеста показывал приехавшим членам Временного правительства. Каким образом и за счёт чего Временщики могли бы противостоять Генеральному секретариату при условии, что территория, на которую они претендовали, была тесно связана со снабжением фронта? Абсолютно непонятно. Зато если бы с ними пришли к соглашению, то это могло бы добавить силы и авторитета для самого правительства, тем более что форма, через которую это было сделано, была максимально удачной и никак не противоречила непредрешенчеству, ведь тот же Генеральный Секретариат становился всего лишь органом в составе Временного правительства.

Зато у демарша Милюкова был обратный эффект. Когда с аналогичным предложением обратилась Финляндия, ей дали отказ, чтобы не провоцировать обострение между партиями, и именно это толкнуло финнов на встречу с Лениным. С другой стороны, на что явно рассчитывал лидер кадетов, так это на то, что теперь ответственность за всё несёт лично Керенский, и он наконец подмочит собственную репутацию. Тем более, что своим шагом Милюков лишил его возможности быть исключительной фигурой и играть на противоречиях партий, о чём мы говорили выше. Это в сочетании с корниловским мятежом и стало тем, что сделало возможным Октябрьский переворот.

Дальнейшие шаги Милюкова уже не представляют такого интереса — он продолжал обострять ситуацию и был одним из тех, кто подначивал Корнилова на выступление, вместе с ним был и Гучков. Они явно рассчитывали, что Керенский просто уступит, но вышло как раз наоборот, отчасти из-за случайности и однофамильца Львова, а также интриг самого Керенского. Результатом стало, по сути, выступление правых, против которых Керенский ожидаемо обратился к левым, в частности, к большевикам, которые ловко воспользовались всей ситуацией, чтобы усилить своё положение.

Мятеж закончился неудачно для всех, кроме большевиков. Керенский окончательно потерял весь свой авторитет, и даже такие декоративные вещи, как создание Предпарламента и провозглашение России республикой, в явное противоречие принципу Учредительного собрания, не могли ничего изменить. Правые лишились заметных сил и возможности оказывать хоть сколько-нибудь заметное влияние на то, что происходит в стране. Они теперь ненавидели Керенского и рассчитывали, что его свергнут большевики, которые слишком фантазёры, чтобы долго оставаться у власти, так что это и будет время кадетов и Милюкова — они сметут большевиков. Поэтому во время Октября все вели себя максимально пассивно и, наоборот, злорадствовали, продолжая ждать Учредительного собрания.

А дальше был крах.

Я специально остановился подробно на всех наиболее характерных политических кейсах того периода, так как они отлично показывают, что такое политика, как в ней можно добиваться результатов, а также демонстрируют и то, чего бы нам повторять не стоило. Прежде всего, речь о невозможности идти на компромиссы; важно пытаться вынести пользу не только для себя, не ставить всё на одну карту, быть готовым к переменам и тому, что не всё из задуманного сбывается. Мы не кадеты и октябристы, мы не сможем повторить их судьбу, как и не сможем пережить их эпоху и 1917 год, но у нас будут свои дни, свои взлёты и падения, и они явно ждут от нас нечто большего, чем повторение уже пройденных ошибок.

Дмитрий Майский 09.2024

Детская болезнь либеральной свободой

2026-01-25T08:10:24.011Z

Идеология в политике вещь необходимая. Она помогает структурировать знания о мире и обществе, найти себе соратников и основания к общим действиям для совместной выгоды. Либертарианство также является идеологией, но идеологией частично молодой, а частично старой. Именно отсюда исходят некоторые противоречия, которые нуждаются в решении. Одно из таких противоречий мы разберем в данной статье. Целью этого является то, чтобы по итогу мы имели идею, способную не только объяснять мир, но и преображать его. В конечном итоге, после Маркса и Ницше философствовать возможно лишь молотом.

Что есть и из чего состоит либертарианство?

Рассмотрим либертарианство подробнее. Как идеология, оно является во многом новым явлением, но имеющим старые корни. Новое в либертарианстве то, что оно является реакцией (и в этом вполне сродни консерватизму) на те метаморфозы, которые произошли с либерализмом в XIX и ХХ веке. А потому либертарианство вынуждено искать новые трактовки и взгляды на старые и вновь появляющиеся проблемы, чтобы избежать участи либеральной идеологии.

Старое в либертарианстве то, что, в сути своей, есть классический либерализм. Это легко понять им оснований либертарианства:

1. Принцип самопринадлежности Локка

2. Принцип неагрессии

3. Понимания свободы как личной безопасности

Все это приправлено элементами консерватизма Эдмунда Бёрка, но это не столь очевидно и требует отдельного разговора.

В совокупности, мы получаем простую и на первый взгляд внутреннее непротиворечивую идеологию, которая лишена гигантских усложняющих идеологем, часть из которых ведет в пропасть, часть в тупик, как это есть в социализме, который также вышел из либерализма.

Однако в данном тексте нас интересует именно принцип свободы в либеральной трактовке, так как он является ахиллесовой пятой самого либерализма, которая и привела его к социализму и которая ослабляет само либертарианство в настоящий момент времени.

Свобода либеральная

Разговоры о свободе, если ее не конкретизировать, пустой звук. За этим словом часто стоит некоторый смысл, который пытаются скрыть словесной мишурой намеренно или безнамеренно, что в разы хуже.

Либеральная свобода — это безопасность. Это гарантия того, что у вас с вашими соседями будет минимальная область, куда никто не имеет права лезть, так как в ином случае вы в праве применить все средства, чтобы эту самую безопасность защитить. Под этим имеется ввиду безопасность вашей жизни и имущества.

