— Сереж, сходи, проверь, что там!

Люкс завывал на входную дверь так, словно по ту сторону лежал покойник. Пришлось оставить едва начатые хлопья с молоком; Сережа с досадой посмотрел в миску — размякнут. Подошел к двери. Люкс — чистокровный хаски, подраздобревший от городского образа жизни, — нервно крутил хвостом и царапал дверь когтями. Маркиз, его неразлучный товарищ во всех проказах, восседал на верхнем ярусе своей когтеточки и нервно подергивал ушами. Завидев хозяина, сверкнул зелеными глазищами и прыснул в комнату.

— Тихо-тихо, чего разорался? — попытался Сережа успокоить пса, но тот продолжал выводить свои «оперные» рулады. — Тихо!

Сережа зажал пасть Люксу, тот недовольно заворчал. Лишь так удалось расслышать невнятный гомон, раздававшийся из подъезда. Надя, уже в своем черном брючном костюме, но накрашенная лишь наполовину, выглянула в коридор.

— Ну что там?

— Щас…

Сережа открыл дверь, и крикливая ругань достигла квартиры.

— …отсюда, мразота! Чтоб даже духу твоего не было, сука ты такая! Говорила же Коленьке…

— Я же не знала… Я не виновата!

— А кто? Кто? У него сроду аллергий не было! Вон! Вон пошла отсюда, тварь, вместе со своим ублюдком! Нет у меня внуков! Мне от таких, как ты, даром внуков не надо!

Люкс вновь подал голос и попытался прорваться в подъезд, так что Сереже пришлось зажать его между ног. Где-то там, в конце общего коридора, ситуация накалялась. Раздался звук пощечины.

— Подержи его! — Сережа препоручил собаку жене, а сам пошел разбираться.

Зайдя за угол, он увидел следующую картину: тетя Наташа, обычно воспитанная, интеллигентная дама за пятьдесят, превратилась в истеричную, краснолицую хабалку; она выкрикивала какие-то угрозы и оскорбления, пытаясь вытолкнуть из квартиры растрепанную незнакомку, а та прикрывалась сумочкой. За ее спиной, играя желваками, стоял муж тети Наташи, держа руки в карманах, — будто еле сдерживался, чтобы не пустить в ход кулаки. Сережа как раз подоспел вовремя, когда от очередного толчка тети Наташи незнакомка потеряла равновесие и едва не ударилась затылком о подъездный кафель — если бы Сережа не подхватил ее со спины. Сумочка отлетела в сторону, оттуда вылетели пудреница, тушь, какие-то прочие дамские принадлежности. Пользуясь случаем, тетя Наташа захлопнула дверь с такой силой, что с потолка осыпалось немного штукатурки.

— Вы в порядке? — спросил Сережа, помогая незнакомке подняться. Перед ним оказалась совсем молоденькая, лет двадцать, не больше, лупоглазая девчонка: крысиный хвостик, слегка курносый нос, прыщи на подбородке, запах дешевых духов. Не сразу, за полами пуховика, Сережа заметил ее большой, круглый живот — месяц восьмой, не меньше. Девчонка кивнула, шмыгнула носом и принялась собирать разлетевшееся по полу имущество.

– Давайте я помогу! – и Сережа уже было присел на корточки, чтобы собрать вещи, но девчонка рявкнула со слезой в голосе:

– Я сама!

Сережа машинально поднял руки, будто сдаваясь в плен. Из-за угла, едва удерживая рвущегося из ошейника Люкса, появилась Надя.

– Ну что там?

– Да вот…

– Вы как? Ушиблись? Сереж, собаку подержи!

И, передав беспокойное «переходящее знамя», Надя принялась поднимать девчонку с пола.

– Вы ударились? Вам больно?

– Нет-нет, все в порядке, я просто… – проглоченные было всхлипы переросли в рыдание. – Да вы понимаете… У меня никого не осталась. Я одна совсем. Пришла, думала, не чужие люди, внук все-таки, а они…

– Так-так-так, спокойно. – Надя осторожно взяла девчонку под локоть. – Как вас зовут?

– Олеся, – сглатывая слезы, ответила та.

– А меня – Надя. Пойдемте, Олеся, к нам, приведете себя в порядок, успокоитесь, чаю попьете…

– Надь, тебе ж выходить скоро, – осторожно заметил Сережа. Жена цыкнула в ответ.

– Нет-нет-нет, все в порядке, не стоит ради меня…

– Ничего страшного там. Без меня все равно совещание не начнут – директор я или где? Пойдемте к нам!

– Нет, правда, я в порядке, это ужасно неудобно…

Сережа вмешался, полутоном промычал:

– Надь, хорош, ну ты видишь, человеку неловко…

Жена сверкнула на Сережу глазами – почище Маркиза, прошипела:

– Твою мать, Матвеев, в тебе вообще что-то людское есть? Ты со своей удаленкой совсем в социопата превращаешься! – и обратилась уже к Олесе: – Все собрали? Пойдемте! И никаких разговоров!

– Спасибо, – задушенно прошипела та, и Надя под руку повела ее к двери. Сережа, вздохнув, отпустил пса – тот припустил к квартире, стремясь, как всегда, всех обогнать. Олеся пискнула, когда ее в бедро толкнула черно-белая молния, но Надя махнула рукой:

– Ой, Люкса не бойтесь, он, по-моему, вообще кусаться не умеет, только если залижет до смерти.

Люкс, действительно, был удивительно смирный, тем более для своей породы. Возможно, сказывалось «кошачье» воспитание – когда Люкс был еще щенком, шефство над ним взял Маркиз, привив ему немало своих привычек: например, сворачиваться в клубок или драть когтеточку. Впрочем, имелись у этого воспитания и свои неприятные последствия – иногда пес пытался запрыгнуть на стол или комод, что неизменно выливалось в разной степени разрушения.

Переступив порог квартиры и сняв свои разъеденные солью демисезонки, Олеся как будто подвыдохнула – а то была натянута, как струна. Теперь она любопытно вертела головой, оглядывая квартиру. Ее пальцы с обгрызенными ногтями непрестанно теребили свисающие с тонкой шеи старомодные, «старушачьи» бусы из– то ли из желтого стекла, то ли из янтаря; девчонка явно нервничала.

– Уютно у вас! Очень красиво!

– Спасибо, – благосклонно кивнула Надя. – А у тебя бусы замечательные!

– От мамы достались. А ей от бабушки.

– Очень… аутентичные. Пойдем, чай будем пить. С конфетами. Тебе ж чай можно?

– Да, только… А где у вас ванная? Мне бы умыться, а то я как чучело…

– Во-о-он там, третья дверь по коридору.

– А эти две? – полюбопытствовала Олеся.

– Гостевая ванная еще на ремонте, мы не так давно переехали. А здесь у нас Сережа в солдатиков играет…

Закрывая за собой входную дверь, Сережа поморщился – терпеть не мог, когда Надя пренебрежительно отзывалась о его увлечении.

– Террейн там, для «Вархаммера», – пробурчал он, как будто это что-то меняло. Олеся перевела на него недоуменный взгляд. Будто нехотя, Сережа приоткрыл дверь в свою «святая святых» — гости у них бывали нечасто, так что он не упустил случая похвастаться вручную собранным ландшафтом и собственноручно раскрашенными фигурками, густо населявшими полки вдоль стен.

– Ого! – Олеся круглыми глазами обвела помещение, явно не особо понимая, что видит перед собой. – Это вы сами?

– Ага, – кивнул Сережа, выставив ногу в дверной проем, чтобы туда не просочился вышедший на шум Маркиз. Кот обиженно мяукнул и засеменил в спальню – гостей он почему-то, в отличие от Люкса, не любил.

– Это, наверное, очень дорого? – спросила Олеся.

– Даже не представляешь, насколько! – съязвила Надя, снимая с нее пуховик. Та дернулась, будто ее пытались обокрасть, но позволила себя раздеть. Под пуховиком оказалось дешевенькое шерстяное платье. Олеся нерешительно скрестила руки на своем круглом животе. Надя же отдала пуховик мужу.

– Сереж, повесь. Ты иди пока, приведи себя в порядок, а я чай сделаю. Или кофе? У нас кофемашина как в Старбаксе!

– Кофе, если можно, – потупилась Олеся и поспешила в уборную.

Когда «третья дверь по коридору» закрылась за ней, супруги вступили в безмолвную перепалку. Сережа сморщил лоб в гармошку, вскинул брови и вытянул губы «уточкой», выражая явное сомнение в том, стоило ли вот так, с бухты-барахты пускать в дом чужого человека. В ответ Надя посмотрела на него своим «внушительным» взглядом – прищурилась и наклонила голову, поджав губы. Учитывая, что один глаз у нее так и остался ненакрашенным, смотрелось это комично. Сережа прыснул. Надя, поняв, что коммуникация не удалась, зашипела на их особой, «супружеской» частоте:

– Что, надо было ее там бросить? Ты не видишь, что человеку плохо?

– Когда человеку плохо, я вызываю скорую, – парировал Сережа, заставив глаза жены превратиться в совсем узкие щелочки.

– Знаешь, Матвеев, надеюсь, когда я попаду в похожую ситуацию, рядом со мной окажутся люди, не похожие на тебя! – выплюнула Надя, вложив в интонацию несмертельную, но заметную дозу яда, чтобы завершить дискуссию. – А теперь иди, запри собаку, я пока кофе сварю.

– Да ну, Надь, блин, Люкс же безобидный! Он выть будет…

– Матвеев!

Пришлось отступить. Пес уже вовсю крутился возле двери в ванную – ему не терпелось познакомиться с новым человеком, поэтому, пока Сережа тащил его в спальню, скреб лапами по ламинату и недовольно подвывал. Закрыв Люкса, Сережа погрозил тому пальцем:

– Сиди тихо!

Но без особой надежды.

На обратном пути он едва не столкнулся с Олесей в коридоре. Умывшись, она стала ненамного симпатичнее, скорее, даже, наоборот – без пусть и потекшей, но хоть какой-то косметики лицо будто «упростилось», превратилось в совсем уж белый блин с неровными крапинками веснушек и прыщей; только острый нос придавал ему хоть какой-то рельеф.

– Ой, извините… У вас очень красивая квартира! А это джакузи, да?

– Угу, – кивнул Сережа. Ему, в отличие от жены, эти восторги удовольствия не доставляли. Живи он один, вообще обошелся бы матрасом, компьютерным столом и доступом в интернет. А свою шестизначную ЗП нашел бы, куда потратить. Пускай даже на тех же «солдатиков».

– Идите в зал, Надя уже кофе варит.

Олеся, кивнув, прошлепала босыми ногами в колготках туда, где в доме Матвеевых располагался «зал» – как нынче модно, кухня с «островом», совмещенная с гостиной, центр которой занимали плазма в пол-стены и диван. Сережа проводил нескладную фигурку взглядом. Хотел было предложить тапочки, но передумал – нечего лишний комфорт создавать, а то еще засидится. Как он будет, если что, выставлять глубоко беременную дечонку за дверь, Сережа себе представлял слабо, а следовать примеру соседей было совсем не в его характере.

Ванная осталась открыта, и Сережа, закрывая дверь, без задней мысли заглянул внутрь, и тут же испытал укол стыда: Надя, когда собиралась на работу, мягко говоря, не слишком следила за порядком – раскидывала вещи, выбирая, что надеть; перестав пользоваться, допустим, щипцами для ресниц или ножницами, просто разжимала пальцы, и предмет сам «отыскивал» себе место. А потом уже, после ее ухода, Сережа со вздохом принимался все собирать и раскладывать по местам. «А что? Ты же все равно на удаленке!» – отвечала она на Сережины претензии. Но в этот раз Надя превзошла себя: расческа с торчащим пучком волос лежала на самом видном месте – на ободке раковины, а ящик с бельем и вовсе опрокинут; грязные футболки, трусы и носки разбросаны по кафелю.

«Уютно у вас!» – мысленно передразнил он Олесю. Вот тебе и уют. Сережа чертыхнулся и принялся собирать грязное белье с пола. На мгновение ему подумалось, что кто-то мог рыться в ящике, но мысль эту он отбросил – на хрена нужны Олесе его грязные трусы?

Когда он вернулся на кухню, гостья уже сидела, поджав ноги, на высоком барном стуле, обнимала обеими ладонями чашку и жаловалась на судьбу. Надя, подперев голову, даже забывала отхлебывать кофе, захваченная рассказом:

– …они, конечно, против были, на аборте настаивали, но Коля тогда сказал: «Вы либо принимаете мое решение, либо на свадьбу можете не являться. В следующий раз на похоронах увидимся!»

– Надо же! Он вас, наверное, сильно любил!

– Очень, – всхлипнула Олеся. – А расписаться решили без родственников. У меня-то никого нет, сирота я, а Колины… в общем, сходили в ЗАГС, в чем были, а потом в Дубай поехали, в свадебное путешествие. Лучшая неделя в моей жизни. Коля меня на руках носил…

Сережа не хотел вмешиваться в «бабий» разговор, так что просто забрал свои хлопья со стола и облокотился об столешницу. Зачерпнул ложкой, попробовал и сморщился – размякли. Пожевал без аппетита. Поставил на край раковины и со вздохом включил кофемашину – о его кофе никто не позаботился. За спиной продолжала нудить Олеся:

– Потом отслоение плаценты пошло, Коля все деньги вбухал, еще у родителей одалживал. Те покочевряжились, конечно, поставили условие, мол, чтоб он на «эту лимитчицу» квартиру записывать не смел.

– Что за быдло! – возмутилась Надя.

– Он, конечно, сказал, мол, подожди, сейчас маленький родится, его пропишем, а потом хрен они что сделают… А месяц назад я… Месяц назад… Извините.

– Ну-ну-ну, что вы? – Надя подвинула вновь расклеившейся Олесе упаковку с салфетками. Та всхлипнула, высморкала свой курносый и уже порядком покрасневший нос, отхлебнула кофе и продолжила рассказ:

– Я его просто порадовать хотела. Рецепт сама нашла, по магазинам бегала, чтоб успеть, пока Коля на работе. Каждого лангустина вручную почистила. Он говорил, что не пробовал никогда, я думала, ему понравится, а он…

– Аллергия на морепродукты? – догадался Сережа, прессуя кофе в холдер. Олеся кивнула.

– Ему сначала вкусно было, а потом как будто живот прихватило. Покраснел, сказал: сейчас вернется — и в туалет. Я ждала-ждала, а потом он как захрипит. А дверь заперта! Я-то откуда знала, что у него аллергия. Дверь вскрыла, а он лежит, хрипит, и лицо как маска, глаз совсем не видно. Я в скорую, но…

И снова полились слезы, а Надя встала со своего места и принялась гладить Олесю по плечам. Из спальни в унисон гостье начал подвывать Люкс, царапая когтями дверь. Сережа застыл над кофемашиной – не решался нажать кнопку, чтобы шумом не привлечь к себе лишнего внимания; по опыту знал: надо дать выплакаться.

– Я, когда Колю похоронила, вообще не в себе была. Месяц как в воду опущенная ходила, не ела почти и не пила. Испугалась даже, что выкидыш будет… А потом арендодатель пришел, а у меня ни денег, ничего. Коля, оказывается, квартиру свою в аренду сдавал, а сам в центре снимал, чтоб к работе поближе… - вдруг утерев слезы, Олеся спросила. - Ой, а это ваша квартира? Или тоже снимаете?

От такого вопроса брови Сережи поползли вверх. Повисла пауза, которой он воспользовался, чтобы начать делать кофе. Машина зажужжала.

– Нет, это наша, – усмехнулась Надя.

– Не в ипотеку?

Брови Сережи почти слились с линией роста волос, но Надя быстро сверкнула на него глазами – мол, не буровь, видишь, человеку переключиться надо.

– Уже выплатили. Сережа у нас недавно тимлидом стал в серьезном проекте, – Надя погладила его поживоту, точно поощряя послушного пса, – да и моя фирма тендер на крупный госзаказ выиграла, так что удалось закрыть досрочно.

– Ваша фирма? – раскрыла рот Олеся, завистливо прицокнула языком. – А меня только продавщицей или официанткой брали. Я в отель пыталась устроиться, а там без английского никак…

– Я хорошие курсы знаю, сам ходил. Могу подсказать, – язвительно предложил Сережа. Олеся сарказма не поняла.

– Спасибо большое, спасибо вам, вы такие добрые… А эти… Тоже мне родственнички! У меня же никого нет, я еле у арендодателя отсрочку выпросила. Думала, они мне хоть теперь помогут – денюжкой или хоть с жильем на первое время. А они меня на порог не пускают теперь, думают, что Коля из-за меня… А я не виновата! Я его больше жизни любила! И люблю… Я его дочь под сердцем ношу!

Дело снова скатывалось к истерике. Люкс продолжал рваться наружу, выводя рулады, точно желая выступить с Олесей в дуэте. Сережа осторожно приобнял Надю, как бы «передавая» свое объятие гостье, заговорил тише:

– Слушай, я ничего не обещаю, но у меня есть в команде человечек: он в геймдеве-то так, «для души», а вообще гражданским правом занимается. Думаю, я могу его попросить пообщаться с твоим арендодателем. Все-таки мне кажется, нельзя просто так беременную на улицу…

– А лучше, – присоединилась Надя, – мы моих юристов с фирмы на родственничков твоих натравим. Ты же законная супруга, так? Соответственно, первая линия наследования, плюс у тебя еще и ребенок от него. Мы их так напряжем, небо с овчинку покажется. Они тебе не только ключи от Колиной квартиры, они на тебя еще и свою перепишут.

– Спасибо, спасибо… – и все же Олеся расклеилась окончательно, только теперь это, похоже, были слезы благодарности, – впрочем, внешних отличий не наблюдалось никаких. Она все теребила свои бусы и шептала: – Вы такие замечательные! Такие хорошие. И… извините, пожалуйста. Простите меня.

– Да ну, глупости какие, чего ты извиняешься? – махнула рукой Надя. Сережа согласно покивал.

Вдруг щелкнула ручка двери в спальню, и вырвавшийся на свободу Люкс, пробуксовывая на ламинате, влетел на кухню. Олеся пискнула, вскакивая с места, толкнула Сережу, а тот, в свою очередь, задел локтем ложку, торчавшую из миски с размякшими хлопьями. Миска кинематографично подлетела в воздух, а потом ухнула вниз, разлетевшись во все стороны осколками. Ушлый Люкс, не теряя времени, рванулся к луже и принялся слизывать с пола молочно-кукурузную кашу.

– Куда, дурак! Порежешься!

Сережа принялся оттаскивать пса от нежданно свалившегося на него лакомства, тот упирался лапами.

– Надь, подержи его, я пока вытру! – Сережа передал ошейник супруге, сам взялся с раковины тряпку, шлепнул ее в центр лужи, и сразу же что-то укололо пальцы. Сперва он подумал, что это – осколок миски; осторожно потянулся пальцами, но из размякших хлопьев показалось нечто похожее на маленькую куколку, собранную будто из спичек. Расставленные в стороны ручки, головка-комок с булавочную головку и юбочка из чего-то, похожего на лобковые волосы.

– Что за…

– Извините, пожалуйста, еще раз. Простите меня. – прошептала Олеся, после чего схватилась рукой за бусы и забормотала: – Кулешата, помогите, волю, волю-волюшку сломите, тело в узел завяжите, ум-рассудок покорите…

А следом — громко щелкнула бусинами одну об другую.

Тут же в кухне все застыло. Вернее, застыли только Надя с Люксом. Пес послушно стоял на месте и уже не тянул никуда ошейник; ему уподобилась и Сережина супруга, взяв стойку, будто гончая на изготовке. Сережа еще какое-то время по инерции разглядывал куколку, потом поднял глаза на странную картину.

– Надь, ты че? Надь? Все нормально?

– Блин, да что же… – казалось, недоуменно произнесла Олеся. Вновь щелкнула бусами, и Люкс дернулся с места, послушно сложил голову гостье на колени. Та, будто поняв что-то, нервно хохотнула, помотала головой и с досадой выплюнула: – Блин, с вами, собачниками, не угадаешь. Откуда у тебя на трусах-то собачья шерсть, а?

– Что прои…

Сережа тоже начал о чем-то догадываться. Дернулся с места, выплеснул в раковину остатки Надиного кофе. Догадка подтвердилась: на дне раковины валялась точно такая же куколка, как и найденная в хлопьях, только вместо юбки у нее был пояс из длинной пряди черных волос — точно таких же, как и на Надиной голове.

– Какого хрена ты…

Ответом ему стал стук бусин. Люкс резко сорвался с места, но бросился не на хозяина, а в коридор. Спустя секунду оттуда раздался отчаянный мяв, и вскоре хаски вернулся, неся в зубах своего верного товарища Маркиза. Кот извивался, ревел и царапал морду Люксу изо всех сил, но тот и не думал разжимать челюсти. От этого зрелища у Сережи будто снежок растаял в горле, обдав талой холодной водой сердце и легкие. После недолгого ступора он было дернулся разнимать питомцев, но Олеся рявкнула:

– Стоять! Хуже будет!

Еще щелчок бусами — и Люкс сжал челюсти сильнее. Кот дико заверещал, принялся бить лапами наугад, зацепился когтем за собачье веко и потянул его вниз, процарапывая псу глаз, но тот будто не чувствовал боли, продолжая удерживать Маркиза.

– Что тебе нужно? – выдохнул Сережа, сглотнув. Это был какой-то кошмарный сон. В происходящем не было логики, не было смысла; все казалось нереальным, будто игрой в виар-очках. Но почему-то снять шлем не получалось.

– Извините, пожалуйста. Я правда не хотела, чтобы это были вы, так просто получилось. Если бы вы не пригласили меня, ничего бы не случилось…

– Какого хрена ты творишь? – возопил Сережа; его непривычные к насилию руки сжимались так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось наброситься на эту бледную немочь, колотить ее головой об стол, бить ногами прямо в беременный живот, но вид одного домашнего любимца в зубах другого парализовал подобно электрошоку.

– Вы очень хорошие люди, и лучше бы это произошло с кем-то другим, но… – Олеся повернулась к Наде и доверительно посмотрела ей в глаза. – Ты же знаешь, где у вас лежат наличные и ювелирка? Принесешь, пожалуйста?

Надя развернулась на пятках и, не сгибая коленей, будто палку проглотила, направилась в Сережин «кабинет», где за одной из полок находился сейф. Когда «заколдованная» супруга достигла цели, Сережа не знал, от чего ему стало больнее: от писка кнопок сейфа или от того, что, судя по звуку, армия некронов потерпела сокрушительнейшее из поражений.

– Не дергайся, и все будет хорошо, – предостерегла его Олеся. – Это закончится, и я просто уйду.

– Хрена с два ты уйдешь! – процедил тот сквозь зубы. – Я тебя из-под земли достану, сука гребаная!

– Попробуй. Мне-то теперь что терять? Я и так без пяти минут мать-одиночка, без денег, без жилья, без родни. Хотели помочь — вот и поможете. У вас же детей нет? Значит, еще заработаете.

– Да какое твое собачье…

Люкс явственно зарычал, сдавливая кошачью шею, и Сереже пришлось заткнуться. Маркиз, похоже, смирился со своей судьбой и теперь висел в челюсти пса безучастной тряпочкой. Впрочем, хаски тоже досталось — вместо левого глаза по морде теперь растекалось кровавое месиво.

Вернулась Надя, неся перед собой на вытянутых руках смятые пачки денег — немного, тысяч пятьдесят, на непредвиденные, — и горстку украшений. Резко остановившись, как плохо анимированный персонаж в видеоигре нулевых, ссыпала все перед Олесей. Та, будто немного стесняясь, пересчитала купюры, вздохнула, потом сгребла принесенное в сумочку. Подняла глаза на Надю, щелкнула бусами — и та наклонилась.

– Позволишь?

Ловким жестом сняла с нее сначала одну, потом и вторую серьгу. Сережа аж скрипнул зубами – эти, с бриллиантами, он подарил ей на годовщину. Следом в сумку отправились и колечки с Надиных пальцев, и подвеска от Булгари.

– Негусто, конечно… – Олеся обернулась на Сережу, оглядела его с головы до ног. – Сними обручальное кольцо, пожалуйста.

– Чего?

– Обручальное кольцо. Пожалуйста.

Сережа с ненавистью посмотрел на гостью и принялся откручивать кольцо с распухшего пальца – со дня свадьбы он поднабрал, вдобавок, вчерашнее вино «под сериальчик» внесло свою лепту.

– Считаешь меня мразью, да? – прочла Олеся его мысли. Поднялась со стула, придерживая живот, и шагнула к холодильнику. Открыла, изучила содержимое. – Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне просто?

– Не вижу, чтобы ты особо напрягалась, – выплюнул Сережа.

– Тебе легко говорить. – Олеся по-хозяйски выудила из холодильника кусок сыра бри, принялась жевать. – Я, как помойная дворняга, всю жизнь – по общагам и коммуналкам. Мамка-то моя хоть умнее была: мужики у нее надолго не задерживались – выдоит все, что можно, — и за борт. А я, дура, Колю полюбила. По-настоящему. Идиотка. Думала, у меня по-другому будет.

– И что? Какая разница? – Сережа не понимал, что она вообще несет. Впрочем, Олесе явно было все равно – ей просто хотелось выговориться.

– Большая разница. Не написано Кулешовым на роду любить. Бесы так решили. Только баба из наших мужика полюбит, по-настоящему, по-серьезке, – так его меньше, чем за год на тот свет и приберут. Плата у нас такая – за знания и способности.

– Такие способности?

Сережа кивнул на кота в зубах Люкса.

– Всякие. Думаешь, мне их не жалко? Или вас? Думаешь, я животных не люблю? Да только как мамка померла, у меня всего наследства – пуховик драный да бесов связка, – Олеся кивнула на свои желтые бусы, свисавшие на плоскую грудь. Встретив недоуменный взгляд, пояснила: – Не знаешь, откуда слово «бисер» взялось? «Бесы-биси-бусы». Они все блестящее любят – зеркальца, драгоценности, бусинки вот – в них и обитают.

Действительно, в мутных желтых бусинах как будто что-то темнело внутри, в самой их глубине.

– Так что не на кого мне рассчитывать, окромя бесов. И жалеть некого. Мне маленького на ноги надо ставить, – подытожила Олеся, закусывая сыром. Скомандовала с набитым ртом: – Телефон доставай.

– Че, и мобилу отожмешь? – усмехнулся Сергей. На него навалилось тяжелое, бедовое безразличие. Смотреть он старался себе под ноги – на раскинувшую конечности-спички куколку в молочной луже, уже насквозь пропитавшей носки. Поднимать глаза не хотелось совершенно – непонятно было, что нагоняет на него больше ужаса: Маркиз, безнадежно повисший в пасти изуродованного Люкса, или Надя с ее неестественно-ровной осанкой, пялившаяся остекленевшими глазами в пустоту.

– Дурак ты. А еще айтишник… Банковское приложение открывай.

– Чего?

– Того. Думаешь, я поверю, что у вас на черный день полтос отложен? Открывай давай.

Сережа дрожащей рукой вынул из кармана телефон, не с первого раза справился с рисунком разблокировки экрана. Ткнул пальцем в иконку приложения. На экране высветилось:

«Введите PIN»

Пришедшая в голову идея была гениальной в своей дерзости и простоте, и Сережа едва сдержал ядовитый смешок, так и просившийся наружу. Олеся встала рядом и теперь заглядывала ему через плечо. Не думая, Сережа быстро отбил четыре цифры. Смартфон завибрировал:

«PIN-код неверный»

– Наверное, от волнения, – пробормотал он. – Сейчас.

Еще четыре цифры.

«PIN-код неверный. Осталась одна попытка»

И, прежде чем Олеся успела что-то предпринять, он быстро отбил еще четыре абсолютно случайные цифры, нажал на «Ок», и на экране высветилось благословенное сообщение:

«Ваше приложение заблокировано. Пожалуйста, свяжитесь с отделением банка».

Сережа поднял взгляд на вытянувшееся лицо сучки, но торжество его длилось недолго.

– Умный самый, да? – сощурилась та. – Нахлобучил провинциальную лохушку?

Едва заметным жестом Олеся вновь щелкнула одной бусиной об другую, и, прежде чем Сережа успел что-то сообразить, Люкс резко дернул головой, ломая кошачью шею одним филигранным движением. После – разжал челюсть, и бездыханное тельце Маркиза шлепнулось на пол. Сережа бросился к питомцу.

– Сука! Какая же ты сука! Зачем? – по щекам сами собой покатились слезы. Пес безучастно сидел над телом своего товарища по играм и проказам, а взгляд его единственного льдисто-голубого глаза был направлен на новую хозяйку. Надя тоже осталась безразлична к смерти домашнего любимца, и только Сережа гладил еще теплый, но уже совершенно неподвижный бок кота. – Что мы тебе сделали?

– Хотела же по-человечески, а вы все наебать норовите. Что вы мне сделали? А что я вам всем сделала, что мне с рождения все плевали… Не в спину, в лицо даже! Что я вам всем сделала, что меня даже на порог не пускают? Перед кем я виновата, что такой родилась, а? В жопу! Все. Надоело цацкаться!

Олеся со всей силы запустила кусок мягкого сыра в стену, и тот со шлепком разлетелся жирными пятнами по гостиной. Раньше Люкс бы добрался до сыра раньше, чем Сережа успел бы сказать «Твою мать», а теперь даже башку не повернул. А гостья щелкнула бусинами, и Надя, помыкавшая замами, клиентами и инвесторами, как малыми детьми, сама, подобно марионетке, направилась к дверному проему. Прислонилась головой к косяку, взялась за ручку двери, распахнув ее пошире, а потом со всей силы дернула на себя. С глухим стуком цельный массив из американского бука врезался в Надин череп — с такой силой, что у той, казалось, на секунду вылетели глазные яблоки из орбит, как в «Том и Джерри». Только вот смешно совсем не было. Лицо быстро наливалось багровым кровоподтеком, на лбу оформлялась шишка.

– Ты что творишь, сука? – задушенно выдавил из себя Сережа.

– А ты думал, я с вами дальше цацкаться буду? Собирайся. Где документы на собственность?

– Что… – Сережа внутренне похолодел, хотя, казалось бы, внутри все уже давно выморозило. – Зачем?

– Затем. С жильем поможешь молодой мамочке. Дарственную на квартиру отпишешь — и свободны, гуляйте хоть на все четыре стороны. Даже солдатиков своих можешь забрать…

Дыхание в груди сперло. То, над чем они так долго работали, то, во что они вложили столько сил и времени: копили на первый взнос, катались с риэлторами-обманщиками по разным конурам, корпели над дизайн-проектом, выбирали мебель и ссорились, ища компромисс между комнатой для «террейна» и гардеробной… Все это вот так, запросто, отберет какая-то курносая бледная дрянь с парой куколок из мусора и бабушкиными бусами? Мозг Сережи закипел, работая на таких скоростях, что, казалось, можно было услышать шум его внутренних кулеров. Наконец, когда мысль сформировалась, он осторожно начал:

– Слушай, я понимаю, ты сейчас напугана и растеряна. Осталась одна с ребенком, без помощи, без родни…

– Ой, только психотреп свой не включай. Или ей еще раз садануться? – кивнула Олеся на Надю. – Или пусть, может, она тебе яйца дверью прищемит, чтоб ты сговорчивее стал?

– Подожди. Позволь мне тебе помочь! – план не был безупречен, он почти весь состоял из изъянов, но, по крайней мере, оставлял слабую надежду не потерять все в один день.

– Позволяю. Документы на собственность неси, и поедем, поможешь.

– Да выслушай ты меня наконец! Ну получишь ты квартиру, а дальше что? На что будешь покупать памперсы, пеленки, распашонки, смеси детские, витамины? Думаешь, я не знаю, сколько все это стоит?

– И то верно. Заодно тогда в отделение банка заедем, пока все открыто.

– Толку-то? Все деньги у Нади в бизнесе. Все в нее инвестировано. Или ты поедешь, весь совет директоров заколдуешь? Так там контракты — денег можно ждать месяцы, даже годы. Ну снимешь ты какие-нибудь пол-ляма с моего счета, дальше что? – Сергей прикусил язык, заметив, как загорелись глаза Олеси, когда он озвучил сумму на счете. Разговор нужно было уводить в другое русло. – И ты думаешь, вот так за день квартиру на тебя взяли и переписали? Это ж тебе не холодильник купить. Госпошлину оплатить, выписку из ЕГРН взять, записаться. Опять же Надино согласие требуется — мы ее такой к нотариусу повезем? С разбитой головой? Ты знаешь, что такое «сделка под принуждением»? Ее просто признают недействительной.

– Ты со мной сейчас торговаться пытаешься? Серьезно?

– Я просто не хочу, чтобы ты втупую просрала все, что… ты от нас получишь. Ты о будущем совсем не думаешь. И о ребенке своем. Эти деньги у тебя сгорят за полгода, не больше. Или ты на работу планируешь устроиться? Или, может, так и будешь ходить по соседям, переписывая на себя квартиры, пока не нарвешься на кого-нибудь порезвее? А? Выслушай мое предложение, пожалуйста!

Олеся задумалась, присела на стул. Бледный лоб прочертила длинная морщина. Она явно пыталась понять, где ее обманывают, но пока не получалось. Сощурив бесцветные глазки, все же спросила:

– Ладно, хорош грузить. Что ты предлагаешь?

– Мужа у тебя нет. О ребенке, кроме тебя, заботиться некому. Дохода регулярного тоже нет. Подумай сама: случись что — ребенка ждет приют, а там, пока ему восемнадцать стукнет, все это, — Сережа обвел взглядом кухню, — в руках нашего государства превратится в труху. Тебе нужна стабильность. Поддержка. Гарантии, понимаешь? И я могу в этом помочь.

Олеся продолжала щуриться, поигрывая бусинами, но не перебивала. Воодушевленный, Сережа продолжил:

– Смотри, как поступим. Сейчас едем и снимаем тебе квартиру. Я вношу предоплату… скажем, на полгода — больше не надо… – заметив, как возмущенно вспорхнули серые мышиные брови, рявкнул: – Дослушай. Я устраиваю тебя в хороший платный роддом, покупаю все необходимое. Когда ребенок родится… Кстати, кто у тебя?

– Девочка. Тамарой назову, в честь бабки.

– Вот. Когда Тамара родится, я оформлю на себя опеку. В суде заключим алиментное соглашение. Сделаем первый взнос по ипотеке, откроем накопительный счет на Тамару. Я буду перечислять тебе… ну, предположим, пятьдесят процентов своего дохода.

– Пятьдесят? – возмущенно ахнула Олеся.

– Хорошо, пусть будет шестьдесят. Я зарабатываю хорошо. Очень хорошо. Вот эта «комната с солдатиками» — как думаешь, сколько туда вложено? Не знаешь? Скажу: на новую машину из салона, и не китайца какого-нибудь, а «Бэху» или «Мерс» хватит, еще и останется. А если мой новый проект выстрелит, твоя ежемесячная сумма удвоится. Надина фирма в следующем году расширяется, у нее плотные связи с Турцией, возможно, в Стамбуле будут филиал открывать… – заметив, как заблестели глаза вымогательницы, Сережа понял, что идет правильным путем. – Все, что ты у нас отберешь, мы восстановим за год-полтора, пока ты будешь сидеть среди этих стен и проедать отнятое. Я смогу обеспечить тебя куда лучше, чем ты сама. Просто… не ломай нам жизнь. Мы тебе нужнее, чем эти кирпичи.

Пока он говорил, Олеся кивала, будто соглашаясь с каждым словом. В ее распухших от слез глазах — то ли голубых, то ли серых — блестели жадные огоньки, и Сережа уже верил, что удастся выйти из безвыходной, казалось бы, ситуации. Когда он договорил, Олеся еще раз кивнула и воскликнула:

– Блин… Я даже не задумывалась… Знаешь, да! Ты прав!

– Серьезно? – почти не верилось, что прокатило.

– Абсолютно. Только нужны мне не вы, а ты. Конкретно ты!

– В каком смысле? – не понял Сережа.

– В прямом. Муж мне нужен. А ребенку — отец. Ты же и так опеку предложил — так на хрена все эти юридические проволочки? Будешь нас обеспечивать как глава семейства…

– Но как же… Я ведь женат! И Надя…

– Ничего страшного. Разведетесь… – Олеся вскочила, стала открывать кухонные шкафы один за другим, осматривая банки и контейнеры. – Блин, где у вас сахар?

– У нас только сахарозаменитель, мы без сахара пьем… Зачем?

– Вот блин, тоже мне богачи, сахара дома нет. – Олеся цокнула языком, вытряхнула сумочку на стол. Среди ежедневок, зеркальца, косметики, ключей, ворованных купюр и Надиных украшений нашелся бумажный пакетик сахара. – Удачно я в кофейню зашла… Зажигалка-то есть, папаша будущий?

Сергей машинально полез в карман — иногда, после особо затяжных рабочих сессий, он покуривал втайне от Нади. Протянул Олесе купленную в ларьке поддельную «Зиппо». Ложку она взяла со стола. Высыпала сахар в ложку, сверху плюнула, а потом, к удивлению Сережи, вынула из ящика нож для фруктов и быстро, не давая опомниться, надрезала ему большой палец. Сережа только ойкнул, хотел было по-детски сунуть палец в рот, но Олеся не дала — сжала неожиданно крепко и надавила, чтобы несколько капель крови попали в ложку.

– Не ной, мне больнее будет!

Сахар окрасился в ярко-красный. Удовлетворенно кивнув, Олеся отпустила Сережу. Сосредоточенно поднесла ложку к лицу, чиркнула под ней зажигалкой и принялась нагревать мерзкую смесь на огне. Зашептала едва слышно:

– Слушьте, бесы, мой наказ, у любови нету глаз, коль отведаешь разок — слаще не найдешь кусок. Слово — ключ, язык — замок… Аминь!

И на слове «аминь» смесь в ложке закипела, запузырилась. Теперь бурая, по виду она напоминала весьма мерзкую карамель.

– Подержи!

Вручив Сереже ложку, Олеся, придерживая живот, не без труда вскарабкалась плоским задом на столешницу. Там она, к удивлению Сережи, задрала платье, потом надорвала колготки в причинном месте, так что показались не слишком изящные белые трусы, из тех, что носят беременные. Спустив их — Сережа машинально отвернулся, — скомандовала:

– Давай сюда! – забрав ложку, вздохнула, будто на что-то решаясь. – Ох блин, не думала, что когда-нибудь придется делать это снова.

Когда Олеся завыла на манер Люкса, Сережа не выдержал посмотрел: гостья корчилась, как от сильной боли, а ложка пропала где-то у нее между ног.

– Ты что… Зачем?

– Затем. Надо так… – поморщившись, достала ложку — уже чистую, будто кто-то там внутри ее облизал, — и бросила в мойку. – Снимай штаны.

– Что? Это-то нахрена?

– Договор скреплять будем. Ой, можно подумать, ты против… – Олеся похабно откинулась на столешнице и раздвинула ноги, демонстрируя Сереже то, что находилось между ними. Он не хотел смотреть, но взгляд сам притягивался к этой точке, где теперь, казалось, сходились все энергетические линии кухни. И Сережа смотрел, не в силах оторваться. В молодости, да и сейчас — особенно когда жена была на работе — он часто смотрел порно и видел много разных гениталий: и аккуратные модельные «инни», будто подрезанные по линейке, и лохматые, раскидистые «бебры», сочившиеся первобытной похотью, но такого…

То, что оказалось у Олеси между ног, было столь же омерзительно, сколь и завораживающе. Отороченное недобритым светлым волосом, оно напоминало растерзанную неопытным мясником говяжью печень. Родимое пятно, окружавшее Олесино интимное место, и цветом, и текстурой походило на распространяющуюся по телу гангрену, а довершали образ ошметки, похожие на куриную кожу, распластанные по столешнице. Впервые в жизни Сережа столкнулся с таким ярким воплощением поговорки «Бог шельму метит». В нем мешались ужас, омерзение и откуда-то взявшееся возбуждение, тянувшее за собой жгучий стыд. Он застыл в нерешительности.

– Жены стесняешься? Не бойся, она ничего не вспомнит. Потом по-тихому разведетесь, а я к тебе перееду: будем жить-поживать да добра наживать, Томочку вместе воспитывать. Да не кочевряжься: разок попробуешь — потом не оттащишь. У меня привороты крепкие.

– Но… – Сережин мозг почти перегревался в попытках придумать хоть какой-то повод НЕ делать этого. – Ты же сама говорила: кого ты полюбишь — тот долго не живет.

Олеся хохотнула:

– А вот тут как раз проблем нет. Я-то тебя не люблю. Ну, давай? – она требовательно поманила Сережу пальцем, и тот поплелся вперед, как кролик к удаву. Стоило подойти достаточно близко, как Олеся обвила его ногами и руками, подобно паучихе притянула к себе. Ее пальцы – удивительно холодные — полезли под резинку треников. – Ну же, мальчик, я знаю, ты хочешь…

Чего хотел Сережа — он не знал и сам. Больше всего, наверное, хотел, чтобы все это оказалось муторным, гадким сном: чтобы пережитое за сегодня осталось холодным потом на подушке, рассеялось с первым глотком кофе, распалось на мельтешащий калейдоскоп и превратилось в анекдот для психотерапевта. Но кошмар не прекращался: холодная рука шарила в трусах, перебирала яички — словно проверяя комплектность, как в военкомате. Блуждающий взгляд будто сам собой наткнулся на блестящую полоску нержавейки, которой Олеся только что распорола ему палец. Нож лежал совсем близко — руку протяни…

Он позволил себе потерпеть домогательства еще миг — чтобы собраться с духом, все продумать, распланировать. На кону — жизнь Нади, его собственная, жизнь Люкса. Ошибиться нельзя. Сережа осторожно завел одну руку Олесе за спину, нащупал под ее «крысиным хвостиком» прохладную гладкость бус, второй рукой будто бы облокотился на столешницу, на самом деле же – накрывая ладонью рукоять ножа. Убедившись, что все готово, резким движением Сережа сдернул с Олесиной шеи бусы. Шнурок надорвался, и желтые шарики раскатились по всей кухне.

– Какого…

Следом рука, уже лежавшая на ноже, будто сама нашла нужное направление — вонзилась ведьме глубоко в шею так, что лезвие уперлось в позвоночник и отдалось в руку. Глаза Олеси расширились, пальцы ее судорожно сжались на Сережиных яйцах, но спустя секунду отпустили — она схватилась за шею, пытаясь сдержать кровь, бившую толчками из надорванной артерии.

Сережа, не теряя времени, оттолкнул ведьму, бросился через всю кухню к Наде, которая, выйдя из-под влияния колдовского дурмана, медленно оседала по дверному косяку. Он опустился на колени, осторожно поддержал голову супруги, помог ей сесть на пол. За спиной раздавались влажные хрипы и какая-то возня — Олеся корчилась на на кафеле, елозила ладонями в кровавой луже.

– Надюша! Надя! Держись! Сейчас, сейчас, я позвоню в скорую, только держись!

Та мало что соображала, мотала головой, будто пытаясь сбросить остатки наваждения; глаза ее съезжались в кучку. Похоже, как минимум «сотряс». Сережа потянулся за мобильником, чтобы вызвать помощь, но тут сзади раздался гадкий, очень знакомый щелчок — будто бусина о бусину.

Тут же что-то горячее, тяжелое навалилось сверху, прижало к полу. Злобный рык вгрызся в левое плечо, принялся рвать, трепать, отделяя зубами плоть от плоти. Сереже едва удалось извернуться и подставить локоть, защищая горло. От ласкового и придурковатого хаски не осталось ничего — из глубин генетики пробудилась волчья натура; Люкс решительно впивался зубами в плоть хозяина, стремясь добраться до глотки. Нож Сережа нащупал быстро — он лежал совсем рядом, там, где он рухнул на колени перед Надей. Ни о какой жалости и рефлексии речи не шло — в Сереже тоже проснулся древний инстинкт убийцы, тот самый, что позволил его предкам выжить и сквозь тысячелетия донести свои гены до мирного айтишника, который даже в супермаркете не смел лишний раз подать голос, чтобы открыли вторую кассу.

С диким рыком он принялся раз за разом вонзать лезвие между ребер Люксу в надежде рано или поздно попасть в сердце. Пес при каждом ударе вздрагивал всем телом и подвизгивал, но не отступал. Охваченный схваткой, Сережа не услышал, как бусины стукнулись друг о друга во второй раз, а вот удар дверью о кость был достаточно громким.

– Надя! Остановись! Не надо! Хватит!

Но стеклянные глаза жены смотрели в пустоту, пока ее рука раз за разом открывала и закрывала дверь. Не до конца: препятствием для тяжелого деревянного полотна — они с Надей долго не могли выбрать между массивом ясеня и американским буком — служила хрупкая человеческая голова. Казалось, сперва поддастся дверь: дерево плевалось щепой и трескалось в месте столкновения — вот тебе и американский бук, — но затем раздался явственный хруст. Надин череп вдруг принял неправильную форму, и она даже остановилась на миг — можно было подумать, испугалась последствий. Но это оказалось ложным затишьем. Тело оставалось неподвижным, а рука вновь и вновь тянула на себя дверную ручку; стук продолжался, становясь с каждым ударом все тише — будто кто-то подложил между дверью и косяком кусок мокрого вляжного поролона.

– Надя… Надя… Нет… Пожалуйста…

Но повисший на ниточке нервов глаз Нади смотрел безразлично; второй, видимо, потерялся где-то в глубине деформированного черепа. Затих и Люкс — видимо, от потери крови, а может, один из Сережиных ударов все-таки настиг собачье сердце. Челюсти продолжали сжимать руку мертвой хваткой; пес почему-то стал невероятно тяжел, и Сереже никак не удавалось сбросить его — сказывалась потеря крови. Олесю он заметил слишком поздно — когда та, зажимая рану на шее, извлекла двумя пальцами из порозовевшей теперь каши хлопьев ту уродливую куколку и теперь ползла к нему.

– Не приближайся, тварь! Не смей, сука бешеная! Сдохни! Когда ты уже сдохнешь!

Сережа задергал рукой, пытаясь вырвать нож из собачьей туши, но тот не желал покидать насиженного места; вдобавок, кажется, пальцы несколько раз соскользнули на лезвие во время ударов и теперь отказывались сгибаться на рукояти. Олеся была уже совсем близко, и кровь из ее шеи закапала Сереже на лоб, залила глаза. Несмотря на боль в почти разжеванной руке, он взвизгнул, когда ведьма выдрала целую прядь с его виска.

– Сука! Долбаная сука! Почему? Почему мы? Есть в тебе вообще что-то людское?

Сквозь кровавую пелену он почти ничего не видел, но, кажется, она покачала головой. Произведя какие-то манипуляции с подобранной куколкой, резко саданула его локтем в живот. Сережа охнул, дыхание перехватило — удар пришелся в диафрагму, — и, когда он захрипел, пытаясь глотнуть воздуха, Олеся разжала ладонь над его открытым ртом, и вместе с воздухом внутрь попало что-то еще. Что-то острое, растопыренное застряло в горле, и Сережа отчаянно закашлял, захрипел, пытаясь избавиться от инородного тела. Сквозь собственные хрипы он услышал, как ведьма шипит и булькает, с трудом выдавливая слова:

– Кулешата… помо…гите, волюшку сломите, тело… завяжите, ум… покорите…

Кое-как Сереже удалось вдохнуть; смазанная слюной и кровью куколка проскользнула в пищевод и там царапала внутренности. Через слипшиеся от собачьей, ведьминой и его собственной крови ресницы он успел заметить, как Олеся перекатывает в руке две бусины — видимо, подобранные ей с пола. Ведьме тоже нездоровилось: кровь отлила от лица, она была бледна как полотно и, судя по мутному взгляду, уже теряла сознание. Но последние силы она, видимо, решила посвятить своему дитя:

– Ради тебя, Томочка…

Бусины в ее руке щелкнули, и сознание Сережи погрузилось в черное зыбкое болото, полное голодных, жадных чертей.

***

ЮВАО-Новости:

«ШОК – айтишник слетел с катушек: убил беременную родственницу соседей, жену и домашних питомцев!!!

Трагедия в многоэтажке на юго-востоке города. По данным СК, 34-летний Сергей М. в заманил в квартиру невестку соседей, после чего жестоко расправился с обеими: беременной 23-летней Олесей П. и собственной супругой Надеждой М. Также погибли домашние любимцы семьи: хаски и кот. Высказывается версия, что собака пыталась защитить хозяйку.

После случившегося мужчина сам набрал 112, дождался медиков и полиции, на месте дал признательные показания и написал чистосердечное признание.

Олесю П. бригада увезла в больницу, где врачи экстренно провели кесарево сечение. Родилась девочка — по информации медиков, состояние стабильное, угрозы жизни нет.

На месте происшествия работают следователи-криминалисты. Изъяты предметы и документы, назначены судебно-медицинские, биологические и психиатрические экспертизы. Рассматриваются версии от бытового конфликта до внезапного психического срыва; точные мотивы устанавливаются.

Возбуждено уголовное дело по нескольким статьям УК РФ, назначены экспертизы, решается вопрос об избрании меры пресечения. Соседи описывают семью как «в целом благополучную».

Со слов следствия, задержанный выражает раскаяние и заявил о желании передать все свое движимое и недвижимое имущество новорожденной в качестве компенсации. Юристы проверяют правовые механизмы для такого распоряжения.»

Non! Rien de rien…

Non! Jeneregretterien

Включившаяся музыка оглушила с порога. Все вокруг залило тревожно-красным — ожило аварийное освещение. У Марьям сразу заболели глаза — будто песка насыпали. Из невидимых колонок кто-то пел, кажется, на французском.

Алик перекричал певицу:

— Чё за херь, Бага? Поселок же год как отключен!

— Так он и отключен, ты ж сам…

— А это кто поёт? — заслушалась Марьям. — Что-то знакомое…

— В Шазаме вбей, — огрызнулся Бага.

— Эдит Пиаф это, не ищи. О, дай-ка...

Алик забрал у возмутившейся Марьям смартфон, что-то нажал, и Эдит Пиаф замолкла посреди куплета.