Безопасность вашей жизни важна, с ранней либеральной точки зрения, так как каждый новый день — это шанс для того, чтобы узнать, что вы достойны Рая, иными словами, шанс на то, чтобы быть счастливым.

Однако вам угрожают не только люди, с которыми вы можете договориться посредством разума и скрепить ваши взаимные обязательства каким-то уговором. Вам угрожают и случайности, природа, другие всевозможные обстоятельства — либерал думает, что если у него получилось обуздать разумом другого человека, то разумом он сможет победить и все остальное. Отсюда и начинается протосоциализм, так как появляется идея, что все опасное можно сдержать в рамках искусственно созданных разумом условностей, реализация которых требует кучу упорядочивания, ресурсов и плана.

Однако это одно дело куда ведет какой-то принцип, другое дело способствует ли он реализации лучших устремлений, не противоречит ли он сам себе, пусть и частично?

Это особенно важно, так как на принцип свободы-безопасности мы смотрим как на принцип политический, а потому должны понять, как он соотносится еще и с политикой.

Несколько слов о политике

Прежде всего, мы должны отметить, что принципы не стоят ничего, если они мешают жить, так как в этом случае их вынудит отбросить сама жизнь. Еще меньше неудобные принципы живут в политике, так как они касаются изменчивых и противоречивых самих по себе масс.

Политика имеет дюжину определений, большая часть из которых сводится к Аристотелевскому — "Политика — это общение"

Есть и не менее интересные, но отличные определения. Выделим лишь 2 из них, так как они весьма хорошо отражают суть политического:

1. К. Шмитт — Политика — это публичное деление на друзей и врагов.

2. Л. Штраус — Политика — это действие, направленное на благо, то есть на лучшее по сравнению со статусом кво или на сохранение статуса кво, чтобы избежать наихудшего.

Первое определение слишком банально, так как говорит лишь о том, что политика возможна лишь в обществе, а общество не может быть без общения. В свою очередь, мы не в силах общаться долго, не имея целей и последствий общения. При этом, общение предполагает в том числе и определение тех, с кем у нас есть общие темы и интересы, и с кем их нет. То есть Шмитт и Штраус дополняют, а не противоречат базовому определению политики Аристотеля.

В целом, второе и третье определение более интересны, так как раскрывают те детали политического, которые игнорируется либеральными мыслителями или не принимается в расчёт в полной мере, что наследует и либертарианство. И вместе с тем, они идеально соотносятся с темой разговора об идеологии, так как основанием для шмиттовского деления является именно разное понимание общественного блага, разные трактовки пути к нему и обоснования важности и возможности этого блага, а также из чего оно следует.

Если предположить, что такое деление отсутствует, то из этого следует, что надо отказаться и от индивидуализма в определении счастья и в целом от целей. Это немыслимо ни для либерализма, ни для либертарианства. Но если же принять это как факт при трактовке свободы как принципа тотальной безопасности, то есть и абсолютного невмешательства, то это ведет нас к неприятному открытию: у разных групп разные интересы и они противоречивы.

Либо кто-то должен их уравновешивать, то есть одновременно подавлять, или одна из групп должна в публичной борьбе одержать вверх и начать подавлять другую, то есть ликвидировать ее безопасность. В свою очередь, это означает, что наличие разных групп, которые определяют себя как друзей и врагов, предполагает перманентную угрозу безопасности каждого из членов этих групп, то есть это вечная угроза их свободе.

Отсюда проистекает не самое приятное: либерализм и либертарианство, особенно, если они до конца последовательны, отрицают политику как таковую, так как она не соотносится с их одним из базовых принципов. Поэтому либерализм обычно игнорирует такую вещь как групповые интересы и говорит более о индивидуальных взаимоотношениях, что крайне поверхностно и слабо в разговоре об обществе и динамике его развития.

Со Штраусом ещё интереснее, впрочем, детальнее мы это рассмотрим ниже, но отметим лишь интересную вещь. Действие к благу или к сохранению статуса кво предполагает:

Того, кто определяет какое действие необходимо и куда оно должно привести, что такое благо. Мы можем предположить, что это одна из групп в определении Шмитта.
Действие предполагает субъекта и объекта, то есть, если это касается общества или его части, то это снова разговор о нарушении принципа невмешательства, то есть о безопасности.

Какую роль исполняет идеология?

Рассмотрев определения политическому, посмотрим через эту призму на те функции, которые должна выполнять политическая идеология:

1. Систематизация знаний о мире, особенно о ее социальной плоскости

2. Социализация

3. Мобилизация для решения социально-политических проблем

С чем из этого справляется либертарианство?

Либертарианство имеет невероятно простую и понятную картину мира, где то, что способствует принципу невмешательства-безопасности — благо и хорошо, а то, что этому мешает — плохо. С этих позиций невероятно просто давать оценки происходящим событиям и при этом не противоречить себе.
Довольно просто найти людей, которые разделяют принцип самопринадежности. В конце концов, многие интуитивно разделяют идею о том, что ваши личные дела — это ВАШИ дела и никто не должен в них лезть без вашего согласия.
Но в функции мобилизации либертарианство терпит крах, причём абсолютный. И это упирается в либеральную трактовку свободы как тотальной личной безопасности. Вспоминая определение Штрауса, мы вынуждены сказать, что это затрудняет какое-либо действие. Рассмотрим ниже как это работает.

Предложим, что вы живите при авторитарном режиме, где политические и частично экономические свободы ограничены, то есть присутствует теоретическая угроза вашей безопасности. При этом репрессии при таком политическом режиме используются точечно, в отношении самых активных активистов. Тех же, кто не пытается как-то повлиять на сложившиеся правила игры, в большей своей массе не трогают.