— Это че, сигналка? — Багир напряженно замер.

— Не. Аудиосистема. Песня стояла на репите, походу еще хозяевами…

— Так это значит… — осеклась Марьям.

— Ага. Под эту песенку он все и устроил. «Ни о чем не жалею». Иронично.

— Натрынделись? — вмешался Багир, — Работаем. Гля, какое поле деятельности!

Багир указал подбородком на богатую обстановку: кругом дуб и красное дерево; на в изобилии развешанных картинах красовались горы освежеванной дичи. Со стен в окружении карабинов и мушкетов слепо пялились головы убиенных животных — лоси, олени, львы. Нашелся даже бегемот с раззявленной в безмолвном реве пастью; на досках паркета покоилась огромная медвежья шкура.

— Логово живодера, — Марьям поежилась.

— Вообще, странно как-то. — Алик нервно оглянулся. — Откуда свет, музыка? Без электричества-то?

— Не пох тебе? — Бага жадно оглядывал окружающую роскошь.

— Не пох! А если мусора? Предлагаю валить.

— Валить? Чтоб потом смотреть, как адыги это все по кирпичику растаскивают? А нам — хрен без соли? Щас!

— Бага! Маш, ты ему скажи! — Алик беспомощно оглянулся на подругу, но та уткнулась в смартфон. — Серьезно? Сейчас?

— Да опять глючит…

— Как хотите, короче. Я наверх, поищу кабинет, — и Багир ловко взбежал по правой винтовой лестнице, одной из двух, видневшихся по краям холла.

— Маш, ты с ним?

— Угу… — та продолжала тыкать пальцем в зеркальце смартфона.

Алик вздохнул и двинулся к центральному коридору. Если есть свет, значит, есть и генератор. А где генератор — там всякая электронная лабуда. Электронику куда проще пристроить, чем антиквариат, который еще хрен знает, кому толкать.

Когда Марьям отняла взгляд от зависшего гаджета, она поняла, что осталась одна. С досадой сунула телефон в карман. Подарок Багира прожил от силы месяц. Именно из-за них — нерабочего гаджета и самого Багира — она теперь торчала посреди мрачного холла. До этой ночи она даже не слышала ни о каком Магницком. Вести принес Багир.

*

За несколько часов до этого они с Аликом сидели в Берлоге и безуспешно пытались очистить новенький смартфон Марьям от вирусов-майнеров. Багир ворвался в помещение, и тут же в обустроенной под дележ и хранение краденого бытовке стало тесно. Было у него, крепкого и мускулистого как племенной бычок, свойство — заполнять собой любое помещение.

— Чё, сиʹроты, как оно? — громыхнул он, заваливаясь на скрипнувшую тахту.

— Куда в обуви, чушка? Я убиралась вообще-то!

— Забей! Лучше зацените, че я на толкучке оторвал!

Он распахнул куртку. По широкой груди в окружении полуголых тянок скакал юный рэпер, весь в «голде».

— Она еще и со звуком!

Багир что-то нажал, и по Берлоге разнеслось: «Не люблю большие сиськи, да моя грязнуля скинни, но она имеет жопу...»

— Выруби! — рявкнул Алик, саданул ногой по столу. Багир музыку выключил, поднялся, навис над щуплым Аликом.

— Слышь, Альбертик, ты в себя поверил что ль? Че за базар?

— Ниче! Футболка с анимашкой, рили? Кэш откуда? Не с общака ли?

— А че, общак не мой что ль?

— Общак — он общий, Бага. Советоваться надо, прежде…

— С тобой советоваться? Тебе напомнить, кем ты в интернате ходил, пока я не впрягся?

Воздух дрожал от повисшего напряжения. Марьям вмешалась:

— Бага, он прав. У нас и так на донышке, у меня вообще телефон сдох, а ты еще и...

— Да идите вы! — Багир обиженно уселся на тахту, та вновь издала предсмертный хрип, — Я че, думаете, просто так… ? Я ж по делу. С Димкой виделся, помнишь, Машк, через три кровати от меня? Во. Он щас в ЧОПе. Короче, сказал, с Магницкого охрану снимают.

— И че? — пожала плечами Марьям. — По форточкам лазить пойдем?

Алик стащил очки, принялся протирать; вернул на нос, спросил:

— А псы?

— Завтра вывезут, — подавил отрыжку Багир. — Ток завтра там вся Абердиевка будет.

— Ладно, если там версия не новее четверки, то их можно… — Алик вскочил, закопошился в ящиках. — Тогда сегодня!

— Че сегодня-то?! — Марьям скрестила руки под грудью, чтобы приподнять свой третий размер — на мужчин это всегда действовало располагающе. — Может, скажете нормально?

— Альбертик, поясни, я чет умаялся, а нам еще всю ночь…

Алик прервал свои поиски, спросил:

— Про Магне слышала? Магницкий?

— Это который «Магниты» пооткрывал? — наморщила Марьям лобик. — Или то Галицкий?

— Ну ты и дикарка! «Магницкий» — это местный бренд. А настоящая фамилия — Магне. Франсуа Магне. Он к нам бизнес перетащил, когда его в Европках комиссия по этике прижала за какие-то стремные нейросетки. Там еще комитет по правам человека полгода судил и рядил — можно ли их отключать или нет. Потом его еще за браконьерство в интернетах отменили... Вспоминаешь?

Марьям тряхнула косичками — нельзя вспомнить то, чего не знаешь.

— Ох! Вот голосовой помощник у тебя в смарте — его разработка. Мопеды на биотопливе помнишь, от них еще навозом прет? Тоже его. А поселился он здесь, у нас. Женился на русской косплеерше — Фокси которая, поселок элитный отгрохал…

— «Магницкий», — уточнил Багир.

— Блин! — до Марьям начало доходить. — Это который…

— Ага. Который кукушечкой поехал, жену и сына грохнул, а потом через измельчитель мусора пропустил. И сам следом…

— Трупы так-то не нашли, — поправил Алик, — так что — это версия.

— Весь дом в кровище, в измельчителе одежда пополам с костями. Когда записи смотрели — говорят, блевали всем отделом, — хохотнул Багир.

— И че дальше?

— Поселок заселить не успели, а потом и желающих не особо было…

— Еще бы! После такой истории, я и сама...

— Нет, Маш, не в том дело. — перебил Алик. — Там после смерти Магне люди пропадали. Не раз и не два. Строители, бомжи. Парочка нефоров какая-то — всю полицию на уши подняли, так и не нашли. Поэтому охрану поставили и ток по забору пустили.

— Но сегодня ток поселку перекрывают. — продолжил Багир, — Мы будем первыми, кто сорвет банк. Дом мультимиллардера! Ты прикинь, че там внутри! Смарт тебе новый купим, шмотки. Да хрен с ним, в Тай поедем! Маха, хошь в Тай? Да куда хошь поедем, хоть в Вегас. И Алика возьмем, он нам все игровые автоматы взломает, да, Алик?

— Угу… — тот вновь копался в ящиках, выудил четырехлопастный коптер. — Не знаю, че там с игровыми автоматами, но охрану точно взломаем.

— А точно надо туда лезть?— Марьям поежилась, — Ну типа, люди пропадали, и, вообще, мало ли…

— Малыха, ты че? — Багир облапил ее волосатыми руками за бедра. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Мы выберемся отсюда! С Абердиевки, из Геленджика, из бытовки этой. Снимем хату в Сити, в Москве. Телефоны будешь хоть каждый месяц менять. Ну? Алик, скажи.

— Да, раз в жизни, — кивнул тот, отвернувшись от парочки; сделал вид, что занят железками.

Покрутив в руках ставший почти бесполезным смартфон, Марьям кивнула.

Двинулись ночью. Поселок за годы простоя зарос буйной южной растительностью: казалось, за опутанным вьюнком забором стрекочут, шелестят и дышат настоящие джунгли. Бага швырнул кусок проволоки в решетку забора — напряжения не было.

Алик достал коптер, настроил и запустил в воздух.

— Он все вызовы полиции на себя переводит — это если спалимся. А это, — продемонстрировал что-то похожее на черный карандаш, — если вцепится. Любой хард сгрузит в ноль.

— А че сразу не поотключать?

— Сто шестьдесят седьмая УК РФ — умышленное уничтожение или порча имущества. — пояснил Алик, — Да и зачем? Щас на коптера сбегутся, мы и прошмыгнем.

Вскрыв рабицу кусачками, трое устремились к особняку; напрямую, через заборы. Добрались до цели — шагнули на голые бетонные плиты вместо газона. Между забором и участком особняка Магне пролегала четкая линия, разделявшая живое и неживое. Даже сверчков и цикад не слышно. Темная громада трехэтажного особняка темнела на фоне бетонных плит — модель в 3D-редакторе на фоне пустоты. Марьям удивилась:

— А че здесь так… пусто?

— Кто его знает, — пожал плечами Багир, — растительность не любил.

— И не заросло?

— Мож аллергик был, протравил чем...

Дом Магне выглядел негостеприимно, зловеще – точно, подобно хозяину, страдал аллергией, но вообще на все живое.

*

Марьям стояла посреди холла совершенно одна и отчетливо вдруг ощутила себя в полной изоляции — будто в скорлупе космического шаттла посреди бескрайнего вакуума. Стало неуютно. Попытки написать Алику или Баге ни к чему не привели — смарт пускал по экрану загадочные кракозябры. А еще глаза болели, их будто кололи изнутри невидимые иголки.

— Долбаные майнеры! — ругнулась Марьям. Оглядела пустой холл, залитый красным светом, будто кровью. — Ребят? Алик? Багир?

Куда же он пошел? Кажется, по лестнице. Левой или правой? Вспомнить бы. Марьям наугад двинулась к правой, поднялась наверх.

На втором этаже остановилась напротив огромного панно, изображавшего сцену охоты: две борзые, вцепившись зубами, висели на огромном вепре, а в отдалении охотник прицеливался из ружья с широким раструбом. Разодранные бока кабана махрились мясом, налитые кровью глаза пылали отчаянной яростью.

«Ну и мрачняк. Интересно, оно чего-то стоит? Алик бы сейчас не помешал.»

Она ткнула пальцем в экран смарта, но тот не реагировал. Марьям от досады топнула ногой, и кабан на картине среагировал на звук: тяжко заревел, выдувая клочья кровавой пены; дернул мордой. Мощные клыки распороли бок подставившейся борзой; дымящиеся кишки намотались на бивни.

Марьям вскрикнула, отшатнувшись, закрыла пальцами глаза, но все равно разглядела, как чудовищный вепрь стряхивает с себя вторую борзую и растаптывает копытами, а после — в пороховом дыму и грохоте — застывает с развороченной дырой в черепе. Спустя секунду, картина вернулась к изначальному виду и застыла.

«Все нормально» — увещевала Марьям колотящееся сердце, — «Всего лишь анимашка, как футболка у Багира. Нечего тут бояться.»

Она еще раз топнула ногой — кабан вновь пришел в движение. Досматривать жуткое зрелище не стала — двинулась дальше: вряд ли это удастся отковырять от стены на продажу, да и «анимашками» уже никого не удивишь.

Вдруг из комнаты неподалеку донеслись голоса. Марьям бросилась на звук, радуясь, что отыскала подельников, но, повернув за угол, поняла, что голоса принадлежат кому-то другому: один, детский, канючил, а другой — мужской увещевал.

— Но я не хочу!

— Это не больно. Как lemoustiqe… как же. Комaг’ик, вот! — у говорившего был сильный акцент: он ставил ударения на последний слог и раскатисто грассировал. — А потом быть какparadis. Ты игг’ать, сколько хочешь; есть сладости и никогда не быть стаг’ый. Как Петег’ Пан. А мама — как Венди.

— А мои друзья? Они будут с нами?

Марьям приникла к косяку, чтобы рассмотреть говорящих. Игрушки и детали конструктора на полу выдавали в комнате детскую. На кровати сидел мальчик лет пяти, а второго говорившего загораживала дверь, и можно было видеть лишь широкоплечую тень.

— Дг’узья… не нужны. Они быть стаг’ый, скучный. А ты навсегда быть юный, monenfant…

— Papa, там…

Малыш поднял глаза и встретился взглядом с Марьям. Та отшатнулась, а тень у кровати рванулась к двери. Сердце Марьям прыгнуло под гортань. Бежать! Она рванула по коридору обратно к лестнице. Или нет? Где — этот чертов кабан? Знакомой картины нигде не было, а шаги преследователя звучали все ближе. От отчаяния она заорала, что есть мочи.

*

И без того огромный, в неверном красном свете дом казался лабиринтом аттракциона ужасов в Сочи-парке. Багир распахивал двери в поисках кабинета, но натыкался то на фитнес-зал, то на джакузи, а то и вовсе — на стоматологический кабинет.

— Буржуи! — завистливо протянул Багир.

Неожиданно из дальней двери высунулась женская ножка — стройная, в атласном чулке, который, однако, оставлял обнаженной стопу и изящные пальчики.

— Машка, сучка! — выдохнул Багир, в штанах стало тесно. На Марьям могло «нахлынуть» в любой момент, но особенно она обожала «это дело» в местах экстремальных; превращалась в натуральную тигрицу, и сама же потом ревновала к оставленным ей в беспамятстве царапинам и засосам. — Ну держись!

Добежав до заветной двери, он распахнул ее и застыл на пороге.

— Ой, извините!

Девушка перед ним Багиру была незнакома. Раскинувшись на лежащей на полу шкуре барса, красавица игралась пушистым лисьим хвостом, торчавшим у нее из… откуда и должен расти хвост. Накладные, лисьи же, ушки, рыжая копна волос. Зеленые глаза блестели сладостной поволокой, шоколадные соски торчали колом. Девушка игриво расстегивала молнию на латексных трусиках — медленно, по миллиметру открывался выбритый лобок. Зрелище настолько захватывало, что Багир едва обратил внимание, что обстановка комнаты не подходила для любовных утех: с потолка свисали цепи с крючьями, у стен стояли рамы с растянутой для дубления кожей.

— Добыча ждет, machérie! Давай, освежуй свою лисичку!

Багир невольно облизнулся, безотрывно наблюдая за мучительно-медленно опускающейся собачкой молнии; вот, озорным язычком показался клитор… Поглощенный зрелищем, он не сразу услышал легкое жужжание за спиной — будто от бормашины.

*

Алик заблудился. Вереницы чучел, оружия, гобеленов, пузатых комодов и замысловатых торшеров самоповторялись из комнаты в комнату. От изобилия мелких подробностей, обесцвеченных багровым полумраком начинала болеть голова. Он поймал себя на мысли, что в доме совсем нет запахов — как в стерильной палате больницы. Разве антиквариат не должен пахнуть кожей, старым деревом, хотя бы пылью? Вдалеке разнесся женский крик:

— Помогите!

«Марьям?»

Алик побежал на голос.

— Машка! — звал он, но безрезультатно. «Дама в беде» продолжала звать на помощь, где-то плакал ребенок. Он кое-как сориентировался в пространстве, вынырнул в коридор, и увидел на другом его конце окровавленную фигуру со свертком в руках. Первым порывом было убежать прочь, но зачатки мужской гордости взяли верх.

— Сюда! — позвал он, и фигура, будто услышав его, побежала навстречу.

Он запоздало разглядел страшную рану на животе, видневшуюся в распахнутом халате; наружу лезли сизые внутренности. Алика затошнило. Искаженное гримасой ужаса лицо было ему хорошо знакомо по многочисленным фото из тех времен, когда горячая косплеерша Фокси еще не стала женой Франсуа Магне.

Та бежала, поминутно запинаясь, наступая на край одеяла со слониками, в которое был завернут какой-то, видимо, очень ценный груз. Алик успел сделать несколько шагов навстречу, когда несчастная наступила на пояс халата, и грохнулась на пол. Одеяло размоталось, и содержимое рассыпалось по полу, оказавшись нарубленным на куски детским трупом.

— Мой малыш! Помогите! — рыдала она в лицо скованному ступором Алику. Не до конца осознавая, зачем, он протянул руку к голове, подкатившейся ему прямо под ноги. Пальцы коснулись пустоты; слипшаяся от крови непослушная шевелюра запикселила, развалилась на отдельные полигоны. Он отнял руку, и голова вернулась в нормальный вид. Алик усмехнулся и ткнул пальцем в застывший мальчишеский глаз — снова пиксели. Потом не удержался, сомкнул пальцы на торчащем соске жены Магне; и почти пожалел, что вновь ничего не ощутил.

— Помогите! — сдавленно зашипела несчастная, тщетно пытаясь удержать лезущие наружу кишки в животе и… пропала вместе со своим страшным грузом.

Озаренный открытием, Алик пнул стоявшую рядом вазу — японскую, в журавлях и карпах. И едва не влетел носом в стену — нога не встретила сопротивления. Ненастоящим оказался и комод, и патефон на нем, и даже картина на стене — все было иллюзией.

«Динамический интерьер!» — восхищенно присвистнул он. Дорогущая игрушка для миллионеров. Сотни проекторов по всему дому, позволяющие в мгновение ока обставить квартиру хоть в стиле барокко, хоть скандинавского минимализма. Порадовавшись своей проницательности, Алик тут же расстроился: брать, выходит, в доме нечего. Можно, конечно, пооткручивать голопроекторы, но без аккаунта с подпиской на рынке их примут как лом. Нужно было отыскать напарников.

*

Уверившись, что окончательно заблудилась, Марьям бежала наугад, врезаясь в кресла и комоды, но не чувствовала боли — видимо, все заглушал адреналин — пока едва не полетела кубарем вниз по лестнице. Ссыпавшись по ступенькам, она осознала, что пришла в какой-то другой, незнакомый холл — даже пол здесь был не паркетный, а из керамогранита. Бросившись в первый попавшийся коридор, врезалась в кого-то. Этот кто-то облапил ее, прижал к стене. Марьям завопила, принялась отбиваться, целя ногтями в лицо.

— Тихо-тихо! Перестань ты! Это я!

— Алик, ты?

Она вывернулась их его объятий — тот разжал руки с явной неохотой; затараторила, тяжело дыша:

— Там, наверху. Человек. Он хотел убить… Я подслушала, а он заметил, побежал за мной… Надо валить. Бага…

— Спокойно. Никого тут нет. Этот дом пуст.

— В смысле пуст? Я видела, и… Надо забирать Багу и бежать.

— Не надо никуда бежать. Смотри.

Алик сделал вид, что пинает чучело оскалившегося енота. Нога прошла насквозь. Марьям распахнула рот.

— Ты че, привидение?

— Попробуй!

Она недоверчиво засунула руку в нутро чучела, выдернула, потом засунула снова.

— Ничего не чувствую. Мы умерли? — глупо спросила Марьям.

— Ну ты точно вымираешь. По крайней мере, как вид, — усмехнулся Алик. — Таких неандертальцев, как вы с Багиром еще поискать. Это ж динамический интерьер, деревня! Сел за комп, собрал домик мечты и ходишь — наслаждаешься. Надоело — пересобрал.

— Херасе! А тот мужик, что за мной гнался?

— Это нейрослепки. За эту херню Магне и попячили.

— Что за нейрослепки?

— Посмертные. Типа как фото «пост мортем». Ма-а-аленькая часть их сознания. Они помнят последние часов семь-восемь жизни, и переживают их по кругу. Потом забывают — и все по-новой. К нему комиссия по этике на эту тему и прикопалась: что он создает, по сути, нейросеть-психопата, зафиксированную в наихудшем своем состоянии. А он хотел на их основе делать виртуальных помощников, типа. Кто-то по ходу додумался их подключить к голопроекторам, вот и…

— Кто мог до такого додуматься?

— Ну, угадай. Вот тебе и вся мистика: голопроекторы, метки дополненной реальности, мощный сервак. Здесь другая беда — фактически, тут одни голые стены и поживиться нам нечем. А серверную я так и не наше…

— Помогите! — вновь раздалось из холла. Алик нарочито вальяжно повернулся на звук — не упустил шанса продемонстрировать Марьям превосходство над Багиром хотя бы в этом. Запоздалое осознание заставило внутренне похолодеть — голос принадлежал Багиру.

Бедняга выглядел жалко — он полуполз-полуковылял на одной ноге, вторая ниже щиколотки была изрезана в мясо вместе с кроссовком. За ним оставался кровавый след, как за гигантским слизнем, черный в тревожном багровом свете.

— Алик, помоги! — прохрипел Багир, цепляясь за чучело росомахи, стоявшее у камина, но рука провалилась насквозь, и он свалился на пол.

— Бага! — взвизгнула Марьям, бросилась к своему парню, но в полуметре от него застыла, побледнев.

— Это просто голо… — Алик осекся.

Длинные бледные руки, словно в фильме ужасов, высунулись из жерла камина, вцепились в Багира; подтянули к себе, распоров решеткой футболку с кривляющимся рэпером — решетка оказалась настоящей. Как и руки.

— Держи! — среагировал Алик, бросился к Багиру, схватил за здоровую ногу, Марьям уцепилась за футболку.

— Не отпускайте! — выл Багир. — Оно меня утягивает!

Действительно, чьи-то бледные грабли тащили упирающегося Багира в отверстие дымохода.

— Больно! — выл тот на одной ноте. Тот самый Багир, которого били по яйцам полиуретановыми трубками, чтобы узнать, кто вывел с интернатовского общака крипту, но он так и не раскололся и не заложил Алика; тот Багир, что вышел один против троих чеченов, когда один ухватил Марьям за задницу в клубе. Сейчас он представлял собой жалкое зрелище: бледные руки неумолимо втягивали его в проем: скрючивая, сжимая, подгоняя человеческую анатомию под размеры отверстия.

— Не отпус…

Послышался жуткий хруст, весь Багир вдруг сжался, став похож на чиби-фигурку самого себя — маленький торс, короткие ручки и большая непропорциональная голова — и исчез в отверстии дымохода. Алик и Марьям, лишившись опоры, покатились по полу. Марьям еще держала руки перед собой; в кулаке остался клочок футболки-анимашки. Ткань тоненько визжала — «моя грязнуля скинни-кинни-кини...». Алик что-то едва слышно прошептал.

— Что?

— Я говорю, здесь не было никакого камина!

— Нахер камин! — Марьям поднялась на ноги, пришла в себя. — Валим!

Оба сорвались с места и побежали по длинному, из ниоткуда возникшему коридору. В панике они не заметили, что другой коридор, из которого явился Багир — исчез.

*

Ориентироваться не помогали ни одинаковые, расставленные там и тут чучела, ни узор плитки, который менялся на глазах. Подобно слепцам, Алик и Марьям метались по особняку на ощупь. Переходя из помещения в помещение, они натыкаясь на фальшивые двери — те на поверку оказывались стенами. А внутри стен — по вентиляции, по коробам для проводов, за декорациями, с жужжанием, подобно хищному насекомому, пробиралось нечто кошмарное, неумолимое.

— Сюда! — Алик резко свернул, прошел сквозь стену, будто сам был призраком.

— Ты где? — завопила Марьям. Из стены выросла рука, втянула ее следом в узкую каморку.

— Не визжи! — зашипел Алик. — Мы в холле, через который пришли.

— В каком холле? Это кладовка для швабр!

— Сейчас — да. Не верь глазам. Щупай стены.

И они, как слепцы, принялись обшаривать пространство.

— Есть! — воскликнул Алик. — Хватайся!

Марьям ухватилась за дверную ручку, та оказалась холодной, твердой и успокаивающе-реальной. А еще она не поворачивалась.

— Не открывается!

— Дергай сильнее!

Марьям потянула изо всех сил, даже зажмурилась от напряжения, а, когда открыла глаза, не сразу поняла, что свет погас. На потолке вспыхнули два жутких голубых огонька. Послышалось жужжание, какое издает идущий в атаку шершень.

— Врассыпную! — скомандовал Алик, оттолкнул Марьям. Та покатилась по плитке, провалилась сквозь стену и оказалась в очередном безликом помещении. Вновь зажегся аварийный свет. Вот уж не думала она, что будет рада снова видеть этот дрожащий полумрак, придававший всему оттенок кошмара. Вдалеке раздалось:

— На лестницу! Беги наверх!

Марьям закрыла глаза, попыталась идти наощупь.

Лестницу она нашла, когда налетела грудью на перила; удар вышиб воздух. Поднялась по ступеням. Длинный коридор в красном свете напоминал родовые пути. В конце этих путей, маленький и багровый, как эмбрион стоял…

— Алик!

— Машка!

На потолке закачалась тяжелая люстра из оленьих рогов. От люстры отделилась тень и приземлилась на пол — между Марьям и Аликом.

— Сука! — выдохнул тот.

Нечто выпрямилось, цокнуло каблучками. Костюм с кружевным чепчиком и почерневшем от крови фартуком выдавал в создании горничную. Когда-то эта робогорничная стоила как целый поезд Москва-Питер — с вагонами и пассажирами, но в нынешнем состоянии — ее купил бы, пожалуй, разве что аттракцион ужасов. Губы будто пропущены через мясорубку; один глаз лишился склеры и поблескивал голым фотоэлементом, местами содрана кожа, и наружу торчат провода и трубки охлаждения. Лицо горничной из белого киберскина жило отдельной жизнью — дергалось, как у приговоренного на электрическом стуле. Со стоном Марьям опознала и источник вездесущего жужжания: им оказался огромный промышленный электронож в руке горничной. Та недолго покрутилась на месте, решая за кем погнаться; потом, видимо, просчитав расстояние, направилась в сторону Марьям.

— Беги! — крикнул Алик, и Марьям побежала. Лестница, как назло исчезла — или она ее пропустила. В панике она пробежала мимо одной двери, второй, и уперлась в тупик.

— Сука…

Горничная никуда не спешила: цокала каблучками, будто собираясь поднести гостю чашечку чая; вот только вместо подноса в ее руке жужжал электронож. Марьям была готова поклясться, что разглядела ошметки плоти и костяную крошку, налипшие на цепь ножа. В голове мелькнуло воспоминание, как из другой жизни:

«Где-то здесь было окно». Может, она запомнила, как выглядел дом снаружи? Неважно. Не до размышлений

Марьям нашла в кармане кусачки, загородив лицо рукавом кожанки, саданула по стене — в надежде, что не ошиблась. Раздался звон стекла; осколки посекли руки, но в нос уже бил воздух свободы, воздух жизни — медвяных трав и морского ветра. И она вслепую прыгнула в этот воздух, свободная и живая!

А потом твердый бетон встретился с левой ногой. Тело пронзило болью. Марьям упала на бок, откатилась в сторону. Попыталась подняться — безуспешно. Из глаз брызнули слезы.

— Алик! — звала она, но на зов явилась горничная. Выпрыгнула через окно, спружинила ногами от бетона и двинулась за жертвой. Неумолимое цоканье приближалось, и Марьям оставалось лишь отползать, ломая ногти о лысые, без травинки, панели. Она старалась не оборачиваться и продолжала ползти. Руки нащупали густую траву давно нестриженого газона, цепляться стало легче. Марьям преодолела еще метр или два, когда жужжание за спиной стало тише. Отстала? Или манипуляторы уже смыкаются на ее, Марьям, шее? Или сел аккумулятор электроножа? Она оглянулась.

Горничная топталась на краю бетонной плиты, не смея сделать ни шагу за границу участка. Клонилась вперед, словно опираясь на невидимый забор. Сначала Марьям решила, что робот заглючил или сломался, но, спустя секунду — до нее дошло. Истеричный смех разорвал ночную тишину. Марьям хохотала до боли в ребрах; показывала «фак» горничной, плевалась и подначивала:

— Что, манда электронная? Ограничение по периметру? Руки коротки? Так-то!

«Но Алик же еще внутри!» — мелькнула мысль. Марьям потянулась в карман за смартом. Экран перечеркнула трещина, но гаджет работал. Нужно вызвать полицию-скорую-пожарных, кого угодно. Пусть арестуют, впаяют статью, но Алик выживет, а не превратится в ком окровавленного мяса, как Башир. Но смарт из раза в раз выдавал ошибки.

— Работай ты, тупая стекляшка! — выругалась Марьям, когда услышала совсем рядом тяжелое громыхание и визг сервоприводов. Она едва успела подставить руку, когда капкан пасти полицейского робопса сомкнулся на локте. Дребезжащая, видавшая виды машина лениво пожевывала руку — до хруста в костях, а динамик бездушно диктовал:

«Вас приветствует частное охранное предприятие «Кабардинец». Вы обвиняетесь в проникновении на частную территорию. Соблюдайте спокойствие и ждите приезда полиции»

— Хоть так, — усмехнулась Марьям, корчась от боли — пасть сдавливала все сильнее. Динамик вещал:

«Вызов наряда — ошибка. Вызов наряда — ошибка.» — твердил робот.

— Альбертик, мать твою! — простонала Марьям. Вспомнила, что коптер переадресовывает на себя все вызовы. Робопес застыл; в процессоре боролись друг с другом протоколы. Наконец, чудище приняло решение:

«Нарушитель будет препровожден к владельцу территории до приезда наряда»

Пес переступил границу участка, таща Марьям за собой.

— Нет, железяка тупая! Не туда!

Она принялась колотить пяткой, куда попало — по бронированным панелям, по безглазой голове с огромным капканом, сжимавшим ее руку. Динамик на спине машины тараторил:

«Сопротивление задержанию наказывается по статье… Порча муниципального… Будут применены меры, согласно постановлению...»

Челюсти зажужжали, по телу Марьям прошел разряд тока, изогнув ее тело дугой. Пересилив боль и судорогу, она продолжила сопротивляться, но тело прошил еще один разряд, и еще — сильнее предыдущего. Мышцы сковало судорогой, и Марьям могла лишь ощущать, как затылок колотится о бетон, пока робопес тащит ее в сторону дома. Рядом, у самого уха, цокали каблучки.

В полубеспамятстве, сквозь пелену слез, она видела, как проплывают мимо фальшивые интерьеры; будто в кривых зеркалах мелькали голограммы — десятки одинаковых тел несчастной жены безумца Магне; мощная рука в садовой перчатке тащила за волосы по кафелю женщину в халате. Та цеплялась за мебель, царапалась, сучила ногами, скользя на собственном размотавшемся по полу кишечнике. В одном из холлов на медвежьей шкуре сидел малыш из детской, строил башню из кубиков. Та разваливалась — верхние кубики были крупнее нижних — но мальчик не сдавался и с настойчивостью робота возводил ее снова. В том же порядке. Посмертные голограммы заполняли помещения, увлеченные какими-то собственными, понятными им одним заботами. Робопес протащил Марьям через очередную иллюзорную стену и потянул по лестнице вниз, в подвал. Красная мгла поглотила ее.

*

Когда Марьям пришла в себя, все тело ломило — еще бы, пересчитать ребрами столько ступенек; по глазницам изнутри будто перекатывалось толченое стекло. Голову сдавливало гулом — как от трансформаторной будки. Марьям хотела подняться, но что-то мешало. Лишь спустя пару попыток, она осознала — руку все еще сжимали челюсти робопса. Шепнули:

— Не рыпайся!

— Алик?

— Тихо!

Тот лежал рядом. Его нога была вывернута под неправильным углом и согнута в двух местах, через штанину торчала кость.

— Что здесь… Она бракованная?

— Боюсь, нет, — Алик покачал головой. Лицо бледнее мела, вена на лбу вздулась — кажется, ему стоило невероятных усилий не орать от боли. — Она выполняет программу.

— Какую?

— Смотри, — он кивнул на горничную, которая занималась каким-то ей одной понятным делом, больше всего похожим на готовку. В беспорядке валялись обрезки одежды Багира: его нарубленные в лапшу берцы, ремень, куртка и футболка с подергивающейся подтанцовкой. Нарезая на части останки Багира, горничная погружала их в нечто, похожее на мясорубку.

«Измельчитель мусора» — догадалась Марьям.

Голова Багира лежала отдельно — опутанная проводами, чьи штекеры уходили прямо в череп. Два торчали из глаз, растекшихся по щекам, как недожаренная яичница. У виска висел небольшой дисплей с наполовину заполненным прогресс-баром. Почему-то Марьям очень хорошо себе представила, как это ощущается — когда жуткие иглы проходят прямо через зрачок, пробивают глазничную кость, входят в мозг… От этой мысли хотелось зажмуриться.

— Что это?

Алик не ответил; его взгляд был прикован к горничной. Когда очередной кусок Багира прокрутило в костно-мясную кашицу, та вынула контейнер из-под измельчителя, и залила содержимое в жерло чего-то, похожего на турбину.

— Биогенератор, — пояснил Алик, — Вот откуда электричество. Как те мопеды на капусте, но гораздо мощнее.

— И она…

— Да. Перерабатывает нас в топливо.

Когда до Марьям дошло значение увиденного, она едва сдержала рвоту. Так вот куда исчезли тела жены, ребенка и самого Магницкого. Вот почему пропадали бомжи и рабочие. Вот…

— Поэтому здесь ничего не растет. Все пошло в дело, — подтвердил ее догадку Алик.

— И мы…

Марьям стало мучительно жаль себя — что уйдет она так бессмысленно и бесславно: превратится в пропущенную через мясорубку кашицу и станет топливом для опустевшего дома — чтобы горел красный свет, отображались динамические интерьеры и голосила Эдит Пиаф, пока аккумуляторы не сдохнут. Корм для сошедшего с ума умного дома.

— Не хочу!

Она забилась в пасти робопса; тот зажужжал, готовя разряд.

— Не дергайся! — шикнул Алик. — Держи!

Он протянул ей «Стилет» на резинке — с штекером на конце.

— Надень на руку. Там зацикленный расчет числа «Пи». Любую систему повесит. Бей в корпус и беги. Позови помощь. — Алик тяжело дышал, явно сдерживаясь, чтобы не орать от боли.

— А ты?

Тот кивнул на свою искалеченную ногу.

— Я ее отвлеку. Выиграю время.

— Не смей! Уйдем вместе! Я вырублю горничную и…

— Не вырубишь. Я пытался. У нее автономная зашифрованная ось — управляется с сервера. Не пробиться.

— Я тебя не оставлю!

— Тихо! Уходи. Сейчас. Может, успеешь, прежде чем… Маш? — Алик прижал очки к переносице — будто опускал забрало; он всегда так делал, когда нервничал. — Если не выйдет… Помнишь, тот клип-валентинку?

— Причем здесь…

— Я его прислал. Не Багир.

Он виновато пожал плечами, будто извиняясь — не то за свои чувства, не то за то, что так и не осмелился признаться. Марьям прижалась губами к его лбу. Прошептала:

— Я приведу помощь.

И, извернувшись, вонзила «Стилет» прямо в центр буквы «о» в слове «полиция» на боку робопса. Словно откуда-то знала, что именно там находится электронный мозг. Робот задрожал. Челюсти сжались так сильно, что Марьям показалось, что они сейчас по локоть отхватят ей руку, но капкан открылся; от зубьев остались кровоточащие следы; Марьям не удержалась — зашипела от боли. Горничная обернулась; карбонитовые мышцы сокращались — это было похоже на мерзкую насекомую жизнь, что обитает под камнями. Она выронила контейнер с муссом из Багира и взялась за электронож, сделала шаг к Марьям. Та копошилась на полу, оскальзываясь в крови. Лодыжка горела огнем, пришлось опереться на стену. Не уйти!

— Беги! — крикнул Алик и вцепился в бедро горничной обеими руками. Та недоуменно поглядела вниз; Марьям застыла, будто кролик перед удавом. Алик зарычал: — Вали уже отсюда, мать твою!

Марьям нашла в себе силы сделать шаг, потом еще один, и еще. Она шла спиной, не в силах отвернуться. Горничная дернулась – раз-другой. Но Алик держал крепко — вцепился из всех оставшихся сил, облапил чудо японского рободизайна, будто пылкий любовник.

И тогда произошло следующее: вторая нога горничной изогнулась под немыслимым углом, недоступным даже гимнастам и балеринам. Прицелившись, она вогнала каблук прямо в глаз Алика с такой силой, что он вышел со стороны затылка. Разбитые очки отлетели в сторону. Алик булькнул — вместе с кровавой пеной вышел его последний вздох. Но рук не разжал — скованные предсмертной судорогой мышцы удерживали горничную на месте. Та дергала ногой, выкручивалась, и было ясно, что она вырвется, и Марьям не имеет права просрать те драгоценные несколько секунд, что выиграл Алик. Она развернулась и побежала. Побежала, не оглядываясь, не отвлекаясь на металлическое цоканье за спиной и едва выносимую боль в лодыжке, на повисшую плетью руку; не слыша и не видя ничего, кроме…

Завибрировал смарт. По лабиринту подвала разнеслось: «Не люблю большие сиськи, да, моя грязнуля скинни, но она имеет жопу...» Эта мелодия стояла на звонок от Багира — его любимый трек. Забавно, ведь у Марьям и сиськи были, что надо, и задница аппетитная. Незабавно было то, что от Багира осталось лишь ведерко жижи и несколько кусков плоти. И все же, в несбыточной надежде Марьям приняла вызов, не останавливая хромой трусцы.

— Слушай внимательно, — раздался незнакомый женский голос, — у нас мало времени; я отвоевала немного памяти, но...

— Кто вы?

— Никто. — на заднем фоне у звонящей на одной ноте кричал ребенок. — Мы — последнее, что мы о себе помним. Он оцифровал нас всех. Насильно. Сделал посмертные слепки.

— Он?

— Магне.

Видение выросло из ниоткуда. Марьям отшатнулась — женщина в распахнутом халате с распахнутым же животом. Она испуганно смотрела куда-то перед собой, когда ее глаза проткнули длинные, с проводами на концах, спицы; голопроекция вся задрожала. Марьям сразу вспомнила голову Багира — из его глазниц торчали такие же штыри.

Заминка едва не стоила ей жизни — электронож прожужжал совсем рядом, срезал мочку уха, но запутался в волосах. Это дало шанс на небольшой спринт. Мочка и клок волос остались позади. Теперь кровь заливала смарт, и его пришлось прижать к другому уху.

— Он заточил нас в этом доме и… Смерть — это больно. Даже если нет тела. — Ты помнишь только боль и кричишь-кричишь, снова и снова, пока не забываешь, почему. А потом все по-новой. Умоляю, останови это.

— Как?! — взвизгнула Марьям в трубку.

— Отключи сервер.

— Где он?

— Мы укажем путь.

В красном мраке загорелись зеленые огоньки — прочертили дорожку на полу; система ориентирования на случай пожара. Дорожка вела в дальнюю часть подвала. Марьям с трудом заковыляла по ней, каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. Горничная нагоняла. Она не ускоряла шаг, но чертовой железяке этого и не требовалось — в отличие от Марьям, эта могла продолжать погоню сколько угодно.

— Я не могу! — рыдала Марьям в трубку.

И тут перед ней возник Алик – с еще целыми очками, без страшной дыры в голове, стоявший на своих двоих. Из-за его спины выступил Багир — мощный, крупный, еще не сжатый в кровавый ком и не пропущенный через мясорубку. Вслед за ними вырастали новые и новые голограммы — кавказец в спортивках, тетка с планшетом, парочка подростков-неформалов с пакетом бутылок, заросший бомж со свернутым матрасом под мышкой, узбек в оранжевой рабочей робе. Все они, как волна, прошли сквозь Марьям. Та обернулась — голограммы окружили горничную плотным кольцом. Тварь замерла на месте; было слышно, как щелкают фотоэлементы, фокусируясь то на одной цели, то на другой. Визжал вхолостую электронож, проходя сквозь иллюзорную плоть. Марьям двинулась к цели — к невзрачной двери в конце коридора.

Сервер напоминал поставленный вертикально гроб. Из его боков змеились повсюду клубки проводов и терялись в многочисленных коробах.

— Уничтожь его! — умолял голос в телефоне. Марьям нацелила кусачки.

«Какой же из проводов?»

Начала резать один за другим, выдергивать из сервера, но безрезультатно — тот так и продолжал лихорадочно мигать лампочками.

«Какой же, какой?»

Вдруг перед ней выросла тень. Оформилась нечетко, словно голопроектор глючило: расплывались нос, глаза, лицо. Четко отобразились лишь желтые садовые перчатки.

— Не делать этого, mademoiselle. Это пг’еступление! Le meurtre!

— Не слушай! — доносилось из смартфона. — Это ад! Настоящий ад, без конца и начала!

Марьям продолжала резать провода, а тень Магне мельтешила перед ней, лезла в глаза, как едкий дым.

— Не надо! Мы договог’имся. Я дать лучший миг’, лучшую жизнь! Вечное счастье!

Провода все не кончались, рука занемела. Визжал динамик смартфона:

— Не слушай! Это как застыть в янтаре, но остаться в сознании. Мой мальчик… Он отобрал у нас будущее! Осталось лишь бесконечное «сейчас»!

— Обдумайте мое пг’едложение, mademoiselle. Полная осознанность – это так утомительно. Все пг’иедаться – г’ано или поздно? Не лучше ли навсегда застыть en moment? Пег’еживать лучшее мгновение снова и снова? Обдумайте!

Тень Магне росла, заполняя пространство серверной; казалось, в ней стало нечем дышать. В зрачки как будто ввинчивали острые шурупы, слезы текли ручьями. Марьям разгадала его маневр лишь когда почувствовала, как со спины к ней подбирается горничная. Она испытала сильнейшее дежавю, и даже уже как будто почувствовала, как цепь электроножа вгрызается в шейные позвонки. Решение пришло неожиданно: «Стилет», забытый, болтался на запястье. Марьям перехватила рукоять, размахнулась и вонзила со всей силы в сервер — туда, где у тени Магницкого должно было находиться сердце.

— Обдумай это, обмудок!

«Стилет» вошел в металл.

— Есть!

От куража закружилась голова; впервые в жизни Марьям почувствовала себя победительницей. Не понукаемой сиротой, не рыночной воровкой, не динамщицей, разводившей лохов на дорогие подарки. Спасительницей, избавительницей; едва ли не мессией, что вывела из цифрового ада души праведников. Она могла почти видеть, как из искрящего сервера освобожденные, выходят пленники Магне.

— Свободны! Вы свободны! — орала она, а глаза застили слезы. Справилась! Выжила! Победила!

В воздух взвилась электрическая дуга; что-то хлопнуло, голову прорезало болью до затылка. Свет вырубило так резко, что Марьям подумала, будто у нее лопнули глаза. Она зажмурилась, но не почувствовала разницы. Не почувствовала ничего. Попыталась провести рукой перед лицом, но… руки тоже не было. Она завизжала что было сил, но не издала ни звука.

— Magnifique, не пг’авда ли? — густой бархатный голос, похожий на ворчание тигра, звучал отовсюду и ниоткуда, точно проходил сквозь нее, как сквозь полую трубку, отражаясь от стенок черепа. — Это быть славная охота. Ты снова добг’аться до сег’вег’а. Я знать! Я говог’ить этим encule из комиссии, вы учиться! Dejavu! Вы пг’огг’ессиг’овать!

«Снова? Учиться?»

В голове у Марьям было пусто; события последних часов слиплись в кашу, воспринимаясь как психоделический мультфильм без конца и начала. Отключила ли она сервер? Или электронож горничной все же добрался до нее? И откуда это отчетливое ощущение, что длинные иглы погружаются в глазные яблоки, чтобы сделать слепок ее умирающего сознания? Цифровое postmortem.

— Что ж, я тг’ебовать larevanche, — подытожил Магне, скомандовал: — Г’ебут системы!

Марьям с трудом осознавала услышанное. «Охота»? «Реванш»? Значит, она тоже… Эту догадку прервал гнусавый вокал, накрывший, как лавина, стирая воспоминания, мысли и ее саму без остатка:

Non! Rien de rien…

Non! Jeneregretterien

Включившаяся музыка оглушила с порога. Все вокруг залило тревожно-красным — ожило аварийное освещение. У Марьям сразу заболели глаза — будто песка насыпали. Из невидимых колонок кто-то пел, кажется, на французском…

Гекатомба

Авторы – Герман Шендеров, Марк Адам

Осталась позади Ферроннери с ее неумолчным звоном металла из мастерских. В ноздри ударил запах марсельского мыла и затхлой сырости стираного белья. Под подошвами загудела мощеная булыжником улица Лянжери. Меж прачечных ютились бубонными наростами бордели, в дверях манили размалеванные сирены – «Всего два франка, месье!».

Чрево Парижа – скопище обольстительной грязи.

Смородскому было мало дела до окружающего содома, его вел ни с чем несравнимый аромат, перебивавший приторную вонь дешевых духов и терпкость застарелого пота. То был тяжкий, как свинец, аромат смерти. Смородскому чудилось, что мертвецы, сваленные глубоко под землей в огромной братской могиле, стенали под каждым его шагом. С полвека назад кладбищенская стена лопнула перезревшим нарывом, заполонив улицу своими гниющими внутренностями. Власти спешно смели верхний слой кладбища Невинных, учредив поверх могил рынок.

В голове крутились давние слова, услышанные Смородским на похоронах отца. То был кто-то из его сослуживцев – кажется, граф Ростовцев. Тот, сжав плечо осиротевшего мальца, подобрал необычные слова для утешения: «Не плачь о мертвых. Жизнь быстротечна. Лишь смерть постоянна. Воистину, все мы стоим на плечах усопших…»

Нужный дом, покосившийся будто пьяная шлюха, прятался за трактиром, в котором, судя по воплям и звону стекла, кого-то прямо сейчас лишали жизни. Смородский постучал трижды тяжелым кольцом; эти глухие удары по дереву, словно комья сырой земли об крышку гроба. Послышались шаги, медная заслонка открылась, ослепив полосой света.

– Мадемуазель Лефевр?

Лязгнул засов, скрипнули ржавые петли, открывая перед ним узкую щель, в которую он с трудом втиснул свое грузное тело. В живот уперлось лезвие стилета. Впустивший Смородского выглядел законченным висельником, что и подтверждали плохо зажившие шрамы от кандалов на запястьях.

– Мне нужна мадемуазель Лефевр. Вот деньги…

Стилет исчез, тонкие пальцы схватили кошель, взвесили.

– Этого достаточно?

Гортанный хохот стал ответом, и Смородский разглядел сквозь оскал гнилых зубов причину молчания своего визави – трепещущий в глотке обрубок языка. Отсмеявшись, привратник сотворил какой-то неуместный и чудовищно неловкий реверанс, указав на темную лестницу.

Ступени скрипели под ногами, завывали, взвизгивали. Испарина покрыла лоб и щеки Смородского, когда тот поднялся ко входу в будуар.

– Мадемуазель Лефевр? – позвал Смородский, минуя узорчатую штору из лионского шелка.

Ответом стал шорох простыней, а затем чей-то приглушенный шепот, шепот сразу нескольких голосов. Словно невидимые наблюдатели советовались на его счет – достоин ли? Смородский шагнул было на звук, но в тот же миг темнота взорвалась в нескольких местах разом, вспоротая поднявшими голову языками пламени свечных огарков. С полдюжины на столе, еще столько же перед зеркалом на трюмо. В толще ртутной амальгамы замерло перепуганное отражение коллежского советника.

Край балдахина откинулся в сторону, и оттуда, точно паучиха из своих тенет, выбралась полуголая старуха. Назвать привлекательной Колетт Лефевр не повернулся бы язык даже у пьяного вусмерть французского моряка, оприходовавшего всех портовых шлюх Алжира. Обрюзгшее рыхлое тело, перетянутое корсетом, напоминало покрытый мелкими язвами отруб колбасы-андульет. Обнаженная грудь, испещренная старыми шрамами ожогов, болталась поверх сального кружева двумя пустыми бурдюками. На шее красовался багровый рубец, походивший на след от ошейника. Лицо широкое и плоское, изрыто глубокими оспинами; пунцовые губы, сжимавшие мундштук длинной сигариллы, заросшая кожей впадина – все что осталось от пожранных сифилисом хрящей носа. Слезящийся правый глаз смотрел на Смородского, левый – надежно сокрыт кожаной повязкой.

– Месье ищет яркости новых ощущений? – утробно спросила проститутка.

– Пожалуй...

Колетта Лефевр, прозванная «Дырою Невинных», слыла в некоем роде знаменитостью. Говорили про нее много, дрожащим от омерзения шепотом пересказывали слухи, и были то небылицы одна другой безумнее. Судачили, мол, была она когда-то фавориткой самого Карла Х, после изгнания которого толпа выместила свой гнев и на ней, лишив одного глаза. Иная легенда гласила, что мадемуазель Лефевр в припадке опиумной горячки сама же себе выдрала глаз и употребила его, запивая абсентом. Впрочем, большинство высказывало версию куда более приземленную: что заработала она свое прозвище, потеряв глаз в драке с другой проституткой. Или еще прозаичнее – глаз был съеден «французской болезнью». И лишь в одном сходились все сплетники: недуг, наполовину ослепивший Колетту сослужил ей добрую службу, ведь услуги, мало-мальски похожей на ту, что оказывала госпожа Лефевр, сыскать было попросту невозможно. Да не только в Париже, но и, наверное, в целом свете.

Смородский же, чуткий к подобным россказням, услыхал о парижской чаровнице в Петербурге от Праха – живого мертвеца, чья кожа насквозь пропиталась смолянистым дымом опия; и загорелся жгучим желанием испытать неизведанные доселе чувства. И вот, после долгих розысков он, глядя на побитую жизнью Колетту Лефевр, ощущал необычайное возбуждение, что давно не вызывали в нем даже самые изысканные демимонденки. Колетта прошла к трюмо, налила до краев испачканный помадой бокал. Протянула Смородскому. Тот принюхался, брезгливо скривился:

– Что это?

– Так надо. Они, как пчелы – падки на сладкое.

Смородский влил в себя омерзительно-приторный грошовый херес, стараясь особо не касаться губами краев бокала. В горле запершило, и он принялся хватать ртом воздух, пытаясь откашляться.

– Теперь ты и сам сладкий-сладкий, – проворковала Лефевр. Присела на кровать, так, чтобы ее лицо находилось напротив ременной пряжки Смородского. Умелые руки уже высвобождали его мужское естество из льняного плена.

– И здесь должно быть сладко.

Она зачерпнула сжатыми пальцами хереса из бокала и начала покрывать им возбуждённую плоть Смородского. Странность происходящего стократ усиливала похоть, поэтому, когда Колетт сдвинула набок кожаную повязку с лица, он был уже полностью готов. Смородский знал, на что идет, но все же содрогнулся от увиденного: пустая, отороченная сморщенной кожей глазница походила на уродливый свищ, пронзающий не только голову Лефевр, но и привычный мир насквозь. Не отсутствие света, а настоящая первозданная темнота.

– Сладкий, – шепнула шлюха, слизывая каплю вина шершавым языком. И, приблизив лицо, ввела Смородского в отверстие, отнюдь не предназначенное для этих дел промыслом Божьим.

Смородский ощутил прохладное и склизкое касание, будто вошел не в живого человека, а сношал кусок сырого мяса. Невзирая на судороги омерзения, коллежский советник все же прикрыл глаза, целиком погружаясь в осязание. Там, внутри, чьи-то пальцы, холодные и тонкие, коснулись его разгоряченной плоти, сжимали, гладили, ласкали. К пальцам прибавились губы и языки, слизывающие капли хереса. Сотни разных прикосновений одновременно, полных неги и похоти; иной возопил бы от ужаса и бежал прочь от этих нечеловеческих, невообразимых касаний, но Смородского обуяла дьявольская похоть. Он вожделел новых чувств, сокрытых за рамками привычных удовольствий. Плоть мягко царапали ноготки, беззубые десны скользили туда и обратно, взбираясь все выше, точно пытаясь взобраться по этой лестнице наружу…

Множество женщин побывало на ложе Смородского, всех цветов, форм и размеров, от миниатюрных желтолицых китаянок с раскосыми глазами до мавританок с бархатистой кожей цвета эбенового дерева. И не только женщин. Он испробовал все, что способно представить самое извращенное воображение прирожденного сластолюбца. Но ни разу не был близок к истинному блаженству. Никогда не был столь близок, как сейчас. Рай и Ад распахнули перед ним свои врата, тело потеряло смысл, превратившись в инструмент. Инструмент наивысшего наслаждения…

Когда вдруг Колетта отстранилась, и набрякшая плоть Смородского с чмоканьем покинула глазницу, тот не сразу осознал произошедшее и на его лице еще сохранилась запоздалая нега удовольствия, быстро сменившаяся разочарованием, а затем яростью:

– Какого черта, шлюха? Я не закончил…

– Неважно. – Колетта, как ни в чем не бывало, вернулась к сигарилле. – Если хочешь, я закончу иным… привычным способом, но не так… Поверь, ты не захочешь узнать, что было с теми, кто остался до конца…

Предложение Лефевр, учитывая обстоятельства, звучало бы соблазнительно, но ее голые десны, украшенные белесыми бубонами люэса, остужали пыл плоти. Но не пыл духа. Смородский жаждал исследовать Дыру Невинных. Даже больше – мучился непреодолимым, горячечным желанием погрузиться в нее целиком…

Битый час коллежский советник из Санкт-Петербурга стоял на коленях перед трущобной шлюхой из Ле-Аль и умолял ее поехать с ним. Сулил квартиру, денежное содержание, покровительство, обещал и дворянский титул – через липовый брак с одним из своих подчиненных, но Колетта лишь хрипло смеялась, отмахиваясь:

– Нет, мой дорогой. Здесь мое место. Я – Дыра Невинных, знаменитость. А кем я буду там, в твоем холодном, северном городе? Это место – часть меня, а я – часть его. Мы неделимы. Мертвые ведут меня теперь по своим тропам, и нельзя сойти с этого пути, нельзя вернуться вспять.

Но Смородский был весьма настойчив. Столь настойчив, что, когда сумма в франках перевалила за тысячу, Колетта Лефевр позволила ему то, что не позволяла ни одному из своих клиентов. То, что никому раньше она не позволяла, – проникнуть в самое сокровенное – в свое прошлое.

– Я появилась на свет в Лионе, в бедной семье. Нищета и грязь – таким было детство. Мне не исполнилось и десяти лет, когда мать решила, что голодный рот должен кормить себя сам. Я не работала на улице – родители слишком боялись позора, поэтому просто продавали меня щедрым господам. На день-два-неделю. Одним из таких господ и оказался месье Ласнер. Помню, тогда я впервые испытала…почувствовала что-то вроде… влюбленности? Он был такой молодой и галантный, с тонкими, но мужественными чертами лица. Назвался поэтом, твердил, что я стану его музой, что посвятит мне стихи. Пока мы шли в его, как он выразился, «будуар», он купил мне пирожное. Первое в моей жизни – миндальное. Никогда не забуду тот вкус. Тающее во рту безе под тонкой хрустящей корочкой, сладкое и пряное одновременно… А потом он привел меня в грязную халупу – еще беднее, чем у нас дома. По углам пьяно блестели глаза беглых каторжников.

Любовь закончилась, и начался мой ад.

Задумчиво гладя редкие волосы на голове Смородского, лежавшей у нее на коленях, она в мельчайших подробностях вспоминала все: каждый удар, каждую затушенную об кожу сигару, каждый клок вырванных волос и каждый акт поругания:

– Они редко спали. И почти не давали спать мне. Заставляли жевать какие-то листья, от которых мысли плавились, а сердце билось так, будто выпрыгнет из груди. Они делали все, что взбредало в их воспаленные головы. Когда мужские силы иссякали, в дело шла бутылка из-под абсента. А когда иссякала фантазия, за дело брался Ласнер… Я была уверена, что мое тело уже мертво, ведь никто не способен снести таких издевательств. Плоть перестала отзываться на боль, крики высохли в горле, а собственное нутро казалось чужим, словно вырезка на прилавке. И когда они мучили меня, я видела все со стороны – как прохожий, идущий вдоль мясницких рядов. Мне думалось, что я не одна, и точно такие же измученные души идут рядом со мною. Думаю, Ласнер подметил это, быть может, прочел в моих глазах. И уж не знаю, что он там увидал, но увиденное его страшно напугало и разозлило одновременно. В тот же миг он впился мне пальцами в лицо и…

Она легонько надавила Смородскому на расслабленное веко, чиркнув по нему обкусанным ногтем.

– Можно сказать, что он оказал нам услугу, да, мой дорогой? Иначе ты бы никогда не пришел к старой шлюхе Лефевр, не встретил меня. Что уж там – даже не узнал бы мое имя…

Смородский смолчал. Его мозг кипел, варился в собственном соку, осмысляя услышанное. Безумие – утверждать, что это все не какой-то хитрый трюк, фокус, наподобие тех, что проворачивают подражатели Робера-Удена, заставляя голубей исчезать на глазах изумленной публики. Но правда всегда сокрыта в рукаве фокусника – сломанные хрупкие кости внутри пружинной клетки. Но ни за балдахином, ни за трюмо, ни где-либо в комнате Смородский не обнаружил ничего, что указывало бы на обман. История Лефевр звучала грошовой театральной трагедией, но одно в ней оказалось чистой правдой – потеряв глаз, Колетта приоткрыла, нет, не дверцу а, скорее, замочную скважину куда-то вне пределов известного мира.

Живого мира.

И с той поры Смородским овладела одна навязчивая идея – отыскать потаенный ключ.

***

Поиски в Париже споро завели Смородского в тупик. Ласнер лишился головы на гильотине лет с двадцать назад. Впрочем, будь возможность у Смородского поговорить с душегубом с глазу на глаз, проку от этой беседы было бы немного: похоже, тот и сам не до конца понимал, каким образом он подарил мадемуазель Лефевр ее прозвище. По крайней мере, многочисленные его потуги в поэзию и мемуары, изданные посмертно, больше походили на попытки выставить себя жертвой общественности, примерить личину этакого рыцаря, бьющегося со змием людского неравенства. Ни слова о Дыре Невинных, ни слова о той стороне. Если Ласнер и обладал какими-то сакральными знаниями, то унес их за собою в могилу.

Поездка подходила к концу. Вопреки расхожему мнению о гостях из России, Смородский не вел себя подобно оккупировавшим после поражения Наполеона французскую столицу гусарам. Этот коренастый, с солидным брюшком и вечно потеющей лысиной мужчина средних лет впечатление производил сугубо одобрительное, а близорукий прищур необычайно кроткого выражения глаз располагал к себе собеседника, поселяя в сердце того чувство полного доверия. Никто бы и помыслить не мог, что скрывает такой солидный господин, какие помыслы бороздят эту блестящую под парижским солнцем голову...

Смех, да и только, но до горячих, пахнущих серой вод Анген-Ле-Бен Смородский так и не доехал, проведя почти все время в пыльных библиотеках и лавках книготорговцев, продираясь сквозь старофранцузский и постылую мертвенную латынь. Чемоданы заполнились до отказа – вместо Лионских шелков и севрского фарфора Смородский вез в Петербург книги. Неподъемное «Четверокнижие» Птолемея, «Догма и ритуал высшей магии» Элифаса Леви, «Книга духов» Аллана Кардека, таинственные «Изумрудная скрижаль» и «Гептамерон», «Манифесты розенкрейцеров» и даже приобретенная по воле случая модная новинка некоего Франсуа Месмера.

За несколько часов до отхода поезда на Варшаву, Смородский решил в последний раз прогуляться по Парижу. Ноги сами унесли прочь от шумного Монмартра в сторону Ле-Аль, и коллежский советник незаметно для себя оказался на той самой улице, где обитала Лефевр. Нараставшее напряжение внизу живота вело его стрелкой животного компаса. Но, свернув за трактир, вместо знакомой двери с задвижкой Смородский встретил пустой затемненный проем. С замершим сердцем шагнув внутрь, он увидел разгромленную гостиную. На деревянном полу бурело въевшееся темное пятно. Нерешительно поднялся по скрипучей лестнице и вошел в покои куртизанки. Здесь, похоже, неведомые налетчики повеселились от души: кровать с балдахином обрушилась набок, походя на шатер степняков. Зеркала трюмо разбиты вдребезги. На ковре – еще одно засохшее бурое пятно, то ли от хереса, то ли… Ответом на загадку служила надпись на французском, нанесенная углем на стену напротив: «Роялистская подстилка».

Оборвалась жизнь мадемуазель Лефевр, внезапным и таинственным образом; подошла к концу и поездка Смородского. Пришло время возвращаться в Петербург.

***

Трудно сказать, что подталкивало Аркадия Константиновича Смородского в дурманящие объятья борделей, опиумных притонов и портовых кабаков. Пожалуй, и самому себе он бы не сумел ответить на этот вопрос – ведь что мог искать человек его достатка, с высокой должностью и немалым наследством в грязном донном иле, брюхом по которому скреблась столица. Возможно, то был поиск спасительного забытья. Попытка изгнать прочь из памяти лицо жены, искаженное лихорадочным восторгом:

– Она кричит! Слышишь? Ты слышишь ее?

Смородский зарывался лицом в всепрощающие декольте корсетов, точно пытаясь удавиться промеж потасканных грудей – лишь бы не вспоминать, как Софья тычет своим разбухшим соском в навсегда посиневшие губы их, так и не сделавшей ни единого вдоха дочери.

– Ну что же ты? Покушай, маленькая моя…

И Смородский вкушал запретные плоды, изголодавшимся зверем бросался на все, что мог предложить ему этот мир: плотские удовольствия всех возможных видов, мастей и сочетаний. Не осталось для него вида, способа или ухищрения, которое бы он не испытал, не испробовал, не довел до крайности и при том не остался разочарован в конце; ибо никакие райские кущи в дамских панталонах, никакие адские пытки самых утонченных мастериц плетей и веревок не помогали заглушить свист ветра, сквозящего из дыры. Бреши, пробитой где-то внутри его сердца.

Точно из компанейских чувств к супруге, что в «желтом доме» на окраине Петербурга погружалась в вязкое болото лауданумных грез, сам Смородский проводил ночи в опиумных притонах, обращая дыхание в дым, а разум – в кисейное небытие, дарующее хоть на пару мгновений способность позабыть о маленькой неподвижной тени, навсегда поселившейся в уголках глаз. С той секунды, когда его подрагивающие ладони прикоснулись к синей бархатной обивке крохотного гробика, отпевая навек частичку себя самого…

В одной из таких курилен он повстречал Праха. Тот и выглядел как прах – серый, шелушащийся, ссохшийся донельзя. Казалось, встряхни его как следует, и негустая плоть запросто осыплется с костей, сойдет пеплом. Прах гнил как изнутри, так и снаружи; кожу его испещряли глубокие сочащиеся язвы. Иные любители маковой слезы давно делали ставки, когда же, наконец, тот задохнется в дыму собственных безумных грез. Глаза Праха словно смотрели куда-то внутрь собственного черепа, зрачки же были меньше горчичного зернышка. Крошащимися ногтями он цеплялся за рукав Смородского, жадно ловил ртом дымные струйки и хрипел:

– Дай! Молю! Лишь один вдох! Всего один! Я сделаю что угодно…

Он и правда оказался готов на все. А Смородский оставил позади многие чувства, и брезгливость – одним из первых. Но важнее было то, что Прах шептал, получая заветную порцию дурмана:

– Я вижу, вижу, что ждет нас на той стороне. Мертвецы – они смеются над нами. В грядущем мы поймаем их смех на говорящую пленку, и они будут потешаться снова и снова, без остановки. Мертвецы станут отцами нашим детям, семя истлевших будет дарить жизнь новым мертвецам. Мы будем рукоплескать им и поклоняться, пока живые, зашитые в ткань, будут отплясывающими на их нитях марионетками…

Он многое рассказывал о том, что узрел на трактах усопших. И с каждым днем он видел все больше, приближаясь к эфирной границе. Невыносимые страдания, что причиняло Праху заживо гниющее тело, приоткрывало ему завесу, сокрывающему иную сторону бытия от глаз живых; и Смородский временами подолгу заглядывал в его сузившиеся до анатомически-невозможных пределов зрачки, надеясь разглядеть в этих прорехах ответы на мучившие вопросы. На его беду, в момент особо сильной ломки Прах, мечась в агонии, ступил обеими стопами на дорожные камни, шлифованные до блеска ногами бессчётных мертвецов, так и не дав Смородскому нужных ответов. Лишь навсегда пропитал постель в его петербургской квартире смертным смрадом, отчего ту пришлось выкинуть на радость бродягам.

Но все же Прах даровал Смородскому гораздо больше, чем мог помыслить – надежду. Надежду обрести нечто большее, чем обыденные плотские утехи, доступные любому за чеканный металл. Некогда Прах носил иное имя – князь Алексей Пороховцев, младший дипломат при дворе Его Императорского Величества. Но после одного из своих визитов в Париж Пороховцев утратил интерес к жизни. Краски вымылись сперва из его лица, а потом и из судьбы. Князь покинул службу, сославшись на нездоровье, разорвал помолвку с племянницей аж самих Меньшиковых и в краткий срок промотал все свое состояние; от горделивого продолжателя рода Пороховцевых остался лишь ходячий прах, пытавшийся поймать то самое неуловимое неземное наслаждение, что единожды испытал, погрузившись в глазницу мадемуазель Лефевр:

– Дыра Невинных! Вот, как ее называют, – сипел он на самое ухо Смородского, обдавая того кислой вонью погибающих внутренностей. – Я теперь точно знаю, что испытал. Я заглядывал на ту сторону и видел их. Ангелы! Это ангелы-мертвецы!

А затем жадно чмокал искусанными губами и скалил черные пеньки сгнивших зубов, требуя подать курительную трубку.

***

По возвращению из Парижа Смородский взялся за поиски с утроенной силой, с остервенением истого фанатика. Что донельзя удачно сочеталось с его новой должностью: после скоропостижной и вызвавшей немало пересудов кончины графа Ростовцева последовала волна переназначений; Аркадию Константиновичу препоручили надзор за увеселительными заведениями. Даже на похоронах графа он поприсутствовал, скорее, из соображений дворянского этикета, и пока гроб опускали в землю – могильщики шептались, что тот подозрительно легкий – Смородский едва сдерживался, взбудораженный жаждой деятельности.

Коллеги дивились рвению Смородского, а по городу поползли слухи об особо рьяном коллежском советнике, одного упоминания о котором хватало сполна, чтобы держатели игорных домов и борделей невольно хватались за сердце. Смородский, гонимый вперед вихрем бушующей внутри пустоты, не брезговал ни полузатопленными подвалами, ни зловонными трущобами. Дорогие, купленные в Париже туфли из кожи тончайшей выделки давно утратили товарный вид, напитавшись густой Петербургской слякотью, состоявшей из крови и нечистот; прачка заламывала руки, в сотый раз застирывая шелковые сорочки, пропахшие потом и табаком, но Смородский не останавливался. Любой ценой искал он тех, кто хотя бы краешком глаза узрел надлунный мир или одним лишь мизинцем робко касался загробных чудес. Годы ушли на то, чтобы отыскать и допросить каждого шарлатана, каждого безумца, каждого лжесвятого или юродивого, кто хоть на полслова заикался о чем-то хоть отдаленно походившем на встречу с силами сверхъестественной природы.

Приходилось Смородскому иметь беседу с глухим сапожником Фомой, лишившегося слуха в боях под Севастополем, и теперь, по собственным утверждениям, слышавшего голоса мертвых сослуживцев. Доказать, однако, свои способности он никак не сумел и лишь мямлил, что те «домой, к матке хотят». Имел дело и с бесноватыми – некая вдовая желтобилетница Марфушка уверяла, что вселился в нее сам диавол, да с тех пор нашептывает на ушко гадкие мысли. «Диавол» оказался обыкновенным сводящим с ума люэсом. Не обошлось и без курьезов – вертлявый итальянский спиритист Джованни де Казале в ходе сеанса, заметив у Смородского на пальце обручальное кольцо, попытался говорить от имени «усопшей Софьи». После таких выкрутасов итальянцу пришлось спешно покинуть столицу, а затем и страну. Знаменитый Федор Колесников по прозвищу «Масон», стоило прижать мерзавца к ногтю, отрекся от звания иерофанта, оказавшись на поверку заурядным мошенником. Словом, тонул Смородский в глубоком отчаянии, и все громче слышал свист ветра, каждую бессонную ночь все глубже проваливаясь в бездну страдальческих снов.

Но, когда несчастный вконец отчаялся, на горизонте забрезжил проблеск надежды. Нежданным помощником в поисках стала церковь – архимандриты и иеромонахи с удовольствием указывали пальцем на всех неугодных: безумных пророков, хлыстов, скопцов и прочих раскольников.

Никогда бы не помыслил Аркадий Константинович, что ответы на свои вопросы найдет он под одним из мостов Обводного канала, где, по слухам, и бездомные опасались ночевать, а само место обходили стороной, называя его «безбожным». Каменная кладка, поросшая мхом и вечно сырая, сплошь была покрыта замысловатой угольной росписью, смахивающей на иконостас. Дерганые размашистые линии шли прямо по стыкам, прерываясь на островках мха и текли дальше, безразличные к неровностям камня, наползали друг на друга под разными углами, переплетались контурами, а отдельные части словно и вовсе не принадлежали рисунку. От влаги изображение сильно пострадало, линии размыло, но Смородский не сомневался – он напал на след. Рисунок сей изображал людей, удивительно схожих, точно неведомый художник всю жизнь учился писать одного и того же человека – темные нимбы над головами, глубоко утопленные глаза, сумрачные лица, от которых веяло не то скорбью, не то злорадством, а от самого их положения в пространстве бросало в жуть: без всяких сомнений ощущалось, что люди эти обитают не на бренной Земле, а где-то в иных пределах и измерениях, ходят иными дорогами. Впервые с той ночи в Ле-Аль вспомнились Смородскому «тракты мертвецов».

Узнать неведомого художника оказалось делом простым – монах-расстрига Савватий имел славу столь дурную, что его и на паперть не пускали побираться, гнали отовсюду, а в народе молвили, что кормился старик, не иначе, как нечистым духом. Сказывали, что когда-то Савватий был одаренным иконописцем, служил в Александро-Невской Лавре, где успел расписать часть стены в Троицком соборе. Но сам Савватий страдал от невозможности выразить истинную Божью благодать в рисунке. До такого отчаяния себя довел, что и за кисть взяться не мог. Изводил себя бдениями над Книгой Еноха и трудами Оригена, создавал и уничтожал, едва не плача от бессилия. В итоге вытребовал у отца-настоятеля благословение на затвор. Почти месяц Савватий провел в молитвах без еды и питья, умоляя Господа дать ему наставление. И наставление он, видать, получил, а вот от Господа ли…

Покинув келью, Савватий толковал, что видал святых. И что, мол, святые совсем не такие, каковыми их принято изображать, а мертвенные да жуткие; мол, ступив на ту сторону изменились они, преобразились, и боле служат не Богу, а лишь себе и другим мертвецам, а те в свою очередь служат другим – более великим мертвым, а те – другим, и так в бесконечность. А для пущей наглядности Савватий с остервенением принялся творить иконы без благословения – одна другой страшнее, где писал эти кошмарные замогильные образы, и святые у него действительно выходили мертвыми – лишенные кожи, обезглавленные, забитые камнями, вспухшие утопленники с мельничными жерновами на согбенных шеях и все без исключения какие-то хищные, точно только того и ждут, пока добропорядочный христианин склонит перед ними голову в молитве – и тогда вонзят они свои отросшие в могиле ногти ему прямо в беззащитную шею, высосут из костей сладкий мозг, разорвут хрупкие жилы, до тошноты упиваясь кровью. Одна из икон была особливо страшна: на ней изображался затопленный кровью под самые крыши Петербург, над которым торчали маковки церквей с поломанными крестами. Половина иконы сокрыта под багряными потоками, откуда Николай Чудотворец с бельмами слепца тянул свои тощие бледные руки, хватал тонущих грешников и утягивал их на дно.

А через два года в Петербурге взаправду случилось наводнение. Погибло то ли шестьсот, то ли тысяча человек. По Александро-Невской лавре поползла ересь: многие послушники стали внимать словам Савватия и даже молились на его иконы, ведь тот утверждал, что именно так выглядят истинные святые. Тут, конечно, Савватия расстригли из монахов, иконы все его уничтожили, а самого – прогнали взашей подальше от лавры. Но слава о нем просочилась за пределы монастыря, и вот уже простые люди, охочие до чудес и пророчеств, приходили на поклон к «святому отшельнику», нашедшему свое пристанище в одной из пострадавших от потопа квартир на Васильевском острове. О произошедшем дальше, ясное дело, старались лишний раз не трепать. А дело в том, что вскоре Савватия похитили и ослепили: залили ему прямо в глаза крутого кипятку, покуда те не сварились. С тех пор Савватий на людях не показывался, лишь распускались ядовитыми цветами жуткие иконы под мостами и в подворотнях, ужасая своим видом обитателей здешних трущоб.

Вот обнаружить Савватия оказалось непросто. Смородский не скупился на щедрые подачки бродягам и проституткам в поисках отлученного монаха. Нашелся тот в одном из давно заброшенных тоннелей под городом. Смородского приветил как старого знакомого. Едва тот ступил на жухлую влажную почву, как старик проскрипел:

– Вас-то я и ожидал, ваше высокоблагородие.

Выглядел старик жутко: неестественно-тощий, заросший клочковатой бородой, он походил на высушенный мышиный трупик, застрявший в щели за комодом. Вместо глаз под надбровными дугами пучились страшные сизые рубцы.

– Идемте-идемте. Долго ж я вас ждал, чтоб показать…

Савватий, видимо, разучившийся ходить за долгие годы обитания в ямах и тоннелях, слепым кротом пополз на карачках во тьму. Смородский шел следом, погружаясь в зыбкую почву тоннеля. Фонарь моргал во влажных испарениях, а вокруг ощущалось навязчивое насекомье шевеление, точно по ту сторону покрытых плесенью стен, уподобляясь Савватию, перебирали конечностями по стенам сошедшие с угольных рисунков святые. Скрипучий голос монаха-расстриги эхом разносился по тоннелю:

– У мертвых есть свои тропы. Они торят их в щелях и выбоинах, оставленных нашими прегрешениями. Развилки и мосты, тупики и перекрестья…

– Разве есть такое в Священном Писании? – удивился Смородский.

– Из иной книги. На эти тропы можно ступить и узнать больше, чем доступно любому из смертных при жизни. Испытать можно то, отчего жизнь мирская истончится, померкнет, замрет… Умерщвляя плоть, укрепляешь дух. Нужно вырвать себя, как сорное растение, из почвы мира. Отсечь всякие с ним сношения – не употреблять ни пищи, ни воды. Ни творить, ни отбирать жизни. Превратиться в абсолютное ничто, не участвующее в мирском обмене материей. И тогда завеса приоткроется для тебя…

– О чем ты, старче? Что за завеса?

Но Савватий не отвечал, лишь чавкала почва под его широко расставленными ладонями. Наконец, они добрались до очередной иконы. И, хоть линии, нанесенные слепым иконописцем во мраке туннеля, были едва различимы, а местами вновь словно начинали пожирать друг друга, превращая изображение в бессмысленную вязь, Смородский ахнул: в тучном, будто раздувшийся утопленник, уродце, нависшем над могилой, он безошибочно узнал себя. Сердце будто лизнул холодный и окоченевший язык Колетты, когда Смородский, вглядываясь в детали, различил и кривые ветки старого вяза, и похоронную процессию, и черную фигурку безутешной вдовы, стоявшей поодаль от всех. Воспоминание вспышкой пронзило рассудок, точно и не минуло с того дня больше трех лет; четкая картина встала перед глазами – черным-черно от траурных костюмов, черное небо, черная земля и одно-единственное белое пятно – лицо вдовы под вуалью. Лишь единое различие с мелькнувшей перед глазами картиной: чрево гроба пустовало, а супруг вдовы – граф Ростовцев – стоял подле нее сумрачной тенью.

Незаметно для Смородского Савватий подобрался столь близко, что теперь обдавал смрадным дыханием ухо. Смородский отшатнулся, направил фонарь в лицо старику. Тот расплылся в кривой улыбке так, что ожоги на лице сморщились, собравшись в уродливые складки, и кокетливо выдохнул, точно подражая кокетке Лефевр:

– Cherchez la femme, ваше высокоблагородие, коллежский советник. Cherchez la femme.

Смородский запоздало сообразил, что не назывался старику. И страх в сердце сменился восторгом предвкушения – он на верном пути.

***

Столица в тот год захлебнулась спиритическим потоком – в каждом салоне, в каждой гостиной Петербурга выходцы из высшего света упорно пытались связаться со светом иным. Диковинные доски и столы, покрытые искусной резьбой на латыни; приглашенные со всех уголков Европы известные медиумы и ясновидцы, призывы духов, фокусы с эктоплазмой и попытки заглянуть в будущее. Смородский к тому моменту успел перетрясти их всех, но находил лишь фальшь и балаганные фокусы, сокрытые за ширмой грошовых ритуалов. Узнав через свои источники, что вдова Ростовцева, привидевшаяся ему на иконе Савватия – лишь одна из подобных салонных клуш, Аркадий Константинович едва не передумал в самый последний момент, и уже хотел было развернуться и пойти прочь от украшенной вензелями двери дома Аксаковых, когда мимо него прошествовала группа неброско одетых в серые шинели мужчин, идущих неким подобием строя, точно отставные вояки. Впереди шел совсем молодой еще человек, но с полным свинца взглядом, от которого дыхание у Смородского сдавило в груди, точно под пудовой гирей. Незнакомец слегка задел застывшего на пути коллежского советника плечом. Худое и немного скошенное набок лицо исказила недобрая гримаса. Он не извинился и без стука вошел в дверь, в которую сам Смородский так и не решался постучать.

«Нахальный малец!»

Смородский неприязненно отвернулся, не заметив, что в проеме появился кто-то еще.

– Excusez-moi, – царапнула по сердцу нежная хрипотца.

Высокая и стройная, она слегка насмешливо смотрела на него, поправляя прядь иссиня-черных волос в высокой прическе, популярной нынче у столичных модниц. Серо-голубые глаза поблескивали юным льдом февральской Невы, а молочно-белой кожи будто отродясь не касались лучи солнца. Строгое платье черного бархата, бурая лисица на воротнике, длинная лебяжья шея, на которой яро бился синевой живчик…

Изящество и тлен.

Острие кинжала коснулось пульсирующей вены, просвечивающей сквозь алебастр кожи. Агата застонала, подаваясь навстречу лезвию. Смородский вовремя отвел руку, оставив на шее вдовы лишь неглубокий надрез, при этом ни на миг не замедляя движений. С каждым рывком он все глубже погружался в нее, жадно хватал пальцами лицо и шею, иступлено кусал тонкие губы.

Белые бланманже полных грудей вздымались и опадали, когда он сгреб одну в горсть, прочертив тяжелым лезвием алую полосу через ребра. Все ниже и ниже, где плоский живот был испещрен латинским алфавитом – мировым змеем, окольцевавшим аккуратный пупок. И стоило кинжалу коснуться букв, выведенных чернилами под кожей, как те пришли в движение, начав вращаться против часовой стрелке. Смородский почувствовал, что вот-вот, через секунду удовольствие достигнет своего пика, и он…

– Пора!

Смородский грохнулся на пол, скатившись с шелковых простыней, не успев излиться семенем. На этом ложе для троих он стал вдруг лишним… Оттолкнувшая же его Агата резко сдернула простыню с третьего безмолвного участника действа.

Мумия с покрытой блестящим лаком иссушенной плотью – результат трудов придворного гоф-медика Выводцева. Руки умельца сотворили настоящее чудо, сохранив не только тело и пергаментно-желтую кожу целыми, но и закрепить его мужское достоинство в вечном состоянии полной «готовности». Смородский, шумно глотая слюну неудовлетворенной похоти, наблюдал за тем, как Агата оседлала останки своего мужа, как терлась своим телом об лишенную жизни плоть. Ни в третий, ни в десятый раз ему не удавалось привыкнуть к этому зрелищу. Губы молодой вдовы скользили по застывшей маске мертвого лица, а широко раскинутые бедра оплели его торс. Миниатюрная ладонь мимолетно скользнула промеж ног, вишнево-темные капли измазали пальцы.

Смородский каждый раз не мог оторвать взгляд от «сеанса». Вдова Ростовцева была верна ему и в его посмертии. Вот оно – настоящее чудо, та грань, заглянуть за которую он пытался столько времени, собирая по крупицам обрывки тайного знания. Мертвец поглощал кровь, точно изголодавшийся упырь; она впитывалась в его кожу насухо, не оставляя и следа. Каждая капля багряной нитью соединяла душу Ростовцева с телом супруги, сшивая воедино два мира – живых и мертвых, – на несколько мгновений.

– Иди… иди сюда… иди ко мне, – позвала его Агата.

Смородский на коленях подполз к ней сзади, положил ладони на плечи, ощущая кончиками пальцев покалывания сотни крошечных игл. Татуировка с живота разбежалась по всему телу, буквы меняли размеры и очертания, проносились иссиня-черными дельфинами под кожей на шее и спине, складываясь в слова с такой скоростью, что рябило в глазах. Обрывки фраз, строки из священного писания, мольбы о помощи и богохульные насмешки, написанных разными почерками множеством рук, скребущихся с той стороны. Рук тех, кто хочет, чтобы их, наконец, услышали.

– Читай! Скорее!

Агата издала громкий сладострастный стон, связь оборвалась, но буквы стекались чернильными потоками между худых лопаток, образуя фразу; всего два слова, адресованных лично Смородскому:

«Боль открывает…»

***

В их первую встречу в доме Аксаковых Смородский остался до конца выступления, пока вдова Ростовцева выкрикивала предсказания одно за другим. Когда настал его черед, Агата приблизилась к нему на совсем уж неприличное расстояние, а когда та уселась ему на левое колено, почтенные дамы зафыркали от возмущения. В глазах же мужчин он прочел зависть. А вдова шептала:

– Бедный вы мой, бедный… Столько горя. Столько… м-м-м… отчаяния. Вы ни в чем не виноваты, дорогой мой. Она болела, тяжко болела, но не подавала виду. Дитя было мертво еще до рождения. Не мучьте себя, не изводите – почитай, она и не умерла, ведь и пожить на этом свете не успела вовсе. У малышки то и имени еще даже не было …

Единственный промах Агаты. Ведь Смородский отчетливо помнил: когда Софья пихала сосок в перекошенный ротик погибшей еще в утробе дочери, она шептала:

– Кушай, Лизонька, кушай, а то не вырастешь…

Лизонька действительно не выросла. Когда маленький трупик начал издавать запахи, а прислуга начала шептаться – теперь и за пределами дома, Лизоньку пришлось у Софьи отнять. Смородский в слепой надежде уповал, что, побывав на похоронах собственной дочери, супруга осознает, смирится. Он готов был к любой истерике, любому припадку. Но не к тому, что Софья набросится на могильщиков, одного едва не лишит глаза, а после начнет ногтями разрывать свеженасыпанную землю…

– Бедный… Ну ничего-ничего. Боль уйдет. Все уйдет, станет неважным, ненужным… Нужно лишь…

И после того, что Агата прошептала ему на ухо, Смородский послушно высидел весь сеанс; застыл недвижный в бархатных объятиях кресла, когда гости начали расходиться. Однако он заметил, что и молчавшие доселе люди в сером не покидают своих мест. Кто-то замер в кресле, другой выглядывал в окно на стылые воды канала, прочие – разбросаны по всем концам огромной залы, немые истуканы, ждущие некоего тайного знака. Наконец, остались лишь они – загадочные гости в полушинелях, Смородский и Агата Ростовцева, прелестная вдова зажиточного дворянина.

– Ну что же вы, Дмитрий Владимирович, – обратилась она с широкой улыбкой к молодому предводителю, с которым Смородский столкнулся у выхода.

– Мы ждем ваших указаний, Агата Николаевна, – ответил он слегка дребезжащим безжизненным голосом. – Давно у нас не было вестей… оттуда.

Но Агата дернула подбородком, указывая на дверь, и странная процессия безропотно удалилась, оставив Смородского с вдовой наедине…

Их связь, болезненная и сумасбродная, полная фантомов, принесла ему много новых знаний, став запретным плодом, надкусив который, он ступил в настоящую тьму, и начал таять в ней, погружаясь все глубже и глубже.

Аристократка по рождению из обедневшей дворянской семьи, чтобы выбраться из нищеты вынужденная выйти за годившегося ей в отцы Ростовцева. Невинность беспечной юности Агаты были обращены им в лазейку, в способ лучше постигнуть запретный мир духов. И в скором времени эта хрупкая девочка стала постоянным участником запретных таинств, широко известная в оккультных обществах Петербурга еще до кончины мужа… мужа убитого руками Агаты по его же собственному приказу. И главным наследством молодой вдовы стали не земли или суммы в банках, не векселя, и не положение в обществе.

Наследием стала связь. Тонкая кроваво-красная нить между двумя сердцами. Связанные Адом навеки…

***

Когда Агата сползла с забальзамированного тела мужа, став вновь к нему безразличной, Смородский спросил ее об увиденном послании.

– Он давно говорит мне… о тебе, – ответила та. – Говорит, что ты готов.

– Готов? К чему готов?

– Сделать следующий шаг. Увидеть изнанку привычного мира.

Агата достала из туалетного столика небольшую золотую шкатулку, внутри которой оказался кожаный кисет. Аккуратно почерпнула длинной аптечной ложкой горстку темного порошка и поднесла к ноздрям Смородского.

– Это пыльца редкого голубого лотоса, – пояснила она. – Муж купил его много лет назад у желтолицых монахов в горах Тибета. Говорят, он способен спасти от любого, даже самого страшного яда, но берет плату самым ценным, что есть у рода человеческого – плату временем.

Смородский помнил только одно – как начал падать в бездну небытия, а та пестрым цветком раскрывала свои лепестки ему навстречу, один за другим, без числа. Лихорадочный цветастый водоворот образов и воспоминаний закрутил его в сумасбродных объятиях. Детство, похороны отца, потеря первенца и душевная болезнь жены – эти болезненные воспоминания перемежались картинками-фантасмагориями из событий и мест им никогда доселе невиданных.

Вдруг все оборвалось, и…

Пала тьма.

Очнулся он от прикосновения плохо струганых досок к обнаженному телу. По затхлой вони и сырости удалось понять, что разместили его в закопченной до черноты бане для прислуги Ростовцевых. Смородский был один, окруженный непроглядною тьмой, лишь дышала холодом погасшая каменка. Попытки пошевельнуться, позвать кого-то или хотя бы сомкнуть веки остались бесплодны. Так он и лежал, таращась в темноту, то погружаясь в муторные и невыносимо-яркие сновидения с открытыми глазами, то пробуждаясь в беспросветном мраке.

Время от времени приходила вдова. Смородский узнавал ее по аромату духов и шелесту сорочки. Сам он лежал, как мертвый, парализованный привезенным Ростовцевым диковинным дурманом.

– Бедный ты бедный… Поверь, другие способы усмирения плоти еще тяжелее. Уж я-то знаю, – шептала Агата.

И подносила к его ноздрям очередную порцию отнимающей волю пыльцы. Не в силах отвернуться, Смородский машинально совершал вдох и словно проваливался сквозь доски пола в какую-то очередную баню под первой, а за ней в следующую и в следующую – с каждой крупицей дурманящего порошка. Будь он способен двигаться – наверное бы попытался выбить трухлявую дверь бани. Или напасть на Агату, свалить ее с ног, прижать к полу и, схватив за горло, выдавливать пальцами дыхание, покуда та не присоединится к мужу на супружеском ложе. Но вместо этого Смородский просто лежал, ощущая, как телесные его жидкости истекают через все поры и отверстия, как он истлевает, точно муха, попавшая в засаду меж оконных рам. В какой-то момент его глотка высохла настолько, что каждый вдох причинял боль и царапал гортань, словно ружейный шомпол. Рассудок его мельчал, упрощался, экономя силы; стараясь прожить хоть на минуту больше. Наверное, поэтому, когда Агата в очередной раз вошла в баню, он даже не сразу узнал ее и с трудом внимал словам вдовы:

– Боль открывает. Это ключ, старый как мир. Я долго думала, как помочь тебе, mon cher. Даже заказала у одного мастера хитрое устройство – оно способно выдернуть все ногти разом. Или, наоборот, вытягивать их медленно-медленно, по очереди, но… Я понимала, что это все – пустое изуверство. Петруша подсказал мне. И, как всегда, оказался прав. Это почти невыносимо, но ты сильный. Отчаяние придало тебе сил, ты выдержишь…

В тот же миг об доски пола стукнулось что-то стеклянное. Агата вышмыгнула в приоткрытую дверь, впустив незваного гостя – луч света, который высветил смутно знакомый Смородскому предмет. Измученный ядами и голодом мозг выдал до боли простую и даже забавную мысль:

– Банка в баньке. Банька в банке. Баба в баньке. Банка в бабе...

И так долго крутил он в голове эту фразу, переставляя местами слова, буквы и звуки, пока сам не забыл, откуда в его голове возникла этакая навязчивая бессмыслица, обернувшаяся со временем в совсем уж ничего не значащий непрестанно повторяющийся огрызок – «бобок-бобок». А потом нечто мягко коснулось его бедра. Осторожно, словно изучая. Затем еще одно прикосновение, но уже с иной стороны. Невидимые паучьи лапы щекотали кожу, пока их обладатели карабкались на бездвижное тело Смородского. Они сновали по телу вниз-вверх, лаская его выпуклыми брюшками. Пока один из пауков по-хозяйски не забрался на лицо несчастного. Скосив глаза к подбородку, Смородский с ужасом разглядел как крошечная тварь задумчиво перебирает лапами, точно принюхиваясь к добыче. Животный ужас захлестнул все его естество, и он сумел побороть на один миг действие наркотика, что обернулось чудовищной ошибкой. Мышцы шеи резко сократились, и паук резко атаковал в ответ, укусив Смородского в шею. Сразу же его сородичи набросились со всех сторон, впиваясь в человеческую плоть.

Яд прокатился по жилам, выжигая нутро каленым железом. Мускулы Смородского начали сводить болезненные судороги, швыряя его по полу, точно опавший лист на ветру. Казалось, желудок поменялся местами с легкими, а одичавшее сердце ломилось ребра, норовя проломить грудную клетку. Смородский закричал, но боль нарастала с каждой секундой, захлестывая мысли животными инстинктами, пока не обернулась для него целой Вселенной. И ничего не осталось, кроме нее. То была боль оживления только что народившегося существа. Все вокруг было болью, и он сам стал ею и плавился в ней, теряя границы человеческого. Нескончаемая череда рождений и смертей; заскорузлый гордиев узел прошлого, настоящего и будущего, пропитанный насквозь кровью да болью.

Последней мыслью, молнией, озарившей гаснущее сознание Смородского, были слова:

«Боль открывает…»

И всякий раз, когда казалось, что страшнее и невыносимее уже некуда, новый удар сердца запускал очередную волну, разгоняя яд по жилам, и в каждую частицу его сущности вливалась новая порция страдания. Но худшее заключалось в том, что действие пыльцы постепенно слабело, приводя тело Смородского в хаотическое, судорожное движение, сродни агоническим конвульсиям; от этого притихшие было пауки вновь вонзали свои ядовитые хелицеры, наполняя сызнова его вены раскалённым металлом.

Вдова не приходила боле с новыми порциями спасительной пыльцы, и уже сам Смородский, обессиленный, ползал по дощатому полу, собирая занозы, звал, молил, скрёбся в дверь в надежде, что Агата сжалится и принесёт-таки дозу забвения, что помогла бы сделать боль хоть на йоту терпимее. Но та не являлась, и всё тело Смородского горело; чувства обострились до предела, превращая в первобытного зверя, повинующегося только темным инстинктам. Память прошлых поколений окутала все его существо, возвращая в те древние времена, когда предки человека ютились у слабого, неспособного побороть тьму снаружи, огня. Тысячи лет пролетели в один миг, тысячи лет безраздельного страха. Пока едва тлевший фитиль сознания Смородского не задуло чьим-то леденящим дыханием…

Мозг купался в самой изысканной и невыносимой отраве, из порождённых матушкой-природой, пока сам он проваливался из одной тьмы в другую – ещё более чёрную, и в третью, такую тёмную, что не было в ней даже звуков, а за ней – в следующую, где исчезали все прочие чувства. И, наконец, когда более ничего не осталось от тела и разума, когда он растворился целиком в пустоте и слился с нею, в эту мёртвую тишину проник нежный шёпот вдовы:

– Теперь, mon cher, ты увидишь…

Смородский, ослеплённый сперва яркой вспышкой, оказавшейся лишь тусклым мерцанием свечи, не сразу смог понять, где верх, где низ, и где кончаются пределы его собственного тела, и как вновь обрести над ним власть. Но вот зрение возвращалось, сквозь режущую боль нестерпимого света он увидел на ладони левой руки нечто истинно омерзительное: восемь изогнутых лап, жирное брюхо и жуткие челюсти. Казалось, он мог различить, как на крохотных клыках чудовища пузырится яд. Не раздумывая ни мгновения, он с размаху ударил другой рукой.

Лезвие, появившегося невесть откуда кинжала, смяло паука; острие прошло прямо сквозь в красное пятно в форме песочных часов – печать, оставленную самой смертью на одном из любимых своих творений. Кинжал пробил ладонь и вонзился в пол на добрые два сантиметра – так силён был удар. Истомлённое ядом тело едва ли ощущало такие мелочи, как сталь, пронзившая плоть, и потому Смородский лишь изумился необычному предмету, пробившему его руку. Затем он, собрав все силы, выдернул кинжал, чей облик пробуждал болезненно-сладкие воспоминания близости с Агатой. Крови не было. Вместо неё в ране-стигмате, раскрывшейся кровавым бутоном, клубилось небытие – точно такое же, как в опустевшей глазнице Колетт Лефевр. И в этой тьме что-то... нет, не жило – обитало.

Вдова помогла ему подняться; он едва держался на ногах, но бурлящий внутри восторг придавал сил – ему удалось! Получилось!

Агата мягко подтолкнула его в спину, направляя к нестерпимому свету.

– Иди и смотри!

***

Смородский брёл по улицам родного Петербурга, не узнавая привычных улиц. Ноги едва волочились по мостовой, а та, петляя змеей, пересекалась с дорогами, на которые живым нет хода. Границы между привычным и невидимым стерлись, и через дыру в ладони взору его открывалась иная сторона всего – тлен и гниение правили тут бал, но была в том разложении и дивная притягательность для его изувеченной души.

В грязных трущобах, где некогда под покровом ночи потрошили спешащих к очагу блудниц, те вновь открывали перед ним свои истлевшие утробы, сияющие мёртвой, бескровной плотью; манили, источая гной и слизь, звали, точно сирены, его в свои лишенные теплоты объятия.

Матросы пировали сгоревших кабаках: обуглившиеся до черноты кости, покрытые ошметками плоти; чокались и пили, смеялись и бросались в драку, сухо трещали черепа-кубки, наполненные до краев смешанным с ликвором вином. Безумная попойка, лишенная смысла и срока.

Студенистые, походившие на выброшенных медуз груди безутешных матерей вскармливали черным молоком склизких зародышей, чьи жизни заканчивались, не успев начаться, в руках жестоких повитух-душегубиц.

Поднимая взгляд, Смородский наблюдал, как горделиво парят над валом кронверка Петропавловской крепости декабристы, не касаясь ногами земли, и брюки их топорщились гротескными изгибами застывшей навеки «ангельской похоти». При виде коллежского советника они шутливо отдавали честь.

Плыли в своих лодках-гробах, мертвецы с размытого наводнением Смоленского кладбища, и усопшие кокетки игриво дразнили своих истлевших спутников, поигрывая веерами, а прочие перекидывались в «фараона», используя крыши собственных гробов на манер карточных столов; махали Смородскому, зазывая его в игру.

Подле Аничкова моста, собравшего полный невод самоубийц, белокожие раздувшиеся русалки с выеденными раками глазами резвились в бурлящих водах канала, умоляя присоединиться к ним, и коллежский советник едва было не перегнулся через перила, но, отведя ладонь, вовремя опомнился – внизу ждала лишь хмурая гладь Невы.

В окнах Михайловского замка мелькали кружащиеся в танце силуэты бессчетных фавориток, тела их рассыпались в прах и вращались в посмертной кадрили песчаными вихрями диких степей, а после – собирались вновь в объятиях очередных кавалеров.

В Летнем саду под чернеющими остовами деревьев восседали на мраморных скамьях знатные дамы в кринолинах и прислоняли к вытекшим глазам лорнеты, чтобы получше разглядеть Смородского, шелестом листьев обмениваясь друг с другом безнадежно устаревшими сплетнями.

На Сенной площади, среди грязи и блуждающих теней, Смородский увидал сцену, столь противоестественную и сумасбродную, что залюбовался поневоле – синюшные и высушенные, как тарань, мертвецы водили хоровод-ручеек. Женские фигуры с изъеденными болезнью телами, но сохранившие тусклый отблеск былой красоты, касались друг друга, безгубые рты шевелились, шепча запретные слова, наполняя воздух дурманящей похотью. Одну из них поддерживал мёртвый кавалер с размозженным черепом, мозг его превратился в мертвенно-серую кашу, но руки цепко обвивали обнажённые плечи спутницы. И звенел смех мертвецов, полный счастьем смерти, проносясь над этим содомом…

Орошали кровавым дождем плац казарм Семеновского Полка запоротые насмерть уланы, продолжавшие и в посмертии охаживать друг друга гибкими шпицрутенами: суровые лица искажены гримасами, но не боли, а сладострастия. Переплетались в противоестественных объятиях усопшие монахини Смольного, сливаясь единым живым полотном и давая выход той страсти, что не осмеливались признать при жизни.

На подмостках Большого театра, что на Карусельной, на потеху толпе задушенная балерина штурмовала ногой подставленный зад какого-то шута, и тот истекал собственными внутренностями через рот. Смородский то и дело отнимал руку от лица и смотрел сразу на две стороны одной картины – той, где Жизель отвергает Ганса, и той, где Ганс смиренно примеряет на себя роль ее туфельки. Он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, глядя вокруг себя – так жалко и смешно смотрелись чопорные и скучные, все как один, живые зрители на фоне беспрестанно веселящихся мертвецов.

Соблазнительно блестели ледяною коркой стопы замерзших насмерть сирот вдоль Фонтанки. Маняще звали шепотки в садах старого Строгановского дворца. Сводили с ума зовущие, распахнутые от похоти рты, прораставшие прямо сквозь стены на Шпалерной улице. Сипло обещали усладу перетянутые удавками глотки; переломанные пальцы раздвигали в стороны сокровенные складки мертвенной плоти; стонали в экстазе поедаемые червями замертво.

Петербург тонул в симфонии разврата и упадка, захлебывался реками свертывающейся крови и стылого семени; возвышался над всем этим великолепием, склонив главу Александрийский столп – обелиск из освежеванного мяса в самом сердце бойни. Каналы пульсировали от наполнявшей их неживой, но шевелящейся массы, а прямо на Дворцовой площади дохлый конь с раздувшимся брюхом седлал необъятный зад багроволицей дамы, в которой Смородский не без труда распознал…

– Государыня-матушка!

И грянули разом истерзанные атланты в Зимнем, вскричав громогласно: «Аллилуйя!»

Но все те невероятные, немыслимые зрелища так и оставались лишь горячечными фантомами, и Смородский, в отчаянии и невыносимом томлении, жадно вглядывался в демонстрируемые ему картины бесконечного торжества мертвенной плоти над тленом, но не мог ни коснуться их, ни откликнуться на призывы мертвецов, оставаясь по эту сторону троп ушедших – в роли завистливого, истекающего жадной слюной наблюдателя. Ненасытное томление жгло душу, словно адский огонь; сердце билось тяжело и беспокойно. Отчаявшись, он вернулся к дому Аксаковых, терзаемый малодушной мыслью рухнуть в ноги Агате с мольбой избавить его от этой жестокой насмешки, самой изощрённой из пыток – права видеть, но не иметь шанса коснуться.

«Неужели вот наказание мое? – думал он. – Видеть и не прикасаться, жаждать и не насыщаться?»