Вообразив всё это без особого труда, теперь подумайте вот над чем: какой смысл рисковать тем, что вы хотите защитить?

Кто будет рисковать безопасностью, чтобы её в конечном итоге и получить, если этого можно не делать и при этом не испытывать особых угроз? Многие дадут самый простой, а потому наилучший ответ на этот вопрос: лучше синица в руках, чем журавль в небе. И этим объяснят, почему при авторитаризме либертарианство не способно (при либеральной трактовке свободы) быть ведущей политической силой.

Но предложим, что нам это и не нужно. В самом деле, разве мы дураки лезть на рожон, если за нас это могут сделать другие? Потому пусть рискуют остальные, а мы расцветем при демократии. Но и тут нас ждёт ловушка.

Либертарианство вслед за либерализмом признает индивидуальность, в том числе и в трактовке того, что такое счастье. Для каждого счастье своё. При этом мы помним идею Бёрка, которую повторяет и Хайек, что социальная плоскость непрозрачна, а мы никогда с точностью не можем сказать, как поступит тот или иной человек, что движет его поступками, как он понимает счастье.

Если это так, значит демократия — угроза безопасности, потому что люди не могут быть на 100% уверены, что решения демократического собрания, состоящего из других людей, не будет направлено против их имущества, счастья или свободы, пусть даже и опосредованно. Поэтому людям не нужна демократия, ведь это рулетка, это риск вашей безопасности — никто, кроме сумасшедших, не ставит на кон то, что хочет сберечь всеми силами, без крайней на то нужды.

Идеальным положением дел, таким образом, будет наличие минимальных и понятных правил существования общества. При этом, эти правила лучше не менять как можно дольше. Если при этом удаться полностью изолироваться от социума, то это было бы наиболее последовательным действием, если бы такое было возможно.

Либертарианство не может мобилизовать людей для решения социально-политических задач ни авторитарном режиме, ни при демократическом. И с одним, и с другим при этом находится в противоречии, но испытывает куда больше противоречие с тем, что нужно рискнуть главной своей ценностью, чтобы её же и защитить.

Это порождает нерешительность, столь пагубную в политике.

Ещё, кажется, Шмитт признавал, что либерализм не совместим с решением, так как одно действие непременно будет во вред другому, даже если кому-то и приносит счастье. Потому самые последовательные либертарианцы, которые следуют либеральному определению свободы — это анархо-капиталисты, которые мечтают о собственном ранчо, винтовке и отсутствии дорог в их сторону.

Проблема в том, что это невозможно. Человек может быть человеком лишь в обществе, а потому нуждается в нём, пусть и терпит вместе с тем определенные неудобства. Когда этих неудобств становится слишком много – это плохо, но и обратная ситуация ужасна и при ней невозможна политика.

Либертарианство в состоянии давать однозначные ответы на вопросы о том, что такое благо, а что — вред. Но в состоянии указав на что-то плохое оно абсолютно теряется, когда на решение этой задачи нужно организовать коллектив, так как он вынужден состоять из тех, кто более всего ценит свою личную безопасность и свободу.

Есть и обратные случаи, конечно. Но мы говорим о простых людях, а не о Прометеях.

В сумме, из-за этого принципа свободы мы имеем следующее:

Либертарианство, возникшее как реакция на социализм, продолжает использовать то, что его породило. То есть, также вынужденно бесконечно стрелять само в себя.
Оказывается неполноценной политической доктриной, которая, объяснив мир, помогая найти единомышленников, не способствует их коллективному действию. Это делает сами коллективы недолговечными, так как наряду со смыслами в политике важны и свершения, которые приносят победы или помогают избегать существенных поражений. Бездействие же лишь разрушает.

Однако я бы не стал поднимать такую щекотливую тему, если бы не имел того, что можно предложить взамен. Идея простая — мы используем республиканский принцип свободы, где свобода — это отсутствие произвольного (!) вмешательства в вашу жизнь.

Отсюда сразу же открывается путь к тому, что вы не должны бежать от политики, а, напротив, должны в ней участвовать, чтобы вмешательство было лишь с вашего позволения и вы это контролировали посредством участия в публичной политике.

Отсюда же следует, что не нужно полностью отказываться от государства, которое является таким же рыночным игроком. А значит при возвращении в рыночные условия сможет также приносить выгоду, а не быть лишь страшным пугалом — идея поставить государство на службу общества более понятная и простая для ретрансляции, чем то, что пытается выудить из себя либертарианская агитация в настоящее время.

Вместе с тем эта трактовка куда ближе той, что использовал Э. Бёрк, который был против необдуманного и частого вмешательства в жизнь общества. Это звучит вполне по-либертариански и при том, что мы сохраняем идею самопринадлежности, которая является нашей сердцевиной и самой сильной стороной. При изменении подхода к определению свободы мы лишь усилим этот принцип и станем сильнее как организация, политическая сила и как либертарианцы.

Дмитрий Майский 03.2024

Ранние роды либертарианства в России

2026-01-20T16:28:18.934Z

Ни для кого не секрет, что ЛПР появилась в 2008 (2011) году и с тех пор ведет своё существование, которое наполнено свершениями (большей частью пришедшимися на конец 10-х) и заметными проблемами. Тем не менее, именно с брендом ЛПР и с Михаилом Световым как личностью связана популяризация либертарианства в России. А до этого кто в нашей стране знал, что такое либертарианство? Пожалуй, что никто. Все знали, что такое либерализм, анархизм, левые течения, а вот либертарианство — что это? Об этом мог рассуждать только какой-нибудь политолог или журналист-американист, но не обыватель, пусть даже и вовлеченный в политику. Можно ли при подобном раскладе рассчитывать, что партия, основанная на новом и незнакомом течении, привлечет сторонников, а не случайных людей? Что ей удастся избежать вождизма, основанного в том числе и на личной трактовке идеи, так как остальные с ней мало знакомы, мало еще пропустили ее через себя? Очевидно, что нет. И отсюда вытекают далеко не абстрактные, а конкретные организационные проблемы партии, которая первой в нашей истории объявила себя либертарианской.