Знакомая компания в полушинелях, во главе со своим свинцовооким предводителем, почтительно расступилась, пропуская его в опочивальню Ростовцевых. Агаты он внутри не обнаружил – его ожидал лишь мумифицированный труп графа, жалкий и нелепый в сравнении с бесконечно счастливыми и свободными мертвецами по ту сторону плоти. И тут покойник заговорил – звук доносился не от тела, а словно исходил из уст невидимого чревовещателя, сокрытого от чужих глаз в ране на ладони Смородского:

– Смотри! Смотри внимательно!

Смородский поднёс ладонь к глазу, и вместо супружеского ложа Ростовцевых увидел иные картины: юношу с тяжелым взглядом старика из залы этажом ниже. В отличие от прочих, увиденных в прореху между мирами, он выглядел живым – по щекам гулял лихорадочный румянец, глаза горели странным блеском. Видение казалось размытым, едва различимым, но по ограде с позолоченными копьями и белеющими вдалеке мраморными статуями Смородский узнал ворота Летнего сада. Послышались выкрики невидимой доселе толпы: «Ура государю!», «Слава Александру Освободителю!» Самого императора не было видно, но сердце Смородского забилось чаще, когда он заметил, что юноша приникает к решётке ограды, подобно пылкому любовнику, и извлекает из-под полы плаща охотничий двуствольный пистолет, направляет его вперёд. Целится. Спускает курок.

Видение сдуло выстрелом; издалека донёсся тяжкий вздох толпы и крик стрелка, сбитого с ног охранителями государя. По телу коллежского советника пробежала дрожь от понимания, что за откровением одарили его тропы мёртвых – знанием о будущем покушении на императора.

– Подойди! – скомандовал труп Ростовцева, не открывая рта. – Ближе!

Смородский подчинился. Голос, исходивший из раны на его ладони, был едва слышен, и он, словно желая призвать покойника к молчанию, накрыл своей рукой его лицо. Но вопреки препятствию, голос раздался громче:

– Я знаю, чего ты вожделеешь. Тайного умения шагать между мирами, ступая по тропам ушедших. Путник с горячей кровью… я одарю тебя этим. Способ мне известен.

– Смерть? Мне нужно…

– Всему свое время. Как дитя недоношенное будет ущербным и слабым, так и мертвец, ушедший прежде отмеренного срока, станет жалок и убог. Есть иные двери. В обход законов природного естества.

– Какие? Откройся мне, молю!

– Услуга за услугу, ваше высокоблагородие. Услуга за услугу. Храбрые мужи, выжидающие за стеной моего приказа, увы, глухи к языку мертвых. Лишь Агата слышит слабое эхо этих слов. Мне нужен ты, Аркаша. Только ты поможешь нам всё устроить...

От услышанного сердце Смородского ухнуло в бездну. «Всё устроить» – ему предлагали принять участие в заговоре против самого государя-императора. Безумие! Но самым страшным являлось то, что внутри своей трепещущей душонки он уже заведомо согласился на любые условия – лишь бы получить намёк, как протиснуться всем своим эфирным существом сквозь кровоточащий разрыв на левой руке. Он внимал, внимал каждому слову Ростовцева, как радивый ученик внемлет слову учителя.

Когда Смородский наконец вышел из опочивальни в общую залу, мятежники встрепенулись. Теперь он знал все о каждом из них: кто как зовётся, какие роли исполняет и какую часть плана вынашивал. Худощавого, всегда напряжённого юношу с лицом мученика звали Михаилом Андреевичем; он отвечал за изготовление фальшивых документов. Насупленный здоровяк с всклокоченной бородой – Илья Головатов, занимавшийся доставкой оружия. И, конечно, ему было известно все о Дмитрии Каракозове – том самом свинцовооком юноше, двоюродном брате Ишутина, лидере группы «Ад», которому предстояла роль великая и роковая.

План «Ада» был прост и жесток: всего лишь одним метким выстрелом обезглавить монархию. Гибель царя послужит сигналом для всех революционных кружков – выйти из подполья и посредством восстаний, стремительно перерастающих во всенародный бунт, совершить переворот, захватить телеграфы и фабрики, установив тем новый порядок. «Кто был ничем, тот станет всем». Сомнений в успехе у Каракозова не было – их тайный покровитель не оставил приспешников-революционеров даже после смерти; напротив, смерть Ростовцева являлась частью их общего плана. С той стороны он мог узреть несравнимо больше. Но в одном граф просчитался: посмертное всеведение оказалось почти бесполезным, когда дело касалось деталей. Послания, передаваемые через Агату, искажались, путались, терялись по пути в мир живых, и им приходилось довольствоваться лишенными подробностей крохами.

Так было, пока ряды «Ада» не пополнил Смородский.

Склонившись к запечатанным смертным тленом устам Ростовцева, он внимал настойчивому шёпоту:

– Я патриот своего отечества, Аркадий Константинович. И если во благо его следует совершить преступление против помазанника Божьего – быть тому. Ты видел, что ожидает нас на той стороне. Рассматривай деяние это не как убийство, а как дар. Благо малое во имя блага общего. Поклянись, что поможешь нам, Аркадий Константинович. Дай самую страшную клятву – честью, кровью, Господом Богом поклянись, и тогда я открою тебе последнюю истину. Помни: жизнь быстротечна, лишь смерть постоянна. Ты подготовил тело и душу, закалил их в горниле страдания; обрел и скважину от нашего мира, но осталось последнее – любому замку надобен ключ…

– Клянусь! – послушно выдохнул Смородский.

Подгоняемый нетерпением, бурлившим в каждом мускуле, он, не перекинувшись ни единым словом ни с кем, спешно отбыл в губернскую канцелярию, что на Исаакиевской площади. Казалось, каждый шаг, каждое решение вело Смородского к осуществлению страшного намерения. Не успевая ужаснуться тому, что творит, коллежский советник применял все накопленное за время службы влияние, весь собранный за годы покровительства игровых домов и борделей компромат, чтобы по ниточке, по крохе, по кусочку составить план покушения, объединяя его с увиденным через прореху в собственной ладони. Где-то достаточно оказалось тряхнуть старым карточным долгом; кто-то дорожил своей репутацией сильнее, чем безопасностью государя – никто не хочет, чтобы домашние представляли главу семьи в обществе продажных ампутантов. А с иными сошками помельче достаточно было рявкнуть, указать на их место, и те в пароксизмах чинопочитания готовы были едва ли не исповедаться Смородскому.

Все это Аркадий Константинович провернул за три дня. Мог бы и быстрей – если бы совсем отказался от сна и еды, но измученный организм вскоре предъявил все векселя, так что в один из дней Смородский просто-напросто уснул в собственном кабинете.

Но вот, вскоре, все было готово.

– Четвёртого дня четвёртого месяца, в четыре часа пополудни, государь-император будет прогуливаться по Летнему саду в сопровождении племянника и племянницы, – излагал он собравшимся кружком ишутинцам. – Под конец прогулки он направится к карете, что будет стоять у самой ограды. Стрелку нужно лишь затеряться в толпе и, выгадав момент, выстрелить промеж прутьев решетки.

– А потом? Что станется со стрелком? Это тебе ведомо? – спросил Михаил Андреевич.

Смородский смолчал, и ишутинцы переглянулись, подспудно истолковав его молчание, как верную погибель.

И тут тишину нарушил Каракозов:

– Значит, таков удел освободителя. Такова будет его жертва ради целого народа. Ну тогда мне и стрелять.

Коллежский советник кивнул – все сбывалось само собой. Больше от него ничего не требовалось. Молодые люди принялись горячо обсуждать предстоящее покушение – вполголоса, по привычке, ведь у стен есть уши. «И не только уши», – усмехнулся про себя Смородский.

Выйдя из дома Аксаковых, Смородский уже не думал о судьбе государя — ключ, который он искал столько лет, теперь был у него в руках. Оставалось лишь повернуть его в замке. С Агатой он прощаться не стал — после всего она казалась ему омерзительной и постылой, словно мёртвая туша. В каком-то привычном смысле она стала для него неодушевлённой, неподвижной, как и положено предмету, лишённому души. Та сторона звала его, манила. Дорога на тропы ушедших для Смородского начиналась в родном поместье, где он не был более десятилетия – с тех пор, как похоронил нерождённую дочь.

Поймав карету, он плотнее закутался в сюртук и уставился в окно. Теперь он знал, что надлежит делать. В голове крутилось волчком последнее наставление Ростовцева:

– Живому должно сочетаться с мертвым. Надобен проводник…

***

Мелькали за окном болотистые леса, покосившиеся могильные кресты редких сосен вместо путевых столбов. Сизое небо набухало рубцами вызревающих молний. Мрачные, затхлые места. И мысли Смородского были под стать – куцые обрывки старых воспоминаний, полные горя и тревоги. Редкие пестрые заплаты радостей, скрывались под губительным саваном страданий и желчной горечи минувших лет. Похороны отца и знакомство с Софьей, миг, с которого жизнь, как ему казалось, обернулась сказочным сном: помолвка, предложение, свадьба. Первая совместная поездка на воды. Беременность жены и счастливое ожидание, полной житейской суеты.

Но та ночь ударом ножа рассекла на части радужный холст. Роды не разрешались двое суток, Смородский бегал вместе с дворовыми, точно вся эта суета могла помочь супруге или ребенку. Уездный врач лишь бессильно разводил руками, по старой памяти помог бывший сослуживец отца – вызвал из столицы известного мастера акушерской науки. Тот боролся еще день и ночь, Смородский плохо помнил те мучительные минуты, рассудок его был замутнен бессонным бдением. Силы покинули его после полуночи, когда он, отослав прислугу, прикорнул прямо под дверью в спальню, где металась в болезненном забытьи жена. Провалился в глубокую и теплую тьму с головой, глухой к внешнему миру. Только одно ему приснилось – крик младенца.

Когда же врач, вытирая руки, вышел к нему, пряча глаза от встречного взгляда, Смородский все сразу понял. Туго натянутая нить внутри оборвалась с громким щелчком. Лопнуло, отмерло, пробежало двумя влажными полосами по враз посеревшим щекам. А дальше был надрывный крик жены, больше походивший на рев попавшего в капкан дикого зверя. И ее горячечный бред – мол, ребенок родился живым, она слышала, точно слышала крик. Врач только пожимал плечами, да извинялся. Дал ей какие-то капли, от которых она сделалась пустой и безразличной. Потом похороны на фамильном кладбище крохотного гробика. Синий бархат обивки, голубой атлас подушек, белый лен рюшей и чепца. В памяти его каленым железом осталась отметина, губы до сих пор помнили прикосновение к холодным пальчикам на малюсенькой ручке…

Софью же обуяла мания, ей мерещился заговор, что дите убили сразу после рождения. Рассказывала каждому встречному, что слышала крик малышки. Смородский начал невольно избегать ее, отдаляться, даже уехал по делам в Петербург, откуда спешно вернулся, узнав про неудачную попытку самоубийства Софьи. Рыдал, стоял на коленях, целовал руки и просил прощения, но она уже не слышала его слов. Началось ее путешествие в поисках душевного исцеления, целая вереница врачей, которая закончилось для обезумевшей матери крохотной комнатушкой в Обуховской больнице. Смородский навещал ее первое время раз в месяц, а потом все реже и реже, образ жены связался в голове с пережитой трагедией, а сладкая жизнь полная разврата и сластолюбия дарила спасительное забвение и если и не лечила душевные раны, то хотя бы позволяла ненадолго о них забыть…

Поместье за прошедшие годы пришло в упадок. Дом детства умер, и теперь пустые глазницы выбитых стекол провожали карету. Кучер остался ждать неподалеку от часовни, а Смородский же, закинув на плечо нехитрый инструментарий землекопа, побрел через погост, в поисках безымянной могилы. Он нашел ее не сразу, приметы в большинстве своем стерлись из памяти, выручил надгробный отцовский крест – массивная глыба мрамора белела в наступающих сумерках…

Лопнули гниющие доски, обнажив истлевшие кости, покрытые обрывками ткани. Крохотный цветок детского черепа – с открытым родничком, – взирал на отца с осуждением, когда тот доставал останки из гроба, прижимая к груди и баюкая, словно прося прощения за прошлое и грядущее. Затем скелет малютки был завернут в плотную ткань. Замах мотыгой, хруст и треск, точно ломались сухие ветки. От каждого удара тело Смородского сотрясалось, по щекам катились слезы.

Никогда раньше Смородский сам не топил печь, и едва не задохнулся насмерть, когда дым повалил в гостиную заброшенного поместья. Кое-как справившись с «голландкой», он поставил котелок на огонь и высыпал содержимое свертка внутрь; залил водой напополам с заранее заготовленным уксусом. Когда жидкость вскипела, Смородский нервозно усмехнулся – он, коллежский советник, корпит над котлом с детскими косточками точно сказочная ведьма.

За следующие двое суток он еще не раз предавался то приступам неконтролируемого смеха, то сотрясался от рыданий. Посмотреть на собственный дом сквозь ладонь – чтобы увидеть почивших мать и отца, и уж тем более – чтобы разглядеть, наконец, тень, поселившуюся в уголке глаза, он не смел. Так и сидел напротив голландки, не забывая вовремя доливать смесь из воды с уксусом взамен выкипевшей.

Серым промозглым апрельским утром Смородский все же прикорнул. Снилась ему инспекция в очередной дом терпимости. В бессмысленном шествии по заведению его сопровождала беспокойная мадам, достававшая ассигнации из декольте одну за другой, но Аркадий Константинович гордо отказывался от взятки, набивая себе цену. Зайдя наугад в комнатушку, на постели он увидел девчонку – от силы лет пяти в помойном каком-то платьишке. Она лепетала что-то на своем детском языке – про «мамасю», которая «похолонила». Движимый странным порывом, Смородский схватил дитя и ринулся прочь из злачного места, принялся петлять по грязным коридорам, но не находил выхода. Вдруг он почувствовал, как что-то коснулось его паха. Опустив глаза, Смородский увидел, что девочка улыбается. И это была не детская улыбка, нет, это было нахальное лицо камелии из француженок. Маленькие пальчики умело щекотали мужское естество коллежского советника.

– Перестань! – выдохнул он в омерзении, но та не прекращала. – Хватит!

И тогда ребенок рассмеялся. Хохотал на все лады так, что вместе с ее маленькой грудкой сотрясались стены борделя, а ручка ее все не прекращала свои мерзости.

– Перестань! Хватит! А-а-а, проклятая…

В страшном порыве Смородский замахнулся и саданул со всей силы детским тельцем об стену. А потом еще раз, и еще. Но смех не прекращался, проходил губительной вибрацией через все его существо, и Смородский колотил и колотил девочку об стены, а та напоминала уже не ребенка, а скорее сверток. В какой-то момент из свертка с сухим стуком выпало что-то и покатилось по полу. Приглядевшись, Смородский увидел выбеленный временем и червями детский череп с раскрывшимся бутоном незаросшего родничка…

И проснулся. В котелке булькало нечто бурое, неоднородное, похожее на дурно сваренный кисель.

Остудив получившееся варево на утренних заморозках, Смородский вдохнул из бутылька с эфиром – чтобы не потерять сознание от боли. Вставил в глотку специально заготовленную воронку и, закрыв глаза, принялся вливать в себя сваренные останки собственной дочери… Кислота жгла пищевод, а мелкие, недоварившиеся осколки костей наждачкой скребли по небу, но он смиренно осушал предназначенную чашу. Больше не наблюдатель, нет, а усталый паломник, бредущий к источнику исцеления. Он чувствовал, как внутри него расступаются ребра и требуха, открывая проход прямо через тело Смородского…

– Отец!

Плоть и кости стали мостами и дорогами, по которым он шагал, обгоняя ход времени; карабкался по остроконечной лестнице позвоночника, растворялся в едкой кислоте желудка, переправлялся через буйные потоки вен. Его растирало в мелкую пыль жерновами зубов, крутило вихрем в мехах легких, сдавливало толщей сердечной мускулатуры. В конце он исповедался в костнице собственных ребер, и выпрастывался в беззвездную пустоту космоса кишечником, чтобы вернуться обратно в плен тела. И с каждым разом от нее оставалось все меньше. Все то немногое, составлявшее суть Лизаветы, успевшей отметиться лишь единственным криком, обращалось в небытие – такова была плата за переход. Душа дочери, ее право на посмертное существование в обмен на шаг за грань. Единственное утешало Смородского – что среди толп мертвецов, сросшихся плотью в бесконечной похоти, ему не встретятся полные немым укором глазенки. Запоздалое осознание пронзило подобно стилету: не грехом манили его дороги ушедших, но искуплением, которое он продал так задешево.

Теперь Смородский, будучи полноправным участником дорожного движения не был ограничен ни пространством, ни временем. Потусторонние вихри мотали его, точно былинку, и за что бы он ни пытался ухватиться – вместе с сорванными ногтями его уносило все дальше и дальше. Он то проваливался в последние дни Помпеи, глядя, как живое покрывается пеплом, и сплетавшиеся в сладострастных объятиях полюбовники сплавлялись друг с другом. То било спиною о ледяную скалу, пропарывавшую брюхо чудовищному, титаническому лайнеру, и он наблюдал сквозь обшивку – ведь на тропах ушедших нет препятствий ни глазу, ни сердцу – как замерзают заживо в ледяных водах Атлантики бедняки на нижних палубах и кочегары в отделениях. В попытке хоть как-то упорядочить мельтешение чужих завершившихся судеб, Смородский ринулся на звук и оказался лицом к лицу с Каракозовым. Громыхнул пистоль, растерзав лицо коллежскому советнику; тот закашлялся, а, когда дым рассеялся, Смородский обнаружил себя у Нарвских ворот в толпе грязных изможденных рабочих – в руках иконы и портреты государя. Крикливый поп подгонял собравшихся, толкал передовые речи. Все они шли вперед – к Зимнему и никто кроме Смородского не замечал, как на грязных рубахах распускаются кровавые цветы грядущих выстрелов. Очередной порыв ветра, и вот он взвился ввысь, видя, как на теле родной страны вспыхивают костры восстаний и раздается отовсюду скрип виселиц. Спешили на север полные людьми товарные вагоны, нареченные незнакомой фамилией.

С страшной силою ударившись оземь, Смородский поднял голову и едва не оглох от творящегося кругом ада. Безбрежные перепаханные снарядами поля усеивали тела солдат в грязных шинелях. Окопы, заполненные жижей крови и грязи, чавкали под ногами мертвецов. Стволы ружей были искорёжены, а вместо зарядов летели куски мёртвой плоти. Стальные каски солдат наполнялись кровью, и Смородский мог слышать, как черепа внутри них стучали, как деревянные ложки по кастрюлям.

Его протащило по развороченной земле и швырнуло на острую наледь. Громадный корабль из человеческих ногтей подобно насильнику втиснулся в узкий канал Невы, разорвав плеву льда и дал залп. В воздухе гремели незнакомые слова на мертвом языке, Смородский с трудом различал: «…ция …очих и крестьян!» Матросня и солдаты, путаясь ногами в волочащихся кишках шли на Зимний, целясь в небо остриями штыков. Петербург пылал, объятый красным пламенем. В глаза бросился Смольный: сквозь стены шедевра Джакомо Кваренги можно было видеть, как стонут истоптанные, поруганные и истерзанные штыками мертвые гимназистки, а прямо по их телам ходит одинокий солдат, чело которому заменял чайник. Голову же он нес в руках, и та жалобно стенала: «Дайте кипятку!»

Брат против брата, сын против отца, мать против ребенка, вчерашние друзья писали доносы, прельстившись наживой в тридцать сребреников. Сотни тысяч замерзали насмерть в глухих лесах, иные строили до изнеможения мосты и канала, прокладывали пути железных дорог.

Зарево революции обернулось испепеляющим пожаром.

Не в силах выносить такое поругание, Смородский отвернулся, но не было у него ни шеи, ни глаз, чтобы прикрыть их. Проносились перед глазами черные самоходные кареты, что, как в старых петербургских байках, прямо на улице хватали людей, а внутренности их оказывались в мясорубке, отчего мостовые окрасились в алый. Налетел ледяной ветер, все запорошило снегом, а тот обратился в пепел, которым дышали гигантские печи. Знакомый город сменил название, но не суть: смерть была повсюду. Истощенные полумертвецы стояли длинными очередями за пайком из собственной плоти, валил снег, а где-то в промерзших квартирах в кастрюлях варили ремни и собственных детей.

Знакомой вонью порока потянуло с перекрестка, и Смородский, сделав шаг, вновь пронесся сквозь десятилетия, и, хотя оказался в совершенно незнакомом месте, по оскверненным бессмысленными надписями амурам опознал родную Думскую, но совсем непохожую на то, что он видел ранее: яркий свет лился отовсюду, ослеплял. Упадок и уныние под личиной прогресса измазали собою лик Петербурга. В грязных подворотнях выгибались в страшную дугу мертвецы, лишенные вен; запертые в освещенных фиолетовыми лампами комнатушках разодетые прелестницы разрывали свои тела чудовищных размеров фаллосами, демонстрируя вываливающиеся кишки электрическим зеркалам. На окраине города блестели башни-гробницы из стекла и бетона, где прикованные к диковинным станкам усопшие, все как один с удавкой белого воротничка, как будто щелкали ногтями по столам перед собой, и ощущалось все так, будто каждый обитатель этого загробного отражения Петербурга был будто в рабстве у самого себя.

Наверное, по щекам Смородского там, в реальности текли слезы. Если и мог он это почувствовать, то лишь опосредованно. Лишенный телесности по ту сторону, он мог лишь безмолвно стенать от мучительного осознания: неужели же это – грядущее? Неужели все эти страшные картины, подобно ветвям, проистекают из его, Смородского, судьбы, из его решений? Аркадий Константинович был человеком смышлёным и, конечно же, никогда бы не дослужился до коллежского советника, если бы не умел рассуждать быстро и сводить факты воедино: нет никакого сомнения, что именно кончина государя-императора и повлекла за собой череду этих ужасов, коим не было ни конца ни края, и ветви этого кошмарного, увешанного костями невинных древа прорастают туда – в ствол пистоля в руках Каракозова, который Смородский едва ли не сам вложил ему в руки и направил в сердце императора.

Осознание это вновь выбило у него почву из-под ноги закружило-завертело, возя его брюхам по протоптанным бесчисленными стопами магистралям; провалившиеся внутрь себя глазные яблоки катались по двенадцатиперстной кишке, по которой ровным строем маршировали идущие на смерть – уже почившие и еще не родившиеся; крошились под ногами ступени позвоночника, и Смородский падал вниз – в бездну собственного крестца с миллионами ступивших на тропы ушедших безвозвратно. Невероятным усилием воли ему удалось зафиксировать себя в пространстве, собрать себя сызнова; повеяло гниющими досками, чадом стылой голландки и дном котелка с налипшим на стенки страшным костяным киселем. Но если «где» еще кое-как устаканилось, то «когда» все еще мотало из стороны сторону. Осознав, в каком моменте оказался, Смородский едва не вонзил пальцы в собственные глазные яблоки, но по эту его сути не было плоти – лишь бесконечное существование. И в этом существовании все-таки расслышал тот, казалось бы, приснившийся ему младенческий крик. А потом его прервала прижатая к маленькому ротику лекарская перчатка. И все существо Смородского вопило «Зачем?», да только тропы ушедших не держали тайн, а наоборот, потрошили их – точно мясник свиную тушу. И в надежно упрятанном в саквояже столичного доктора кошеле насмешливо шелестели ассигнации, еще хранившие на себе прикосновение графа Ростовцева – того самого, что порекомендовал злополучного эскулапа.

Наконец, вновь вывернувшись наизнанку и обретя себя, Смородский вывалился в привычную действительность, после чего долго орошал половицы бульоном из останков собственной дочери. Однако, ужас перед собственными деяниями – и грядущими их последствиями – не мог заглушить той малой надежды, что разгорелась на месте пробитой в сердце дыры. Шанс на искупление у Смородского все же был. Остановить Каркозова. Спасти жизнь императору. Спасти Отчизну.

***

Он вернулся в Петербург, вернулся в нужный миг, теперь для Смородского это был сущий пустяк. Не нужны были ни возница, ни повозка. Петляя по тропам, проваливаясь ногами сквозь тонкий трескающийся лед бытия, Смородский по неопытности заложил крюк через Красную Площадь, где выстраивались очереди на поклон забальзамированному покойнику. Зато удалось срезать через заставленный баррикадами Крещатик, где, подобно китайским прыгающим вампирам цзянши, толпы усопших скакали в безмолвии, теряя при каждом прыжке куски плоти, не в силах остановиться. Смородский проталкивался сквозь людские массы, и вот, сквозь ограду виднелась карета, рядом с которой стоял сам государь-император Александр II, простодушно махавший поданным. Выпав из небытия прямо в толпу народа у ворот Летнего сада, почуяв под ногами твердь, Смородский сразу заприметил проталкивающегося через зевак Каркозова. На словно высеченном из гранита лице горели холодным огнем глаза фанатика. Правая рука скрыта под полами шинели. Вот он подобрался на расстояние выстрела, замер взявшей след борзой. От ишутинца его отделяло два ряда зевак. Не в силах дотянуться до Каркозова, Смородский изо всех сил навалился на спину крестьянина, стоявшего поблизости – дернул за ниточки, прекращая то, причиной чему сам и стал. Не удержавшийся на ногах, возможно под хмелем, простолюдин, как и нужно было, едва не столкнул Каркозова наземь. Грохнул запоздалый выстрел, надсадный вопль ярости промахнувшегося и гомон толпы.

Дальнейших событий Смородский не видел. Разум его не выдержал, а тело взбунтовалось. Дорого обошелся ему путь из родного поместья в нужное место и нужный час. Когда гвардейцы крутили всех, кто попадался под руку, когда Каракозов вырывался, не успев сбежать с места неудавшегося преступления, Смородский прямо на мостовой сотрясался в чудовищном припадке. Глаза закатились, мысли кипели и бурлили в ставшем враз тесном котле черепа, а на посиневших губах повисла пена…

Пришел в себя Смородский только через пару дней, уже оказавшись пациентом Обуховской больницы, невольным соседом брошенной супруги. Полицаи забрали его вместе с прочими, но из-за состояния, в котором он продолжал пребывать и в казематах Третьего отделения, был переправлен на поруки врачам. Очнувшись на грязном матраце посреди холодного каменного мешка без окон, Смородский лихорадочно складывал по кусочкам свою память. Припадок обернулся для него падением в бездну. И он пробыл на ее дне слишком долго, чтобы сохранить в себе хоть каплю человечности. Откровения свели его с ума, ведь только в пучине призрачного перерождения ему открылась правда. И теперь он мог только хохотать, пуская на грудь нити слюны, хохотать над тем, как ловко Ростовцев его одурачил. С ловкостью ярмарочного фокусника подталкивал в нужную сторону. О, нет! Скорее, как заботливый мясник выращивает скотину на убой, запирая ее в темноте хлева, держал его в застенках беспощадной воли. ОН ЗНАЛ ВСЕ!

Именно он стал малой песчинкой, обрушившей лавину. Он не отменил революцию, а лишь отсрочил ее выкидыш, к которому бы привела смерть императора, и теперь в чреве народного гнева чуть было не родившаяся раньше срока революция вызреет большей катастрофой за весь положенный ей срок. С тем же успехом Каракозов мог быть слепцом, ведь важно было не попадание, а сам выстрел, что вызовет собою ярость императора, и потекут вереницы груженых живой плотью товарных вагонов на север страны. Кровопролитные войны сметут миллионы жизней, зарева, что ярче тысячи солнц, светящих разом, обожгут лик планеты до неузнаваемости, обратят в пыль каждого несчастного, узревшего адское пламя нового века, оставив после себя лишь неприкаянные тени. Больше боли, смертей и крови. Больше новых дорог мертвецов. Больше перекрестков.

Ростовцев и правда был патриотом своего государства – но то было государство мертвых.

Смородский, скручиваясь от ужаса в анатомически-невозможные узлы на холодном полу, впитывал знания безвременья. Страх обуял сердце, ибо узрел он Судный день.

Смородский ушел далеко от истоптанных ногами мертвецов мест, забрался в потаенные места, откуда открылся ему вид на переплетенные исполинским клубком дороги, затмевавшие и ртутное небо, и черное солнце. Дороги горбились и вздымались, окружали и нависали, весь мир состоял лишь из них одних – чудовищная в своей невообразимости картина из мириад грубых мазков.

Новые дороги мертвых разворачивались на месте России, опухолью разрастались на ее теле, пока не подмяли под себя все. Но на том зараза не усмирилась. Тлетворный клубок дополз до Атлантики на западе, и до Тихого океана на востоке. Стоило Смородскому моргнуть, как весь земной шар избороздили вдоль и поперек пути мертвецов. И произрастали эти умерщвляющие все на своем пути побеги из одного, казалось бы, крохотного узла – Лизоньки, упокоившейся в руках врача-душегуба.

Скручивались спиралями звездных вихрей дальние уголки ледяного космоса, куда плыли обшитые металлом корабли новых аргонавтов, чтобы своими смертями проложить новые тропы и перекрестки. Взбухающие на горизонте столпы огня испепеляли целые страны, а уцелевшие искали спасения от невидимой смерти под землей.

Мир живых стремительно несся к концу. И уже стонали под копытами лихих коней города и страны. Голод. Чума, Война – имена тех коней. Замерли в ужасе нерожденные еще поколения, ведь птица-тройка несется вперед, не разбирая дороги, а возница-Смерть правил вожжами. И скакали они по изувеченной родине Смородского, под копытами их стенала в мучениях Земля. А мертвецы хохотали над живыми, запертые в черных ящиках на убогих кухоньках; мертвецы засевали бабьи утробы стылым своим, искусственно превращенным в лед семенем; мертвецы кривлялись с электрических подмостков, распевали свои старые песни даже сочиняли новые, а живые били им челом… По тропам ушедших Смородский зашел так далеко, что смысла возвращаться и попытаться что-либо изменить уже не было. Ему оставалось лишь одно последнее дело…

***

Когда Андрей Иванович Жемчужников, действительный статский советник из Третьего Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии приехал в Обуховский дом призрения для умалишенных, чтобы допросить некоего Смородского, то управляющий генерал-лейтенант Елпидофор Антиохович Зуров лишь развел руками: пациента на своем месте не оказалось. Как такое могло произойти, у Зурова объяснить не получилось, после чего тот вскоре будет отстранен от должности. Последним же свидетелем, наблюдавшим Смородского оказался в прошлом – санитар, а нынче же, по иронии судьбы – пациент Обуховского психиатрического отделения, Гришка Федоров, крестьянского происхождения. В ходе весьма непростого допроса, связанного с дурными запахами в палате и состоянием пациента, Гришка в обмен на сахарок все же поведал, что ему довелось видеть в ту ночь (далее с его слов):

– Я, значить, обход, як обычно, совершал по расписанию. Глядь – палатный по колидору шкандыбает. Я его окликнувши – а ему хоть бы хны. Идет как тень – ни звука, ни шороху. Р-р-раз – и в чужую палату нырнувши, к Софке-крикунье. «Куды!» – ору – «Не положено!» Покуда я ключи доставши, покуда открывши, а он уже внутре, на стенке что-то ногтем корябает. А Софка на полу сидит и в кои-то веки затихши. Я, значить, окликаю его в третий раз. Он повернулся – а у него глаз-то и нет, все выковырял. А потом, значить, Софку-то за руку берет и…

Ничего больше из Гришки вытрясти не удалось – стоило ему дойти до этого места в рассказе, как он начинал исходить пеной, выть и метаться как дикий зверь. Кто-то различил в животных его звуках слова похожие то ли на «завернулся», то ли «вывернулся», но не более. Узнать, что накарябал Смородский на стене палаты у Гришки тоже не вышло – санитар оказался неграмотным. Однако, Андрей Иванович не зря кушал свой хлеб. Созвав криминалистов да экспертов-графологов в бывшую палату Софьи Смородской, как выяснилось – жена злополучного коллежского советника неведомым образом умудрилась вспороть вены на обеих руках и теперь лежала мертвенно-бледным пластом, точно мраморное изваяние.

Кровью же несчастной некто, по-видимому, сам Смородский, вывел на стене удивительное послание. Совместными усилиями удалось прочесть-таки растекшуюся бурым пятном надпись, но никаких зацепок следствию та не дала и лишь послужила свидетельством помешательства и, не исключено, революционного настроя Смородского. А гласила она:

«Я видел будущее! Миром правят мертвые!»

Авторы - Герман Шендеров, Марк Адам

– Ой-ё-ёй! – взвыл Костик, усевшись на траву. Закатав штанину на правой ноге, он шумно втянул воздух, дотронулся до лодыжки, но тут же отдёрнул руку. – Не могу, больно!

Четверо друзей обступили его, скинули заплечные мешки.

– Хорош дурачиться, – как-то неуверенно произнёс Марат, – нам ещё километров десять топать.

– Да не дурачится он… – вздохнула Дина, – Дай гляну.

Она присела на корточки, склонилась над Костей. Смуглые пальцы деловито пробежались по лодыжке, затем коснулись щиколотки.

– Я в какую-то яму угодил, вот и подвернул. Теперь горит, как в печку сунул…

– Кость целая вроде, скорее всего, вывих, – деловито сказала Дина. – Сам идти точно не сможет, а к вечеру нога совсем опухнет.

– И что делать будем? – спросил Марат.

– Нагонять вожатых. Ситуация-то внештатная, – нахмурился Илья, – Ну-ка, Гош, подсоби.

Они с Гошей подхватили Костика под руки, помогли подняться. Марат закинул на плечи сразу два мешка – свой и Костика, а Дина понесла рюкзак Ильи.

– Ты вес на здоровую ногу старайся, а на ту опирайся поменьше …

С полчаса они шагали по тропе вдоль опушки. Но своих так и не нагнали. Костя едва ковылял и ойкал с каждым шагом, размеренно, точно тиканье ходиков. Солнце катилось по небу, ныряя в кисею облаков, тени удлинялись, вечерело. Всё чаще попадались в высокой зелени жёлтые пятна сурепки. И вот наконец тропа, резко вильнув, ушла в лес.

– Чего встали? – нервно спросил Марат. – Мы их так до заката не нагоним!

– Погодь, отдышаться надо, – сказал Илья. – Мы с Гошкой уж вусмерть запыхались…

Костика посадили на землю. Марат злобно зыркал на всех – переживал, что из-за простоя первое место их группе не светит. Дина присела рядом с Костей, склонилась над его ногой. Лодыжка опухла и слегка потемнела.

– Плохо дело, – вздохнула Дина. – Скоро не наступить будет.

– Да, дела. – вскинул брови Марат. – На хребтине мы его не дотащим! Чай, не ишаки.

– Критикуешь – предлагай! – взвился Илья. – А то ловко устроился!

– Не, н-ну я могу, к-конечно, – почесав рыжий ёжик волос, вздохнул Гоша.

– И н-н-надолго тебя хватит? – передразнил Гошу Марат. Тот насупился и сжал кулаки.

– Прекратите! – вспыхнула вдруг Дина. – Нашли время препираться!

Костя слушал перебранку молча. Смотрел на них глазами умного и верного пса, которому хозяин повязывает верёвку с камнем на шею.

– Долго не надо, – прервал молчание Илья. Достав из заплечного мешка карту, развернул её и ткнул пальцем. – Наши на ночёвку тут встанут, у «партизанского» дуба. Если повезёт, то выйдем к своим еще засветло.

– А не заплутаем по пути к дубу, товарищ кот учёный? – ехидно спросил его Марат.

– Нас же искать начнут, правда? – спросил Костя. – На пересчёте поймут…

– Д-да не, – протянул Гоша. – М-мне ребята из второго отряда рассказывали, что они к-ко-когда на озеро ходили в прошлом году, отстали и заночевали в лесу. Вожатые искать начали т-т-только к обеду, а они уж с-сами в лагерь в-в-вернулись. Наперёд группы ихней.

– Ребята, – вдруг заскулил Костик, – не бросайте меня! Пожалуйста!

– Не мели чепуху! – вскинулся Марат. – Это ж где видано, чтоб пионеры товарища в беде бросили! У Илюхи, вон, разряд по спортивному ориентированию. Он нас с закрытыми глазами проведёт! Верно говорю?

Илья не ответил, достал компас и сверился с картой. Поправил на носу очки с треснутым стёклышком.

– Ладно, с направлением всё ясно, – вздохнул он. – Выдвигаемся. До заката наших догнать надо, а то ночевать в лесу одним...

Не закончив фразу, он размашисто зашагал в чащу. Следом Дина. Замыкали Марат с Гошей, волочившие Костю, как плуг по пашне.

Напоследок Костя поднял взгляд на угрожающе вздымающиеся сосны, что, казалось, доставали до самого неба. Ночевать в лесу после слов Ильи ужасно не хотелось...

*

Атмосферу поминок Женя сразу в мыслях охарактеризовал «тоскливой». Впрочем, иной она, наверное, и не бывает. Выцветший линолеум, драные обои, кислый капустный запах, тусклые нимбы запылённых плафонов; даже стоптанные тапочки, предложенные хозяйкой, добавляли происходящему беспросветной хандры – хоть волком вой. Сами похороны Женя пропустил – как раз проходил экономический форум, и упустить возможность потаксовать по тройному тарифу было непозволительно. Жадность в очередной раз перевесила стыд, пускай тот и точил теперь втихаря изнутри. Да и видеть Симу в гробу – а тот был старше Жени всего на год – особым желанием не горел. На поминки заявился в тех же шмотках, в которых развозил по гостиницам клиентов – другой приличной одежды у него не было.

За столом ютились пожилые родственники, утешавшие горюющую мать, Симины музейные коллеги – бровастые, нелюдимые сычи; и троица их с Симой общих одноклассников. Поздоровавшись со всеми, он подсел к старым друзьям. Буров поприветствовал медвежьим рукопожатием, Валя позволила клюнуть себя в щечку. Серый – бывший сосед по парте – кивнул, будто только вчера виделись в школе.

После пары опрокинутых стопок, стали вполголоса обмениваться новостями. Буров похвастался начальственной должностью в МЧС и новыми часами с перламутровым циферблатом, Валя неловко призналась, что «трудится в пластической хирургии». Серый оказался предсказуемым айтишником.

– А ты, Колосс, чем дышишь? – спросил Буров. – С армии тебя не видать. Большим человеком, поди, стал? Вон у тебя и пиджачок, вижу, недешевый.

– Так, кручусь потихоньку. Крипта, инвестиции, ничего интересного… – попытался слиться Женя, гадая не выкупил ли Буров, что пиджачок – обыкновенная «паль» с Садовода.

Вяло поковыряли винегрет и заливное. Буров предложил тост за покойника:

– Сима голова был. Человек-энциклопедия. Мы его даже в шутку Капицей в школе прозвали. Вещал как, помните? Заслушаешься. Вот эти все его «субъективно», «я бы не стал переоценивать», «в практике римского права»... Помнишь, Валёк, от него наша историчка по всей школе ховалась, а он за ней с докладами по вятским летописям… Эх, Сима-Сима. Как он там говорил? Прошлое – это ключ к лучшему будущему. Может, и ключ, да, видать, не ко всем дверям. Вот и ты, Сима, стал прошлым. Нашим прошлым. И мы тебя будем помнить… За Симу!

Выпили, не чокаясь. Буров еле сдержал гримасу, опрокинув рюмку: на вкус наливка была едва ли не горше, чем слёзы Симиной матери. Буров ткнул Женю под локоть:

– Тухло, а? Мож, пойдем, повспоминаем нормально?

– Погнали в Симкину комнату, – ожил Серый, закусывая сервелатом. – Там и на балконе перекурить можно.

Компания осторожно вышла из-за стола. Валя напоследок приобняла Симину маму, и Женя невольно засмотрелся на стройную фигуру подруги.

«Прям как в десятом классе!»

Из коридора Буров подмигнул, показывая бутылку вискаря, и кивнул на стол – мол, захвати рюмки. Серый уже прошмыгнул в комнату.

Заходя внутрь, Жене поневоле захотелось чихнуть. Буров тоже выглядел удивленным:

– Да-а-а, братцы, здесь ничего, почитай, и не изменилось.

Комната, и правда, выглядела почти как двадцать лет назад: те же заставленные книгами стеллажи, бумажные макеты скифских поселений в серванте; диван, служивший Симе заодно и кроватью. Дверной косяк, сплошь облепленный наклейками из жвачек «Планета динозавров» и «Терминатор», при виде которых Женя с трудом проглотил едкий ком ностальгии. Разве что на рабочем столе разместился монитор с клавиатурой, а вокруг – распечатки и учебные материалы. На почетном месте под лампой стоял ржавый цилиндр. На боку красовалась гравировка: «Послание пионерам будущего. Искра, 1962 год».

– Куды экспонаты руками? – гаркнул Серый, глядя, как Буров потянулся к цилиндру. – Я его сегодня в музей обратно везу. Вместе с Симкиными археологами.

– Да лан тебе, я так…

Буров разлил по рюмкам виски, прикрыл дверь и шёпотом провозгласил:

– Ну чё, за встречу? Теперь-то чокаться можно.

Звякнуло стекло, все выпили. Серый спросил невзначай:

– Бурый, а ты ж пожарником был? Нынче все пожарники с такими котлами ходят?

– Чой-та «был»? Я и сейчас в МЧС служу. Не всё ж мне на побегушках-то, чай не пацан.

– Тю. Я думал, ты людей спасаешь.

– Слышь, спасатель, ты-то сам в своем Роскосмосе чем занят? Мышкой по столу елозишь, да, Гагарин? Где там твои следы на пыльных тропинках далёких планет?

Серый огрызнулся:

– Пошёл ты! У меня дома двойня, не до звёздочек, мне семью кормить надо!

– А на кой ляд ты до меня докопался, как пьяный до радио? У меня у самого две семьи, я вон старшему от первого брака недавно однушку оформил. Думаешь, на зарплату пожарного?

– Знаю я – на какую зарплату. Новости читаем. Или это другой Буров Андрей Степанович выдвинул инициативу по оптимизации зон выезда? Что же, получается, я в свой СНТ даже скорую теперь не вызову?

– При условии, что подтвердится угроза жизни, наряд скорой помощи обязан… – завел Буров шарманку, не раз обмусоленную журналистами.

– Обязан. Верим-верим…

– Да как вам не стыдно! – вскочила Валя. – Сима умер, а вы тут собачитесь. Давайте и я исповедаюсь, чего уж там. У нас недобор детских терапевтов, а я сиськи да жопы закачиваю! А знаешь почему? Потому что нормально жить хочется, Серёжа! Не вышло из меня Айболитши! Давай, поведай мне, меркантильной дуре, что живу я неправильно, что нужно было в районную поликлинику пойти, а потом копейки на кассе считать!

Серый пыжился, пытаясь придумать достойный ответ, а вот Женя не знал, куда себя деть. Не хватало ещё, чтобы в этот разговор втянули и его – там хвастать было нечем, а планка ожиданий была задрана высоко: душа школьной компании, заводила, главный ведущий и, в придачу, диджей на всех школьных праздниках. На олимпиаду ехать – Колосов, капитан команды КВН – Колосов, стенгазету организовать – Колосов. Все были уверены, что такой рубаха-парень далеко пойдёт. Но и у него, подобно многим другим «колоссам», ноги оказались из глины. С универом Женя пролетел, зато в армию взяли без всякого блата. Там он узнал, что инициатива делает с инициатором. Что-то она сделала и с Колоссом, вылущила, как колосок на обмолоте, поэтому, дембельнувшись, он сменил с десяток работ «принеси-подай». Никуда не удавалось «вписаться», везде об него спотыкались, как о поставленный посреди комнаты бюст Ильича, и футболили, пока Колосс не истрепался до Колоска – как его в шутку называли таксующие коллеги из южных краёв.

Потому, когда Буров заговорщически показал пару сигарет и кивнул в сторону балкона, Женя ужом скользнул за ним.

Апрельский вечер дышал влажной землёй и набухающими почками деревьев. Буров чиркнул колёсиком зажигалки.

– Н-да, видал, как Серёгу кроет? – завёл он разговор.

Женя попытался сменить тему:

– А ты с Симой давно общался?

– Вот с тридцатилетием поздравлял, эт сколько лет назад было?

– Шесть.

– Значит, шесть и выходит… К нему Серый заезжал иногда – всё-таки друг детства, да и маму его знает хорошо. С похоронами помогал опять же. Его, видать, со стресса разобрало… А, ты ж не в курсе, да?

– Чего?

– Смотри, не проболтайся… В общем, Сима по ходу сам, ну, того… Маманя скрыла, чтоб попы отпевание не зажали.

– Как сам? Несчастный случай же…

– Очень несчастный. Такой, сука, несчастный, что он в ванную в одежде залез и не фен уронил, или электробритву, а «Весну» эту, сраную. И где только откопал эту рухлядь? Там УЗО-то нет, и изоляция на ладан дышит. Песни юности решил, блин, послушать. «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко…» Мамка его так сказала. Да только мне из скорой маякнули, что вода была солёной!

– А это зачем?

– Проводимость выше. Видать, доконала Симку такая жизнь. Он-то мечтал египетские пирамиды вскрывать, а сам ходит, ветошь по полкам двигает. Да и с мамкой-то, поди, под сорокет жить не сахар. – Буров затушил сигарету в жестянке из-под кофе. – Ты-то сам как, а, Колосс? Всё молчком…

На удачу пропищал Женин смартфон. Писали с работы: нужно срочно выйти на смену. Женя выдохнул – с трудной темы удалось соскочить.

– Извини, Андрюх, у меня там на фирме ЧП, бежать надо.

– Куда-а-а? Когда ещё увидимся-то, сволочь? Хоть контакт оставь. И это… – Буров подмигнул и, пожимая Жене руку, притянул его поближе. – Ты всё-таки скажи, у тебя с Валюхой тогда на выпускном было?

– Пионеры военных тайн не выдают, – отшутился тот.

– Ты ж посвящение проболел! А после уж и не посвящали. Так что это мы – последние пионеры, а ты – вечный октябрёнок. Ладно, Жек, бывай!

И Женя, наскоро попрощавшись со всеми, помчал к взятому в кредит «корейцу», чтобы отработать ежемесячное погашение.

Буров вернулся в комнату. Валя и Серый сидели, отвернувшись друг от друга, так что инициацию «Женевы 1988» Бурову пришлось взять на себя. Налив каждому по рюмке, он заставил их ещё разок выпить за покойного, потом за мать покойного, потом снова за встречу… Вскоре Серый храпел на Симином диване, а Буров выдыхал Вале на ухо какие-то сальности, та пьяно хихикала. Однако, когда Буров полез проверять – «Себе-то, поди, тоже сделала? У тебя в десятом поменьше были…» – она хлопнула его по рукам и поспешно вызвала такси. Буров крякнул с досады и тоже засобирался домой. Расходились и прочие гости. Музейные сычи заглянули в пропахшую перегаром комнату и, оценив состояние водителя, отправились своим ходом на метро. Увесистый экспонат было решено забрать в другой раз.

*

Силы ребят были на исходе, все еле брели, понурив головы. Костик хромал всё сильнее, путался в корнях деревьев, а сумерки сгущались под кронами. Илья тщетно жужжал динамо-фонариком – ориентироваться в ночном лесу становилось сложно. Слишком велик риск заплутать в чаще.

– Илюх, чего встал-то? – пропыхтел Марат в спину замершему товарищу.

– Всё, ребят. Привал, – нехотя ответил Илья. – Заночуем, а как рассветёт, попробуем нагнать наших.

– С ума сошёл? У нас ни палаток, ни спальных мешков. Помёрзнем, как цуцики! Дальше надо идти!

– Не помёрзнем. Костёр разожжём, вокруг него и ляжем.

– Давайте голосовать, – не успокаивался Марат. – Кто за то, чтобы идти дальше?

– Хватит, Марат, – нахмурилась Дина. – Сам понимаешь, что ситуация безвыходная…

– Голосуем!

Четверо против одного – почти единогласно. Встали на ночлег, выбрав небольшую лесную прогалину. Спустя полчаса сложенные колодцем сухие сучья вспыхнули задорным пламенем.

– Я п-п-пойду дровишек заготовлю, – прогудел Гоша и ушёл за границу света, прихватив с собой фонарь. Вскоре раздался хруст и визг крошечной пилы его перочинного ножа, перемежаемый жужжанием динамо.

Вокруг костра стало повеселее. Костику сделали подобие лежанки из оборванных берёзовых ветвей. Дина осмотрела его ногу и смастерила шину из веток и ремня. Марат с Ильёй принялись собирать в кучу провиант. Вышло негусто: ржаной хлеб да пара алюминиевых коробочек с растаявшим сливочным маслом. Котелок и крупа остались у вожатых.

Вернулся Гоша с охапкой толстенных веток.

– Г-гляньте, что нашёл! Ч-черника походу.

Илья, лишь завидев горсть ягод у товарища, ударил того по руке. Ягоды рассыпались по земле.

– Совсем д-дурной, что ли?

– Балда ты, Гошка, – серьезно ответил Илья. – Это ж вороний глаз. Наешься и помрёшь…

В воздухе витал дивный аромат поджаривающегося ржаного хлеба. Смазанные сливочным маслом бока шкворчали, роняя в огонь крупные капли. У Дины нашлись мятные пряники. Рассевшись у костра, ребята принялись уплетать нехитрую снедь…

Сквозь листву проступало усыпанное звёздами ночное небо. Илья указывал пальцем на созвездия, и про каждое ему было что рассказать. Что-то космическое, никому больше непонятное, но такое интересное. Дина сидела рядом, положив голову Илье на плечо. Гоша слушал с открытым ртом, бездумно тыкая ножом землю. Костя, развалившись на зелёной перине, смотрел на мерцающие веснушки небосвода...

– Там, п-по-моему, кто-то ходит! – вдруг поднялся Гоша на локте, всмотрелся в темноту. – Т-точно, ходит!

– Может, вожатые? – предположил Костя.

– Нет там никого! – фыркнул Марат. – Трусишки!

Далеко за границей светового круга раздался шорох. Негромкий, похожий на шелест листвы, вот только ночь была безветренной.

– Дежурить надо, – подал голос Илья. – По очереди будем. Мало ли…

О встреченном им на лесной тропинке следе крупной, явно не собачьей, лапы он никому решил не говорить.

*

Проснулся Серый от сухости во рту. В памяти гудело набатом эхо внутреннего голоса: «А сегодня что для завтра сделал я?» Давно он так не напивался. Да и с кем? Дома – жена и двойняшки, друзей почти нет. На работе с коллегами он так и не нашел общего языка: претило ему общаться с людьми, с которыми он собирал в фотошопе невозможные, неправильные космические шаттлы, которые не то, что не полетят, но никогда не увидят свет, и нужны лишь затем, чтобы на питчингах выбивать инвестиции.

Оттого и представлялся Серый айтишником – лучше так, чем признаться, во что вылились годы, проведённые в кружках авиамоделирования, толстенные подшивки журналов «Техника-молодёжи» и «Квант», зачитанная до дыр «Вне Земли» и плакат Гагарина над кроватью.

«Не космонавт ты, Серый, не космонавт…»

Голова трещала от выпитого, хоть под ней и обнаружилась подушка – Симина мама подложила. На столе – стакан воды и таблетка цитрамона. А рядом…

«Твою мать!»

Волна стыда смыла остатки похмелья: сам же обещал завезти Симиных коллег в музей, чтобы те не тряслись на метро с этой бандурой. Эх ты… Послание пионерам будущего осуждающе возвышалось посреди стола.

«К черту! Сам завезу!» – подумал Серый, и тут же хлопнул себя по лбу: по воскресеньям музей не работал. Можно было заехать за капсулой завтра, но это опять добрую половину МКАДа отпахать по пробкам.

В итоге Серый решил-таки забрать экспонат с собой. Обернул в пупырчатую пленку – благо та обнаружилась под столом, положил в портфель, который взял под мышку – боялся, что ручка порвётся. Попрощался с Симиной мамой – несчастная женщина совсем посерела от горя. С тяжёлым сердцем вышел Серый во двор, сел в машину и поехал в свой СНТ, согласно подписанному Буровым распоряжению, «исключённый из зоны приоритетного реагирования».

Спустя час, Серый, наконец, заехал в свой гараж. Дом достался от отца и бабки – те объединили свои двенадцать на двоих соток и построили двухэтажную «фазенду» на всю семью. Теперь здесь жили только Серый с женой и двойняшками. От центра далековато, зато воздух чище и звёзды видно – хотя бы в телескоп.

Часть дома Серый оборудовал под мастерскую и гараж – хоть мечты о космосе и пришлось отложить, но привычка мастерить разное не исчезла. Плакат с Гагариным перекочевал сюда, а стены его старой детской теперь покрывали светящиеся в темноте звёзды-диоды – для двойняшек.

Посидев недолго в машине, Серый вышел. «Экспонат» он решил оставить в гараже – ржавчина с него сходила хлопьями, а жена и так пилила за то, что он тащил домой всякую рухлядь. Неловкие с похмелья руки не удержали тяжёлый цилиндр, и капсула грохнулась об пол, раскрывшись на две неравные части. Серый застыл, вжав голову в плечи, но успокоил себя: наверняка Сима капсулу уже вскрывал, иначе хрен бы она так легко открылась, их же, вроде, запаивают.

Содержимое раскатилось по полу: перочинный нож, простецкий самодельный приемник, вручную сшитый плюшевый человечек с вскрытой брюшиной. Из нее пучились сделанные из жгута кишки, ватные лёгкие и красного бархата сердце. Узкая дощечка с выжженным детским рисунком: художник изобразил на нём Землю, украшенную звёздами и флагами, как к Первомаю, а от неё тянулся к Марсу космический мост, по которому к Красной Планете шла колонна тракторов и комбайнов. Были и другие мосты – к другим планетам. Серый невольно улыбнулся детской наивности – так не выйдет; планеты же движутся. На пол вылетел запечатанный вощёный конверт, но его Серый открывать не стал. Наугад покидал всё обратно в капсулу. Ещё один предмет закатился под крыло автомобиля, пришлось присесть на корточки, а потом и растянуться на полу гаража. Кое-как Серый нащупал искомое. Предметом оказалась ракета из обожжённой глины, завёрнутая в газету. Развернув пожелтевшую бумагу, он увидел, что от удара по корпусу ракеты пробежала трещина. Серый провёл по ней пальцем, и один из плавников остался в руке. Стало совестно.

«Склеить надо бы…»

Непрошенная слеза скатилась из краешка глаза – не то от подступившей ностальгии, не то от удушливого дыма…

«Откуда дым?!»

Серый вскочил на ноги, огляделся и застыл, не веря глазам. Вместо привычной, грязно-белой «Лады» перед ним темнела громада космической капсулы. Круглая, с массивным зрачком-иллюминатором. Такую же он видел в далёком детстве, в музее космонавтики на ВДНХ. А может, и ту самую… Налитые малиновым бока гудели, остывая после входа в атмосферу, догорали антенны, чадили оплавленные баллоны тормозной системы. С шипением люк капсулы откинулся, и оттуда…

– Мать твою!

Космонавт в дымящемся скафандре спешил покинуть капсулу. Он перевалился через край люка, взялся рукой за горячий бок капсулы, и перчатка тут же зашипела, приплавляясь к металлу. Космонавт высунул ногу наружу, но не удержал равновесие и грохнулся на пол, после чего – затих. Рука так и осталась вывернутой, визор шлема смотрел чуть ли не за спину, да и, в целом, с жизнью такая поза плохо сочеталась.

«Невозможно…»

Выйдя из ступора, Серый выпустил из рук керамическую ракету и бросился на помощь. Первым делом стянул с себя куртку, чтобы не обжечься и оттащил космонавта от пышущей жаром капсулы. Затем перевернул тело, оказавшееся неожиданно лёгким, позвал:

– Эй! Ты как? Ты меня слышишь? Держись, я скорую вызову…

«А если он там не дышит? Эти пока доедут…» – подумал Серый. Вспомнил, что у Гагарина после посадки заело клапан скафандра, и тот едва не задохнулся, находясь уже на Земле. Надо открыть шлем, проверить, как он там. Сергей нащупал пальцами край закопченного дочерна визора, и с трудом откинул его, чтобы увидеть…

Внутри шлема не было ничего. Скафандр был пуст и вонял гарью. Не веря глазам, Серый осторожно засунул руку в шлем, не встретив сопротивления, ладонь упёрлась в заднюю стенку. Взгляд упал на почерневший шеврон, и сердце пропустило удар: фамилия и инициалы, написанные крупными буквами, принадлежали ему самому. И тогда Серый понял, отчего скафандр был пуст – он так никуда и не полетел…

*

Костя и сам не понял, от чего проснулся. То ли от холода – костёр прогорел до углей, то ли от повисшей вокруг звенящей тишины… Продрав глаза, он не сразу понял, что видит – свалявшаяся шерсть сливалась с серостью утреннего леса.

Он завопил, озвучив очевидное:

– Волк!

Зябкие сумерки лопнули мыльным пузырём от этого крика. Сонные ребята повскакивали, а Костя поднял палку из почти затухшего костра и принялся размахивать ею перед мордой зверя.

– П-пшёл отсюда, с-скотина! – заорал Гоша изо всех сил, также выхватывая тлеющую головню. – Пшёл, сволочь, к-кому говорю!

Опущенная голова, поджатый хвост. Волк следил за ребятами, скаля зубы. Он не выл, не рычал, а беззвучно выжидал, отчего становилось ещё страшнее.

Все сбились в кучку возле костра, обступив Костю.

– Чего ему надо? – спросил Марат. – Волки же обычно на людей не нападают.

– Бешеный может… или из стаи погнали, – тихо ответил Илья. – Такой ни людей, ни огня не боится. Сам не отвяжется. Плохо дело…

Гоша не отступал. Размахивал тлеющей палкой, отгоняя хищника. Тот, будто нехотя, пятился, продолжая скалить зубы.

– Уходит! – обрадовалась Дина.

– Это он к прыжку готовится, – упавшим голосом возразил Илья.

И, действительно, под густым мехом перекатывались напряженные мускулы. Глаза зверя едва открывались от покрывавшего их гноя, по усеянной насосавшимися клещами морде стекала густая пена.

– Ребят, уходите! – вдруг подал из-за их спин голос Костя, роясь в своём мешке.

– Ты что буровишь?! – не оборачиваясь выкрикнул Марат. – Пионеры своих не бросают!

Палка в руках Гоши окончательно потухла, и волк это почувствовал. Задние лапы упёрлись в землю, поджатый хвост ушел между ног.

– Ой! Мама! Сейчас прыгнет… – пролепетала Дина.

Коротким рыком волк оторвался от земли, целя зубами Гоше в шею. Тот от испуга рухнул наземь, выставил вперёд руки, защищаясь от зверя…

– Разойдись! – крикнул Костя во всё горло. – Живо!

Чиркнуло, раздался оглушительный грохот. Волк, взвизгнув от боли, извернулся в прыжке. Всё заволокло едким сизым дымом. Запахло серой. Лёжа в удушающем облаке, Гоша ждал, когда же сомкнутся на шее жёлтые слюнявые клыки, и думал, что спасатели, скорее всего, никогда не найдут их тел. Но вскоре в дыму захрустели ветки и зашелестели кусты – подстреленный волк сбежал.

Дым рассеялся, обнажив поле битвы и сидящего на земле Костю. Тот глупо улыбался, лоб и щёки испачканы сажей, одна бровь опалена. В опущенной руке подрагивал самодельный «поджиг» на деревянной ручке. Немудрено, что волк выбрал бегство. С такого расстояния все дробинки в заряде попали в него, преимущественно в морду…

– Кажись… – пролепетал Костик, не прекращая улыбаться, – переборщил с порохом. Цельный коробок извёл…

Четверо друзей кинулись обнимать контуженного спасителя. Хлопали по плечам, трепали волосы, дружно смеялись.

– Я, как участник совета пионерской дружины, подобное увлечение одобрять не могу, – высказался Марат. – Но ты, Костян, настоящий герой!

Последним подошёл Гоша. Без слов, до хруста в костяшках пожал руку. По измазанному сажей лицу катились скупые слёзы.

*

Валино пробуждение тоже было не из приятных. Спасибо, хоть выходной, на работу не вставать. И в целом можно не вставать – даже корма кошкам хватит на полгода. Никогда она не думала, что превратится в ту самую чудную кошатницу, над которыми сама потешалась в юности. Но вот она – одна в пустой квартире, по которой расхаживали единственные её подруги – чёрная дворовая Пакля и сиамская голубоглазая Лотта. Обе подобраны на улице. Одна, судя по переломам, задремала в жару под машиной и попала под колесо; вторую – явно домашнюю – Валя отбила у собачьей стаи. Обеих, с разницей всего в год, подобрала и вылечила, мазала линиментом Вишневского, зашивала, перебинтовывала, кормила со шприца, делала уколы.

«Ординатура» в детском саду, когда она пришивала оторванные лапы плюшевым медведям и вставляла новые глаза куклам взамен выпавших, дала свои плоды – в свои тридцать шесть Валя была одним из лучших пластических хирургов области. Был у неё и кот, но не прижился – сбежал, как и прочие её мужчины. Оно и ясно – кому охота жить с бабой, у которой на уме одна карьера, операции, курсы повышения квалификации и семинары? И уж, тем более, много ли радости делить постель с той, кто через день ночует в клинике после многочасовых операций? Сама Валя под нож лечь не решилась, так что могла похвастаться глубокой межбровкой. Что-либо исправлять она не планировала – ради кого?

Как ни хотелось остаться в кровати, мяуканье питомцев выдернуло из-под одеяла. Экран телефона моргнул. Валя сощурилась – без линз она почти ничего не видела. Неужели Буров?

«Надо было с ним уехать вчера. В кои-то веки проснулась бы не одна…»

Но Валя снова, как и в десятом классе, поставила не на ту лошадь. Женя красиво обещал, красиво ухаживал, писал красивые письма из армии. А дембельнулся некрасиво – напился до скотского состояния и на глазах Вали утонул лицом в декольте какой-то малознакомой хабалки. С тех пор, до Симиных поминок, они не виделись. И вот, встретившись спустя пятнадцать лет, он даже не посмотрел на неё, сбежал, прикрываясь делами. А может, и правда, дела? Или семья? Валя не могла вспомнить, носил ли Женя обручальное кольцо.

Надев линзы, разблокировала телефон и вздохнула. Не Буров, и не Женя. Сообщение на автоответчике, от Сережи. Этот тоже всегда смотрел на неё с придыханием, но никаких активных действий не предпринимал. У него теперь семья, дочери-близняшки.

«И он туда же?» – хмыкнула Валя, открывая сообщение.

«Привет, Валь, ты извини, что я так сразу… Зря я вчера эту тему поднял, и с Бурым нехорошо вышло. Не подумай чего, я из-за Симы. Вот ты представляешь, человек о высоком думал, о великом. Мечта у него была – археологом стать. Не как Индиана Джонс, с кнутами-пистолетами, а настоящим, понимаешь?»

Сообщение было длинным. Серый болтал, пока Валя чистила зубы, пока готовила кофе, пока кормила кошек, пока сидела на унитазе.

«Сима хотел стоянки вымерших цивилизаций раскапывать, а сам черепки от горшков на полках переставлял. Или капсулу эту... Она же, всего лишь шестьдесят второго года. И ста лет не прошло. А тоже – вымершая цивилизация… Кто мы? Вымершее поколение? Последние динозавры? Ты извини, Валюш, расчувствовался я, мне даже не с кем… Жена не поймет, она меня на десять лет младше…»

Валя успела пожарить яичницу, и без аппетита ковыряла свернувшийся белок, а бывший одноклассник все нудел, окутывая её мертвящей, неизбывной тоской, что звенела в голосе на фоне тарахтящего двигателя – видимо, Серый записывал из машины. Только звуков дороги слышно не было.

«Я ж помню, ты с этими бинтами-шприцами носилась. Помнишь, у тебя кукла была – “мама” говорила, ты ей пузо разрезала и зашила, потом родители выбросили, чтоб никто не подумал, что в ней фарцу привезли. Всех вылечить хотела. “И тебя вылечим!” Ха! Я же в этой капсуле… Ну, в общем, там пупс этот, с кишками наружу… Тоже, наверное, кто-то врачом мечтал стать, космонавтом… А мы, Валюш, кем стали? Кем?»

Заканчивалось сообщение смазанно, будто Серый потерял нить рассуждения, твердил что-то о «потерянном поколении», начинал петь – «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом». Потом разрыдался:

«... Валюш, мы же реально не знаем, зачем живем. Сами не знаем, кем с-с-стали. Куда шли, и куда идём. Я думал, и на Марсе будут яблони цвести…»

Серый всхрапнул и сообщение оборвалось.

«Напился, что ли? Блин, он же за рулем!» – запереживала Валя, попыталась перезвонить, но абонент не брал трубку. Решила было набрать Серёжиной жене, но спохватилась – ещё невесть что подумает. Три таблетки валерианки не помогли, зато взбодрились кошки – лезли, лизали руки.

Так, на нервах, и прошёл весь день. Валя то начинала прибираться, то листала каталоги маркетплейсов – обычно это успокаивало, но не сегодня. Бокал вина тоже не помог, наоборот, разбудил странную плаксивость: хотелось рухнуть на пол, разрыдаться в полную грудь, выплеснуть накопившееся с Симиных похорон, но глаза оставались сухими. В голове вертелось сказанное Серым: «Кем мы стали?» Второй бокал ухнул как в сухую землю. Валя привычно отщелкнула крышку таблетницы с упаковки бромазепама и заглотила две капсулы. Прислушалась к ощущениям: тревога не отпускала.

Вспомнилось, как маленькая Валюша, играя в доктора с Женей, скормила ему половину домашней аптечки. Мама тогда на месяц заперла её дома, назвав в сердцах «Айболитшей недоделанной», а Женю увезли на скорой – промывать желудок. После, Вале для «игры в доктора» купили банку желтых аскорбинок, и, вскоре, «Айболитша» залечила весь двор до ярко-красной сыпи.

Бромазепам начал действовать, но вместо спокойствия на Валю накатила апатия. Она рухнула на диван и налила третий бокал. Заплетающимся языком скомандовала умной колонке:

– Алиса, включи телевизор!

В зашторенной спальне вспыхнула плазма, по экрану поползли предложения от стриминговых сервисов: сплошная пошлятина – какие-то бандиты и менты, «Бывшие», «Изменники», «Беспринципные»...

Валя горько усмехнулась: девочка, мечтавшая стать доктором, пришивает сиськи и накачивает задницы, а Алиса Селезнёва по заказу включает хоть «Слово пацана», хоть «Беременна в шестнадцать». Заноза тоскливой ностальгии засела под сердцем, как осколок тролльего зеркала. Повинуясь неведомому порыву, Валя вновь обратилась к колонке:

– Алиса, включи «Гостью из будущего».

К третьей серии опустела вторая бутылка. Валя не была склонна к распитию в одиночку, и грешила на кончину Симы – мол, выбило её из колеи. Девочка из так и не наступившего будущего наставляла соседку по палате:

– …берешь обыкновенный мангустин и жаришь его на петеяровом масле!

Мангустинов Валя не пробовала, а схожие по звучанию лангустины оказались обычными морскими тараканами. Лотта запрыгнула на журнальный столик, едва не смахнув хвостом бутылку, и требовательно замяукала. Где-то у ног ошивалась более терпеливая Пакля. Валя взглянула на время – неужели уже вечер? Пора кормить кошек. Поднявшись на ноги, она качнулась, лишившись на секунду равновесия, и глупо хихикнула – это ж надо было так надраться, ещё и в одиночку.

Решительно тряхнула головой. Пожалуй, мешать седативы с вином было не лучшей идеей, тем более на голодный желудок. Надо покормить котов и поесть самой. Но сначала привести себя в порядок. Умыть рожу, опухшую от слёз жалости к себе, согнать водой чугунную тяжесть бутылки сухого красного, снять мицеляркой остатки вчерашнего макияжа. Валя открыла дверь в ванную и остолбенела…

Вместо итальянского, под лазурит, кафеля ванную комнату покрывала казенная больничная плитка – стерильная до кипенной белизны. На ней особенно ярко выделялись окровавленные щипцы, зажимы, куски пропитанной багряным ваты.

А ещё этот операционный кафель создавал прекрасную акустику для оглушающего детского плача, доносившегося со всех сторон разом.

– Что же вы… Кто ж вас так? – спросила Валя, но прикусила язык – ответ на этот вопрос она знала.

Кукла Маша, лишённая платья, сидела, широко раскинув ноги, демонстрируя отсутствие какой-либо анатомии. Её вспоротый живот блестел пластиковой пустотой. Рядом лежала на боку неваляшка с пробитым днищем. Однолапый заяц грустно взирал с раковины отвисшими глазами-пуговицами. В голове раздалось: «Ай-ай! Мой зайчик попал под трамвай!». Но, не оказалось поблизости доброго доктора Айболита, чтобы пришил оторванную лапку на место. «Телеграмма от гиппопотама» затерялась в потоке рекламных листовок и бесплатных газет и была выброшена в картонку под почтовым ящиком, а потому несчастные зверята выли и стенали, страдая от ангины и скарлатины, дифтерита и аппендицита, зияли страшными ранами, исходили кровавыми пузырями. Некому было ставить им градусники и потчевать гоголем-моголем, а потому Валя воочию могла видеть, «что сталось с ними, с больными, моими зверями лесными». Искалеченные пупсы, медведи-инвалиды и прочие изувеченные её равнодушием игрушки – все они страшно мучались, выли, рыдали, всхлипывали в унисон, заставляя дребезжать не только кафель, но и мозг Вали в черепной коробке.

Она споткнулась, сильно ударилась коленом. Теперь слёзы катились по лицу градом. Валя тянулась то к одному, то к другому пациенту, не зная, за что браться; а за спиной, в соседней комнате, Алиса, запертая в пластиковую темницу, провозглашала:

«Нельзя быть такими занудами, как вы, взрослые. Нужно уметь мечтать и верить в чудеса!»

Но в этой проклятой ванной чудесам места не осталось.

*

К полудню Костина нога стала совсем плоха. Он просил передышки каждые десять минут. Ребята тащили товарища по очереди, меняясь после привалов, но силы таяли.

– Нам бы только из леса выйти, – цедил Илья, закидывая на плечо левую руку Кости. – Тут километра полтора, не больше. До ночи успеть…

Брошенные мешки остались далеко позади. Ребята брели, понурив головы. Пока, наконец, на очередном привале Костя не упал лицом в землю и не зарыдал.

– Не могу идти, правда! Больше не встану! Оставьте меня тут!

Все молча встали вокруг. Нужных слов не находилось. Бросить товарища – невозможно, но и как помочь, ребята тоже не знали. Пока Дина хлопотала над Костей, трое мальчишек отошли в сторону, посовещаться.

– Илюх, – прошептал Марат, – придумай, блин, что-нибудь.

– М-можно сделать волокушу из веток, – неожиданно выпалил Гоша. – Я ч-читал, что во время войны п-партизаны так раненых вытаскивали…

– Ай, голова! – радостно потрепал его по плечу Марат. – И как я сам не додумался…

Из наломанных с молодого клёна длинных ветвей удалось изготовить простецкое средство передвижения: стянули бечёвкой толстые основания, а тонкие концы, покрытые листвой, оставили свободными на манер полозьев. Костя к тому времени мало что соображал от боли, его водрузили на волокушу, для надёжности привязав ремнём.

Движение сильно замедлилось. Неровная земля и торчащие корни затрудняли и без того непростую задачу. Но четвёрка, обливаясь потом, упрямо тянула за собой раненого друга, точно бурлаки. Деревья стали реже, промеж их стволов забрезжил где-то впереди солнечный свет.

Метров сто-сто пятьдесят.

Дина споткнулась и упала, отбившись от группы. Илья бросился помогать. Гоша выпустил ношу, измождённо замотал головой.

– Не могу бо-больше, – простонал он. – Н-ни ног, ни спину не ч-чую.

– Ребят, держитесь! Мы же пионеры! – попытался всех подбодрить Марат, не подавая виду, что тоже держится из последних сил. Волевым усилием он разогнулся, выпрямил спину, широко расправил плечи. Вытер пот со лба и неожиданно запел. – Нам нет преград ни в море, ни на суше!

Одному за другим он помог встать товарищам. С улыбкой на лице. И его улыбка, как знамя, ободряла, даруя силу и терпение. Вдохновлённые песней голоса поддержали Марата:

Нам нет преград ни в море, ни на суше, Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей Мы пронесем через миры и века!

И они тащили дальше Костю, не переставая петь. Тащили туда, где кончался лес и начиналось шелестящее колосьями поле. Марат гордо смотрел на товарищей и пел громче всех. Пел гимн свободных людей, гимн несгибаемых героев и счастливых мечтателей.

И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.

– Вон они! Нашлись! – закричал вдруг чей-то голос вдали. – Сюда! Нашлись!

Взрослые, в серо-зелёных накидках, с собаками на поводках, бежали к ребятам. А те, обессилев, падали на землю, улыбаясь своей победе.

*

С поминок прошло меньше недели. Женя старательно не вспоминал о неловком воссоединении с одноклассниками. Открывал в телефоне контакт Вали, палец замирал над кнопкой звонка, но не опускался. Закрутились, завертелись рабочие будни, с карточки сняли очередной платеж по кредиту и, в результате нехитрых калькуляций, Женя пришёл к выводу, что придется работать в ночь. Когда его, невыспавшегося после смены, разбудила трель звонка, он, не глядя, до хруста зажал кнопку отключения на телефоне, пока тот не вырубился. Звонок повторился. Женя разлепил глаза: звонили в дверь. Для ясности еще пару раз вдарили ногой. Коллекторы?

Вскочив, Женя натянул джинсы, включил телефон, сразу переведя его в режим камеры, и пошел к дверному глазку. Облегчённо выдохнув, защёлкал замками.

– Бурый! Ты чё так пугаешь?

– Живой, сука!

– Я тут не живу, это так, временно…

– Да насрать. Собирайся, криптомиллионер. Оденься только поприличней. Прокатимся, – Бурый нервно дёрнул подбородком.

– Слушай, Андрюх, сейчас не в тему. Сам видишь, я…

– Валя умерла. – сипло перебил Бурый.

– Как?

– Вот так. Таблеток наелась. Когда хату вскрыли, ей кошаки всё лицо обглодали.

Женя рухнул на край кровати.

«Как же так, недавно виделись же, все в порядке было, зачем…» – все эти глупые, набившие оскомину слова застряли в глотке. Сказать было нечего.

Буров вдруг обернулся, точно кто-то его позвал из подъезда, рыкнул:

– Ты собираешься или как?

– Да-да, минуту…

Сели в машину. Женя погладил кожаное сиденье – не чета его занюханной бэушной «Киа». Буров молча завел двигатель и выехал из двора, уставился на дорогу. Даже радио включать не стал. Тишина угнетала. Женя поинтересовался:

– Мы к ней едем?

– К кому?

– Ну… к Вале.

– Нет, – Буров потянулся на заднее сиденье, вынул оттуда папку. – Вбей адрес в навигатор, там на стикере.

Женя ввёл в телефоне улицу и номер дома.

– Что там, на Котельнической?

– Ты знаешь, что Серый тоже умер? – выдал Буров.

– Он тоже? Они что, вместе…?

– Нет. Серый у себя в гараже утром того же дня. Машину завёл, выхлоп шлангом в салон вывел и…

– Но почему?

– Вот это мы и едем выяснять. Открой папку.

Женя послушно раскрыл сшитые файлы. Газетные вырезки, пожелтевшие справки, распечатки с досье и фотографиями.

– Это что?

– Стажёрки мои накопали. Сумку вишь спортивную? – кивнул Буров назад. – Только не трогай.

– Что там?

– Капсула эта сраная, которую Сима домой притащил.

– Не понял. Причём тут капсула-то?

– Притом. Подумай сам. С ней сначала Сима контактировал, а потом она дома у Серого оказалась.

– А Валя?

– Не знаю, может, и она тоже. Мы ж все тогда в Симиной комнате были.

– И что?

– И то! Я, Жекон, в МЧС больше десяти лет оттрубил и в совпадения не верю. И что трое нормальных здоровых людей на ровном месте руки на себя наложили один за другим, у меня в башке, извини, не укладывается.

– Думаешь, она… отравлена? – спросил Женя и сам усмехнулся от невероятности такого предположения.

– Я тоже грешил на какой-нибудь галлюциноген или психотроп. – кивнул Буров. – Когда про Серого узнал, сам на место приехал. Захожу, а эта лярва ржавая стоит на почётном месте, закрученная, всё содержимое внутри. У меня что-то ёкнуло. Дай, думаю, проверю. Забрали, в лаборатории вскрыли под наблюдением, анализ провели…

– И что?

– Да ничего. Ни вирусов, ни ядов. Обычная капсула времени. Внутри – детский хлам какой-то – дощечка, ракета, пупс плюшевый… Таких на просторах бывшего Союза под каждым гипсовым пионером знаешь сколько?

– Тогда зачем всё? Куда мы едем?

– Говорю ж, в совпадения не верю. Решил копнуть – что за капсула такая, да откуда. Её, оказывается, под Тверью заложили, в пионерлагере «Искра». Поднял базы данных, газетные архивы, нашел кое-как.

– Чего нашел?

– Пионеров, ясен хрен, что эту капсулу зарыли. Не всех, конечно. Сам глянь, – Буров заложил резкий вираж и свернул на Садовое, подрезав «Газель». – Георгий Числов, пятидесятого года рождения. Этого долго искать не пришлось, засветился больно. Отслужил в десанте, в годы перестройки сколотил ОПГ, попал под внимание спецслужб и… обзавелся гранитным памятником. Листай дальше.

Женя перелистнул на следующее досье, не понимая, к чему ведет Буров.

– Динара Гайнуллина, пятидесятого года. По мужу – Орлова. Работала детским врачом. После девяносто первого выскочила за заграничного хлыща и свинтила в Канаду, там её след, к сожалению, и теряется. С мужем тоже оказия вышла: Илья Орлов, и снова пятидесятого, бывший сотрудник НИИ. Жена, когда свалила, квартиру ему оставила. Он то ли разменять хотел, то ли к родителям поближе переехать, но, по ходу, нарвался на чёрных риелторов. Дальше – сам видишь…

Женя видел. Последней записью за 93-й год числилось «без определённого места жительства».

– Этого под теплотрассой искать толку мало. С Константином Дашкевичем тоже промашка вышла. Найти не трудно – вон, на Волковском лежит. В авиаучилище не поступил, не прошел по здоровью – с ногой у него там что-то было. Пошел на инженерное, по специальности проработал недолго. В девяносто втором скончался от передоза. Тогда «хмурый» знатно народу сгубил.

– Ты это к чему? Что передохли они как мухи? А мы причём? Куда мы едем? Хорош интригу наводить!

– Во! Эт самое интересное! Едем мы к пятому члену этого экипажа – Марату Бакиеву, пятьдесят первого года. Ушлый говнюк! – цокнул Буров. – По комсомольской линии клещом к партии присосался – не оттащишь. Сначала секретарём комсомола заделался, потом выслужился до райкома ВЛКСМ, а там до партийной номенклатуры рукой подать…

– Андрюха-а, капсула тут причем? Валя, Серый, Сима? На кой ляд ты это рассказываешь?

– Чтоб ты, Жекон, контекст улавливал, и понимал, к кому едем, и как себя ставить надо. Марат Забирович одной рукой активы в кооперативы переводил, а другой – законы о собственности проталкивал. К Шеварнадзе, на минуточку, без стука в кабинет... Когда в девяносто первом жареным запахло, он с ГКЧП слился, артрит, видите ли, уехал лечить на Минводы. А вернулся уже под Ельцина. Его, Борис Николаич, правда, быстро раскусил и на пенсию отправил от греха подальше, но этот старый ящер ещё не все зубы растерял. Так что – смотри в оба, клювом не щёлкай. Говорить буду я, а ты…

– Что я? Я тебе зачем?

– Затем. Вдвоем надёжней. Ситуация стрёмная вырисовывается. Приглядывать надо друг за другом. Нас двое осталось… – Буров выпучил глаза и резко дал по тормозам. Сзади сигналили. Никакого препятствия на дороге не было. Буров помигал поворотниками, заворчал. – В хер себе подуди, полудурок…

– Ты трогал капсулу! – поразила Женю догадка. – Ты её открывал!

– Конечно, открывал! Со всеми предосторожностями – в респираторе, в перчатках…

– И? Тоже что-то чувствуешь? Слышишь голоса?

Буров молча мотнул головой – точно прогонял из ушей посторонний шум.

– Ага. И зовут они не в райские края… Ты знаешь, Жекон, я в мистику верю меньше, чем в совпадения. Но факты – вещь, сука, упрямая. Может, комбинация предметов вызывает когнитивное искажение. Или хитрый гипноз какой. А, может, советская магия. Слыхал про исследования биоэнергетики: поле сознания, Нинель Кулагина там... Пентаграмма из высоток опять же! – нервно хохотнул Буров. – Дурка, мля. Может, наш функционер на пенсии что-то да знает. Может и нет. Но вариантов у нас нема.

Женя опасливо отодвинулся от бывшего одноклассника, нёсшего явную чушь. С сумасшедшими лучше не спорить, а общаться с ними в пределах их же логики бреда. Потому поинтересовался:

– Андрюх, если ты тоже «законтаченый», может, мы лучше на метро поедем? Вдруг тебя эта капсула заставит, вон, в столб въехать?

Буров расхохотался:

– Слушай, Колосс, когда ж ты таким ссыклом успел стать, а? Не бздо, я вторые сутки держусь. Как видишь, в петлю не лезу. Чай и тебя с собой не утащу. Тут ехать-то осталось...

И, действительно, высотка на Котельнической набережной вырастала из-за дворников лобового стекла.

– Кучеряво устроился, а? – кивнул Буров. – На совесть делали. Нас переживёт.

Образец сталинского ампира горделиво возвышался над Яузой, поблёскивая звездой на шпиле. Женя засмотрелся на наружные барельефы, а оттого вздрогнул, когда Буров зарычал, вновь резко ударяя по тормозам:

– Какого хрена?

Дорога расцвела алыми огнями стоп-сигналов. Чуть поодаль что-то густо дымило белым. Буров выглянул из-за опущенного стекла:

– Машина перевернулась. Каршеринг по ходу. Дебилы малолетние, прав понакупят и…

Прочие водители тоже высовывали головы из окон, некоторые вышли поглазеть на аварию.

– Встряли мы, Жекон! – крякнул Буров. – Пока пожарка доедет, пока скорая…

– Помогите! – перебил его отчаянный крик. – На помощь! Здесь ребёнок!

Буров сжал руки на руле; заиграл желваками.

– Слушай, а она не рванёт? – опасливо спросил Женя.

– Какой «рванёт»? Это ж гибрид, лопух. Батарея у них хлопнула, цепная реакция пошла. Нам ничего не угрожает. А вот они скоро всю таблицу Менделеева вдохнут, включая изотопы… Где, мля, пожарка? – Буров завертел головой, потом, дёрнув рулем, съехал на обочину. Высунулся из машины, прокричал другим водителям: – На тротуар съебали! Живо! Куда повылазили, черти?

Кто-то послушался, кто-то махнул рукой, один послал Бурова на три буквы. Тот побагровел, выскочил из машины, но морду бить не пошёл. Приложил мобильник к уху, слушая гудки, а из дымящего автомобиля звали на помощь:

– Помогите, пожалуйста! Почему вы стоите? Я не могу выбраться, не могу-у-у…

– Хер ли они не едут? – прорычал Буров, бросив мобильник на водительское сиденье, и застыл, глядя в клубы дыма, высматривая там что-то. В глазах его полыхнул неведомый огонь. Взгляд вдруг обрёл гранитную твёрдость. Голова склонилась, точно он пытался уловить слышимую только ему одному мелодию.

Вдруг Буров отчеканил:

– Бутылку с водой подай. Там в бардачке.

– Андрюх, не надо, ты же сам сказал…

– Быстро! – приказал тот. Голос звенел сталью.

Плечи его расправились, а спина выпрямилась, как на линейке; даже лицо разгладилось, налилось героическим монолитом. Женя не посмел перечить. Подал бутылку. Буров скинул пиджак на асфальт, оторвал рукав рубашки, полил водой и намотал на лицо. Осознав, что тот собирается делать, Женя схватил товарища за оставшийся рукав, выпучил глаза:

– Не вздумай!

Тот и не повернулся – со странной улыбкой он смотрел на место происшествия, точно оттуда махал ему старый знакомый. Даже голос стал другим, когда Буров громыхнул:

– Не бздо, Жекон! Я ж в ГДЗС служил. Не учи дедушку кашлять! – и добавил совсем уж чужим, зычным басом. – «Нет нам преград на суше и на море…»

Вырвав руку из пальцев Жени, Буров рванул к дымящемуся гибриду. Гаркнул:

– Лица закрыли!

Мощным ударом ноги Буров выбил боковое стекло водителя и бесстрашно полез внутрь, а поток белого дыма все усиливался. Женя выскочил из машины, застыл, не зная, что делать дальше.

Тем временем, с водительского сидения перевернутой машины, надсадно кашляя, выбралась девушка. Ей едва хватило сил, чтобы отползти метра на полтора, после чего она рухнула плашмя на асфальт. Тут к ней подбежали доброхоты из водителей, загремели аптечками. Кто-то достал огнетушитель, хотел броситься к машине, но его осадили:

– Куда, дурак? Траванешься!

Девушка отталкивала руки помощников, рвалась, билась, кричала:

– Лёша! Лёшенька! Помогите! Он еще внутри! Лёша!

Валивший из батареи ядовитый чад скрыл машину почти целиком, не было видно, что происходит внутри. Девушка рыдала, размазывая кровь по иссечённому битым стеклом лицу. Вдалеке завывали сирены пожарки.

– Давай, Андрюха, чего ты там? – шептал Женя. – Давай, братан!

Наконец, из дымного облака вылетело детское кресло. Малыш был жив. Месяцев шести-восьми максимум. На голове плотно намотана мокрая повязка из Буровского рукава. Кричать малютка не мог – воздуха не хватало, лишь истошно кашлял. Следом из смога показались и богатырские плечи самого Бурова. Одежда дымилась, лицо пунцовое, но поступь – тверда и решительна, а в слезившихся глазах застыл подвиг; всем видом он напоминал бронзовую статую героя-пожарника, ещё не остывшую после литейной. Никакой повязки на лице не было. Буров кивнул Жене, прохрипел:

– Как два пальца…

Последнее слово вырвалось наружу писклявым свистом. Лицо Бурова побледнело, он пошатнулся и рухнул на асфальт. Женя устремился к нему. Буров пучил налитые кровью глаза, хватал ртом воздух – как рыба, выброшенная на берег. Выдавил:

– В лёгких… Как стекловата… Помнишь, в детстве…

Губы его распухли и посинели, глаза закатились. Женя разорвал на груди Бурова рубашку и пытался вспомнить – как там делать искусственное дыхание – но его оттеснили подоспевшие медики.

Натянули на побелевшее лицо Бурова кислородную маску, но было поздно. Богатырская грудь дёрнулась пару раз и застыла, тело затрясло мелкой дрожью – система пошла в отказ. Из-под маски текла кровавая пена.

Подбежавший фельдшер принялся было давить тому на грудину, но второй махнул рукой. До Жени донеслось:

– Без толку! Он через переднее влез. Там не лёгкие, а каша. Иди, этими займись…

И оба медика споро вскочили, поспешили к виновнице аварии и дохающему малышу. А Буров остался лежать на асфальте. Конечности его скрючились, как у мёртвого насекомого. Женя, охваченный ступором, до слёз вглядывался в остекленевшие глаза бывшего одноклассника, в надежде найти на дне хотя бы искорку жизни, но выпученные глазные яблоки закатились и взирали куда-то внутрь черепа.

*

Газетчики фотографировали без устали: подле знамени отряда, на центральной лагерной аллее, напротив статуи Ленина, рядом с директором лагеря, отиравшим пот с блестящей лысины. Ребята волновались – шутка ли, попасть на первый разворот «Пионерской правды». Дина краснела и оправляла юбчонку, а Гоша пыхтел, постоянно приглаживая непослушные волосы. С Ильи сняли очки с разбитым стеклом, и теперь он близоруко щурился в объектив. Костя шатался на костылях с загипсованной ногой, и только Марат был единственным, кто грелся в лучах славы, наслаждаясь шумихой.

Директор лагеря внезапно объявил, что в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации в «Искре» будет заложена капсула времени – послание пионерам грядущих поколений. Планировалось помимо письма вложить туда лучшие поделки, изготовленные на лагерных кружках, но директор настоял, чтобы именно пяти храбрецам выпала честь сохранить в металле предметы, хранящие память их подвига. Всё это – под прицелом неутомимых столичных газетчиков.

Костя, грезивший полетами к далёким планетам, вложил внутрь миниатюрную ракету, вылепленную из глины и обожжённую в печи на занятиях по лепке. Завернул для надежности в бережно сохранённую вырезку из прошлогодних «Известий», заголовок её гласил: «Советский человек в космосе».

Илья оставил собранный им вручную радиоприёмник, настроенный на Москву. Дина, отчаянно смущаясь, принесла сшитую на занятиях «Юных санитаров» плюшевую модель человека. Расстегнёшь пуговицу на животе и увидишь миниатюрные органы: печень, лёгкие, сердце, желудок.

Гоша никакие кружки, кроме занятий по гражданской обороне и «юных туристов» не посещал, а потому, вздыхая, вложил в капсулу своё главное сокровище – перочинный нож «Турист».

Замыкал Марат. Он оставил фанерную дощечку, с выжженным рисунком и глянцевым лаком поверх. Рисунок представлял Солнечную систему, между планетами которой были перекинуты исполинские мосты. Победа советского человека, покорившего просторы космоса.

Торжество и дерзость детской мечты.

*

Гранитный исполин на Котельнической – триумф советского зодчества – приближался. Прижатая к Жениной груди сумка с капсулой становилась тяжелее с каждым шагом. Впрочем, неудивительно – внутрь Женя забросил заодно и папки из Буровской машины, на всякий случай.

Миновав шлагбаум, Женя взбежал по ступеням. С трудом приоткрыв тяжеленную створку высокой двери, скользнул внутрь. Светлый мрамор, бронзовые светильники на стенах – всё это больше смахивало на убранство музея, чем подъезд. Шмыгнув мимо консьержки, зашёл в лифт. На двадцать третьем, Женя вышел и отправился на поиски нужной квартиры. Наугад свернул направо и оказался на площадке с массивными дубовыми дверями, на одной из которых блеснули медью заветные цифры.

Новый, с камерой, звонок отозвался трелью в недрах квартиры. Время текло медленно, никаких звуков за дверью не доносилось, отчего по спине пробежал холодный пот – вдруг этого дряхлого пионера нет дома, а смерть уже ждёт, в подъезде, в лифте, за каждым углом…

Щёлкнул динамик – Женю рассматривали через камеру. Из домофона раздалось:

– Вам кого?

– Я к Марату Забировичу.

– Минуту…

За дверью раздались шаги, а вскоре – звук, будто по полу катили что-то тяжёлое. Динамик ожил:

– Андрей Семёнович, вы?

– Да, – соврал Женя.

– Я вас по голосу совсем иначе представлял. Сейчас…

Лязгнули замки и дверь приоткрылась. Раскосая девчушка – видимо, домработница – тут же отступила в сторону, чтобы не загораживать хозяину квартиры обзор. Теперь Женя понял, что катили к двери. Седой как лунь старик взирал на гостя снизу вверх из кресла-каталки. Изрезанное морщинами лицо, внимательные глаза, ехидная улыбка.

«И правда, ящер!» – вспомнил Женя слова Бурова. Старик молчал, выжидая. Пришлось проявить инициативу.

– Здравствуйте, вы – Марат…

Отчество вылетело из головы.

– Забирович, – подсказал старик. – Рад познакомиться лично. Вы говорили по телефону, что у вас ко мне… деликатное дело.

Отъезжать в сторону, чтобы пропустить Женю, он не спешил. Стараясь не касаться руками железных краёв, Женя раскрыл сумку и продемонстрировал старику капсулу.

– Эта штука вам знакома?

Марат Забирович бросил взгляд на цилиндр, и что-то неуловимо дрогнуло в его лице.

– Вот это да! – выдохнул он. – Откуда… Да что ж я вас на пороге держу? Проходите-проходите!

Разувшись, Женя последовал за стариком в гостиную. Взгляд невольно задержался на колонках аудиосистемы, угнездившейся в советской лепнине, на полированной мебели красного дерева, на плазменной панели в полстены, в которой отражался сервант, полный «подарочных» коньяков.

Старик указал на кожаное кресло у окна, его самого домработница «припарковала» напротив и ретировалась. Женя уселся на краешек, чувствуя себя посреди этой роскоши не в своей тарелке.

Ношу свою он примостил в ногах. Старик жадно глядел на капсулу. Женя подал сумку.

– Марат Забирович, это вы заложили капсулу?

– Я, Костик, Динка, Илья и… как его, господи. Гоша! С ума сойти… сколько времени прошло…

– Рас… – во рту у Жени пересохло. – Расскажите, пожалуйста. С самого начала. Это очень важно…

И старик поведал ему историю, случившуюся летом далёкого шестьдесят второго. Об отважной пятёрке пионеров, потерявшихся в походе. Рассказал про вывихнутую ногу Костика, про ночёвку у костра, про схватку с волком. Про репортаж в «Пионерской правде» о юных героях, не бросивших товарища в беде. И про капсулу, заложенную в честь памятной пионерской даты. Трясущимися пальцами извлекал он на свет детские сокровища – глиняную ракету, пупса, с кишками из медицинского жгута, самодельное радио, ножик «Турист» и дощечку с выжженным рисунком, на которой нежно погладил линии, оставленные больше полувека назад собственной рукой…

– Да, сейчас бы я даже так не смог, – скрипнул Марат Забирович, приподнял руку, поясняя. – Подагра. И последнее…

Из капсулы показался свёрнутый в трубочку жёлтый конверт.

– Мы написали его все впятером. Каждый по куску.

– Что там? – спросил Женя, чувствуя приближение разгадки.

– Послание пионерам будущего, – Марат Забирович хмыкнул. – Будущего, что обязано было стать прекрасным. Здесь наши мечты.

– И всё?

– А этого разве мало?

«Старик не понимает или издевается?»

– Из-за этой. Хреновины. Погибли. Четверо. Моих. Друзей. Что вы туда вложили? Нейротоксины? Галлюциногены? Что? – отчеканил Женя, вскочив с кресла.

– Андрей Семёнович, – старик, казалось, был разочарован, – я, конечно, соболезную, но мне вас представили, как человека серьезного, а вы несёте... какую-то околесицу! Вы знаете, сколько таких капсул закопали в шестидесятых? На крупных заводах, в НИИ, домах культуры, в пионерлагерях. Если бы там был какой-то яд или вирус, представляете, что бы началось? Вам желтой прессы читать меньше надо. А это… память. Несбывшиеся мечты советских людей, веривших в лучшее. Мировой пролетариат, корабли бороздят просторы вселенной… Нате! Читайте сами!

Марат Забирович без сантиментов надорвал конверт и протянул письмо Жене. Тот взял его с опаской. Текст начинался со слов: «Привет вам, пионеры XXI века…». Внизу змеилась вязь подписей.

– Просто письмо?

– Или нейролингвистический вирус, замыкающий синапсы в мозгу и вызывающий сердечный приступ. – старик издал смешок. – Чаю хотите?

– Что?

– Чаю, говорю, хотите? Или чего покрепче?

Женя не ответил. Неужели всё зря? Нет никакой разгадки, нет спасения, да и опасности тоже нет?

Не дождавшись ответа, Марат Забирович позвал:

– Гуля! Гуля!

Домработница не отвечала.

– Извините, я на минуточку…

Марат Забирович заработал руками, елозя колесами по паркету, и скрылся за дверью. Женя даже не проводил его взглядом. Что делать дальше, он не знал. Запереться дома? Забаррикадировать двери и окна? Но Сима был у себя дома, да и Серый, и Валя… Получается, он опасен сам для себя? Может, стоит, наоборот, быть на людях? Если он затеет что-то, его остановят? Но на людях – это где? Посреди улицы? В торговом центре?

«В дурке», – заботливо подсказало сознание.

Да, пожалуй, там ему самое место. Лечь в психушку. Если верить старику – нет никакого проклятия, ядов, НЛП-вкладышей и вирусов. Лишь детские поделки и письмо, полное надежд на будущее.

«А этого разве мало?» – возразило эхо Марата Забировича.

Женя выгреб из сумки собранные Буровскими стажёрками папки. Вывалил на пол некрологи, досье, отчёты вскрытий, фотографии. Сердце кольнуло, когда на одной он узнал Валино лицо – вернее, то, что от него осталось после кошек. Отбросил фото в сторону – должно быть хоть что-то.

Хоть намёк.

Из файла, подписанного «Сима» выпала вырезка «Пионерской правды». На фото гордо выпячивали грудь пятеро пионеров. В центре чернявый, с хитрыми глазами, отдалённо напоминал Марата Забировича. Именно он держал в руках блестящую, ещё не поросшую ржавчиной капсулу. Заголовок гласил: «Настоящие герои нашего времени». Выцветшие буквы гордо возвещали: «…июня 1962 года под алыми стягами в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации…». Но Женя вперился глазами не в это, а в приписку карандашом снизу – Сима выводил каждую буковку, как первоклашка.

Приписка могла показаться случайностью, пустышкой, будто тот задумался и не заметил, что пишет на газете. Но теперь Женя всё понимал. Он всхрапнул, осел на пол. Мир сжался до пожелтевшего клочка бумаги. Глаза бегали по строчкам:

«Только Надежда одна в середине за краем сосуда В крепком осталась своём обиталище — … Не улетела наружу: Успела захлопнуть Пандора крышку сосуда...»

– Надежда… – усмехнулся Женя. – Ну конечно…

Далеко, в другой вселенной свистел чайник, а Марат Забирович распекал домработницу, однако совсем близко, над ухом, раздавалось гремящее торжественное эхо. Сквозь оконное стекло Женя различал слова:

Создан наш мир на славу. За годы сделаны дела столетий, Счастье берем по праву, И жарко любим, и поем, как дети.

Марш становился громче, ближе, ощутимее. От грохота зазвенели оконные стёкла. Повинуясь неведомому порыву, Женя бросился к окну, распахнул настежь. И обмер.

Он не узнавал эту Москву. Небо бороздили десятки аэростатов, алели гигантские транспаранты. Люди во всём мире сбросили оковы, впервые в истории обретя настоящую свободу, и теперь шли маршем. Десятки тысяч их шагали по улицам. Мужчины, женщины, старики, дети. Реяли красные знамёна; радушно улыбались миру рабочие с плакатов, заменивших привычные рекламные баннеры. Дробь барабанов, гул труб и звон тарелок. Украшенные автомобили в людском потоке сигналили что есть мочи; гудели аэропланы, выписывая вензеля в воздухе. А вдалеке, на горизонте возвышался величественный Дворец Советов, и Ленин из красной меди блистал на солнце так ярко, что глазам было больно, указывал правой рукой мировому пролетариату. Настоящий колосс – не чета Жене.

И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.

Не веря глазам, Женя взобрался на подоконник, чтобы лучше разглядеть необъятный парад, охвативший, казалось, всю Москву. Или даже весь мир!

Всюду червонное с золотом. Там шли и его друзья – Валя, Буров, Сима, Серый. Живые, целые. Махали руками, звали. Кричали лозунги, пели песни и смеялись. Искренне, по-настоящему, как смеются свободные и счастливые люди, чьи мечты наконец-то сбылись… Сердце защемило от светлой грусти, неизбывной тоски – той, которую неизменно испытывает нечто несравненно малое рядом с несравненно большим и важным. Важным для всех и каждого.

Из другого мира, как сквозь вату, до Жени долетели слова:

– Молодой человек, вы куда? Убьетесь!