Перед тем как мы перейдём к основной теме, заявленной в статье, мне придётся проговорить тему, которая также существует в либертарианском дискурсе. Речь о том, что либертарианцам, которые выступают против государства как института подавления свободы, не нужна партия, являющаяся миниатюрной репликой государства. Совершенно понятно, что подобные суждения исходят из анархической части либертарианского течения и в самой своей сути лишены какого-либо основания, так как, если следовать их логике до конца, можно прийти к отрицанию политики, что для либертарианства как политического учения является самоубийством. Я уже более подробно говорил о данной теме в другой работе, которая есть в открытом доступе, и в общем мы пришли к тому, что отказ от политического есть отказ от части человеческой природы. А так как одним из основных инструментов политики является государство как совокупность политических институтов, то и отказаться от государства мы полностью не можем. В противном случае нашему анархическому лобби придётся представить не просто абстрактную картину того, чего им хочется, но и то, как к этому прийти из нашего нынешнего состояния, не прибегая к помощи такого удобного инструмента организации пространства (в самом широком смысле), как государство. Этого сделано не было за столько лет, так что вряд ли это будет сделано и после.

Принимая это как факт, мы приходим и к тому, что для реализации наших идей нужно завладеть и осуществлять власть. Один человек этого сделать не может, поэтому нужна группа, политический союз, который объединен идеей того, как должно быть устроено общество и как к этому надо прийти — это в общих чертах и есть то, чем является партия.

Проговорив такие базовые вещи и определения, обратим свое внимание на следующее, а именно: для партии важно, чтобы ее члены имели общие представления о том, как надо организовать общество и на основе каких методов. В частностях внутри партии могут быть расхождения (условно — фракции), это нормально и не редкость, однако в общих чертах партия всегда едина. Иначе она борется за власть не с другими политическими союзами, а распадается из-за крайней внутренней вражды и обособленности своих членов. Тут же у либертарианства есть две проблемы: одна общая, а другая — уже наша, российская. Начнем с общей.

Любая идеология стремится ответить на три вопроса:

1. Что было до нас и что там правильно?
2. Что есть при нас и как тут жить?
3. Что будет после нас и как сделать так, чтобы это нечто было лучшим для наших детей?

Ответы на эти вопросы важны, так как одна из особенностей нашего вида — целеполагание и связанная с ним необходимость систематизации знаний о мире, что необходимо для выживания.

Сами ответы могут быть разными. Есть, по типу марксизма, где ответ даётся на все три вопроса. Это в целом характерно для модерных идеологий, однако классический либерализм и либертарианство к ним не относятся. Скорее, они отвечают лишь на второй и третий вопрос и говорят более о принципах, как жить, а не о каких-то идеалах. Отсюда легко строится мостик до утверждения, что либертарианство — это скорее философия, а не политическая идеология, и при этом оно существует в политической плоскости, а потому принимает на себя атрибуты идеологии. Исходя из этого возникает типичная для многих либертарианцев ситуация, когда они имеют двойное дно представлений: с одной стороны, они исповедуют либертарианские принципы, а с другой — дополнительно к ним какие-то идеологические представления.

Скажем, либертарианец выступает за существенную автономию муниципалитетов и за то, чтобы никто ни к кому не вмешивался, не навязывал свои представления силой. При этом либертарианец считает желательным, чтобы в рамках его муниципалитета действовала система, которую он считает наилучшей. Основанием первого являются принципы, как жить в мире, а второго — уже его целеполагание, заложенное в его идеологии, представлении о том, как устроен мир и что в нём наиболее хорошо.

Таким образом, можно сказать, что либертарианство — это зонтичная идеология, где разные представления и разные люди объединяются в одну структуру для реализации общества, где будут работать их принципы, которые, в свою очередь, уже способствуют реализации их идеологических представлений. Такая вот матрёшка. И, разумеется, она сама по себе конфликтогенна. Чтобы партия с такой идеологией могла добиваться хоть каких-то результатов, ей нужно ставить перед собой конкретные и желательно краткосрочные цели, а также иметь кого-то или что-то, что может эти цели ставить и принимать по ним решения. Иными словами, единственная возможность существовать для либертарианской партии — это либо наличие вождя, который мог бы ставить цели и принимать по ним решения, либо аппарат (коллективный вождь), с такими же функциями.

Для первого ничего особо и не нужно, кроме харизмы да политической воли самого вождя. Однако проблема тут всегда в том, что все упирается в его трактовку либертарианства, и те, кто в это не вписываются, вынуждены уходить из движения или же сидеть в тихой оппозиции.

Для второго варианта требования существенны. Прежде всего, нужно, чтобы как можно больше людей знали и понимали либертарианство, потому что аппарат — это не просто коллектив, который есть сейчас, но и скамейка запасных, а также те, кто занят исполнением решений аппарата на местах. У этих людей также должна быть осознанность. Дополнительно к этому в самом руководстве должны быть психологически совместимые люди, чтобы им удавалось сглаживать, а не обострять ряд организационных конфликтов, которые есть и будут у любой структуры.

Безусловно, проще найти харизматика с жаждой власти и более-менее знакомого с либертарианством, чем несколько десятков людей, имеющих жажду власти, знакомых с либертарианством и при этом не конфликтующих чрезмерно друг с другом.

Отсюда мы переходим к тому, что было у нас и в чем мы все еще продолжаем жить.

Как уже было сказано выше, ЛПР возникла в 2011 году, когда никто собственно не знал, что такое либертарианство, и не мог особо отличить его от либерализма. Тем не менее Хриенко, а также ряд других ребят решили организовать Либертарианскую партию. Спустя какое-то время, после того как у него не вышло с собственным СД-проектом, к ним присоединился А. Шальнев. Так это дело жило, пока не случился первый раскол из-за централизации, которую устроил Шальнев.

Сам Хриенко вместе с другим основателем ЛПР прекратили какую-либо партийную деятельность и сосредоточились на том, чтобы популяризировать либертарианство. Сама партия продолжила свою жизнь, пока не встретила Светова — дальнейшее известно, и мы о нём частью уже писали. У нас принято изображать либо Светова плохим, либо ту тусовку, которая ему противостояла, плохой.

Димитрий Майский, [20.01.2026 17:07]
Однако из сложившейся ситуации не было как такового выхода, так как она следует из той логики, что мы описали выше: в стране никто толком не знал, что такое либертарианство, это лишь узнавали. Появился Светов, яркий харизматик с волей к власти и знанием о либертарианстве — разумеется, он поменял все правила игры. И в этом есть два смысла.

Так, с одной стороны, он притянул к себе многих людей или оттолкнул их от себя; так или иначе, многие стали обсуждать его идеи и то, на что они опираются, то есть либертарианство. Сама идея стала более популярной, ее стало проще отличать от либерализма (тут заслуга не только Светова, но и либеральной оппозиции). Теперь, когда стало больше людей, знакомых с идеей, для нас кажется проще перейти ко второму варианту организации партии. Но есть проблема. Эта проблема в том, что есть организационные рудименты прошлого.

С одной стороны, ЛПР(К.), которая не смогла состояться медийно и которой приходится паразитировать на отрицательном отношении к Светову и бесконечно пояснять другим и себе, что ЛПР — не равно Светов, но в чем они, скорее, терпят поражение ввиду целого ряда причин. С другой стороны, есть ЛПР(М), которая взяла всю основу шальневского проекта, но которая находится в более выигрышном положении лишь потому, что у них есть Светов и потому что он ассоциируется с либертарианством. А потому к ним идет больше инициативных людей, которые считают себя либертарианцами и которым есть теперь что сказать самим, даже если они не согласны со Световым.

Мы абсолютно зря отбрасываем от себя опыт других идеологий. Так, перед тем как появилась первая марксистская партия в 1898 году, было минимум 20 лет теоретической и медийной работы, связанной с деятельностью «Освобождения труда». Суть их деятельности была в знакомстве молодёжи с марксистским учением. Отсюда потом вышел кружковый этап, который так часто упоминают наши нынешние марксисты, и уже из связи между этими кружками вышла РСДРП.

То есть созданию новой партии предшествует серьёзная медийная работа, которой не было у либертарианства в России. Мы сразу прыгнули в организацию партии и теперь пожинаем результаты этого. Можно ли считать, что мы ошиблись? Отчасти, все же это помогло нам популяризировать наши идеи, создало не самый плохой бренд, да и партия возникла в эпоху Болотной, тогда были существенные политические надежды, которые рождали амбиции, способствующие организации чего-то нового. Однако в настоящее время мы получили с того этапа все положительное, что возможно, а вот минусы сполна пожинаем, начиная с периода раскола, который был заложен еще в 2011 году.

Как выйти из данного положения?

Можно, конечно, по классике, подождать у моря погоды и так и застыть, пока руководители обеих ЛПР поумерят свои амбиции и придут к соглашению. Появится новая ЛПР, которая от вождизма придет к чему-то более институциональному. Но этого не будет, и более того, нам же потом разбираться с этим неудавшимся наследством и 2011, и 2020 годов. Поэтому, если быть до конца честным, то проще было бы распустить обе организации и попробовать переучредить партию на новых началах и исходя из новых условий. В рамках этого можно было бы решить проблему взаимных претензий и уравновесить оба осколка. Заодно на энтузиазме нового начинания привлечь новых людей, которые отказались от партии из-за раскола.

Дмитрий Майский 17.09.2024

Почему Социал-демократия в России невозможна?

2026-01-19T19:12:03.785Z

Начнём с основ, а именно с причин, по которым ведутся такие разговоры. С одной стороны, левые идеи, несмотря на весь ужас, связанный с ними в XX веке, остаются популярными и имеют не только кровавую славу, но и вполне ощутимые достижения. Некоторые оправдывают этими достижениями весь произошедший ужас и имеют соблазн утверждать, что стоит лишь добавить больше человеческих черт к левым идеям, как они станут самой лучшей идеологией; в этом контексте чаще всего упоминается социал-демократия. С другой стороны, тот пиетет, который долгое время существовал в России в отношении Европы, делал социал-демократию желанным атрибутом. В Европейском Союзе социал-демократические партии не только пользовались успехом, но и проводили, как казалось, вполне успешные реформы, которые приводили к росту благосостояния стран (сейчас это даже звучит смешно, особенно в контексте Германии).

Тем не менее, различные социал-демократические кружки никуда не делись, и некоторые даже предпринимают попытки организовать партии, самая известная из которых на текущий момент — «Социал-демократы России» (СДР).