Женя улыбнулся – зачем этот глупый старик задает такие детские, бессмысленные вопросы? Неужели он не понимает – куда? И шагнул вперед.

«В прекрасное далёко я начинаю путь…»

Авторы – Герман Шендеров, Марк Адам

Приложение к делу № 80686 от 21.08.1988 года, криминальная полиция штата Теннесси, округ Мемфис. Расшифровка записок, снятых с холодильника в доме, принадлежавшем семейству Палмеров.

Записка №1.

"Говард, поедешь в город, вот список покупок:

1. Яйца

2.Молоко

3. Памперсы ( большую упаковку, размер 5)

4. Супы в консервах ( на твой выбор)

5. Безглютеновое мороженое

6. Новую подстилку для Глупыни"

Записка №2.

"Скарлетт, сегодня буду поздно, ложись без меня. Не забудь помыть Глупыню - она страшно воняет, наверное из-за жары. Промой ей рану и хорошенько осмотри. Если загноится - дождись меня, не предпринимай ничего сама. В прошлый раз бедняга осталась без уха по твоей милости. Поцелуй малышек от меня. Целую, Говард"

Записка №3.

Счета за воду и электричество. Приписка в углу "Оплатить до начала августа".

Записка №4.

"Говард, забеги после работы за:

1. Дезинфицирующим средством.

2. Шпагатом

Найди уже, чем починить клетку Глупыни - иначе я буду запирать ее в подвале. Сегодня она зарычала на Маргарет. Не хочу, чтобы она свободно разгуливала по дому, пока девочки не подрастут"

Записка №5.

Детский рисунок. Предположительно изображены члены семьи - рисунок слишком схематичен. Под фигурами есть подписи взрослым почерком:

1. Высокая рыжеволосая фигура с бородатым лицом и огромными глазами, предположительно - очки. Подпись - "Папа."

2. Pыжеволосая фигура пониже в схематично изображенном платье. Подпись - "Мама".

3. Пятно розового цвета в коляске. Подпись - "Маргарет".

4. Маленькая рыжеволосая фигурка с улыбающимся ртом. Подпись - "Кати".

5. Четвероногая фигура с черным квадратом вместо головы. Подпись - "Глупыня".

Записка №6.

Распечатка из центра гинекологии в Мемфисе, выписанная на имя Скарлетт Палмер. Судя по тексту, очередная попытка зачатия закончилась для Скарлетт Палмер безрезультатно. Подтвержденный диагноз - непроходимость фаллопиевых труб.

Записка №7.

"Милый, если ты сегодня поторопишься с работы, я уложу детей пораньше и мы можем славно повеселиться вечером. Целую, Скарлетт"

Записка №8.

Чек из аптеки "Роджерс", Мемфис на сумму 56$ и 53 цента. В чеке присутствуют пренатальные препараты, тесты на беременность, анестетики и антибиотики.

Записка №9.

"Говард, нам что-то нужно делать с Глупыней. Она становится все агрессивней. Боюсь, гормональные препараты могут ей навредить, может посоветуешься с кем-то из врачей?"

Записка №10.

"Говард, мать твою, когда ты уже починишь клетку Глупыни? То, что ты проводишь целые дни на работе не означает, что тебе можно забить на домашние дела, а наши девочки должны из-за этого страдать"

Записка №11.

Счет за доставку товара из каталога Otto. Полный хирургический набор и отдельно набор гинекологических инструментов.

Записка №12.

"Глупыня сегодня целый день чесалась и странно себя вела. На девочек рычит. Тебе нужно ее осмотреть. И почини уже клетку"

Записка №13.

"Дорогой, все тесты отрицательные, так что девочки сегодня снова идут спать пораньше, а мы с Глупыней примем душ и ждем тебя".

Записка №14.

Видимо, написана ребенком. "Пап, купи марожинова и клет для Гупын, пожажа!"

Записка №15.

"Уважаемые Скарлетт и Говард Палмеры. Мы очень рады соседствовать с вами участками и не желаем ни в коем разе вас обидеть, но ваша собака воет почти каждую ночь и под это совершенно невозможно уснуть. Мы были бы искренне благодарны, если бы вы приняли какие-то меры. С уважением, ваши соседи Мики и Анна Уолтер." Приписка рядом другой ручкой "Говард, найди уже способ ее заткнуть"

Записка №16.

"Поздравляю, Говард, кажется, ты снова станешь папой. Надеюсь, это будет мальчик. Предлагаю сегодня это всем вместе отпраздновать. Купи нам шампанского и чего-нибудь вкусненького для Глупыни."

Записка №17.

"Скарлетт, пожалуйста, проследи за Глупыней. Ее иммунитет сейчас ослаблен, любой из порезов может загноиться в любой момент, новую ампутацию мне бы проводить не хотелось. Пожалуй, на некоторое время придется перестать использовать плетку и

лезвия"

Записка №18.

"Эта сука отказывается есть. Заставь ее поесть, Говард."

Записка №19.

Чек из супермаркета "Волмарт" на сумму 18$ и 25 центов. В чеке присутствуют воронка, консервы с супами "повышенной калорийности" и мультивитаминный комплекс"

Записка №20.

"Скарлетт, я осмотрел Глупыню, она выглядит здоровой, но я хочу быть уверен. Поищи в каталогe недорогой аппарат УЗИ. И не наказывай ее сильно. Если запрешь в подвале - поставь туда тепловую пушку, а то она замерзнет."

Записка №21.

"ГОВАРД! КЛЕТКА".

Записка №22-38.

Записи расположены на нескольких листах А4. Почерк неразборчивый, как будто писали не руками, бумага в потеках крови и слюней, чернила расплываются.

"...сделала это! Вцепилась суке в глот...задыхается. Дождалась Говарда и, пока этот...лег на меня...разорвала лицо...истекать кровью... называли меня Глупыней...нe поумнела, годами ломая клетку на голове об стену...- ...отобрали все - язык, руки, свободу, разум, матку. Остались зубы. Хреново быть младшей...мои дети ...не мучались. Сейчас я...отбеливателя ...осталось недолго... мои последние слова. Говард... тебя маленький член. Скарлетт... на жопе растяжки...даже не рожала, сука. Маргарет, Кати, простите...не нужно жить. Глория Палмер, младшая сестра"

Стандартная трель айфона ворвалась в распорядок дня непрошеным гостем. Звонили Илье нечасто, только по договоренности и в экстренных ситуациях. Сам он предпочитал общение через мессенджеры и социальные сети.

Звонил Володя «Чистильщик», как он всегда представлялся сам. Илью всегда немного смешило то, что сотрудник клининговой службы сам выбрал себе прозвище больше подходящее наемному убийце. Володя — прыщавый, невысокий, с редкими серыми волосами, даже летом носящий пиджаки — всегда пытался прибавить себе веса и значимости всяческими мелочами — тайские уголовные татуировки, крупные перстни, коллекционные котлы от Fossil, брендовая одежда. Но это не меняло сути — он все еще был перезревшим недорослем, который готов был неделями без сна и отдыха рубиться в «Героев» с Ильей, перерабатывая в мочу декалитры разливного «Мюнхенского». «Героев» он предпочитал пятых, всегда играл за «Подземелье» и похотливо причмокивал, отправляя полураздетых темных эльфиек в атаку. Илья же был в этом плане ретроградом и считал, что третья часть куда глубже в тактическом плане, и из принципа никогда не играл за «Некрополь» и «Сопряжение».

Итак, если звонит «Чистильщик», это означает, что дело было срочное. Стряхнув белую чешуйку перхоти с экрана, Илья нажал на зеленый кружок.

— Здоров, Илюха! Как сам? — раздалось гнусавное приветствие.

— И тебе не хворать. Да как обычно — заказчики что-то мутят с ТЗ, сижу, как дебил, жду правок, — отозвался Илья, почесавшись, лениво ползая курсором по монитору, пестрившему массой вкладок с порно — самые любимые он никогда не закрывал, — Чего хотел?

— Маза есть, — с легкой нервозностью в голосе отозвался друг, — Очень крутая маза. Решил тебе первому предложить.

— Володь, ты ж меня знаешь, ювелиркой не интересуюсь, чужой техникой брезгую.

— Тут поинтереснее. Погугли — «Realdoll”.

Илья, конечно же, прекрасно знал, о чем идет речь, но совершенно машинально отбил трескучее стакатто на клавиатуре. Мгновенно прогрузился явно на совесть выполненный официальный сайт компании. Картинки отфотошопленных до полной человечности моделей, кнопочки для заказа, баннеры спецпредложений и, конечно же, опция “build your own”.

Илья не раз заходил на этот сайт, ползал по настройкам, собирал себе покупку мечты, но каждый раз в последний момент с досадой кликал по кнопке «отменить заказ». Все же семь тысяч долларов плюс доставка — не та сумма, которую можно было выложить за сомнительное развлечение. Утешая себя различными доводами — недостаточной реалистичностью модели, завышенной стоимостью, неидеальностью конструкции — Илье всегда удавалось себя отговорить.

— Ты в себе, нет? — ответил он совершенно автоматически, уже мысленно согласившись на приобретение, — Ты понимаешь, что такие вещи не перепродают? Это же тебе даже не видеокарта с майнинговой фермы. Откуда я знаю, что с ней делали и кто? Может, это был какой-нибудь гребанный сифилитик или…

Илья с неприязнью посмотрел на собственную руку, сжимавшей компьютерную мышь — от воспаленной розоватой кожи отшелушивались белые хлопья, похожие на перхоть, засыпавшие всю поверхность стола.

— Не сифилитик, не ссы. Ванную «мирамистином» наполнишь, и нормально. Так ты погуглил? Ценник видел?

— Ну и? — настороженно спросил Илья.

— Пятьсот зеленых, и она твоя. Только тебе по большой дружбе. На «Ebay” я бы за штуку сдал, не меньше.

Было бы разумнее и правильнее отказаться. В конце концов, кто знает, в каком она состоянии — силикон быстро изнашивается. Вдобавок, ее дизайн мог быть совсем не в его вкусе.

— Фотку пришли.

— Ща.

Телефон пиликнул. Отняв трубку от лица, Илья взглянул на дисплей. В окошке мессенджера показалась фотография. На столе, будто готовая к вскрытию лежала женщина. Вернее, ее очень точная копия.

— Пузатая какая-то.

— Ну, знаешь, они по индивидуальному заказу делаются. Уж извини, что не по твоему, — как-то обиженно ответил друг.

— Володь, а это не подделка?

— Я что, вчера родился? Я ж сначала сертификат нашел. Сейчас пришлю.

Следующим сообщением пришли фотографии какой-то блестящей черной книжицы и несколько страниц с текстом на английском. Илья же продолжал рассматривать фотографию куклы. Прямые волосы были необычного платинового цвета, чем-то напоминавшим благородную седину. Серые глаза бессмысленно пялились в потолок, руки и ноги свисали со стола безвольными отростками. Волосы на лобке отсутствовали, а половые губы были аккуратными и маленькими, вопреки ожиданиям Ильи — обычно у секс-кукол между ног располагалась разверстая дырень, больше похожая на голодную беззубую пасть.

— Слушай, а разве они бывают с татуировками? — с сомнением спросил Илья, оглядывая сложные узоры, тянущиеся от шеи куклы через ключицу и живот к самому лобку, слегка вылезающие на бедро.

— Ну, короче… — Володя слегка замялся, будто чувствуя, что покупатель вот-вот «соскочит», — Предыдущий хозяин ее слегка модифицировал.

— В смысле? — настороженно, но все же обреченно спросил Илья. Он знал, что купит куклу. Вопрос был лишь в снижении стоимости.

— Ну, короче, несколько швов — аккуратных, не гунди — эти татуировки, ну и еще что-то по мелочи, — принялся юлить Володя.

— Так что же за мелочи?

— Ну подогрев там, диспенсер для смазки, еще что-то. Она явно тяжелее, чем по сертификату. Мы просветили — вроде все чисто.

— Так, знаешь… Ну его в задницу, — наконец, поборов себя, выдавил Илья, — Кто его знает, что он там с ней вытворял. Не хочу потом, чтоб мне член оторвало или там оказалась партия спайса.

— Илюх, все с ней норм.Подумай. С меня костюм и мирамистин. Доставлю сам. Давай, не дури. Такие предложения не каждый день выпадают. Ну?

Илья напряженно сжал мышь и случайно кликнул по демонстрационному видео на сайте. Тут же на экране заблестело чье-то гладкое бедро, плоский животик, подтянутая грудь, призывно приоткрытые губы…

— Хочешь, я тебе ее просто привезу, пощупаешь, попробуешь и решишь, а?

— Вечером сможешь?

— Красава, Илюха! Я знал, что ты согласишься! — радостно верещал в трубку Володя, — Жди меня с пивасиком, мирамистином и «девушкой»! Попробовать дашь?

— Я ведь могу и передумать, — в шутку пригрозил Илья и отключился.

В ожидании друга Илья не находил себе места. Усидеть за заказом не представлялось никакой возможности. Весь вне себя от нетерпения, он еле смог затолкать в себя несколько кусков холодной пиццы, после чего вновь обнаружил себя, изучающим сайт “Realdoll”.

Алюминиевый скелет, вес тела приближенный к человеческому, глаза из сложной комбинации оргстекла и полимеров. Влагалище встраиваемое, в виде сменных блоков с реалистичным внутренним рельефом, из якобы абсолютно неотличимого от настоящей плоти «киберскина».

Листая технические характеристики, Илья даже не сразу заметил, что сидит перед компьютером с каменной эрекцией. Велик был соблазн, как обычно зайти на порносайт и спустить пар, но, не желая «перебивать аппетит», парень встал с хваленого эргономического кресла и отправился в ванную — прохладный душ его немного успокоит.

Перед зеркалом он как всегда надолго «залип», сдирая бледные корки и бляшки с груди, живота, лица, плеч и паха. Парафиновые озерца, покрывавшие тело Ильи белой плесенью насмешливо вспучивались, делая его самого похожим на трухлявый замшелый пень. Ученые до сих пор спорили, имеет ли псориаз вирусное происхождение, генетическое или и вовсе — психосоматическое, но эффективного лечения так и не разработали. Поначалу Илья мазался разнообразными кремами, ходил к дерматологу, как на работу, обращался в частные клиники, но… Казалось бы — черт с ним с зудом, с постоянным «снежным следом», остающимся после Ильи. Самым гадким были эти бляшки, вернее, их внешний вид.

Женщины шарахались от Ильи, как от прокаженного. Почти не пьющий, с хорошей зарплатой, неженатый мужчина должен был бы с легкостью найти себе спутницу жизни, но все портили эти гадкие шелушащиеся пятна. Даже проститутки отказывались спать с Ильей — боялись подцепить какую-нибудь заразу, так что Чистильщик точно знал, кому предложить подвернувшуюся добычу.

Так Илья скоблил себя добрые минут пятнадцать, словно действительно надеясь хотя бы на сегодня избавиться от этого омерзительного налета. Опомнившись, он все же отправился в душ, предварительно смахнув хлопья отмершего эпителия с кафеля в совочек.

***

Звонок в дверь раздался, когда на улице уже совсем стемнело. Открыв, Илья взглянул сегодня на своего друга как-то по-особенному: маленький, плюгавый, с торчащими ушами и щедрой россыпью угрей на лице человечек без возраста, в летнем кургузом пиджачке с плечиками — чтобы казаться шире. Несмотря на все это, Володя в глазах Ильи все еще был мачо — у того хотя бы были девушки. Удивительно пронырливый, всегда в теме, даже излишне самоуверенный для такого шибздика, но в нем Илья почему-то всегда видел старшего товарища, хотя сколько Володе лет на самом деле — он не знал.

— Ты меня, может, пустишь уже, чтоб соседей не пугать? — слегка нервно спросил Володя, кивая на огромный черный сверток в руках, — На меня и так бабка у подъезда как-то нехорошо зыркнула — думала, я труп несу.

— Мирамистин захватил? — пожав руку другу, Илья почесался и пропустил его в квартиру.

— Ты прикинь, сколько его нужно? Я в хозяйственном купил жидкое антисептическое мыло. Ванную зальем, откиснет часок-другой и как новенькая!

— Гм. А костюм? Ты обещал!

— Ща… На, поставь пока пиво в холодильник. Тебе вишневое взял, я знаю, ты любишь.

Пока Илья относил пластиковые бутылки разливного на кухню, Володя покопался в сумке через плечо и извлек наружу какой-то пакет.

— Гля! «Gothic Lolita”, модель три. Ну, я угадал? Кто твой лучший друг?

— Угадал-угадал, — расплылся в улыбке Илья — все же приятно, когда хотя бы твой единственный друг знает тебя по-настоящему хорошо, — А с размером?

— Обижаешь! Ну что, анбоксинг?

Илье и самому не терпелось взглянуть на свое незапланированное приобретение. Надорвав руками плотный полиэтилен мусорного мешка, он на секунду ощутил неприятный холодок, пробежавший по позвоночнику. Из дырки на него смотрел серый человеческий глаз — безжизненный и неподвижный, но все же совершенно неотличимый от настоящего. Изготовители куклы постарались на славу — все у нее было, как у человека. Ресницы, глаза, брови, ноздри. Увидев такую куклу случайно где-нибудь на витрине, Илья принял бы ее за покойника. Было в этом создании что-то мертвенно-неприятное. Даже легкая асимметрия лица дизайнерами была соблюдена — для еще большей человекоподобности. Не выдержав невидящего взгляда серых глаз, Илья принялся осматривать тело ниже.

— Сука, надеюсь, ты мне и в самом деле труп не припер, — нервно пошутил он и продолжил распаковку.

— Если так — спеши, пока тепленькая! — в тон ему ответил Володя. Тот уже был на кухне, разливал пиво.

Рука двинулась дальше, дыра в мешке расширилась, и вот уже перед Ильей лежала обнаженная «спящая красавица». Серебристые волосы приятно струились меж пальцами, матовый силикон был не липкий, а почти бархатный. Женскую грудь Илье доводилось трогать лишь по случайности, но он готов был побиться об заклад, что не отличил бы эту от настоящей. Татуировка, напоминавшая беспорядочное смешение каких-то лестниц и щупалец была старательно нанесена неведомым мастером от левой ключицы до бедра и показалась Илье даже по-своему красивой. Живот слегка вздымался, слегка вздутый, вблизи он уже не вызывал никакого негатива — так было даже сексуальней. Посреди живота красовался аккуратный, почти незаметный шов, как от кесарева сечения. А ниже, между ног… Не выдержав, парень осторожно сунул палец в отверстие из прохладного «киберскина». Внешне кукла была безупречна, он даже не сразу заметил что та кисловато пованивает.

— Полегче, Ромео! Даме сначала надо принять душ! — поймав Илью за этим занятием, насмешливо прокомментировал Володя, — Так ты ее берешь?

— Да, беру.

— Ну и молодца. Иди, воду набери.

Как-то неосознанно, Илья налил в ванну теплой воды, словно собирался купать не секс-игрушку, а живого человека. Попробовав пальцами температуру, он удовлетворенно выдавил полную упаковку жидкого мыла в ванну и отправился за куклой. Перехватив ту поперек талии, он крякнул и выдохнул:

— Тяжелая, сука!

— Я предупреждал. Вскрывать не буду, хочешь — сам посмотришь, девка теперь твоя.

Илья, отвлекшись на слова друга, не вписался в поворот и саданул куклу боком о ручку двери.

— Су-у-ука!

Донеся куклу до ванной, он осмотрел повреждения. Все было не так страшно, как он думал — выхватило небольшой кусок силикона на боку. Увидев, что кукла повреждена, Володя расстроился так, будто Илья посадил синяк его же девушке.

— Блядь, вот ты чмо криворукое! Только мышку в руках и держать умеешь, — сокрушался друг, осматривая повреждения, — Что ж ты такой неуклюжий?

— Да ладно, небольшая же царапина, — неизвестно зачем, принялся оправдываться Илья.

— Небольшая? Ты хоть знаешь, сколько такая штука стоит? «Небольшая»…

— Ладно-ладно, я же тебе все равно пятьсот отдам.

— Пятьсот двадцать, — с досадой и неприязнью бросил Володя, — За костюм и лубриканты. В жопу иди — я тебе такой подгон, а ты его об косяк… Ладно, вроде несильно.

Кукла же безучастно и, кажется, ничуть не пострадав от удара, медленно сползала по эмали.

— Бля… Стремно как-то это, — поежился Илья, глядя на тело, расположившееся в его ванной. Ноги согнулись, голова погрузилась под воду и теперь смотрела в потолок пустыми серебристыми глазами, — Как будто бабу утопил.

— Как живая, да? Вернее, как мертвая. Не будь целкой — оденешь ее, смазочку там, куда надо — я, кстати купил, в качестве бонуса — расположишь, как тебе нравится — и поехали.

— Не знаю. Ненормально это как-то. Она слишком похожа на человека.

— Это называется «эффект зловещей долины», — с видом знатока провозгласил Володя, — Когда что-то максимально похоже на человека, но не является таковым, человеческий мозг впадает в диссонанс и начинает мучить тебя дискомфортом. На этом принципе, кстати, и основываются страхи перед зомби, клоунами, киборгами и прочей фантастической шушерой.

— И в чем суть?

— Ну, типа наше сознание определяет по странной моторике или неподвижности, не совсем естественному внешнему виду и другим признакам эту штуку как «не-человека» и не знает, что от нее ждать. Или это наш страх из первобытных времен, когда кто-то, выглядящий странно, мог быть заразным больным или еще что-то… Ну, короче, «Полярный экспресс» с Хэнксом помнишь?

— Ну так… Что-то такое было.

— Короче, «Полярный экспресс», «Беовульф» и еще куча подобных проектов провалились как раз потому, что людям было некомфортно смотреть на что-то, столь похожее на человека, но не являющееся им. Ладно, я на кухню. Не увлекайся тут, — хихикнул Володя, оставив Илью наедине с куклой.

Опустив руку под воду, парень с силой сжал и крутанул левую грудь куклы. Будь это живой человек — наверняка бы уже вскрикнул от боли. Но шедевр секс-индустрии оставался молчалив и неподвижен. Положив руку на лоб кукле, Илья произнес:

— Нарекаю тебя… Аэрис.

Тут же он почувствовал себя невероятно глупо и даже оглянулся — не стоит ли друг за спиной? Но нет, там никого не оказалось. Вернувшись в комнату, Илья застал Володю за скачиванием пятой части «Героев».

— Даже не думай! Я затрахался эту ересь удалять. Давай во что-нибудь нормальное!

— А у меня от твоего старья в глазах рябит. Играть невозможно!

В итоге, после недолгого, но жаркого спора, друзья сошлись на «Disciples 2».

«Бесрезен умирает…» — раздалось ностальгическое из колонок. Пропустив ролик, Илья наугад ткнул в «Горные кланы». Володя же, любитель легких путей выбрал «Орды нежити». Партия получилась недолгой — на скорую руку склепав пару оборотней, иммунных к большей части атак юнитов Ильи и нейтральных войск, Володя быстро установил диктатуру мертвецов над картой, так что армиям гномов и великанов оставалось только оттягивать неминуемое.

— Попробуй только развиться до «Сущих», — пригрозил Илья, уже предвидя неминуемое поражение. Володя, проигнорировав угрозу, создал себе аж двоих воинов-изменников в гадком обличье, быстро загнав армии друга в «каменный век».

— Ладно, твоя взяла. Читер сраный! — беззлобно проворчал Илья, отключая компьютер.

— Эй! Вот не надо! Если игра предусматривает такую возможность, то это не чит, а тактика! — с видом оскорбленной справедливости парировал Володя, — Я видел, ты поддавался. Не терпится опробовать покупку? Кстати, ты когда мне деньги переведешь?

— Уже перевел, — отрапортовал Илья, оторвавшись от смартфона. Телефон Володи тут же пиликнул — сумма пришла на счет.

— Красава. Благодарю. Деньги позарез нужны.

— А что, семеро по лавкам сидят? — пошутил Илья. На самом деле, он и правда не знал, есть ли у Володи дети.

— Не сидят, — с какой-то болью отрезал тот. По лицу его пробежала краткая гримаса, и тут же пропала, — Знаешь, я поеду, наверное.

— Погодь. Расскажи лучше, где ты ее добыл?

— А тебе не все равно? — плаксиво спросил Володя, видимо, опасаясь, что друг все же передумает относительно покупки.

— Слушай, если она принадлежала какому-нибудь маньяку, наркоторговцу или террористу, мне бы хотелось об этом знать.

— Да ну, какой маньяк, — махнул рукой товарищ, едва не опрокинув бокал с остатками пива на клавиатуру, — Ерунда. Обычный псих-одиночка вроде тебя.

— А подробней?

— Ну, короче… Соседи вызвали ментов — душок пошел из квартиры. Вскрыли — там жмур. Скопытился естественной смертью. Правда, сказали, сильно истощен был — обезвоживание и все такое. Впрочем, там не определишь уже — один сплошной жировоск.

— Фу, блядь! — сморщился Илья, — Пожалуйста, скажи мне, что он не с ней в обнимку упокоился.

— Да нет же! — горячо заверил Володя, — Кукла вообще была в несгораемом шкафу, на три замка. Еле взломали. Там вообще хата странная. Похоже, мужик был археолог или фольклорист. Что-то в этом роде, короче. У него дома еще куча всякого странного дерьма.

— Например?

— Ну, например, всякие книжки на разных языках, некоторые весьма старые. Родственников у мужика не было — имущество на свалку. Менты забрали всякий антиквариат по мелочи, нам, думали, мусор оставили. А там одной литературы на три штуки зеленых. Ну хули с них взять — на то они и менты.

— А что за литература? — заинтересованно спросил Илья. Старые книги он любил, — Может, я у тебя чего возьму?

— Да там не по твою душу. Всякие трактаты по демонологии, записи конкистадоров,иконография, книги тамплиеров… Мистификации, короче, всякие.

— Ты прямо Индиана Джонс…

— Стебись-стебись. Я с клининга имею раза в три больше, чем ты со своим веб-дизайном. Умирающая профессия, если посудить. Сегодня сайт может собрать любая малолетка с доступом в интернет.

— Так что с записями? — поторопился перевести тему Илья.

— Ой, я особенно не заглядывал. Всякие измышления относительно ацтекского пантеона и происхождения религии, как таковой.

— Звучит интересно!

— Да ничего интересного на самом деле. Конспирология сплошная. У него еще целая папка по клинописи и оккультной символике на рабочем столе валялась. Добрые страниц пятьсот каракулей, прикинь?

— Слушай… — задумался Илья, — А что если эта кукла проклята? Типа как в «Аннабель»? Встанет ночью и давай меня душить.

— Ну, ты знаешь, что с ней делать, — с глумливой ухмылочкой ответил Володя.

— Ой, иди в жопу. Все, езжай домой, у меня лимит социальных контактов на сегодня исчерпан.

— Что, не терпится? — ткнул его Володя локтем в бок.

— Все, вечер окончен, — ответил Илья беззлобным подзатыльником.

***

Просушить Аэрис оказалось целым делом — отверстия продолжали влажно хлюпать даже после того, как Илья вынул и протер полотенцем вкладыши из «киберскина». Вытирать куклу приходилось аккуратно, чтобы не повредить нежный силикон. Никакого штекера для нагревательного элемента или отверстия для диспенсера смазки он так и не нашел, но не расстроился — в конце концов, после воды кукла еще теплая, а лубрикант можно нанести и вручную. Наконец, когда дело было сделано, Илья распаковал комплект «готической лолиты» и принялся одевать куклу, что оказалось еще сложнее. Он искренне посочувствовал людям, работающим в сфере ритуальных услуг — тем, кто гримирует и одевает покойников.

Трение ткани по силикону оказалось гораздо сильнее, поэтому чулки не желали натягиваться напрочь. Если с пояском Илья с горем пополам справился с первой попытки, то корсет отнял у него добрые полчаса. Не затянув его толком из-за живота, он оставил шнуровку болтаться неровной бахромой — и так сойдет. Юбочка, обильно отороченная кружевами, украшенная бантиками и ленточками села как влитая — будто Володя наизусть знал размеры. Миниатюрный чепец завершил образ — перед Ильей на диване сидела самая настоящая девочка из аниме. Случайно бросив взгляд на обильно посыпанные чешуйками эпителия подушки, он испытал неловкость, тут же фыркнув: какая глупость — застесняться перед куклой!

Чтобы удостовериться, что перед ним действительно искусное создание рук человеческих, Илья прикоснулся пальцами к лицу Аэрис. Ткнул в глаз надавил с силой на холодное, твердое глазное яблоко. По-мальчишески сунул палец в нос, скользнул через губы, ощутил слегка влажную, мягкую и ребристую поверхность нёба. В штанах стало тесно, в ушах зашумело. Неловкий от возбуждения, Илья стянул треники вместе с трусами, одним движением ноги отбросил их в сторону и совершенно невпопад почесал мошонку. Нанеся немного лубриканта на губы девушки и ненатурально розовый, намертво приросший к своему месту язычок, Илья осторожно ввел член в рот кукле.

Раньше с такого ракурса ему не приходилось наблюдать женщину. Впрочем, общего с женщиной у куклы было не так много. Все еще слишком холодная, чтобы казаться человеком, она тупо смотрела перед собой на лобок Ильи, мертвая, неподвижная, абсолютно безразличная к происходящему. Большая грудь, стянутая корсетом соблазнительно тряслась, пока он двигался во рту куклы, но губы были недостаточно узки, и член ходил слишком свободно, не принося никакого удовольствия своему хозяину. Илья еще немного поигрался с лицом Аэрис, прикладывая испещренную псориазными бляшками мошонку к ее лицу, но в конце концов, когда ему наскучило и это, перешел к традиционному способу сношения.

Анальное отверстие от вагины ничуть не отличалось по ощущениям, несмотря на гиперреалистичные вкладыши. Кукла совсем остыла, и теперь Илье и в самом деле казалось, что он трахает труп. Ввести член на всю глубину почему-то не удавалось — создавалось такое впечатление, будто куклу делали для «короткостволов». Илья даже раздвинул искусственные половые губы, чтобы заглянуть внутрь — не застряло ли чего во вкладыше, но не обнаружил никакого препятствия. Похоже, отверстия были и в самом деле совсем неглубокие. Член опал и под безразличным, направленным в никуда, взглядом Аэрис вставать уже не хотел. Бросив бесплодные попытки кончить, Илья растерял любое настроение и надел штаны обратно. Облокотив куклу на спинку дивана, предварительно подстелив покрывало — с нее еще текло — он пригладил ей платье, чтобы все выглядело «прилично» и отвернул голову от двери в спальню. Понаблюдав немного за вещью, выглядящей как человек, Илья отправился в постель — делать сегодня уже ничего не хотелось. На секунду обернувшись на куклу, он поежился — казалось, та издевательски ухмыляется. Видение пропало за секунду, но теперь Илье была неуютна мысль спать в одной квартире с этим силиконовым, обряженным под «готическую лолиту» чучелом.

Последней его мыслью перед тем, как погрузиться в сон, было — «Пятьсот баксов на ветер!»

***

Когда посреди ночи его разбудил шум из соседней комнаты, Илья почти не удивился. Так ведь и должно быть, когда приобретаешь куклу у мертвеца, чья квартира набита книгами по оккультизму. Это ожидаемо и даже закономерно, когда купленная с рук вещь, принадлежавшая неизвестно кому, оказывается проклятой или одержимой. Покрываясь холодным потом, Илья лежал в своей кровати, не смея пошевелиться. Она же глупая, верно? Она всего лишь кукла. Если не издавать звуков, то Аэрис не поймет, что ее жертва дрожит в соседней комнате под одеялом, обильно посыпая кровать корками перхоти и эпителия.

А тем временем, за стенкой кто-то жил своей искусственной, ненатуральной жизнью — шуршал платьем, шлепал босыми силиконовыми пятками по полу, открывал холодильник… Проголодалась она что ли? Неизвестность пугала, наполняла сознание жуткими картинами — как гиперреалистичная тварь шатающейся походкой, не меняя выражения лица бродит по кухне, открывает один за другим ящики гарнитура в поисках… ножа?

Сжавшись в комок, Илья попытался осторожно, не издавая лишних звуков, скатиться на пол, чтобы залезть под кровать. Медленно вытянув руку, он аккуратно оперся о пол и принялся подтягивать тело к краю. Вдруг, рука поехала куда-то вперед — глянцевый каталог «Икеа», на который оперся Илья тоже будто ожил, и бедняга, уже свисающий всем торсом над полом, полетел носом прямо в паркет. Гулко стукнувшись головой, он в ужасе застыл, ожидая, что силиконовая тварь в любую секунду ворвется в комнату и…

По ту сторону двери воцарилась тишина. Илья почти видел, как белокурая головка неторопливо, словно башня танка, поворачивается в сторону спальни в поисках источника звука. Поблескивают испачканные лубрикантом губы, отражается свет фонарей в застывших глазах из оргстекла, бесшумно перестраиваются шарниры, направляя современную Галатею к своему новому владельцу.

И действительно, раздались тихие, вкрадчивые шаги — один, второй. Все ближе и ближе, они шептали Илье о его грядущей смерти. Взглянув под кровать, он едва не застонал от досады — бесконечные коробки перекрывали пути к отступлению. Оставалось лишь одно — детское, бессмысленное, глупое! — решение.

Резко оттолкнувшись руками от пола, Илья запрыгнул на кровать и зажмурил глаза, притворяясь спящим. Как раз вовремя — медленно, будто придерживаемая второй рукой, поползла вниз дверная ручка. По миллиметру отворилась дверь. Илья лежал, затаив дыхание, в надежде, что любые монстры, ночные кошмары и демоны отступят, увидев, что тот мирно лежит и спит в собственной постели, не подозревая о том, что зло бродит под покровом ночи.

Шаги приближались к кровати. Мягкие, невесомые — не шлепают по полу, как человеческая пятка, но ступают почти бесшумно, незаметно, как мягкая подошва или силикон. Каким-то шестым чувством, Илья понял, что кукла застыла над ним. Казалось, открой глаза — и увидишь эту приторно-изукрашенную юбку, стройные ноги в чулках и сложенные на поясе руки, сжимающие нож. Или же руки были уже воздеты над головой, готовые к удару — здесь шестое чувство Ильи молчало. Неожиданно, над самым ухом раздалось вкрадчивое, шепчущее и лишенное эмоций:

— Илья…

Ему стоило больших усилий, чтобы не завизжать от ужаса, не сойти с ума от самой мысли, что это безразличное, созданное для плотских утех страшилище сейчас склонило над ним свою пустую голову и шепчет его имя. Невпопад, в эту секунду Илья пожалел, что назвал куклу Аэрис — «Final Fantasy” он уже никогда не сможет вспоминать без мурашек. Если доживет.

— Илья… — повторила кукла. Видимо, убедившись, что тот спит, Аэрис, кажется, потеряла к нему интерес. Так же почти бесшумно пройдя до двери, она осторожно ее затворила и ушла в другую комнату.

«И что теперь?» — спросил себя Илья, чувствуя, что простыня под ним мокрая насквозь от выступившего пота, а отслаивающийся эпителий корками прилип к ткани. В этот он показался себе жалким, никчемным и отвратительным. Шелудивый задрот, прячущийся от секс-куклы под одеялом. Это было даже смешно, в духе хорроров категории «Б», если бы не было так реально. Разозлившись на себя, Илья вскочил на ноги, нарочито громко топнув голыми ступнями по паркету. Это его дом! И никто не посмеет заставить его дрожать под одеялом, словно какой-нибудь Кевин Маккалистер. Он здесь хозяин!

Уже подойдя к двери, он пожалел о собственной смелости. Там, за стенкой было тихо, точно кукла, услышав его, решила спрятаться, затаиться. А что, если она сейчас стоит сразу за дверью с ножом в руке? Он откроет и тогда…

Поняв, что решится сейчас или никогда, Илья резко распахнул дверь. В темной комнате, как всегда, царил знакомый творческий беспорядок. Могло показаться, что все лежит на своих местах, если бы не синеватый, безжизненный свет, льющийся из приоткрытой дверцы холодильника. От пола к ногам поднялась гадкая, липкая стужа, коснулась ледяным языком мошонки, поползла вдоль позвоночника, сковывая Илью ступором ужаса.

Мог ли холодильник открыться сам? Отошла резинка? Володя неплотно закрыл, когда наливал пиво? Не смея повернуться, Илья медленно переводил взгляд — с подлокотника дивана на подушку, с подушки на покрывало, с покрывала на…

Аэрис мирно сидела на месте, в свете холодильника ее глаза все так же безжизненно поблескивали ровными, серебристыми бликами. Голова ее была, как и раньше, повернута в сторону окна. Влажные от лубриканта губы, пара капель на груди, неплотно затянутый корсет и… Сколько степеней есть у страха? Как глубоко можно погружаться в бездну кошмара с застрявшим в горле криком?

Платье куклы было вульгарно задрано, обнажая стройные, в чулках, ноги и бесстыдно выпяченную вперед промежность — кажется, кукла немного сползла вниз и теперь как будто предлагала себя всякому желающему.

— Нет-нет-нет, — тихо прошептал Илья, словно боясь разбудить вновь это адское создание. Неожиданно, в углу комнаты, где-то на периферии зрения качнулась тень, и здесь адреналин выгнал все мысли из головы хозяина квартиры, оставив лишь ярость и желание действовать — чтобы он, как щенок, в своем собственном доме прятался неизвестно от кого? Резко дернув руку в шкаф, Илья вырвал тяжелую металлическую рейку. Перехватив ее на манер бейсбольной биты, он клацнул локтем по выключателю, сопроводив свои действия воинственным, несвойственным одинокому программисту ревом:

— Ну иди сюда, сука!

В углу, конечно же, никого не оказалось. Комната пестрила обычным бардаком холостяцкой квартиры. Все было на своем месте и, кажется, даже Аэрис находилась в той же позе, в которой Илья ее оставил. Лишь непонятная мелочь, что-то едва заметное не давало ему покоя. Присмотревшись повнимательнее к своей обстановке, Илья пытался вычленить из плеяды привычных вещей что-то, выбивавшееся из знакомой картины. Комп выключен. Бутылки из-под пива стоят под столом — надо завтра выбросить. Плазма матовым окном отражала его испуганную бледную рожу и спину, покрытую торчащими, прилипшими корками эпителия. И все же что-то испускало едва уловимые сигналы — вещь находилась не на своем месте. Папка! Забытая Володей, она валялась на подоконнике. И зачем он притащил ее с собой? А главное — почему не показал? Из чистого любопытства Илья заглянул внутрь.

Папка была полна листков, обрывков бумаги, клочков ткани и бесконечных скрепок, скобок и булавок. Листая страницы с бессистемными каракулями, Илья испытал смутное чувство узнавания. В углу каждого листка был пришпилен стикер с бессмысленными словосочетаниями: «Прокладывать путь», «сквозь толщу», «верх это низ» и прочий бред.

Все эти косые, резкие линии, напоминающие следы от когтей или небрежные лестницы и кривые, вьющиеся кольцами иероглифы, похожие на раздавленных червяков были ему знакомы. Долго думать не пришлось — из беспорядочного смешения этих символов состояла и татуировка Аэрис. Догадка озарила его яркой молнией — это не просто набор каракуль с какой-нибудь древней стены и рассыпавшейся в труху книги. Это словарь. И при помощи него можно…

Упав на колени, Илья несильно ударился, но не обратил внимание. Задрав платье Аэрис повыше, он принялся изучать символы, попутно листая страницы одну за другой.

Распознать символы было совсем нелегко. Хаотичные, будто бы смазанные, один, похожий на другой, они не желали открывать Илье свои секреты. Вот попался первый — «сквозь толщу». Следующая каракуля, расшифрованная Ильей означала «наполнить». «Перерождение», «обмен», «пожирание», «утроба». Все это казалось абсолютной бессмыслицей и Илья отбросил в сторону словарь. Что может быть глупее — вообразить спросонья, что секс-кукла ожила и сесть переводить значение ее татуировок? Выключив свет, Илья бросил взгляд на Аэрис еще раз — та оставалась неподвижной, как и должна. Удовлетворенно кивнув, он отправился спать, клятвенно пообещав себе выкинуть чучело завтра же.

***

— … Вот такая история, — подытожил Илья в трубку, потирая глаза — выспаться ему так и не удалось.

— Дружище, ты загоняешься по херне, — ответил Володя, явно выслушав со смехом о ночных злоключениях, — С твоим образом жизни, дон Сычионе, я бы и сам кукухой поехал. Скатайся в город, пропердись, подыши воздухом.

— Так ты за папкой заедешь?

— Ой, слушай, дел по горло. На днях, окей? Давай, приводи себя в порядок. Созвонимся.

Володя отключился. Илья перевел взгляд на Аэрис. Теперь кукла не казалась ни зловещей, ни страшной. Обычный шмат силикона на алюминиевом скелете. Разумеется, никуда ходить она не могла.

Действительно — нет ничего, что подталкивало бы к безумию сильнее, чем одиночество. Заказчик из польской компании прислал правки по проекту, но Илья исключительно демонстративно закрыл вкладку почтового ящика и принялся искать работу. Обзвонив с десяток знакомых, большую часть которых он никогда не видел, Илья уже было отчаялся, когда ему улыбнулась удача. Их общий с Володей знакомый,Миша , улетал в недельный отпуск и срочно искал себе замену. Работа в офисе на Кропоткинской, белая зарплата, соцпакет, обед в столовой. Несколько дней простой, незамороченной работы вне дома — как раз то, что ему сейчас нужно.

Быстро приведя себя в порядок и собрав документы, Илья уже было вышел из квартиры, когда взгляд его упал на куклу. Подумав немного, он перетащил ее в встроенную в помещение ванной сауну, которой сам пользовался как кладовкой. Посадив Аэрис на деревянную скамейку, Илья удовлетворенно кивнул сам себе и покинул квартиру.

***

Миша — типичный сисадмин, заросший, в растянутой футболке «Iron Maiden” с вечным перегаром — по-быстрому показал Илье, где что лежит, что к чему подключено и кому звонить, в случае экстренных ситуаций.

— В целом, — уже прощаясь, подытоживал он, — я здесь все наладил, эксцесов быть не должно, сиди, смотри сериальчики, гоняй в «танчики». С меня — кубинский ром, как вернусь. Не набедокурь мне тут!

Уходя, Миша неловко помахал рукой Илье — пожимать ему руку он явно опасался.

Действительно, работа оказалась — не бей лежачего. Время от времени заходили другие сотрудники — познакомиться с новым сисадмином, но, видя его, истерзанную псориазом, наружность быстро теряли интерес. Уже очень скоро до ушей Ильи в курилке донеслось приглушенное, обидное «шелудивый».

День на работе тянулся медленно. Более-менее обустроившись в серверной, Илья быстро почувствовал себя как дома и даже расстроился — никакого контраста, никаких изменений в его жизни не произошло. Быстренько проверив состояние серверов, Илья привычно открыл браузер и нахмурился.

Стартовой страницей почему-то оказался сайт этих проклятых “Realdoll”. Губастые, будто карпы, силиконовые развратницы призывно улыбались с слайд-презентации на сайте. Закрыв крамольную страницу и быстренько почистив кэш, он принялся логиниться на своих социальных страничках — Фейсбук, Контакт, Твиттер.

Его странички были пусты и закрыты — Илья вел не настолько интересный образ жизни, как эти блогеры, не настолько красив, как эти инстаграмм-кисули, и не настолько тщеславен, чтобы испытывать необходимость «оставить след». Социальные сети Илья использовал исключительно, чтобы подписываться на интересующие его паблики, следить за последними трендами в геймдизайне и временами почитывать чьи-нибудь блоги. Анонимные, закрытые, без аватарки, его страницы обычно не привлекали ничье внимание. До сегодняшнего дня.

«Аэрис Реалдолл желает добавить вас в друзья» — клацнул Контакт. «У вас новый подписчик Аэ Рис» — оповещал Твиттер. Открыв вкладку Фейсбука Илья даже не удивился. Со всех трех аватарок на него смотрела Аэрис — не та, что из “Final Fantasy”, но та, что сейчас должна сидеть мертвой силиконовой тушей в сауне. Серебристые волосы, глаза цвета стали, пухлые, слегка приоткрытые губы — на фото она выглядела совсем похожей на человека. От стресса Илья начинал чесаться.

— Очень смешно, — обиженно буркнул он, достал телефон и набрал номер.

— Здорово, Илюха! Ну как, тебе полегче? — от жизнерадостности Володи, которой мог позавидовать и золотистый ретривер, Илью едва не затошнило.

— Вов, что за хуйня?

— В смысле? — обиженно-непонимающе спросил Володя, и от этого «актерства» Илье сорвало планку окончательно.

— Слышь, придурок, ты хочешь, чтобы у меня кукушка поехала? По-твоему это смешно?

— Илюх, я не в курсе…

— Ага. «Понять и пгостить». Говно ты, а не друг, Володя. Иди на хуй.

Нажав на кнопку отбоя, Илья со злобой глянул на аватарку Аэрис. Злился он, конечно, на себя.

«Истеричка! — думал он про себя, — Взял, поссорился с другом на пустом месте. Зачем? Дурак! Надо будет извиниться. Но попозже. Когда успокоюсь.»

Еще Илья, конечно же, злился на куклу. Самый бездарный способ потратить пятьсот зеленых и расплеваться с единственным человеком, который не брезговал пожимать ему руку.

«Вернусь — выброшу это чучело!» — твердо решил Илья.

***

Конечно, выбрасывать Аэрис он не стал. Нет, в кладовку он заходил с твердым намерением избавиться раз и навсегда от этой порочной игрушки, но, увидев ее, неподвижную и беззащитную, в этом миленьком девчачьем платье, Илья не смог справиться с соблазном.

На этот раз он не стал ютиться с ней на диване, будто с проституткой. Словно ломая какой-то внутренний барьер, точно принимая некую неизбежность происходящего, Илья отнес Аэрис в спальню.

На этот раз все было по-другому. Внутри кукла была податливой, где надо — тугой и влажной. Избавившись от лишней одежды, Илья неистово имел ее, чередуя позы и отверстия. Кукла казалась более теплой, чем в прошлый раз — наверное, температура в сауне была теплее, чем в квартире. Бурно кончив внутрь, Илья довольный свалился на простыни, тяжело дыша.

— Черт с тобой, — обратился он к безмолвной фигуре, лежащей рядом, — Живи пока.

Промыв вкладыши и отнеся куклу в кладовку, Илья, довольный собой, вернулся в спальню, упал на подушки и быстро, не ворочаясь, уснул.

***

Пробуждение посреди ночи ворвалось в мозг гадким дежавю. Откуда-то снизу раздавались чмокающие звуки. Илья не сразу понял, что с его телом что-то происходит. Почувствовав непонятную тяжесть в районе ног, он судорожно весь сжался, желая пробудиться поскорее — это явно ночной паралич. Он читал о таком — когда мозг проснулся, а тело еще нет, перед глазами могут возникать страшные галлюцинации, сопровождаемые неприятными ощущениями.

Но ощущения были, странным образом, приятны, и на ночной паралич непохожи совершенно. Медленно, по миллиметру открывая глаза, Илья уже знал, что увидит.

Его стоящий член ритмично исчезал во рту Аэрис. Влажно блестящие красные губы механически скользили вверх и вниз, язык плясал вокруг головки, заставляя его нервные окончания взрываться ярчайшими электрическими разрядами, летящими прямо в мозг. Волосы покачивались, чепец у куклы сполз на лоб, а глаза из оргстекла безжизненно смотрели прямо перед собой — будто бы одновременно и на Илью, и в никуда.

В сердце парня разыгрывалась паника. Происходящее не поддавалось никакому объяснению — неужели кукла и правда одержима? Или это все модификации от бывшего владельца, и Илья имеет дело с ультрасовременным роботом? Думать в таком состоянии было невозможно. Ужас улегся слоем пыли куда-то на дно сознания, и все существо Ильи сосредоточилось на неземном удовольствии, которое ему доставляли искусственные силиконовые губы. Откинув голову и смежив веки, он просто отдался происходящему.

***

С утра Аэрис, разумеется, оказалась в кладовке — там, где ей и полагалось быть. Не выспался он совершенно. Тело страшно ломило, глаза были точь-в-точь как у торчков из питерских подворотен.

Привычно содрав корки с шеи, лица и рук — там, где их могли увидеть коллеги, Илья с неохотой собрался на работу. Перед выходом, чувствуя себя совершеннейшим идиотом, он все же подпер дверь кладовки стулом — на всякий случай.

Рабочий день проходил без особенных происшествий. Пару раз по мелочи ему пришлось выйти из серверной — то бухгалтерша «кликнет не туда», то у кого-то из операторов заглючит сеть. Его самостоятельные попытки поправить ситуацию привели к тому, что Илье пришлось потратить добрый час, вбивая DNS-протоколы вручную.

Вернувшись в серверную с большой чашкой кофе, он был настроен спокойно посмотреть новый «Твин Пикс» и так переждать остаток рабочего дня. Но его планам не суждено было сбыться. Контакт настойчиво клацал, сигнализируя о получении нового сообщения. Илья внутренне похолодел — в соцсети ему писать было некому.

Почти не удивившись, он вновь видел эту аватарку — платиновая блондинка с глазами цвета стали и кроваво-красными губами, мучительно похожая на настоящую. Скрепя сердце, Илья кликнул по вкладке «Сообщения».

«Привет»

«Тебе понравилось?»

«Обожаю делать это ртом»

«Приезжай скорее, я тоскую без тебя»

Володя. Ну, конечно. Чертов псих! Кажется, бывший друг твердо вознамерился свести Илью с ума.

«Но откуда он знал про оральный секс?» — гадко пропищал внутренний голос, но Илья раздавил его, как давят назойливого клопа, ползущего по стене квартиры.