Итак, каково было развитие социал-демократии как идеологии? Сама по себе социал-демократия имеет тесные связи с марксизмом, из которого она и вышла. Начальная идея названия заключалась в том, что существует либеральная демократия, сторонники которой есть как среди буржуазии, так и среди коронованных вельмож, хоть из Орлеанской ветви Бурбонов. Однако они, в силу своей сословной и классовой принадлежности, не могут понимать чаяний простого народа, который состоит из людей труда, пролетариата, и составляет основную часть населения. Поэтому социал-демократия в таком контексте — это власть трудящегося народа на собственное благо.

Красиво? А главное — как революционно! Но на деле всё вышло менее радужно, и истинная история социал-демократии началась с имени не Маркса, а Эдуарда Бернштейна. Кто-то из вас наверняка слышал это имя, может быть, даже видел его самую известную фразу «Движение — всё, цель — ничто», которая и является основой для социал-демократии.

Что же такого серьёзного сказал Бернштейн и почему именно после него стала всё более ощущаться разница между социал-демократами и коммунистами?

Логика Бернштейна со стороны марксистов максимально проста. Мы читаем Маркса и видим, что он определяет коммунизм как бесклассовое общество. Социализм он рассматривает как первую стадию коммунизма, где классы ещё существуют. При этом более подробных определений ни коммунизма, ни социализма нет. Раз так, мы можем утверждать, что цель для нас не играет никакой роли, так как мы не знаем, как это должно выглядеть, кроме общих черт. Тем более, что мы живём здесь и сейчас, где страдают рабочие. Значит, здесь и сейчас всеми возможными силами, в том числе и через парламент, мы должны сделать жизнь рабочих, жизнь трудового народа лучше. (Пересказ здесь вольный, я лишь передаю суть).

После этого в социалистическом движении начался сущий кошмар, и в зависимости от того, какой перед вами левый, вы можете услышать одно из следующих определений того, что сделал Бернштейн.

Вариант первый: предательство пролетариата, который уже стал сознательнее, а потому религия, этот традиционный опиум для народа, на него не действовала. Вот и выдумали нечто новое, чтобы отвлечь от классовой борьбы.

Вариант второй: это невероятно прогрессивная идея, так как она позволила избежать ужасов, к которым призывали и которые реализовывали коммунисты. Более того, это именно та основа, которая гарантирует отсутствие откатов за счёт своего поступательного эффекта.

Стоит ли пояснять уважаемому читателю, что оба варианта являются глупостью, что её напрямую вам никто не скажет, но которой то и дело сквозит через иные подобные, а чаще всего и более многословные высказывания и тексты? Мы уже давно научены, что всякое высокое высказывание о судьбах нации, класса, народа и так далее можно разложить на более примитивные и личные цели, которые чаще всего и являются сердцевиной мотивации любого человека и политика. Эти цели лежат в плоскости всего двух базовых эмоций — страха и надежды.

Если по какой-то причине человек действительно верит в высокие идеалы и отстаивает их без какой-либо выгоды для себя, то вы имеете дело с блаженным либо совершенно сумасшедшим человеком. И Бернштейн, как и ряд других социал-демократов, и Ленин, как и ряд прочих коммунистов, не были блаженными. Чтобы понять, почему это стало бомбой для левого движения, не нужно спрашивать, кому и что выгодно; нужно смотреть шире и помещать действие или фразу в контекст.

А контекст у немецких социал-демократов следующий. Основные идеи Бернштейна были высказаны в 1899 году. Ещё ранее, в 1871 году, образовалась Германская Империя, которая имела парламент — Рейхстаг. В 1878 году Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) впервые вошла в парламент. Через какое-то время Бисмарк продвинул исключительные законы против социалистов, которые были отменены в 1890 году, и с тех пор СДПГ вошла в парламент и одержала свою первую крупную победу, оставаясь главной партией в стране довольно долгое время.

Из перечисленных фактов вполне возможно выявить следующий смысл: социал-демократы Германии попробовали разные виды взаимодействия с властью. Они поняли, что в легальном поле могут добиваться значительных результатов, а главное — эти результаты выгодны им самим. Они могут получать деньги, престиж и в целом ощущать собственную важность — это для них крайне важно, как и для многих других людей.

Однако есть проблема: социал-демократия — это революционное движение, как завещали Маркс и Энгельс. Значит, социал-демократы не могут и не должны утопать в удовольствиях, а должны готовиться к решающей битве рабочего класса за своё счастье. Этого, конечно, не хочется — зачем разрушать эти удобные и приятные кабинеты, зачем ссориться с влиятельными людьми, которые могут дать столько полезного, зачем разрушать жизнь, где удалось наконец возвыситься? А главное, зачем искать союз с непонятными рабочими, чумазыми, часто пьющими до беспамятства после тяжёлой и изнуряющей работы? Они не нужны, но как тогда выйти из этого идеологического и, что важнее, экзистенциального противоречия?

Очень просто. Социал-демократы должны не выступать против государства, а использовать его, чтобы сделать жизнь рабочих лучше, тем более что все знают, что это возможно, особенно здесь, в Германии. Дело в том, что ещё Отто фон Бисмарк ввёл пенсии и страхование в 1883-1884 годах. Разумеется, социалисты изначально не раздумывали над этими мерами, потому что понимали, что это отнимает у них электорат. Этот социализм называли казарменным, прусским, но тем не менее это вполне реальный прообраз будущего социального государства. А значит, если эти меры будут производить не прусский помещик и милитарист, а истинный радетель за судьбы рабочих, то есть социал-демократ, то получится совсем хорошо и в самом деле «марксоугодно».

Замечательное решение нашлось, но есть противники — как быть? Прежде всего, против этого, конечно, выступили различные русские, а также некоторые другие социалисты из отстающих стран. Однако у Маркса вполне чётко написано, что Россия — отстающая страна, и они только-только вступили на путь капитализма. Откуда им знать, как должно быть в передовой стране, согласно тому же Марксу?

Таким образом, социал-демократы нашли для себя удобный инструмент реализации своей политики и вполне могли использовать это как мишуру для получения простых (или не очень) жизненных удовольствий.

К этому стоит добавить, что у некоторых социал-демократов позже появилась идея о социалистических колониях — мол, социалистические страны вполне могут иметь колонии в виде отстающих стран, при условии, что социалистические метрополии могут помочь отстающим в развитии. Это было вполне в духе эпохи и, главное, в интересах той же Германии. Впрочем, справедливости ради, идеи о социалистических колониях не получили большого распространения, однако сам факт появления таких мыслей является более чем показательным.

Что не понравилось Ленину в идеях Бернштейна? Те, кто читал что-то из Ленина, знают о его несравненных ругательных бравадах против немецких социал-демократов, в первую очередь против друга Бернштейна — Каутского. Эти бравады иногда занимают по несколько страниц, но присутствуют почти в каждой крупной работе Ильича.

Почему же? Дело, конечно, не в том, что Ленин увидел в идеях Бернштейна губительный яд для рабочих. Всё было куда прозаичнее, и чтобы это понять, давайте теперь посмотрим на российский контекст.

В 1861 году состоялась отмена крепостного права, что запустило в полной мере развитие капитализма в России. У этого, конечно, есть положительные моменты: рост промышленности, городов, торговли, разнообразия товаров и родов деятельности, и так далее. Однако есть и проблема — ползучее разрушение крестьянского мироустройства, так как крестьяне всё чаще уезжали в города на работу. Сначала это было сезонно, но для кого-то становилось постоянной деятельностью, и это создавало большой стресс для крестьянского миропонимания. Ведь до этого они жили так же, как и их предки на протяжении многих лет, а тут — раз! — и нужно ехать от земли к бездушным машинам. На этой почве происходили личные и семейные конфликты, стрессы росли, условия труда были непростыми.

В то же время, в начале 1880-х годов группа "Освобождение труда" под руководством Г. В. Плеханова стала пропагандировать марксизм в России, разумеется, из-за границы, засылая литературу. Марксизм тогда набирал популярность в Европе бешеными темпами, и это очень привлекало русских интеллигентов, которые любили всё европейское, радикальное, а главное — научное: марксизм казался наукой из-за своей сложности и стремления на науку походить.

Марксисты того времени (впрочем, как и сейчас) не могли делать ставку на рабочих — их было мало, а те, кто был, являлись частью сезонных работников и недостаточно осознанными, так как только-только пришли на завод, то есть и стали пролетариатом. И это не говоря о том, что их грамотность оставляла желать лучшего, чтобы они могли понимать многословные марксистские штудии.

Таким образом, ставка могла быть сделана только на интеллигенцию, которая в России, слава Богу и её властям, почти всегда в массе своей радикальна. Интеллигенты чувствовали себя неприкаянными, лишними людьми, которых всюду оттеснили от жизни, и поэтому они должны были совершить что-то грандиозное и великое, чтобы отмыть свой грех неприкаянности, сделать счастье на Земле и, конечно, занять своё место в этом мире.

Марксизм с его революционностью и европейскойм закваской им подходит, но есть проблема. Те, кто внимательно читал Маркса, знают, что Россия — отстающая страна, где только начинается капитализм, и поэтому в России безусловно будет революция, но буржуазная, а не социалистическая. Это уже смотрится не так радикально, да и крестьян с рабочими таким не соблазнишь, так как это по сути служит оправданием всем тем несчастьям, которые происходят с ними. Это уже совсем не круто, поэтому народнические, а затем эсеровские настроения преобладали, так как народники обещали миновать капитализм и на основе крестьянских общин сразу прийти к социализму. Разумеется, это смотрелось более выигрышно, так как не нужно было проходить через все эти мучения.

И вот на фоне всего этого в 1898 году кое-как в Минске происходит первый съезд РСДРП. Всех его участников арестовывают, но дело начато — теперь на основе союза ряда кружков есть целый партийный бренд, через который можно продавать литературу. Да, главные конкуренты — народники, но ничего, прорвёмся. И уже в 1899 году Бернштейн выпускает своё «нечто». В России нет парламента, никакие партии не разрешены, то есть для российских социал-демократов в целом невозможно следовать германскому пути. Кроме того, поддерживать буржуазию и толкать её на революцию в реалиях России сложно. Ленин довольно рано это понял, а позже то же самое подтвердил и Макс Вебер, когда анализировал первую русскую революцию. При этом разговоры о парламенте при монархе, через который нужно проводить какие-то реформы, не выглядят радикально, и газеты, книжки, где написано такое, не примут интеллигенты, поэтому они уйдут к народникам.

Поэтому самым логичным решением было бы всячески нападать на подобный путь, чтобы показать свой радикализм. При этом нужна была партия людей, которые понимали тонкость этой идеологической игры и конечную цель. Поэтому чем дальше Ленин заходил в своей борьбе, тем более он перенимал черты народничества и создавал на основе синтеза марксизма и народнических идеалов свой большевизм, а позднее и коммунизм.

Взлёт социал-демократии

В Первую Мировую войну кризис в социалистическом движении обострился. Некоторые приняли участие в Циммервальдской инициативе о мире без аннексий и контрибуций, а другие поддерживали свои правительства, одобряя военные займы и прочие инициативы военного времени.