Заблокировав Аэрис Реалдолл в Контакте, Илья проделал то же самое с остальными соцсетями. Немного поразмышляв, он также добавил и номер Володи в черный список. Все-таки у всего есть предел. Вместо того, чтобы извиниться, этот придурок продолжает свои издевательства. Неудивительно, что ему снятся такие психоделические сны. Теперь Илья ни секунды не сомневался, что сегодняшний минет ему, конечно же, приснился. От стресса он так сильно проголодался, что заказал себе целых две больших пиццы и, лишь смолотив обе в один присест, вспомнил, что обедал в столовой не дольше часа назад.

***

Домой Илья зашел уже с каменной эрекцией. Будто насильник, он выволок Аэрис из ее «комнаты» и швырнул на кровать. Едва сняв штаны, он тут же погрузил член в мягкий, податливый силикон, не озаботившись смазкой, но все равно внутри было достаточно влажно — наверное, осталось со вчерашнего.

Время от времени Илье даже казалось, что кукла движется ему навстречу, настолько он отдавался этому процессу. Силикон нагревался от его тепла, казалось, Аэрис и правда повторяет температуру человеческого тела.

«Нагревательный элемент заработал» — догадался Илья. В эту ночь он вымотал себя до предела, кончив три раза — по одному в каждое отверстие — сказывались годы воздержания. После секса он чувствовал себя совершенно изможденным, так что не стал относить Аэрис на промывку и в сауну. Ее теплый и мягкий бок приятно лег под руку, Илья прижался лицом к полным, мягким грудям и уснул со счастливой улыбкой.

***

Голова раскалывалась. Казалось, мозг липнет к черепу, взрываясь болью при каждом звуке и движении. Глаза пожелтели, как у чумного, а кожа теперь слезала не мелкими чешуйками, а крупными твердыми корками размером с ладонь. Илья еле-еле выбрался из дома, чтобы поехать на работу, привычно заперев куклу в кладовке и повесив вкладыши сушиться.

Сидя в серверной, он опустошал одну кружку кофе за другой, но изменений к лучшему не было. Казалось, он пил беспробудно дня три или четыре. К счастью, хотя бы Володя не написывал ему от имени разных секс-кукол. День сегодня был тихий, никто не беспокоил заменяющего админа, и Илья очень скоро принялся клевать носом.

… Кругом дерево. Шершавое, неровное, оно болезненно касалось кожи. Неудобное платье жало в боках, едва не сваливаясь с груди. В чулках было невыносимо жарко, а длинные волосы лезли в лицо. Спертый, тяжелый воздух не давал дышать, завязки чепца душили. Илья, тяжело всхрапнув, выгнулся, потянулся, не чувствуя знакомых ощущений в позвонках, не ощущая навязчивой, постоянной чесотки, к которой он успел за много лет привыкнуть. Стены в темноте ощущались монолитными, громадными блоками, готовыми в любую секунду раздавить его. Бросившись к узкому затемненному окошку, Илья изо всех сил надавил на дверь, но пальцы, упирающиеся в дерево выгнулись, сломались посередине, будто резиновые. Все тело казалось чужим, неудобным, будто искусственным, неприспособленным для настоящей жизни. Слабые руки безрезультатно барабанили по дереву, больно царапаясь о шершавую поверхность. А потом Илья увидел в темном отражении окошка свои серебристые волосы, кроваво-красные губы, полную грудь и закричал…

Обнаружил себя Илья на полу в серверной. Рядом валялось кресло, его колесики беспорядочно крутились. Чувствовал себя Илья хуже некуда. В глаза будто налили клея, а в конечности — свинец. Вдобавок, штаны распирала изнутри сильная болезненная эрекция.

Начальство не пришлось долго уговаривать — они с легкостью отпустили Илью домой. Видимо, выглядел он и правда неважно, вдобавок, как назло, во время разговора с активно молодящейся директриссой, он не мог перестать чесаться. Лишь выйдя из ее кабинета, он заметил что на ногтях осталась кровь.

***

На этот раз секс был какой-то безысходный и яростный. Ощущения двоились, казалось, будто не он трахает куклу, а она — его. Илья почти ощущал, как в него погружается его собственный член, как его грудь трясется, как пульсирует внутри и как наполняется нутро горячим семенем.

Кончив, не в силах пошевелиться, Илья так и засыпает — не вынимая члена из Аэрис.

***

Очередное пробуждение посреди ночи уже не стало для него неожиданностью. Слишком изможденный, чтобы шевелить головой, Илья просто скосил глаза, чтобы увидеть, как кукла, будто новорожденный теленок, тыкается в его член губами.

— Не надо. Перестань, — прошептал он, и сам не узнал своего голоса. Сиплый, потерянный, тихий, он был слышен лишь ему одному — ведь Аэрис была неживая и слышать не могла.

Организм предательски откликнулся на ласки силиконового чучела. Нетвердая, шаткая, но все же эрекция подняла его мужской орган, и кукла тут же угнездилась сверху. Проникнув в холодный, влажный латекс, весь в сперме с его прошлого раза, он попытался оттолкнуть творение рук человеческих, но ему не хватило сил даже поднять руки, а кукла продолжала неумолимо его насиловать.

В единстве экстаза и агонии ему грезилось разное — как что-то бесконечно грязное и богохульное зреет в чреве этой твари, как весь он истекает куда-то внутрь этого нечестивого создания, как кожа его становится мягкой, податливой, будто из латекса. В какой-то момент зрение раздвоилось, и теперь Илья наблюдал себя сверху — всего обшарпанного, изможденного, будто пленник, переживший пыточный застенок, он лежал под своим же немигающим взором глаз из оргстекла и полимеров в постоянном движении. От все нарастающей в своем ритме качки Илью затошнило, и теперь он сверху наблюдал, как его тело из последних сил пытается исторгнуть пузырящуюся во рту желчь, не в силах повернуть голову набок.

Эякулировал Илья уже когда его тело умерло, задохнувшись собственной блевотиной. Будто запертый в камере, в тесной силиконовой тюрьме, он мог лишь наблюдать от первого лица, как кукла ловко соскользнула с его члена и слезла с постели.

Илья чувствовал, как ненастоящие, искусственные пятки касаются паркета, пока кукла шла к входной двери. Открыв замки, кукла развернулась на сто восемьдесят градусов, ровно, будто солдат и, чинно сложив руки на коленях, села на диван, туда, где произошло их первое соитие.

Он кричал, бился, напрягал все мускулы по очереди, но ничего не происходило. Ни единого звука не вырывалось из силиконовой глотки, которую он с таким удовольствием пользовал накануне. Между ног противно вытекало что-то теплое и склизкое, а сам он не мог ничего с этим поделать. В зеркале шкафа Илья мог видеть собственное мертвое тело, валяющееся на кровати в спальне будто сломанная и брошенная игрушка. Будто кукла.

***

Володя несколько раз позвонил с разных номеров, прежде, чем войти в подъезд. Поднялся на лифте, подошел к двери и долго, настойчиво жал на кнопку дверного звонка. Убедившись, что никто не откроет, он повернул ручку — незаперто.

Войдя в квартиру, Володя как следует осмотрелся. Подошел к кукле, пощелкал у нее перед лицом пальцами, после чего отправился в спальню. Брезгливо, стараясь не попасть в подсохшую блевотину, проверил на шее пульс. Володя болезненно сморщился, убедившись, что его друг мертв.

Подойдя к холодильнику, он выудил оттуда початую бутылку дешевого виски и, кивнув в сторону спальни, сделал долгий, шумный глоток.

— За неделю спекся. Быстро. За тебя, дружище!

Вернувшись к кукле, Володя достал из кармана пиджака скальпель. Как следует прицелившись, он аккуратно вскрыл шрам на животе силиконовой красавицы. Растянув в стороны искусственную плоть, он воззрился на маленький объект в утробе Аэрис. Подключенный к трубкам, проводам и электродам, уходящим внутрь куклы, в центре полости был закреплен прозрачный сосуд, в котором плавал маленький, сморщенный младенец с непропорционально крупной головой. Через стекло он казался таким же ненастоящим, искусственным, как и та, что его вынашивала. Прислонив обычную школьную линейку к сосуду, Володя что-то измерил, удовлетворенно хмакнул и выпрямился. Достав телефон, он быстро отыскал нужный номер.

— Здоров, Мишань! Как отпуск? Как тебе отель? Ну и отлично. Слушай, когда ты возвращаешься? Да так, маза есть одна. Короче, подгон охуенный. Ща, погодь, фотку пришлю.

Володя ненадолго отнял телефон от уха, отправил фото — то самое, на которое клюнул Илья.

— Ну что, как тебе? «Realdoll”, слышал, нет? Короче, только тебе — отдам за пятьсот зеленых. Дорого? Да ты в себе? Они по семь штук стоят, а я тебе, считай, на халяву предлагаю. Мишань, соглашайся. В мирамистине искупаем — и огонь! Ну? По рукам. Хочешь, на работу к тебе пока привезу? Да шучу-шучу я! Отдыхай, послезавтра увидимся!

Нажав на кнопку отбоя, Володя снова сел на корточки и внимательно воззрился на младенца. Протянув руку к сосуду, он с нежностью погладил стекло.

— Еще немного, сынок. Потерпи, недолго осталось.

«Aмброзия — в древнегреческой мифологии «пища богов» (нектар, «напиток богов»). Согласно легендам, амброзия дарует богам вечную юность и бессмертие»
«Большая Советская энциклопедия»

Паулина поспешила схватить стакан с подноса на барной стойке и нырнула в толпу. В своем пиджаке из тончайшей кожи, на высоченных лабутенах и «рэйбанах», скрывающих пол-лица она быстро слилась с пританцовывающей под ретровейв группкой хипстеров. Теперь нужно было «закрепиться». Лучше всех для этой цели подходил коренастый пацан в клетчатой рубашке с торчащей из-под шапки розовой челкой.

— Слушай, а классно оформлена хата — восьмидесятые в полный рост! — Паулина кивнула на поблескивающие бархатом синие портьеры и крупную черно-белую клетку кафеля.

— Вообще-то, — гнусаво возразил парень, на поверку оказавшийся пацанистого вида лесбой, — это типичное ар-нуво. На это указывают плавные линии в мебели и вычурное оформление.

Действительно, к низким диванам с неестественно высокими спинками было боязно подходить — до того тонкой казалась работа краснодеревщика. Лишь сейчас Паулина как следует оглядела барную стойку — по низу та была украшена яркими витражами, изображавшими мотыльков. Посреди огромного зала взвивалась к потолку винтовая лестница, напоминающая изысканно выполненную головоломку. Обилие деталей поражало воображение, и впрямь — ни одной прямой линии.

— Еще одним аргументом в пользу определения стиля как модерн являются эти люстры из цветного стекла. Если бы Аластор угорал по восьмидесятым, здесь висели бы дискоболы…

— Точняк, их-то здесь и не хватает! — выдавила смешок Паулина, пытаясь слезть со скучной темы. — Слушай, а я тебя нигде раньше не видела?

— Ну, теоретически… — замялась бучиха.

— Точняк, видел. Ты же Филис, да? — произнесла Паулина подслушанное пятью минутами ранее имя. Девушка утвердительно кивнула. — А я Эйприл! Да ты по-любому обо мне слышала, меня тут все знают…

— Да, точняк, слышала… — неуверенно согласилась та. Дурочка старалась изо всех сил делать вид, что здесь она «своя в доску», хотя свою кличку Паулина придумала пять минут назад, взглянув на календарь.

— Ну вот, теперь будем знакомы лично! — она с энтузиазмом, по-мужски тряханула руку бучихе — той это явно польстило. — Ладно, пойду, поищу еще знакомых.

Паулина отсалютовала лесбе стаканом с каким-то бурым коктейлем, который так и не успела попробовать, и бросила напоследок:

— Если что надо — обращайся к Эйприл, Эйприл все знают!

Нырнув обратно в толпу, она раствориась в ней; лавировала меж ритмично двигающихся локтей и плеч. Знакомых лиц она в ней не искала. Более того — знала, что их, скорее всего, не обнаружится.

Паулина была «прилипалой». Так она мысленно называла свою «профессию». Чтобы быть вором-домушником, мошенником или щипачом ей недоставало ни смелости, ни ловкости. Вдобавок, вся эта блатная романтика откровенно претила Паулине — любительнице гламурных вечеринок и светских раутов. Здесь она чувствовал себя в своей тарелке — втиралась в доверие к гостям и хозяевам, завлекала стройными бедрами и милым личиком, с легкостью направляла разговор в нужное русло, чтобы пафосные ублюдки концентрировались больше на себе, чем на ней. Паулина играючи добывала приглашения на закрытые тусовки, узнавала пароли от тайных квартирников и прибивалась к полупьяным компаниям, проникая в VIP-залы. Там эта «золотая молодежь» упивалась до свинячьего визга элитным алкоголем, накуривалась синтетики до полной потери чувствительности, неистово трахалась, закинувшись «волшебными» таблетками и потерянно триповала, перебирая в воздухе руками. Счастливые, беззаботные, потерянные в бурлящем океане гормонов и сладких ядов, они были щедры на любовь, дружбу, подачки… И не слишком внимательно следили за своими вещами, а наутро, держась за голову, если о чем-то и догадывались, то поиски девушки с выдуманной кличкой — вроде «Мэрилин» или «Фрайдэй» — никогда ни к чему не приводили.

Каждый раз она ощущала себя тайным агентом: когда в любую секунду тебя могут разоблачить, изгнать, а то даже и побить, и задание будет провалено. Подобно шпиону, она изучала все входы и выходы, делала мысленные заметки относительно встреченных людей, старалась не попадаться никому на глаза дважды, и чаще всего называла за вечеринку две или три клички; то снимала, то вновь надевала очки, меняла парики, а однажды даже переоделась дважды за вечер. Один раз — в мужское.

Наметанный глаз Паулины быстро подмечал, от кого стоит держаться подальше, а кого — с особенно дорогими часами или цепочкой — лучше как следует подпоить и не выпускать из виду, пока алкоголь не сделает свое дело. Клофелин Паулина никогда не использовала — счастливые и беззаботные, они зачастую сами делились секретами и содержимым кошельков. Единственны запретом были телефоны. Хоть она и не раз облизывалась на инкрустированные драгоценными камнями «Вертушки» и Айфоны в золотом корпусе, знала — найдут, как пить дать. Заявятся прямо в утлую однушку на самой окраине Ржевки-Пороховых, будут валять ногами, возможно что-нибудь сломают, как в прошлый раз. Нет уж, никаких больше телефонов.

***

Аластор сидел за столом в кабинете, слушая, как внизу беснуется толпа дармоедов. Бесполезные пустышки! Все, чего они ждут от жизни — сплошные развлечения, и сюда, в его дом пришли за тем же. Вся их суть, весь их смысл — сгореть и сгнить как можно скорее, освобождая место для себе же подобных бесконечных потоков полой человеческой скорлупы. Они готовы опустошать себя сами. Аластор же лишь способствовал этому и собирал сливки. Он посмотрел на лунный календарь. Завтра должны явиться Гости, и нужно подготовить угощение.
Вздохнув, маг тяжело поднялся с вычурного тяжелого кресла, вгляделся в черненое зеркало. Отражения не было. Тени — ничего больше. Будущее оставалось туманным и непредсказуемым, как и должно.

Прихватив со стола большой пухлый конверт, он направился к лестнице громко стуча по полу тростью. Сжимая рукоять в виде головы черного пуделя, Аластор с силой вколачивал ее конец в ступени так, чтобы все слышали — хозяин идет.

***

Паулина с любопытством блуждала по огромной квартире, пытаясь хотя бы приблизительно прикинуть размеры этих хором. По всему выходило, что хозяин выкупил позднюю сталинку целиком, а после — переломал к чертовой матери все несущие стены и несколько этажей, каким-то неведомым образом создав из этого место для самых престижных и закрытых тусовок в городе.
Приглашение она силилась добыть всеми правдами и неправдами. В итоге просто повезло — якобы кто-то из прихлебателей одной скандально известной журналистки решил сбыть свое через аукцион в Даркнете. Паулина без сожалений перевела в криптовалюту всю имеющуюся у нее наличность и получила-таки заветный кусок пластика. Взяв его наконец в руки, была даже несколько разочарована — приглашение оказалось обычной игральной картой. Крестовый туз, на котором кто-то вывел фломастером большую черную спираль. Она тогда горько усмехнулась — то, за что она отдала свою добычу почти за два месяца, можно было воссоздать за пять минут по цене маркера и колоды карт за тридцать рублей.

Именно поэтому сегодня, попав, наконец, в дом Аластора, Паулина особенно внимательно вглядывалась в лица гостей и обстановку, выискивая цели для своей утренней жатвы. Выглядела ситуация уныло — размалеванных фиф в золоте и коктейльных платьях не наблюдалось, зато жались по углам какие-то неформалки с выбритыми висками и ботанки в растянутых джинсах. Вместо оранжевых от автозагара «стремяг к успеху» здесь усасывались пивом наркоманского вида панки и нарочито оригинально одетые хипстеры. Ловить было явно нечего. Вдобавок, выйдя из танцевального зала, Паулина потерялась в бесконечном лабиринте синих портьер. Прихлебывая из стакана весьма недурной, надо заметить, «лонг-айленд» она тоскливо бродила по бархатистым коридорам и разглядывала репродукции Магритта на стенах. Кожа под париком из натуральных волос страшно зудела, и девушка, пользуясь безлюдностью «лабиринта» то и дело почесывалась.

Буквально на каждом шагу ей встречались изящного вида бронзовые вазы с закрепленными сверху стрелками, надпись на которых гласила практичное, но совершенно неуместное «Блюй в меня!». То и дело на пути попадались высокие стойки с маленькими, с обувную коробку размером, клетками с запертыми в них кроликами. Красноглазые пушистые зверушки самозабвенно и яростно трахались, не замечая ничего вокруг. Таких клеток Паулина насчитала по меньшей мере с десяток.

Вдруг над головой раздался какой-то стук, потом еще и еще. Звук расходился по всему зданию, точно раскаты грома. Музыка притихла, и в этой прерывистой тишине из-за портьер зашелестело благоговейное:

— Аластор… Аластор идет…

Увидеть хозяина вечеринки собственной персоной было делом первой необходимости. Наплевав на условность в виде синих бархатных портьер, Паулина устремилась на голос. Она преодолевала эти «стены» одну за другой, подныривая под тяжелую ткань. Оказывается, портьеры скрывали под собой удивительнейшие вещи. Паулина оказалась в лишенной входа «комнате» посреди которой царственно вздымалось гинекологическое кресло. Рядом на тумбочке находились разнообразные расширители, фаллоимитаторы и большая банка смазки. В углу стояла одна из вездесущих ваз с почти кэролловским призывом.
Где-то совсем близко раздались неистовые аплодисменты и свист, и Паулина заметалась, потеряв направление. Громыхнуло властное:

— Достаточно! — голос, рокочущий из гигантских колонок, закрепленных под потолком, казался усталым. — Я рад вас всех видеть в своем доме. Этой ночью здесь надорвется ткань реальности, нарушится граница нормы, а мы все обнажим свои истинные лики, чтобы предаться трансцендентальному танцу, в ритме которого движется Вселенная. Сегодня мы своим разумом дотянемся до самых звезд и обратно, а все, что вы переживете здесь, навсегда изменит вас, но никогда не покинет стен сей обители. Здесь вы можете позволить себе все. Попробовать то, о чем никогда даже не задумывались…

Одновременно с этими словами хозяина послышался какой-то металлический скрип, и вдалеке одна из портьер взлетела высоко под потолок.

— … любые удовольствия и ощущения, какие вы себе не представляли даже в самых безумных фантазиях.

И вновь скрип. Очередная портьера скаталась в рулон и зависла под потолком. Толпа исторгла дружное оханье.

— Да-да, аттракцион для самых смелых. Впрочем, вот развлечение попроще…
Скрип раздался совсем близко. Ткань прямо перед лицом Паулины с шуршанием уползла вверх, и та обнаружила себя под бесчисленными
взглядами собравшихся в шеренгу гостей. На одном из пролетов винтовой лестницы стоял сам хозяин — лысый грузный дядька лет сорока, из тех, что спорят с цифрой в паспорте, прибиваясь к компаниям помоложе и пытаясь сойти за своего. Впрочем, не Паулине его осуждать. Круглое, гладкое, с легкими восточными чертами лицо расплылось в надменной улыбке.

— Смотрите-ка, этой молодой особе уже не терпится…

Публика разразилась подобострастным хохотом. Паулина почувствовала себя крайне неуютно — словно ее вытолкали на сцену перед залом, не дав прочесть сценарий пьесы. Она в ответ неловко улыбнулась и развела руками, пытаясь сгладить ситуацию, пискнула:

— Я искала туалет…

Гости вновь одарили ее единодушным смешком и вновь обратили взоры на Аластора. Тот, однако, продолжал сверлить ее своими маленькими и холодными, точно шляпки гвоздей, зенками. Похоже, придется снова переодеться… Без добычи Паулина уходить не собиралась — на это приглашение ушли почти все ее сбережения.

— Что же, я вижу, многие из вас уже томятся ожиданием, — продолжил хозяин. — А потому, я перестаю разглагольствовать и приглашаю вас веселиться! Объявляю одиннадцатый Телемский Вечер открытым! Творите свою волю, и таков будет закон!

Произнося эти слова, Аластор выбросил вперед руку с открытым конвертом. Тот разорвался от резкого движения, и по воздуху вниз, кружась, устремилось какое-то конфетти. Толпа тут же ринулась к подножию лестницы, воздела руки к потолку и принялась ловить эти разноцветные бумажки.

«Неужели деньги?» — изумилась Паулина. Нет, слишком мелкие.

— Веселитесь, дети мои, ибо жизнь коротка и полна слез! — подытожил Аластор, и музыка вновь наполнила помещение.

Паулина застыла, не зная, что ей делать дальше. Гости разбредались по ставшему гораздо больше и шире помещению, сжимая в руках заветные бумажки размером с ноготь. Оттолкнув девушку, дылда в кожаном пальто на голое тело уселась в гинекологическое кресло, развела в стороны целлюлитные бедра. Какой-то парень тут же защелкал взятым с тумбочки расширителем.

— Марочку за мамочку? — пробасила та, положив пойманную бумажку на язык. Ее спутник кивнул и проделал то же самое. Паулина даже фыркнула от досады — и это вся тайна разнузданных Телемских Вечеров? Кислота и секс-игрушки? Разочарование какое-то…

— Девушка, позвольте вас угостить? — элегантный блондин с волосами до плеч в покрытой заклепками косухе подошел со спины обдал ухо спиртным баритоном. В пальцах он сжимал заветные марки — на каждой был изображен затейливый символ из двух треугольников. — Я тебя еще на входе приметил. Горячая…
Кавалер шумно втянул ноздрями воздух. Паулина привыкла к более церемонному обращению, но… какого черта? В конце концов, если бы ей все это не нравилось, она сидела бы дома и облапошивала похотливых дурачков через веб-камеру. Вырвав обе марки из пальцев блондина, она закинула их на язык. Тот смешно оттопырил нижнюю губу, произнося обиженное: «Ты че?»

Притянув его голову, Паулина впилась губами в блондина, они соприкоснулись языками. Чуть погодя, вытолкнула обе марки обратно в рот их владельцу, но было уже поздно — девушка почувствовала, как реальность ползет по швам, а мозг принялся строить совершенно новые случайные нейронные связи.

***

Сам Аластор Высвобождение, конечно же, не принимал. Во-первых, слишком дорого ему обошелся последний из подобных трипов. А во-вторых, ему, чтобы проникнуть сквозь ткань реальности не нужны были вещества.
При виде хозяина все уважительно кивали, расступались, подобострастно здоровались, представлялись. Аластор не пытался запомнить все эти выдуманные и нарочито пафосные имена — Носферату, Сильвер, Агония. От его пронзительного взгляда было не укрыться скучным Машам, не закончившим филфак; жалким Алешам, которые пришли в надежде хотя бы на вялый перепихончик; смешным Сережам, которые и вовсе не знали, чем удостоились приглашения и пришли «чисто поугорать».

— О да, вы все угорите! — одними губами шептал Аластор, шагая через толпу, а та расступалась точно льдины под напором ледокола. Славный король шел через ряды своих подданных.

***

Первая ясная мысль всплыла в сознании Паулины, когда пульсирующая плоть у нее во рту изверглась солоноватой густой жижей. Совершая глотки одновременно с пульсацией, Паулина четко осознавала, что в бедро ей упирается ее же чудовищной силы эрекция. Даже скотч не помог. Член четко выделялся под обтягивающими черными леггинсами.

— Теперь давай я тебе сделаю приятно! — сладострастно прохрипел блондин, когда рот Паулины с чмоканьем выпустил начисто вылизанную головку.

— Неадо! — отказалась она в один слог, прикрывая эрекцию сумочкой. — Я хчу умысся.

— Я провожу.

На ответ у Паулины не осталось ни сил, ни желания. Она просто отпихнула опустошенного ухажера к стенке и, шатаясь на каблуках, неловко отправилась куда-то прочь. По языку перекатывался этот ни с чем не сравнимый вкус плоти и греха. Мимо нее через коридор портьер пронесся «паровозик» голых мужиков в масках с птичьими носами. Где-то за тканью раздавался свист плети и удары, сопровождаемые сладострастными стонами. Что-то налипло на глаз. Проведя пальцами по лицу, Паулина обнаружила у себя на ладони нечто похожее на волосатую гусеницу. Запоздало дошло: «Отклеились ресницы». Стояк все никак не желал опадать; торчал вперед точно киль корабля или стрелка компаса, указывающая путь.

— Пош-шел в жопу! — взвизгнула Паулина, стукнула сумочкой по мерзкому отростку, а спустя секунду сама же скрючилась от боли. Перевалилась через спинку не пойми откуда взявшегося дивана, споткнулась, скатилась на клетчатый кафель, оказавшись по ту сторону портьеры. Над ней нависало нечто розовое, китообразное, покрытое омерзительными шелушащимися наростами, напоминающими морских уточек. Голая толстуха с короткой стрижкой висела в воздухе, закрепленная на тросах, уходящих под потолок. Крючья пронзали спину в нескольких местах, и в натянувшихся отверстиях можно было даже видеть желтую прослойку жира. Паулину затошнило.

— Ли-жи! Ли-жи! Ли-жи! — скандировало с дюжину наблюдателей. Какие-то гоблины с ирокезами — почти одинаковые — ткнули лысого голого заморыша
лицом в покрытую густой шерстью складку между ног толстухи. Та трубно застонала.

Содержимое желудка Паулины вновь взбрыкнуло, и ноги сами понесли ее дальше. Кругом творился какой-то болезненный, странный разврат.
Угловатый мужик, одетый в одно лишь боа из перьев залез на барную стойку и сосредоточенно насаживался на бутылку «Кристалл». Группка изящных «готических лолит» по-кошачьи лакали из огромного блюда на полу, от которого явственно несло дерьмом. У Паулины вдруг сломался каблук, и она полетела на пол. Уперлась руками, едва не опрокинув блюдо. «Лолиты» разъяренно зашипели испачканными ртами. Вскочив, девушка побежала прочь в поисках какого-нибудь укромного места, где можно прийти в себя, привести лицо и одежду в порядок. Кто-то дернул ее за волосы, и парик слетел с головы. Оглянувшись, она увидела, как шикарное фиолетовое каре утекает прочь по залу вместе с «голым паровозиком». На гинекологическом кресле творилось странное — железисто воняло кровью, во влагалище дылды ковырялись щипцами сразу несколько человек, то и дело резко выдергивая какие-то кровавые куски. Паулина смогла разглядеть в зажиме маленькую, будто игрушечную, ручку. Девушка хотела всмотреться, но в затылок ей прилетело что-то тяжелое и острое.

— Сорян! — раздалось сзади. Повернувшись, она увидела подвешенного за ноги полного мужичка с иссиня-черными яйцами. Напротив стояли трое панков и по очереди из рогатки стреляли по нему зелеными шипастыми каштанами. Раздался очередной приглушенный кляпом вскрик — кто-то попал в цель.
Нужно было валить отсюда, найти местечко потише, пока Паулина сама не стала предметом чьих-нибудь жестоких развлечений.

Нырнув под очередную портьеру, она сначала услышала какое-то булькающее приглушенное «не надо», и только потом увидела источник звука.
Хозяин вечеринки прижимал к себе уже знакомую Паулине Филис, держал ее грубо за короткие волосы, направляя голову куда-то вниз к медному тазу, а второй рукой шерудил у нее в выбритом паху. Возвратно-поступательные движения делали слова девушки прерывистыми.

— Не… На...до… По… жа… луй… ста…

— Давай же, сучка, давай! — бормотал Аластор, выпростал руку из трусиков бучихи и бесцеремонно пропихнул два пальца той в глотку. Филис тут же изогнулась в спазме, в таз полилась какая-то студенистая, полупрозрачная, со сгустками гадость.

— О, да-а-а! — выдохнул Аластор, пропихивая испачканную рвотой кисть глубже в пищевод несчастной. — Еще! В тебе точно есть еще!

Это зрелище стало последней каплей касторового масла для Паулины. Первый спазм заставил ее судорожно прикрыть ладонью рот и надуть щеки. Глаза почти машинально выцепили очередную медную вазу. Стрелочка дружелюбно предлагала: «Блюй в меня». Паулина воспользовалась приглашением, и второй спазм выбил из стенок вазы мелодичный звон, а из желудка девушки — все лишнее. Организм, избавившись от накопившегося дерьма, с чувством выполненного долга отключил сознание Паулины. Та сползла с края вазы лицом куда-то за портьеру, подползла к стенке, улеглась прямо на холодный кафель и спустя секунду громко, по-мужски захрапела.

***

Пробуждение для Паулины оказалось куда болезненнее всего, что вытворяли с гостями Телемского Вечера. Пищевод саднил, будто по нему прошлись туалетным ершиком, в уголках рта кислыми козявками налипла рвота, нестерпимо белый свет люстр резал глаза. Окон здесь не было, но тело сигнализировало — ломотой в костях, затекшими конечностями, песком в уголках глаз — наступило утро. Впрочем, гигантские напольные часы в одном из углов зала показывали полдень.

Обнаружила себя Паулина глубоко под портьерой в узкой нише в стене — наверное, раньше здесь стояла батарея. Сумочка оказалась рядом — и как не потеряла по пути? А вот с ноги сиротливо свисал единственный оставшийся лабутен. Парик нашелся под бурыми от спекшейся крови крючьями, но трогать его девушка побрезговала — тот плавал в какой-то мутной жиже. Найти «Рэйбаны» она уже не надеялась. Вместе с сознанием проснулся и мочевой пузырь, надавил возмущенно на внутренние органы, требуя к себе внимания. Стоило подняться с липкого кафеля, как желание помочиться стало всеобъемлющим и нестерпимым. Паулина с двенадцати лет не писала стоя, но сегодня готова была нарушить это правило — найти бы хоть одну чертову вазу. Те, как назло, будто испарились. Пробежав несколько поворотов бархатного лабиринта, она отчаялась и закричала сиплым надсадным басом:

— Да где здесь туалет?

Никто не ответил. Эхо заметалось под металлическими нефами. Взгляд девушки упал на лестницу.

«Придется побыть плохой кошечкой и нагадить в хозяйский лоток!»

— Извините! Извините! Есть тут кто? — «пинговала» она, но не слишком громко, чтобы оставить хозяину шанс не заметить ее присутствия. Ступени чертовой лестницы все не заканчивались, Паулину вело в стороны, и она наваливалась торсом на перила, рискуя в любую секунду полететь на шахматную плитку. Отсюда, сверху было видно все закоулки портьерного лабиринта. Похоже, Паулина осталась последним гостем Телемского Вечера.

— Эй! — позвала она еще раз в темноту лестничного проема. Никого. Осторожно, стараясь не производить лишнего шума, девушка поднялась в завешанный портретами коридор. Бархат изображал странных, неприятных на вид людей — на Паулину пучил глаза безумец с треугольной подушкой на голове; подпирала жабий подбородок тяжеловесная баба; злобно щурился лысый мужик с козлиной бородкой, а на плече его сложил кольца питон. Воняло здесь зверски — какой-то болезненной кислятиной, точно кто-то варил в кастрюле человеческую рвоту. Приходилось зажимать нос сгибом локтя. Странная квартирка. А еще Паулина еле сдерживалась, чтобы не описаться прямо на густой махровый ковер, гасивший звуки ее шагов. Вдруг маяком надежды блеснул дверной проем в конце коридора. Именно таким белым ровным светом освещались операционные, фотостудии, но главное — санузлы…

И, конечно же, складские помещения. Девушка запоздало удивилась толстой массивной двери, похожей на сейфовую. Паулина еле удержалась, чтобы не застонать от разочарования. Со всех сторон ее окружали «магазинные» холодильники со стеклянными дверцами. Лишь спустя секунду, когда она бегло пробежалась взглядом по содержимому, пришло осознание — да ведь это — настоящий Клондайк!

Чего тут только не было! Бочонки с вином, коньяки — явно не меньше пятисот евро за бутылку, шампанское «Кристалл» и красные крабовые клешни — каждая с миниатюрную ладонь Паулины. Она едва не застонала от досады — почему нельзя унести все сразу? Подобно крысе, что забежала в амбар, ей было позволено взять лишь то, что уместится в желудке. Или точнее — в розовой
сумочке от Furla, украденной еще год назад, но ничуть не истрепавшейся. Девушка лишний раз порадовалась современным тенденциям в моде — в тренде как раз были сумки размером едва ли не с хозяйственную. Не раздумывая долго, Паулина вытряхнула на пол заношенные кроссовки, скучный джемпер и «адидасовские» треники. Кроссовки тут же надела — на одном лабутене далеко не уйдешь, а свои «конспиративные» шмотки затолкала ногой за ряд винных бочек.

Паулина лихорадочно изучала содержимое холодильников, пытаясь вспомнить соотношение цен на дорогостоящие деликатесы. Интернет ей был не помощник — на «дело» девушка всегда брала с собой лишь дешевую кнопочную звонилку.
Само собой, в первую очередь в сумку отправились несколько банок черной икры. Следом туда с тихим «звяк» приземлилась бутылка коньяка — из тех, что повычурнее. Глаза с жадностью оглядывали полки. Может быть, есть здесь что-то еще, что-то подороже; нечто, что позволит ей собрать, наконец, необходимую сумму…

«Malignozia» — гласила изящная гравировка на боку высокого металлического термоса объемом где-то в литр. Под крышкой в парах морозного конденсата блестело что-то похожее на мелкие стекляшки.

«Неужели бриллианты?» — задохнувшись от нахлынувшей алчности, подумала Паулина.

Вдруг откуда-то из глубин квартиры раздался шум — точно засвистел чайник. Паулина вздрогнула — похоже, хозяин где-то поблизости. И в любой момент может захотеть разбавить свое чаепитие клешней краба или ложечкой черной икры. А что? У богатых свои причуды. Повинуясь неведомому порыву, девушка зашвырнула термос в сумку и рванула прочь по мягкому ковру. Боковым зрением она уловила какую-то тень, и это заставило лишь прибавить шагу.

Едва не скатившись по лестнице, Паулина нырнула под единственные в помещении красные портьеры — те выделяли место «перехода», когда шикарный зал Аласторского лофта превращался в грязную ленинградскую парадную — с расколотыми ступенями, потрескавшейся штукатуркой, одинокой лампочкой под потолком и вездесущим запахом кошачьей мочи. Строгие секьюрити — крепкие парни с тяжелым взглядом — больше не дежурили, что логично — зачем стеречь дверь, если вечеринка окончена? Паулина, тяжело врезавшись в металл, изо всех сил вжала палец в кнопку домофона.

Дневной свет ударил в глаза всплеском хлорированной воды, желудок кувыркнулся, изо рта Паулины вырвалась раскатистая, совсем не женская отрыжка. Рванув прочь из двора, девушка пробежала несколько домов, пока, наконец, не свернула в первую попавшуюся арку. Подойдя вплотную к стене, она стянула леггинсы; выматерившись, сдернула наполовину отлипший кусок скотча с головки члена и блаженно выдохнула, когда мощная струя врезалась в серую от потеков стену. Сам собой из легких Паулины вырвался счастливый беззаботный смех, отразился от покатого потолка арки. Какая-то бабка, проходя мимо, сплюнула в сторону девушки, но та засмеялась лишь громче. Вечеринка определенно удалась!

***

Перегонный куб издал свист. Теперь надо снизить температуру и кипятить до готовности. В длинной ретортной трубке начало завязываться первое зернышко драгоценной малигнозии.

— Что ж, еще эта порция и готово, — удовлетворенно кивнул Аластор и направился вниз по лестнице.

Нужно было подготовиться к приходу по-настоящему важных Гостей — вынести кресла, расставить благовония, подобрать музыку. Кроликов Аластор казнил сам — вставлял в специальные выемки клетки широкое тонкое лезвие. То, подобно гильотине, перерубало шеи сразу обоим зверькам. Обколотые возбудителем и занятые исключительно друг другом, они продолжали еще какое-то время отчаянно совокупляться, даже лишенные голов.

Гости всегда крайне привередливы и могут вовсе отказаться от разговора, если им не понравится, допустим, его одежда или набор благовоний. Как-то раз он перепутал местами кресла — Карапуз предпочитал сидеть на высоком барном стуле, а Миледи — на бесформенном розовом пуфике — так те не появлялись несколько месяцев. Лишь успевала опустеть чаша с «дарами», да гасли огни свечей. Самое обидное — в любой момент их вкусы могли с той же легкостью измениться, и о том, что же в этот раз им не по нраву, Аластор был вынужден лишь догадываться по их недовольным лицам. Хотя тут он был несправедлив — Карапуз всегда улыбался, отчего, впрочем, не становилось легче.

Так, массивное дубовое «кресло-Собакевич», как его называл сам Аластор, поставляется в центр. Железный Король никогда не говорил, но предпочитал сидеть в центре. Справа от него ставится пуфик — для Миледи. Барный стул с краю — для Карапуза. Моль предпочитала стоять, нависая своей замотанной в ткань мордой над лысиной Аластора. Его же место было напротив — на коленях.
Будильник на телефоне сработал как раз, когда Аластор настраивал механическое пианино — в последние три лунных цикла Гости невзлюбили электронную музыку. Пришлось обежать три антикварные лавки лично, прежде чем нашелся по-настоящему рабочий экземпляр. А заодно — уволить ассистентку, которая притащила фальшивящий новодел. Вообще, большую часть работы по подготовке к приему Гостей приходилось делать самостоятельно. Горничные только убирали Бальный Зал, а охранники перед тем, как покинуть пост переносили дурно пахнущие вазы — от туалетов внизу Аластор избавился намеренно — в лабораторию на верхнем этаже. Там они, морщась, переливали их содержимое в бак гигантского перегонного куба, собранного на заказ по инструкции Гостей, после чего получали расчет и до следующей пятницы весь без исключения персонал покидал дом Аластора. Иногда, конечно, по недосмотру мог остаться кто-то из посторонних, но в таком случае пусть пеняет на себя. Гости не любят чужих.

Отключив будильник, Аластор поднялся к себе на этаж, забежал в лабораторию и торопливо выкрутил все вентили, установив указатели на ноль. На другом конце помещения, где заканчивалась длинная стеклянная трубка, пожелтевшая от налета, в крохотной десертной розеточке поблескивали похожие на застывшие слезы зернышки Малигнозии. Взяв розеточку в руки, Аластор осторожно приподнял ее, посмотрел на просвет — зернышки задрожали, будто желе. Пожилой мужчина одновременно облегченно и благоговейно выдохнул — в маленькой емкости в его руке прямо сейчас находилось по меньшей мере десять грамм одного из самых редких и самых ценных материалов на Земле. Плутоний, Цезий, платина, нефть, белужья икра и даже антиматерия — все это было дешевкой по сравнению с кристаллизованным человеческим пороком. Страдания, похоть, гнев, злоба, зависть, алчность сосредотачивались в маленьком прозрачном шарике. Через слезы, кровь, мочу и рвоту грехом, болью и скрежетом зубовным мизерными дозами выходила человеческая душа. Пища Гостей.

Довольный плодами трудов своих, Аластор с розеточкой отправился на склад. Первым, что бросилось ему в глаза стала широко распахнутая дверь. «Неужели
забыл закрыть?» Осторожно заглядывая внутрь, он выставил перед собой свободную руку.

— Именем Аргуса, велю тебе показаться! — громыхнул он в пустоту кладовки. Еле заметная вспышка прокатилась по холодильникам. Никого. Ладно. «Береженого Тот бережет» — усмехнулся Аластор и шагнул внутрь.

Первым делом его взгляд упал, конечно же, туда, где должен был находиться термос. Глаза Аластора расширились, руки задрожали, но он сдержал себя — поставил осторожно розеточку на бочонок вина, отошел в сторонку и лишь после этого позволил себе завыть, топоча как обезумевший бык и круша в труху все, что попадалось под руку — летели на пол бутылки с коллекционным виски, разлетались на осколки стеклянные дверцы холодильников, валились на бок и раскалывались бочки с вином — все, кроме той, на которой лежала драгоценная розеточка с малигнозией.

— Сука! Кто? Кто? Падла! Урою! Урою, мразь! — ревел Аластор, размазывая по лицу кровь израненными стеклом руками, неведомо для кого устраивая этот театр. А острый взгляд, уже отрешившись от истерики, заприметил кучку чьей-то одежды в углу в углу. Успокоившись, вдохнув пару раз, Аластор торжественно поднял перед собой заношенные треники, встряхнул их, повернул несколько раз, приник носом, втянул воздух и удовлетворенно кивнул:

— Ну ничего, пидор, я тебя из-под земли достану!

И, выкатив из горла смешок, точно фокусник шарик из рукава, он разразился громогласным, самодовольным хохотом с навязчивыми нотками истерики. На душе у Аластора скребли кошки, и смеяться совсем не хотелось, но Гости могли смотреть, а им лучше не знать, как он облажался.

***

Добравшись до дома, Паулина обычно заваливалась в кровать прямо в одежде — отсыпаться после вечеринок. Но в этот раз нужно было как минимум сбросить все в стирку и сходить в душ самой — до сих пор казалось, что вся она покрыта человеческими выделениями, своими и чужими. Хотелось скрести себя губкой до кровоподтеков, пока вместе с эпителием не отправятся в дыру слива заодно и воспоминания о прошлой ночи. К тому же Паулина была слишком возбуждена, чтобы уснуть.

Перед тем как залезть в ванную, она взглянула в зеркало, вздохнула со странной смесью горечи и отвращения. Сейчас, без лифчика с пуш-апом, без парика, макияжа, изящного топа от Версаче, без обтягивающих леггинсов, без скотча, удерживающего в узде мерзкий отросток, перед ней стоял Паша Логвинов — тощий паренек с излишне нежным личиком и оттопыренными ушами, рожденный в чужом теле.

Женскую одежду Паша начал примерять еще в раннем детстве. Как-то раз попался на глаза отцу, и тот избил мальчонку так, что бедняга еще неделю писал кровью. Обычный заводской люмпен, отец ревел, брызгая слюной: «Не будет пидоров в моем доме!» Но «пидоры» никуда не делись, и у матери продолжали заканчиваться косметика и духи, а ее вещи то и дело обнаруживались под Пашиной кроватью. Однажды, пока мать была на смене в госпитале, отец вернулся раньше времени пьяный в стельку. Оказалось, что в тот день его погнали с работы за какое-то мелкое воровство. С горя он закупился на остававшиеся деньги в ларьке при заводе и всю дорогу до дома горько опустошал чекушку за чекушкой в трясущемся трамвае. В дверь ввалился не родитель, но пьяное животное. Перед собой он увидел двенадцатилетнего Пашу — в мамином лифчике, в обтягивающих колготках, с красной помадой на губах и густо подведенными ресницами. Образ довершал дешевый, по-клоунски рыжий парик, купленный в магазине приколов. Паша ждал чего угодно — ругани, побоев, даже выдворения из дома. Но отец как-то странно потускнел, будто внутри у него выключили свет, и с тех пор будто бы не обращал на Пашу внимания, сосредоточившись целиком и полностью на горячительных напитках.

Отец спился окончательно, отморозил ноги и превратился в инвалида, страдающего от приступов «белочки». Мать перевоплотилась в серую бесплотную тень без мыслей и желаний, будто бы кем-то приставленная ухаживать за опустившимся алкоголиком. В один прекрасный день Паулина оставила свое имя и свое прошлое за изрезанным дерматином двери и устремилась в прекрасное будущее. Переехала в Санкт-Петербург, нашла друзей, знакомых, первую любовь… Но все это было не то. Пидоры, геи, трансы всех мастей окружали ее, но хуже — причисляли к сонму себе подобных, в то время как Паулина в первую очередь была женщиной…

И единственное, что стояло нерушимой преградой между Паулиной и ее женственностью сейчас болталось у нее между ног — маленькое и сморщенное из-за гормональной терапии. То, из-за чего люди смотрели на Паулину как на фрика, урода, мутанта; мужчины отворачивались, запуская ей руку в трусы, а интересовались девушкой лишь омерзительные перверты, что наслаждались ее телесным несовершенством, этой жестокой насмешкой судьбы — женская душа в мужском теле. Мужчиной Паша был неказистым — слишком бледный, слишком тощий, слишком угловатый, слишком лопоухий. Но девушка из него получалась шикарная — стройная, с плоским животиком и чувственными губами. Аристократично выдавались ключицы и тазовые кости, изысканно смотрелась на фото гладкая мраморная кожа. А торчащие уши прекрасно скрывал грамотно подобранный парик.

Сумма, что требовалась на операцию была вовсе не такой астрономической, как можно было предположить, но для одинокой девушки, почти сироты, с окраины Санкт-Петербурга цена казалась почти неподъемной. Каждый раз она обещала себе, что это последняя вечеринка, последняя кража, последний отсос нелюбимому человеку… Но наступал новый день, тусклое ленинградское солнце развеивало иллюзии, прижимистые скупщики, подозрительно косясь, выплачивали в лучшем случае треть от стоимости украденного, и Паулина, пряча член между бедрами вновь сидела с бутылкой вина перед монитором и сквозь горькие слезы рассматривала фотографии женских влагалищ, мечтая однажды обзавестись собственным.

«Ладно, хватит жалости к себе!» — тряхнула она головой, вылезла из ванной, обернулась пушистым полотенцем и открыла сумку — оценить вчерашний улов.
Пять банок белужьей икры по сто грамм каждая — это сто тридцать с лишним тысяч рублей по рыночной стоимости. Разумеется, барыги с «Авито» дадут меньше, но и это уже что-то. Коньяк Паулина думала открыть и попробовать, но додумалась сначала нагуглить цену. У нее едва не отпала челюсть — тот стоил едва ли не дороже, чем все пять банок икры. Наконец настала очередь того самого термоса. Открутив крышку, Паулина сморщилась — из емкости пахло чем-то вроде жженого стекла. Движимая надеждой, девушка подцепила одну прозрачную крупинку, разочарованно сдавила пальцами — не алмаз. Крупинка лопнула, превратилась в каплю маслянистой жидкости.

— Малигнозия, значит. — задумчиво произнесла Паулина, после чего, повинуясь неведомому порыву, лизнула палец.

***

«Гости будут в ярости» — эта мысль, не прекращаясь, вот уже битый час крутилась в голове Аластора. Тщательно прощупав все установленные собственноручные ловушки, он недоуменно чесал лысую голову. Черт с ними, с приглашениями — в конце концов, и на корабль же как-то попадают крысы. Но как они смогли пройти лестницу? Да и кто бы смог обойти без ущерба для себя хитроумную полосу препятствий, что начиналась с самого порога? Печать Джау-Дэй на последней ступеньке была непреодолимой границей для крутобедрых последовательниц Черной Козлицы; бегемотиха Блаватская должна была вывалиться из портрета громоздкой тушей и придушить любого из адептов теософии — при установке ловушек Аластор любил поиронизировать; а уж от Псов Христовых не должен был оставить даже праха испепеляющий взгляд пучеглазого безумца Кроули, чей холст с оборотной стороны украшал троекратно повторенный сигил Рогатой Жабы. Лавей же был безобидным подарком своего тщеславного прототипа. Козломордый старик ничего не смыслил в оккультизме, однако знал толк в веселье — идея с марками принадлежала ему.

Лучшие идеи всегда просты в своей гениальности: что могло быть очевиднее, чем извратить христианский ритуал причащения плотью Христовой, добавить кислоты и пришлепнуть сверху печатью Высвобождения, полученной от гостей? Главное — не перебарщивать, стричь по верхам, снимать лишь самые сливки… Схема казалась идеальной — не нужно собирать никаких громоздких Извлекателей, нанимать массовку для ритуала, строить пыточные подземелья и вылавливать жертв в темных переулках. Овцы сами шли на стрижку, а после уходили довольные, счастливые, готовые вернуться вновь, чтобы в очередной раз вместе со слезами, семенем и блевотиной оставить малюсенький кусочек своей души — любимое лакомство Гостей. Но теперь, когда запасы, которые Аластор собирал почти месяц, пропали, у выбранной тактики проявился единственный, но зато крупный, всеобъемлющий теперь недостаток — он не сможет быстро добыть еще. И самое худшее во всем этом — устанавливая магические ловушки с ироническим подтекстом, он не предположил глупейшей и одновременно высочайшей вероятности: что в хранилище мог забрести совершенно случайный человек, не сковавший себя узами верности ни с одним из иномирных божеств, а, значит, для ловушек просто-напросто невидимый.

Поэтому теперь глаза Аластора слезились от вонючего черного дыма, что исходил от плавящихся треников, но широкие мясистые ноздри с силой втягивали ядовитый чад, стараясь не упустить ни капли. Перед внутренним взором мелькали картинки: бесконечные тусовки, беспорядочные связи, пассивный атеизм, тощая фигурка, короткая стрижка, торчащие уши, несчастная судьба. Неужели вор смог миновать все ловушки исключительно потому, что... не представлял собой ничего особенного? Неужели Кроули, Блаватская и даже печать Джау-Дэй не проявили к нему интереса, потому что вор не обладал никакими сакральными знаниями, не приблизился ни на шаг к ступеням просветления, и по всем параметрам был самым обычным человеком? Неужели, все дело лишь в том, что дверь какие-то чертовы три минуты оставалась незаперта? Увидев, наконец, лицо похитителя, Аластор задержал дыхание, запоминая каждую черту — медово-карие глаза, высокие скулы, чувственные губы, тонкий нос, бледная кожа. Кисейная барышня, а не пацан. Выдохнув, Аластор стряхнул наконец тлеющие треники с алтаря прямо в мусорку. По сердцу разлилось неуверенное пока, слабое облегчение — малигнозию, скорее всего по незнанию, украл действительно самый обычный пацан. А значит — был шанс ее вернуть. Взглянув на часы, маг нахмурился — близился вечер, и предстояло совершить дело куда более трудное и опасное — попросить Гостей подождать.