Случился коммунистический переворот в России, затем гражданская война, реформы и распространение коммунизма по всему миру за счёт различных групп. Борьба с ними со стороны правительств также усилилась. Так, к примеру, в Германии социал-демократы пережили раскол, но смогли занять лидирующие позиции после создания Веймарской республики. Тем не менее, эпоха интербеллума стала эпохой радикалов-этатистов, так как все старались подготовиться к будущей большой войне, и социал-демократы с их недодемократическими и недосоциалистическими идеями оказались совсем не к месту.

Всё изменилось с началом Холодной войны, когда в Западной Европе и в целом в зоне влияния США назвать себя коммунистом мог только безумный или человек на зарплате из Кремля. Тем не менее, Европа была разрушена, и социальные проблемы в ней были огромными. На этих проблемах могли играть коммунисты, и чтобы не дать им такую возможность, логично было усиливать тех, кто мог отнимать голоса у коммунистов, а заодно тех, кто хотя бы на словах поддерживал западную демократию, то есть социал-демократов.

Сами социал-демократы поняли, куда всё идёт, поэтому, разумеется, стали бороться против коммунистов, не забывая о критике либералов. Как водится, борьба меняет людей: если ранее социал-демократия опиралась на марксизм, то по мере обострения противостояния с коммунистами они всё более подвергали критике и самого Маркса, на которого столь неустанно ссылались коммунисты. Всё завершилось после распада СССР, когда был основан так называемый социал-демократический третий путь, который полностью отказался от Маркса.

Параллельно с этим производство оказалось почти полностью выведено из Европы, что способствовало уменьшению количества промышленного пролетариата и вынудило социал-демократов искать иные точки опоры. Так, для них такими опорами стали меньшинства, госслужащие и работники бюджетной сферы.

В текущем виде социал-демократия имеет два течения:

1. Правая социал-демократия — сторонники увеличения налогов в пользу инклюзивности общества и исправления неравенства. При этом даже самый заслуженный профессор политологии сейчас вряд ли сможет чётко объяснить, чем правая социал-демократия отличается от современного либерализма (то есть левого).

2. Левая социал-демократия — чаще всего они называются демократическими социалистами. Их особенность заключается в том, что они выступают за национализацию "господствующих высот". В случае России это нефтяная и газовая отрасли, которые позволяют государству больше влиять на экономику и выступать в защиту бедных трудяг и общества.

Также они не отказались от Маркса полностью и стараются опираться на его ранние работы, где Маркс выступал с более гуманистических позиций, а также ценят Розу Люксембург. Однако нет никакой самостоятельной демократическо-социалистической литературы или традиции, и некоторые даже не знают, как это нечто определить. На основе этого вполне логично, что демократические социалисты чаще всего просто являются фракцией внутри какой-то левой группы, но не более того.

На текущий момент можно сказать, что социал-демократы в Европе находятся в кризисе. Они не имеют самостоятельной повестки и чаще всего находятся в коалиции с кем-то. Единственные социал-демократы, которые имеют какой-то личный успех, — это социал-демократы из стран с сильной партийной социал-демократической традицией, прежде всего Германия и страны Скандинавии.

А что Россия?

После краха СССР и начала либеральных реформ многие левые интеллигенты и аналитики стали говорить о супервозможности для российских социал-демократов не только появиться на свет, но и занять серьёзные позиции. Это объяснялось тем промежуточным положением, которое занимает социал-демократия между социализмом и диким капитализмом, от чего устали и куда не хотели возвращаться многие.

Тем не менее, социал-демократия в России не выстрелила, и многие ищут здесь персональные проблемы — мол, вот Горбачёв пытался создать свою социал-демократическую партию, но потерпел крах, а сам он ассоциировался с ужасным итогом Перестройки, поэтому разъединял социал-демократов. Кто-то более честен и говорит, что дело в привычке: коммунисты столько всегда говорили о социальном благе, что проще и логичнее казалось идти к ним, чем каким-то непонятным социал-демократам, которые говорили то же самое.

Правда заключается в том, что никакого шанса у социал-демократии в России и не было. 90-е годы стали серьёзным ударом для всех, и, как и в любое кризисное время, выжить могли лишь самые крайние политические позиции. В нашем случае это были демократы-либералы и коммунисты. Первые призывали к рынку и ориентации на США и Европу, а вторые — к более социальной экономике и собственному пути. Какие-то промежуточные позиции между этим казались простыми капризами и попыткой быть за всё хорошее против всего плохого, то есть простой инфантильной позицией в условиях жёсткого кризиса.

Социал-демократам не на что было опираться в плане традиции: к меньшевикам из-за уроков истории марксизм-ленинизма относились с насмешкой, а больше никого и не было. Все плюсы, которые социал-демократы могли назвать от своего строя, называли и коммунисты, и многие знали, что от коммунистов это звучит убедительнее — пусть с ними уже проходили, а сейчас они, может, даже и одумались, и точно будет лучше жить.

С левыми у социал-демократов в России не выходило. А с остальными ситуация ещё более сложная и не исправилась до сих пор. В России после распада СССР пропали сбережения, задерживали месяцами зарплаты в бюджетных организациях, произошёл дефолт — многие просто не доверяют государству. На этой основе строить социальное государство, которому нужно выделять большие деньги, чтобы потом что-то получить, никто не станет или будет делать это с очень большой осторожностью и лишь в малом объёме. Поэтому у социал-демократов нет шансов ни в одной итерации:

1. Правые — вынуждены идти на союз с левыми либералами, как это уже было в нашей истории — так появилась социал-демократическая фракция в «Яблоке«;

2. Левые — должны идти на союз с коммунистами.

Любой из представленных вариантов означает быть младшим партнёром в каком-то союзе. Создать отдельную партию, где бы уживались столь разные позиции, не получится — она будет выглядеть неубедительно.

Автор Дмитрий Майский 09.2024