***

Паулина не могла остановиться. Шарики были отвратительно-склизкие, неровные, разные по размеру и воняли то блевотиной, то гарью. На языке зернышки неизвестного вещества разливались то приторно-сахарной сладостью, то солоноватостью мужского семени, то горечью ушной серы, но остановиться было невозможно. Было что-то в этом странном, то ли жидком, то ли твердом веществе, что заставляло вновь и вновь запускать ложку в термос, наполнять себя этими странными шариками, которые так забавно лопались на зубах и будто бы испарялись во рту, минуя пищевод.

***

Когда погибли длинные закатные тени, механическое пианино разразилось трескучей атональной мелодией — почему-то Гости предпочитали слушать музыку «наоборот» — в обратной записи. Вокруг кресел антрацитово поблескивало в свете черных свечей кольцо кроличьей крови — Гостей привлекала похоть, боль и смерть, которые сполна вобрали в себя эти маленькие создания. Заняв свое место на полу, Аластор осторожно поставил розеточку с малигнозией — крохи, максимум ложка — на стеклянную поверхность журнального столика. Закрыл глаза, устремив взор внутрь себя — Гости не появлялись, пока смотришь. Но Аластор знал — уже бежали тени по стенам зала, лишенного окон, сгущалась тьма над пуфиком и барным стулом. Трон же пока оставался пустым — Железный Король всегда являлся последним. От тяжелого смрада благовоний слегка подташнивало — путем экспериментов было выяснено, что лучше всего для приема Гостей подходит смесь тибетских
трав и — неожиданно — гуталина.

Послышался тяжелый вздох подушечки, подложенной для Карапуза, скрипнули ножки кресла, придвигаемого к столу, заметалось по залу приглушенное хихиканье, но пока Гости не заговорят — глаза открывать было нельзя. И вот…

— У бурных чувств неистовый конец! — возвестил о своем присутствии Карапуз. Слова он произносил пискляво и на вдохе, точно кто-то записал его речь задом наперед, а потом прокрутил в обратном порядке. В голосе улыбчивого мальчонки лет пяти с нездорово крупной, непропорциональной головой, одетого в ядовито-малиновый смокинг, можно было услышать треск и шорох угольной пластинки.
Подняв глаза, Аластор увидел перед собой Гостей. Железный Король, как всегда, восседал безмолвным истуканом — ржавая, неподвижная статуя, похожая на оплавленный свечной огарок в короне. Железо застыло крупными каплями и плывунами, свисало рыжими сосульками, точно Оловянного Солдатика все же с опозданием, но достали из очага. По лицу его ползали крупные, каждая — с грецкий орех размером, черные мухи. Глаза Короля прятались под обручем железной острозубой короны, приваренной к лицу на уровне переносицы. Наверное, оно и к лучшему.

— Это сегодня или уже завтра? — спросила Миледи в пространство. Она всегда путалась во времени. Безупречное женское тело венчала уродливая, с гигантской спиралью по центру, голова. Спираль закручивала нос и губы краями в себя, у самого подбородка болтался на ниточке нервов уже явно незрячий глаз. Эта спираль проваливалась куда-то внутрь головы, гораздо глубже черепа, за пределы ведомых пространств; она притягивала взгляд, засасывала в себя, и Аластор избегал смотреть на Миледи. Чувствовал, что может сгинуть там навечно.

— Это вчера, — дружелюбно сообщила Моль. Двухметровая каланча нависала над сборищем подобно уличному фонарю. Закутанное в желтые полупрозрачные тряпки, оно было лишено возраста и пола. На кафель с нее постоянно сыпалась белесая пыльца. Лицо, тонкие руки, даже голос — все это было скрыто под плотным слоем драного тюля. Или ничего этого под ним и не было, и Моль целиком состояла из него. Ни внешний облик, ни слова, ни мысли Гостей не подчинялись логике нашего мира. Эти создания обитали вне времени и пространства, за пределами материального, там, где порядок пасовал, отдаваясь на поругание ревущему Хаосу.

— Приветствую вас, о создания Глубин, — бухнулся лбом в пол Аластор и тут же поднялся, как гигантская неваляшка, — Моя душа, воля и разум в ваших руках.

— Любовь моя, жена моя, — нежно прокомментировал Карапуз, явно намекая, что Аластор — их «сучка». Его стеклянные глаза казались кусками бесконечно холодного космического льда из-за пределов известной нам Вселенной.

— Примите в дар и угощение слезы, сперму и страх смертных сих! — в надежде на лучшее Аластор пододвинул розеточку к Гостям. Две крупные мухи тут же приземлились на края посуды. Малигнозии стало заметно меньше. Миледи наклонилась, аккуратная голая грудь качнулась, мелькнул гладко выбритый лобок — из одежды она предпочитала исключительно чулки с пояском — зачерпнула длинным красным ногтем прозрачные шарики, отправила палец в бездну на лице. Выхватил короткими пальчиками несколько штук Карапуз, с трудом удерживая равновесие — голова то и дело перевешивала в одну из сторон. Остатки проглотила Моль, закинув малигнозию куда-то под вуаль вместе с розеточкой.

— Ну же, смелее, мальчики! — требовательно промурлыкала Миледи. Ничего удивительного. Конечно, им недостаточно. Даже после месячной дозы Гости еще некоторое время жадно глядели в термос, будто в ожидании — не появится ли там еще? Неудивительно, что теперь они недовольны.

— Ад пуст, все бесы здесь! — присоединился к недовольству Карапуз. Понять речь Гостей было совсем не просто. Они разговаривали на человеческом языке и человеческими же словами, но наделяли их каким-то своим, им одним известным смыслом. Языком Короля было молчание, Карапуз то и дело цитировал Шекспира, а Миледи, казалось, общалась с кем-то другим. Самыми понятными были слова Моли, но та никогда не торопилась высказаться первой — возможно, было не положено по иерархии.

— Имей больше, чем показываешь! — пискнул малыш, покачнувшись на слишком высоком для него барном стуле. Достал из нагрудного кармана платок и возмущенно высморкался. Миледи задумчиво жевала прядь нежно-салатовую волос спиралью на лице. Гости явно гневались.

— Обещаю, до конца лунного цикла я достану еще! — горячо затараторил Аластор. — Это просто перебои с поставками. Дайте мне немного времени, и
малигнозия будет у вас. А в следующем месяце — двойная доза! А? Что скажете?

Временные категории для Гостей оставались вещами непостижимыми — как существа, обитающие вне времени, они не придавали таким мелочам большого значения. Сроки и даты для них были пустым звуком.

— Где здесь туалет? — вдруг завертела головой Миледи. Аластор вжал голову в плечи. Последний раз, когда она задала этот вопрос, он впал в кому на неделю, а потом месяц потратил на то, чтобы заново научиться разговаривать.

Зажмурившись, он ждал новой кары, но…

— Дурак думает, что он мудр, — с жалостью в голосе возразил Карапуз. От удивления Аластор едва не потерял равновесие и слегка завалился набок. Неужели мелюзга за него вступилась?

— Так это вечер или уже утро? — раздраженно спросила Миледи, стукнула кулачком по плюшу пуфика. На месте удара остался опаленный след.

— Слушай многих, говори с несколькими! — философски заметил Карапуз, вывернул руку в каком-то хитроумном жесте.

— До утра тебе времени, Склифосовский! — каркнула вдруг Моль, из-под вуали на секунду выскользнул серый нос или хоботок, похожий на полу-эрегированный, еще мягкий, член. В такт ее словам скрипела нарочито неправильная мелодия из механического пианино. — Здоровье дороже золота, сам знаешь!

— Да! Да, разумеется! Спасибо! Спасибо, о милосердные! — принялся кланяться Аластор, сам не веря в свое счастье — Гости дали отсрочку, сжалились, значит, у него есть шанс.

— А все-таки, где здесь туалет? — вопросила Миледи, и Аластор тут же почувствовал, как в щиколотке что-то лопнуло, прострелило болью до самых почек. Кажется, совсем без наказания она обойтись не смогла. Что же, это все еще лучше, чем в прошлый раз.

— На счетчик становишься, дрисня! — подытожила Моль, добавила: — Бывай — уебывай!

Ее долговязая, желтая как воск, фигура уже растворялась в пространстве, превращаясь в длинную тень от портьеры на стене.

— Слова любви немеют при разлуке! — попрощался Карапуз, спрыгнул с барного стула и пропал в черном квадрате плитки.

— Если что — обращайся! — почти осмысленно попрощалась Миледи, всем телом проваливаясь в дыру на месте лица. Железный Король ушел молча. Просто перестал быть.

Лишь когда тени Гостей окончательно растворились, а механическое пианино замолчало, Аластор облегченно выдохнул и свалился на пол, держась за стопу. Кожа стекла с щиколотки пузырчатыми соплями, обнажая кость. Легчайшее прикосновение к надкостнице заставило глаза полезть на лоб от боли. Маг попытался, подобно филиппинскому хилеру согнать немного мышца на болезненно-обнаженную ткань, но та вновь сползала выше. «Не пытайся спорить с их волей» — вспомнился совет, полученный в подвалах Кэмден-тауна. Да уж, сколь весомы дары гостей, столь же болезненны их наказания. Лежа на холодном кафельном полу, Аластор скрипел зубами, вызывая в памяти образ тонкокостного лица с пухлыми губами и глазами цвета липового меда. Нужно было отыскать мальчишку как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

***

Уже пустой термос стоял перед Паулиной, а та то и дело жадно заглядывала внутрь — нет ли еще. Разумеется, тот не пополнялся. Желудок крутило так, будто девушка по меньшей мере двое суток не ела. Запоздало полезли в голову панические мысли — а что если это яд? А что если сейчас она упадет на пол в корчах, и даже некому будет вызвать скорую, пока Паулина переживает свою последнюю пенную вечеринку? Или того хуже — язва с прободением? Раскроется дыра в желудке, соляная кислота вперемешку с полупереваренной пищей устремится в брюшную полость? Разлитой перитонит, сепсис, смерть. Болезненная, долгая и мучительная. А если успеют откачать и промыть — носить ей до конца жизни катетер, торчащий из свища на пузе. Нет, уж лучше смерть.
Подавив панику, девушка отправилась к холодильнику. Возможно, это всего лишь какой-нибудь препарат, пробуждающий аппетит? Какая-нибудь дрянь для богатых ублюдков, чтобы те могли поглощать фуагра и черную икру, не
ограничиваясь возможностями организма. Вспомнились римские патриции, щекотавшие гортань чем-то наподобие пипидастра и выблевывавшие все съеденное, чтобы вновь предаваться гастрономическим излишествам.
Открыв холодильник, Паулина застыла на добрые пять минут. Нестерпимый, аномальный голод, от которого желудок издавал мощные рулады, а живот скручивало жуткими спазмами боролся с алчностью — кроме икры в холодильнике не было решительно ничего: Паулина почти не ела дома. С одной стороны, глупо будет спустить тысяч тридцать-сорок в унитаз; с другой, девушка чувствовала, что в любую минуту может свалиться в голодный обморок — настолько ей хотелось есть. Раздосадованная, она оглянулась на вечереющий район за окном, взвизгнула от накатившего ужаса, шагнула назад и провалилась в холодильник. На голову посыпались полки и банки с икрой. Бутылка дорогущего коньяка стремительно соприкоснулась с кафельным полом и разлетелась на изящные осколки, между которыми разлилась лужа драгоценной жидкости. А уродливое создание, напугавшее Паулину, плоское, похожее на снятую с человека кожу, отлипло от оконного стекла и унеслось по воздуху прочь, точно случайно принесенный полиэтиленовый пакет.

— Не-е-ет… — одними губами выдохнула Паулина, осознавая, наконец, чего именно налопалась из термоса. Разумеется, это галлюциноген. Наверняка какая-нибудь псилоцибиновая дрянь, а скорее всего чистейшая синтетика. И в желудке теперь бурчит лишь потому, что от этой дряни «пробивает на хавчик».

— Дура-дура-дура! — сквозь зубы ругала она себя, вылезая из холодильника. Наступать приходилось осторожно — кругом валялись осколки драгоценной бутылки. Хорошо хоть банки с икрой целы. Наверняка, эту «малигнозию» можно было продать дозами по грамму и за каждый заломить немалую цену. Вместо этого она сожрала все сама, и теперь оставалось лишь два вопроса — когда ее отпустит и отпустит ли вообще?

— Нужно в душ! — сказала она сама себе, старательно симулируя нормальность происходящего и игнорируя ревущие позывы собственного желудка. Включила воду попрохладней — чтобы поскорее прийти в себя. Второй раз за день залезла в ванную, направила холодные струи в лицо, опустила глаза. Стояк. Опять. Который раз за сутки. Из-за интенсивной гормональной терапии эрекция у Паулины была крайне редко — не чаще двух-трех раз в месяц, девушка давно уже воспринимала эту свою часть тела как атавизм из какой-то предыдущей стадии эволюции, будто недоразвитый хвост или третий сосок, и не могла дождаться его удаления. Каждый раз, когда этот орган напоминал о себе, ее коробило и бесило, хотелось взять ножницы и отчекрыжить к чертовой матери этот проклятый отросток.

— Проклятая штуковина! — взвизгнула Паулина, схватила член обеими руками и сдавила так, что головка приобрела болезненно-фиолетовый цвет. Взбухли вены, как у штангиста, что брал новый вес. Одна из них лопнула, на руку брызнула густая иссиня-бордовая кровь. Струя из душа тут же смыла пятно, розовая водица устремилась к сливу. Взвизгнув, Паулина отдернула руки, вместе с ними от члена отделились плотные куски кожи, повисли на ладонях липкой кожурой. Боли не было. Более того — член никак не ощущался, будто бы уже не принадлежал ей. Преодолевая омерзение, Паулина осторожно прикоснулась к головке, слегка сдавила ее. Наружу брызнул творожнистый гной, головка сплющилась в руках раздавленным помидором и отвалилась. Шлепнулась на эмаль, поползла нехотя к сливу и застряла там в окружении темных волос.
Член расслаивался, распадался на куски. Все это напоминало ускоренную запись того, как разлагается трухлявый пень — разваливается в стороны, демонстрируя прогнившее нутро, отпадает кора, откалываются пористые куски древесины. Слив забился, и теперь Паулина по щиколотку стояла в грязно-бордовой водице, где плавали ошметки ее плоти. С легким всплеском ушла под воду мошонка, похожая на сдувшийся шарик, следом с бульканьем одно за другим упали в воду яички. Девушка с ужасом смотрела вниз, на идеально гладкий лобок, под которым, наконец-то, как в самых смелых ее мечтах, не было совсем ничего. Лишь розоватая от крови плоть выдавалась снизу. Дрожащей рукой она провела вниз, по животу, миновала еле заметную складку, рука нырнула ниже…

— Не может быть… — прошептала она.

Палец утонул в мягкой плоти, погрузился на всю длину. Там, где раньше болтался бесполезный мешочек кожи с тестикулами, была… дыра. Она четко чувствовала ее границы, ощущала ее, как часть тела, которая всегда была и теперь всегда будет с ней…

— Херня!

Не вытираясь, она вылезла из ванной. Кафель тут же покрылся кровавыми разводами. Паулина схватила с полки над раковиной зеркало, направила между
ног, повернула к себе. На этот раз слов не нашлось. Там, где раньше болтались уродливые, бесполезные, чуждые ей гениталии, теперь было аккуратное отверстия в складках плоти. Паулина оттягивала их в стороны, вертело зеркальце так и этак, не в силах поверить: у нее между ног красовалось нечто крайне похожее на самое настоящее женское влагалище. Чувствительное и нежное, оно охотно отзывалось на каждое ее прикосновение, а тонкая щелочка посередине, отраженная в зеркале, манила своей глубиной.

— Это… не может быть правдой! — Паулина изо всех сил старалась подавить свой восторг и ликование, затолкать его голыми пятками на задворки сознания. Это наверняка лишь галлюцинация. Ее страстное желание воплотилось в визуальный образ и тактильные ощущения — только и всего. А когда она проспится — член снова будет на месте. Запоздало пришло в голову золотое правило торчков — не смотреть в зеркала во время прихода. Будто самой себе назло, девушка подняла голову, взглянула на себя в отражении над раковиной. Ничего. Легкая бледность, растрепанные волосы, красные глаза от хлорки в воде. На секунду за спиной мелькнула какая-то тень, качнулись клеенчатые занавески.

— Блядь!

Выматерившись, Паулина пулей вылетела из ванной. Своим глазам, своим ощущениям, своему разуму она теперь доверять не могла. Оставалось единственное решение — нужно проверить. Палец уже тыкал в номера в телефонной книге.

«Так, Володя не откажет, но живет далековато. Сима сначала будет часа два рассказывать про свои картины, а потом уговаривать обойтись минетом. Магомет… пожалуй, если все правда — он не поймет.»

Ни один вариант не подходил.

— К черту! — ругнулась Паулина, натягивая парик на мокрые еще волосы. — Будем импровизировать!

Наскоро накрасившись — без зеркала — и одевшись в самый вульгарный наряд, найденный в шкафу — короткая юбка-шотландка, чулочки с пояском и топ с неприлично низким декольте — Паулина выскочила из подъезда. Желудок все продолжал недовольно бурчать, переваривая сам себя.

***

Аластора еще некоторое время потряхивало после общения с Гостями. Каждое столкновение с созданиями, обитающими на изнанке реальности выбивало из колеи — хоть десятое, хоть сто десятое. На этот раз встреча прошла из рук вон плохо. Попытки договориться с визитерами извне ни к чему не привели — оно и понятно. Гостям непонятна концепция компромисса; подвижность и изменчивость человеческого мира для тех, кто обитает вне времени выглядит как бессмысленный каприз или даже попытка обмана. Договор гласил: каждый лунный цикл Гости приходили в дом Аластора и по крупицам передавали ему знания о тайных законах Вселенной. Опутанная невидимыми нитями взаимосвязей, она будто бы сама ждала нарушения собственных законов. Правильно начерченный символ был способен обрушить здание, верно сказанные слова — подчинить человека своей воле. Даже определенная мысль, лишь промелькнув в мозгу, изменяла мир согласно воле мага. Аластор же в свою очередь был обязан выдавать гостям определенную дозу малигнозии, и ни граммом меньше. Как он это добудет — его проблема. Отсрочек не будет. И если он не хочет разозлить сущностей, чья природа находится далеко за гранью человеческого понимания, а власть над магом абсолютна — воришку надо найти. Кощунственная мысль, что тот мог сам употребить в пищу малигнозию, Аластору в голову даже не приходила: пищей демонов могут питаться только демоны. И если ты ее отведал, значит...

Хрустальные шары, карты Таро, кристаллы и медитации — удел шарлатанов и неофитов. Гости алчно следили за каждой крупицей информации, которую передавали Аластору, но каждая из них была бесценна. Чего только стоит знак Отчуждения, нанесенный на кислотные марки. Глупые детишки готовы сами платить деньги, чтобы потом выблевывать мельчайшие частицы души, оскверненные страданием и низменными порывами.

Когда Аластор вышел из парадной, перед глазами его маячило что-то вроде черного пятна, какое бывает, когда долго смотришь на солнце — результат нехитрого ритуала, который маг прозвал «Азимут». В очертаниях этого пятна можно было углядеть фигуру тощего паренька, виденного Аластором в дыме сожженной одежды.

Теперь трость с головой пуделя из модного аксессуара превратилась в тягостную необходимость. Несмотря на жирный слой «Бепантена» и три мотка бинта, каждый шаг все еще заставлял скрипеть зубами, с шипением выпуская
воздух — кость Аластора терлась прямо о край туфли. Водитель с поклоном приоткрыл дверь широкомордого «Линкольна», поинтересовался учтиво:

— Куда едем сегодня?

— Я покажу, — высокомерно ответил маг, карабкаясь на заднее сиденье. Пятно явственно указывало куда-то восток Санкт-Петербурга.

***

Первым делом, Паулина забежала в «Дикси». Нужно срочно что-то купить, пока желудок окончательно не свел ее с ума своими руладами. Девушке даже казалось, что покупатели вокруг оборачиваются на нее, заслышав настойчивое бурчание из ее утробы.

Схватив первую попавшуюся упаковку пирожков неизвестно, с чем, Паулина встала в конец очереди и теперь боролась с желанием начать есть прямо здесь. Кассирша как назло работала с медлительностью раздавленной улитки, то и дело перешучиваясь с пузатым охранником.

— А побыстрее можно? — забывшись, басовито рявкнула Паулина. Жутко чесалась рука, но девушке никак не удавалось залезть пальцами под узкий рукав куртки.

Наконец в очереди перед ней осталось всего двое. Те были явно вместе — согбенная старушка в белом истрепанном берете и какой-то тощий шкет в капюшоне едва ли выше ее. Наверняка, бабушка с внуком.

Старушка положила на ленту батон нарезного, пачку гречки и сахара. Чуть погодя, стыдливо подсунула под крупу чекушку водки.

— После одиннадцати не продаем! — с ленцой протянула кассирша и прибрала чекушку. — Сто двадцать семь писят.

Старушка с тяжелым вздохом кивнула, высыпала из кошелки мелочь в дрожащую сморщенную ручку и принялась пересчитывать. И тут произошло то, от чего Паулина едва не задохнулась, чувствуя, как в груди набухает ком ярости.
Шкет издал мерзкий тоненький смешок и ударил старушку коленом под ладонь. Ручка пожилой женщины дрогнула, мелочь просыпалась, одна из монеток укатилась куда-то под полку с презервативами.

Паулина хотела было возмутиться, но вовремя захлопнула рот — не в ее положении и правилах устраивать магазинные скандалы. Учитывая количество принятых галлюциногенов, хорошо, если она хоть пирожки сумеет купить. Да и вдобавок, «каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

А говнюк, в свою очередь, дождавшись, когда старушка вновь отсчитает на ладошке нужную сумму, снова пнул ее под ладонь. Теперь просыпалась вся мелочь — прямо на ленту кассирше, несколько забилась в щели.

— Ну что же вы… — раздосадованно протянула дебелая тетка за кассой, и принялась на пару со старушкой собирать монеты. Раздался очередной смешок, и шкет покачнулся на одной ноге, явно собираясь отвесить пожилой женщине смачного пенделя.

— Да ты охерел, гад? — не выдержала Паулина, чувствуя как желудок скручивает все внутренности в тугой узел вокруг себя, явно намереваясь за неимением лучшего, сожрать их. — Она, может, ветеран!

Бросив пирожки на ленту, девушка дернулась к шкету в капюшоне и толкнула в грудь. Тот едва покачнулся, задрав голову, но этого хватило. Вскрикнув, Паулина дернулась назад, едва не сбив полку с «Киндер-сюрпризами» и прочим кондитерским мусором. Лицо под капюшоном заканчивалось выше переносицы, а над ним была… пустота. И не просто пустота капюшона, а вакуум совершенно иного, неземного толка. Не тот, что возникает в стакане, прислоненном к губам, и не тот, что бывает при горловом минете. Тот, что существует в центре гигантских космических пустот — войдов, которые расталкивают вокруг себя все сущее, преображая бытие в ничто. А под этой нездешней пустотой кривилась гаденькая ухмылка.

— Девушка, вам плохо? — раздалось из-за спины, но Паулина не услышала, загипнотизированная идеальной, непроницаемой чернотой мрака под капюшоном.

Тем временем ухмылка сменилась могильно-серьезным тире поджатых губ, точно шкета заставляли сделать что-то, что ему не нравится, но тот вынужден подчиниться. Руки его так и остались в карманах, а сам он переломился пополам, отвешивая глубокий, в пояс, поклон. Поднимаясь, тип растворялся в
воздухе, подобно дыму и, выпрямившись целиком, исчез окончательно, растаял без следа.

— Девушка, у вас все в порядке? — настойчиво спрашивала кассирша, а Паулина уже бежала прочь из оформленного в нарочито-радостные апельсиновые цвета магазина.

***

— Куда ж его мечет? — бормотал Аластор, следя за пятном, которое из уголка глаза шмыгнуло куда-то в затылок. — Разворачивайся! — гаркнул он, постучав по стеклу, отделяющему салон от кабины водителя.

— Алишер Валентинович, может, вы адрес назовете? — взмолился шофер.

— Может и назову… — буркнул себе под нос Аластор, — Когда сам узнаю.

***

Паулина неслась прочь от населенного нечистью магазина, как ей казалось «куда глаза глядят». Ноги вынесли ее к метро. Стоило девушке замедлиться, как желудок вновь напомнил о себе, а из ближайшей палатки, как назло, совершенно очумительно пахнуло шавермой. От ароматов специй, лука и жареного мяса внутренности скрутило такой судорогой, что Паулина оперлась на парапет перехода, чтобы не упасть. На счастье, в кармане куртки нашлась пятисотка.

— Падхады, красауица! — радушно подозвал чернявый торговец шавермой, старательно имитируя сильный кавказский акцент. — Вай, с чэм тэбэ щаурма?

— Со всем! — алчно выпалила Паулина, протягивая купюру.

Пока готовился стритфуд, девушка изо всех сил пыталась отвлечься от бурчащего желудка, рассматривая прохожих. Вот какой-то малыш цепляется за мамин рукав, тараторя на ходу «Спасибо-спасибо-спасибо!». Интересно за что? Вот прошагала группа среднеазитских рабочих, что-то громко обсуждая на своем резком харкающем языке. Рыдала в трубку у самого парапета девушка — длинноногая и фигуристая, но при этом какая-то бледная и не эффектная. На вид — ровесница. Паулина прислушалась к разговору.

— Нет, это ты меня послушай, говнюк! — визжала она на всю улицу. — Это мой ребенок! Не твой, а мой! И я буду решать, что с ним делать!

Совсем впритык к ней стоял высокий молодой человек. Зарывшись лицом в блондинистые волосы девушки, он как будто нежно целовал ее в висок. Видать, успокаивал.

— А когда ты в меня без резинки кончил, на что ты рассчитывал? Что само рассосется? — в истерике девушка перешла на совсем откровенные темы. Ее голос звенел от слез. Людное место у станции метро «Ладожская» ее, кажется, совсем не смущало. — Хуйло ты, Миша, понял? В жопу себе засунь эти деньги! Я рожу, а потом на алименты подам, усек?

Молодой человек, что прижимался к блондинке, мерно кивал на каждое ее слово, точно довольный учеником учитель.

«Высокие отношения!» — всплыла в голове Паулины известная цитата.

— Я… Я не хочу от него избавляться, Миш. И с тобой расставаться не хочу. Я просто хочу как раньше…

Рот девушки «поплыл», вместе с ней поплыла и речь, слова превратились в неразборчивые всхлипывания, а ее спутник, что прижимался сбоку, принялся кивать лишь активнее. Сердце Паулины уколола жалость.

«Какие все-таки мужики — мудаки» — подумала она. На секунду оранжевый света фонаря упал под растрепавшиеся волосы блондинки, и Паулина внутренне похолодела. Вскрик на этот раз стукнулся изнутри о плотно сжатые зубы и заметался по черепной коробке, точно шарик для пинболла.

Спутник блондинки, оказывается, вовсе не кивал. Он лакал. Длинный тонкий язык подхватывал слезинку за слезинкой, стоило им появиться на щеках. Такой язык никак не мог принадлежать человеку, и догадка Паулины лишний раз подтвердилась, когда черный блестящий глаз повернулся в ее сторону. Уродец тут же оторвался от жертвы, сделал шаг в сторону и присел в реверансе, расставив руки на совершенно не приличествующую человеку длину.

— Ачыбод яовт — ачыбод яом. Иделим, ёом еинетчоп! — проблеял он подобострастно.

— Эу, красауице, шаурьма туой готов! — позвал кавказец, на секунду оторвав Паулину от жуткого зрелища. Стоило отвести взгляд, как спутник блондинки бесследно пропал, только скрипнул фонарь над головой, точно на него запрыгнул кто-то слишком тяжелый для голубя. Блондинка же всхлипывала уже менее надрывно, явно успокаиваясь.

— Я тоже люблю тебя, Миш…

***

— К Ладожской давай, прям к переходу! — одержимый азартом охоты ревел Аластор, стуча навершием трости по перегородке. — Сейчас нагоним!

Темный силуэт на грани видимости все увеличивался, становился отчетливее, резче, уже можно было разглядеть тощие конечности; вялые, почти вжавшиеся в таз гениталии и смешные оттопыренные уши. Уже близко, близко…

— Сука! — Аластор со всей дури саданул ногой в крокодильей туфле по перегородке. — Сука, сука, сука!

Силуэт все еще был очень близко, но теперь торопко, вприпрыжку, полз куда-то вниз, под землю.

— Тормози! — зарычал Аластор. Машина дернулась, через зашторенные окна послышался недовольный рев клаксона. Спустившись в метро, фигурка шмыгнула куда-то влево и принялась стремительно удаляться прочь. — Ну и куда ты, собака такая, намылился с моей малигнозией?

***

Паулина тряслась в метро и остервенело вгрызалась в шаверму, стараясь лишний раз не смотреть по сторонам. То и дело ей на глаза попадались разного рода уродцы: широкоротые детишки, ходившие, будто крабы, боком; одетые в деловые костюмы прямоходящие шматы плесени; даже в углублении между рельсами ползал, отклячив тощую задницу, бледный слепой дед. Все эти странные создания, стоило Паулине появиться поблизости, тут же бросали свои занятия — кто-то лакал из лужи блевотины в переходе, кто-то толкал людей на эскалаторах — и принимались подобострастно кланяться. Разумеется, никто, кроме Паулины их не замечал.

Девушка не знала, чему обязана таким почтением к своей персоне, но предпочла не забивать голову размышлениями о природе этих галлюцинаций, а продолжала упорно поглощать перемешанное с салатом и соусом мясо в тесте. Шаверма совсем не насыщала. Казалось, все, что она глотает, проваливается в какую-то бездонную яму, минуя желудок. Вдобавок, страшно чесалась левая рука. Не выдержав, девушка швырнула еду прямо на сиденье — благо, в это позднее время она была в вагоне почти одна — стянула куртку, чтобы посмотреть, что же там ее беспокоит. Взглянула на сгиб локтя и обомлела: прямо по центру на белоснежной нежной коже открылся черный спиралевидный свищ. Крупный, размером с мизинец, он зиял там внутри непроглядной тьмой — ни блеска плоти, ни гноя, лишь пустота. Завороженная этой тьмой, девушка ткнула в свищ указательным пальцем. Боли не было. Не отдавая себе отчета в том, что творит, она засунула туда палец целиком, по самую костяшку. Повернула, вынула, сравнила длину пальца с толщиной локтя. По всему выходило, что палец туда поместиться не мог никак. Так куда же вела эта дыра? И куда вела та, между ног?
«Сенная» — объявил громкоговоритель. Паулина накинула куртку обратно на плечи и поспешила покинуть вагон. Договориться ни с кем у нее не вышло, да оно и к лучшему. Если ей и правда так повезло, и необходимость в операции отпала сама собой, лучше сначала протестировать результат на случайном человеке, чем шокировать знакомых.

Nebar на Думской встретил девушку привычными басами. Секьюрити на входе скучающе «просканировал» ее коровьим взглядом, потом проводил взглядом, заценивая задницу.
Стоило Паулине угнездиться на высоком барном стуле, как к ней тут же подтанцевал кругломордый «папик» лет сорока. На всякий случай, девушка его отшила — кто знает, что этим «духовно-скрепным» с советским воспитанием может не понравиться в ее теле. По опыту Паулины именно такие мужички обожали и «золотой дождь» и «боллбастинг» и, разумеется, молоденьких мальчиков. Но здесь, на людях, посреди клуба могли и морду набить за «подлог». Нужен был кто-то помоложе.

А вокруг Паулины все скапливалась толпа. Лощеные метросексуалы, клинические тусовщики в черных очках, солидные дяденьки побросали своих спутниц, а теперь неловко дрыгались вокруг нее; пытались перекричать музыку, предлагая угостить выпивкой. Среди толпы ухажеров даже каким-то
неведомым образом затесался карикатурно-манерный гей, одетый «под морячка».

— Не желаете уехать отсюда? — грудной баритон тяжело обрушился на Паулину, заглушая даже сотрясающие танцпол басы. — Леди вроде вас заслуживает куда более изысканного общества.

Перед Паулиной стоял высокий седеющий брюнет с грацией леопарда и ухмылкой каннибала. Из тех, кто знает толк в развлечениях.

— Окажите честь! — белозубо улыбнулась Паулина.

***

Когда Аластор наконец дохромал до дверей клуба, силуэт уже вновь укатил куда-то вдаль.

— Сука! — выругался он сквозь зубы. — Эй, ты, одаренный, иди сюда!

— Ты это мне? — набычился секьюрити, двинулся навстречу странному мужику с тростью.

— Я что, блядь, заикаюсь? — рыкнул Аластор, схватил охранника за подбородок, и тот застыл, точно парализованный. — Ну-ка наклонись…

Верхняя челюсть пуделя с навершия трости зацепилась за нижнее веко охранника, с силой оттянула его. Аластор взял крупного, гораздо выше себя, парня за наголо выбритый затылок, наклонил поближе. Облизав большой палец, закрыл ему второй глаз, после зажмурил свой и приблизил лицо, точно для поцелуя.

— Ну, давай, говно, где же ты, где, а? — в мельтешении бесконечных посетителей, что отразились в зрачке охранника, никого похожего на лопоухого пацана из видения не было. — Тьфу ты, еб твою мать! Что ж ты, сука, задумал?
Оттолкнув охранника, Аластор зашагал к машине. Секьюрити же так и остался стоять, задрав голову, и глядел в ночное петербургское небо единственным открытым глазом.

Хлопнула дверь, Аластор тяжело угнездился на кожаных сиденьях, хотел было крикнуть водителю «Гони!», но слова застряли в горле. Мочевой пузырь позорно сжался, требуя опорожнения, дыхание сперло в груди. Впервые в
жизни Аластор наблюдал Гостей за пределами жертвенного круга. Железный Король упирался зубцами короны в обивку крыши, Карапуз сидел рядом и с любопытством вертел крупной головой, оглядывая салон. Миледи расположилась напротив — сидела, скрестив ноги и поправляла сползший чулок. На этот раз ее лицо-спираль как будто бы начало выпрямляться, становилось более выпуклым, глаза почти «доехали» до надлежащего им места. В щелях спирали мерцали разноцветные огни. Моль же, будто загнутый палец, переломившись несколько раз в позвоночнике, обвилась вокруг сиденья, подобно змее.

— В долг не бери и взаймы не давай; легко и ссуду потерять и друга! — наставительно сообщил Карапуз.

— Это сегодня или уже завтра? — нетерпеливо поинтересовалась Миледи.

— Я найду его до рассвета, обещаю вам! Не волнуйтесь, вы голодными не уйдете! — вымолвил Аластор дрожащими губами.

— Ты заключаешь сделки сам с собой, себя лишая прибылей богатых, — пожал плечами Карапуз, даже не повернувшись в сторону Аластора.

— М-м-м… Обожаю этот вкус! — мурлыкнула Миледи.

— Ты ведь знаешь, мы получим свою малигнозию. Так или иначе, — проскрипела Моль. Длинный губчатый хоботок высунулся из-под вуали, ощупал лицо Аластора, ткнулся в глаз. — Так или иначе. Таков уговор.

— Я все достану, обещаю!

— Да где здесь туалет? — Миледи сверкнула спиралью, глаза Аластора будто обдало средством для очистки труб. А когда слезы перестали застилать взор, Гости уже покинули машину. Еле-еле через болезненную пелену маг отыскал крошечный сгорбленный силуэт в уголке глаза. Попытавшись прикрыть глаза, дать им отдохнуть, маг с ужасом осознал — веки не опускались. Более того — их и вовсе не было. И веки, и ресницы вросли куда-то внутрь черепа, и теперь два выпученных, навыкате, глазных яблока были открыты всем ветрам, пыли и слепящим вспышкам фонарей на дороге.

— Поехали! — сипло крикнул он в перегородку.

***

Всю дорогу Паулина не выпускала член Майка изо рта. Так он представился, пригласив ее сесть в свой шикарный «Кайен». Несмотря на горячие и умелые ласки девушки, машину он вел отменно, ни разу не дернулся руль в его руках, ни один мускул на лице не дрогнул. Такие развлечения ему явно не в новинку. Лишь тяжелое, со всхрапыванием дыхание могло выдать его возбуждение.

А Паулина тем временем старалась вовсю — игралась языком с уздечкой, заглатывала немаленький агрегат Майка на всю длину, так, что слюни стекали пузырящимся потоком на обивку сиденья; слегка прикусывала у основания, почти полностью выпускала его изо рта, а потом поглощала вновь. Возбуждение накатывало с такой силой, что она сама подгоняла себя рукой, нажимая на затылок. Вот палец скользнул под парик и… провалился. Эта дырка была гораздо больше предыдущей. Сердце Паулины пронзил ужас — прямо сейчас она могла засунуть палец… Нет, два пальца! — в собственный череп. И погружались они… ни во что. Куда ни ткни — повсюду была лишь вязкая, густая пустота никак не похожая на мозги. «А где же мой мозг?» — мелькнула мысль. «И есть ли он вообще? Я трахаюсь — следовательно существую!» — поставил точку вывод. Интересно, а если она засунет пальцы достаточно глубоко, сможет ли она потрогать Майка за член? В приступе озорства и возбуждения Паулина посмотрела на Майка — видит ли? Тот сосредоточенно следил за дорогой. И девушка решилась на эксперимент. Перевернувшись, она легла спиной на сиденье, а затылком, приподняв парик, насадилась на стоящий член Майка. Дырка в голове с чмоканьем приняла его мужское естество; с сосущим свистом закупорилась неожиданно впору подошедшей затычкой.

— Ох, что же ты… — впервые за все время поездки застонал Майк, а Паулина улыбалась, глядя на его ходящий ходуном кадык. Теперь она могла удовлетворить любого мужчину. Любое количество мужчин.

Вскоре под затылком наметилась пульсация, Майк часто-часто задышал и сжал руль. Поднимая голову, Паулина почувствовала, что на парике сзади налипло немного спермы.

— Как ты это… — немой вопрос застыл у Майка в глотке.

— М-м-м… Обожаю этот вкус. А тебе лучше не знать. Где это мы? — Паулина оглядела мрачный двор-колодец и неоновую вывеску над дверью бывшей дворницкой. Та гласила: «Con Amore».

— Свингер-клуб. Ты же… не против?

— Ты просто читаешь мои мысли! — улыбнулась Паулина.

***

«Линкольн» Аластора дважды едва не стал причиной аварии. Водитель гнал на всех парах, а маг нервно крутил в руках трость и все пытался проморгаться после ослепляющего взгляда Миледи. Силуэт все увеличивался и увеличивался в размерах. Вот он выпрямляется, встает, куда-то проходит. С кем-то разговаривает.

— Сейчас мы тебя, говнючонок, прищучим.

До рассвета оставалось всего ничего.

***

Паулине ничего даже не пришлось объяснять. Глупые, ведомые инстинктом самцы сами поднимались из-за своих столиков, выходили из VIP-комнат, бросая своих обрюзгших, белых как сало, партнерш. С чмоканьем геи разлепляли свои поцелуи; расцеплялись, будто облитые из ведра собачьи свадьбы, пока Паулина шла к центру зала. Все взоры были обращены на нее, а Майк вел Паулину за руку, подобно Коровьеву, что вел Маргариту на шабаш. Застежка за застежкой, бретелька за бретелькой одежда Паулины ложилась на пол, открывая все новые и новые червоточины на ее теле — в животе, под коленями, между грудей. Девушка моргнула, и глаз провалился куда-то внутрь, открывая новую дыру.

Невозмутимая, она легла на стол, раздвинула ноги, демонстрируя всем свою гордость — бездонное, бесконечное влагалище.

— Ну же, смелее мальчики! — подбодрила Паулина, и мужчины двинулись к ней. Два члена ткнулись в подмышку, погрузились по самый корень; кто-то лобызал ее пятку, ввинчиваясь под коленку. Огромный кавказец сложил ей волосатые яйца на лоб; извернулся, кое-как присунул туда, где находился глаз. А между ног вздымался вновь могучий, жилистый, увитый бугорками вен член Майка. Паулина сладострастно застонала, когда тот принялся медленно и нежно входить в ее, почти настоящее, женское отверстие, а мужчина шептал в экстазе:

— Богиня! Королева! Миледи...

***

Аластор влетел в свингер-клуб сбив по пути какую-то тумбу и кадушку с декоративной туей. Та задела кулек бинтов на ноге, и маг с проклятиями осыпался на пол. Пыль и какое-то конфетти тут же налипли на глазные яблоки; инстинктивные попытка сморгнуть не увенчались успехом. Когда какой-то халдей протянул к нему свои холеные культяпки, видимо, помогая встать, Аластор рыкнул и бедняга тут же опростался прямо в брюки собственными внутренностями. Ничего, будет знать!

Войдя в зал, он все еще мог видеть силуэт на сетчатке. А вот тот, кого он так долго искал, теперь пропадал, растворялся, а толпа голых мужиков продолжала тыкаться в пустое пространство, извергая семя на единственное, что осталось на столе — лицо воришки. Вскоре растворилось и оно.

— Ты опоздал! — скрипнула Моль.

— Какой волшебной музыкой звучат нам голоса любимых на рассвете! — даже сквозь лаунжевый «порнушный» джаз прорывался «пластиночный» писк Карапуза. Железный Король обнаружился в темном углу на одном из диванчиков, будто всегда там и сидел.

— Это вечер или уже утро? — привычно уточнила Миледи. Выглядела она теперь, правда, несколько иначе. Спираль окончательно покинула ее лицо. Теперь на Аластора с глумливой усмешкой смотрел…

— Ты… — выдохнул тот в изумлении. Капли семени на пушистых накладных ресницах и ярко накрашенных губах слегка мешали узнаванию, но не было никаких сомнений — перед ним тот самый воришка. — Ты сожрал… сожрала мою малигнозию! Я вам ничего не должен! Ты уже все получила вчера.

— Вчера — это не сегодня, — впервые на редкость осмысленно ответила красотка в чулках, облизываясь.

— Уже рассвет, Миледи! — прогундосила Моль. — Уговор дороже денег.

— Я же почти успел… — простонал маг, понимая, что Гости обвели его вокруг пальца. И все ради двойной дозы. И еще — ради появления Миледи среди Гостей. Многие из них рождались спустя столетия с момента своего первого появления. Как Гости в этом мире, они могли уважать время как элемент местного этикета, но не были обязаны подчиняться ему. Неужели все было уже предрешено?

— Так где здесь туалет? — Миледи расчертила миниатюрным пальчиком воздух перед собой на два треугольника, хитроумно вписанных друг в друга. Тут же Аластор почувствовал, как нечто внутри него перевернулось, встало поперек пищевода и направилось наружу. Карапуз подбежал, запрокинул гидроцефальную голову и еле удержал равновесие. Открыв рот, он ждал. А из Аластора полилось.

— Блюй в меня! — пискнул малыш, перед тем как струя чистейшей малигнозии устремилась в его рот.

— И мне, и мне! — наклонилась Моль, засунула хоботок в рот Карапуза, чтобы получить свою долю.

— Ну же, смелее, мальчики! — улыбнулась Миледи, зачерпывая пальчиком за щекой мага. Плоть на глазах превратилась в холодцеподобную массу. На глаза ему сели две огромные мухи и черными лапками выковыряли два прозрачных зернышка. Душа Аластора, переваренная им самим в пригодную для Гостей пищу, стремительно покидала его вместе со всею болью и страданиями, пережитыми им за его долгую и необыкновенную жизнь. Гости были довольны и сыты. Они всегда получали свое. Сегодня, завтра или вчера.

Автор — German Shenderov

Метель неистовствовала — смела с улиц припозднившихся гуляк с их салютами и бенгальскими огнями; занесла по самые ветви плешивые ёлки у здания администрации; накрыла слякотную кашу дорог свежим белым пологом. Метель ярилась и кружила, как бы говоря: «Иди домой, неча шляться! В праздник надобно быть дома!» В белоснежном вихре бесследно пропал город… Да что там город — целый мир растворился в буйстве морозной стихии. Не найти было ни тропинки, ни дорожки к маленькому обшитому вагонкой ларьку, который местные называли «ближний». Там, в окружении хитро подмигивающих гирлянд и пузатых бутылок продавщица Надька среднего возраста и безобидный алкаш Саша Савельев по кличке Радио собирались встречать Новый Год.

— Слышь, Савельев, а то шел бы домой! Чего тебе со мной тут куковать? — в своем пожелании Надька была не совсем искренней. Лучше уж такой собеседник, чем сидеть одной посреди белого ничто. Да и еще — мало ли кто заявится, а Савельев — какой-никакой, а все ж мужик.

— Куда я, Надежда, от такой красоты? — развел руки Савельев, как бы обнимая помещение, и непонятно было — имеет он ввиду невзрачную Надькину внешность или вереницы магарычей на полках. Опомнился, смущенно поправил крупные роговые очки, добавил: — Да и куда я в такую метель? Дома-то не ждут…

— Ой, сейчас расплачусь! Все равно в долг не продам!

— Зачем это в долг? Не надо в долг! Вот, я премию новогоднюю получил! Давай-ка мне, Надежда, вон ту, с собачьей лапой, и закуски какой-нибудь! И себе что-нибудь пробей — угощаю! — Савельев звонко хлопнул тонюсенькой «котлеткой» по прилавку,— Новый год все-таки!

— Я на работе вообще-то…

— Ой, да кому ты тут нужна, на работе она! Сменщица-то небось до семи утра продрыхнет, еще протрезветь успеешь! Ну, давай, выпей со мной — в честь праздника-то!

Надька помялась для виду и рванула с полки бутылку «Мартини». Добавила пакет с апельсиновым соком, минералку, достала пластиковые стаканы. В качестве закуски нашелушила на салфетку сыра косичкой, высыпала охотничьих колбасок. Подумав, сбегала в подсобку и принесла два мандарина — для запаху. Чокнулись, выпили. Савельев с наслаждением присосался к фруктовой дольке, выдохнул с чувством:

— Хорошо!

Небольшой телевизор, примостившийся на холодильнике с напитками, сквозь снегопад помех и хрипы телестатики кое-как транслировал «Старые песни о главном». Пел Расторгуев.

— А, прикинь, Николкашка даже в армии не служил! — Савельев, «разговевшись», быстро захмелел и включилось его знаменитое «радио». — Представляешь? Офицеры-офицеры, сердце под прицелом, комбат, значит, батяня, а сам даже винтовки в руках не держал. И березки ему шумят не в России, а в Баден-Бадене. Он там виллу купил, не знала? Во-о-от…

Под монотонный бубнеж Савельева разморило и Надю, примостившуюся у калорифера. Густо накрашенные ресницы то и дело норовили слипнуться; гипнотизировало многоцветное мигание гирлянды, навевало сон. Встрепенулась она лишь, когда эстрадных певцов сменил дядька в пиджаке на фоне кремля. — И вот, когда наши войска, наконец, вошли в Грозный…

— Да тихо ты! — махнула Надька на Савельева; отыскала на прилавке пульт, увеличила громкость. — Вон уже президента показывают!

— Пошел он! — добродушно отмахнулся Савельев, но «радио» приглушил и изумленно уставился на экран.

Вместо президента в телевизоре был какой-то плюгавый, рано начавший лысеть мужичонка.

— А Ельцин-то где? — изумленно проронил Саша, и на всякий случай протер очки, точно проблема была в них.

Тем временем, этот смутно знакомый по каким-то новостям человечек в пиджаке заговорил: «Дорогие друзья! Сегодня, в новогоднюю ночь я, как и вы, с родными и друзьями, собирался выслушать слова приветствия президента России Бориса Николаевича Ельцина...»

— Допился-таки Борька? — со странной смесью скорби и злорадства выдохнул Савельев.

— Да помолчи ты!

«Сегодня первый президент России принял решение уйти в отставку...»

— Не-е-ет…

— Что ж теперь будет? Опять путч?

— Ты, Надежда, лучше беги деньги с книжки снимать. Золото покупай или валюту. Я на дефолте знаешь, сколько потерял? У-у-у… Можно квартиру было купить, а сейчас, вишь, хоть бы на мешок картошки хватило. Это все конец! Слышала, наверняка, Нострадамус пророчил, а до него еще майя — что в двухтысячном конец всему придет? Вот это оно, начало конца! У майя или у ацтеков — черт их там разберет — календарь до двухтысячного расписан, а потом — неизвестность сплошная! Или вообще ничего не будет, и время обратно пойдет! А, может…

— Не трепись ты! Дай хоть умного человека послушать!

А, тем временем, «умный человек», заменивший президента, заканчивал выступление: «…пожелаем друг другу счастья, тепла, любви и поднимем бокалы за новый век России, за новый мир в каждом нашем доме...» На этой фразе лицо человека в телевизоре странно исказилось, точно того разбил инсульт. Левая сторона лица поползла вниз, в то время как с правой творилось и вовсе нечто невообразимое — мышцы сокращались независимо друг от друга по отдельности. Казалось, будто политик очень явно пытается кому-то подмигнуть, но веки никак не желали сходиться. Речь его стала прерывистой.

«П-поднимем… бокалы. Да, бокалы… в каждом доме...»

— Припадочного чтоль взяли? Совсем править некому? — изумленно прошелестел Савельев.

«… за наших родитититилей и детей-эй-эй. С новым го-го-го...Модог мывон с-с-с-с...»

Динамики телевизора невыносимо зашипели, лицо политика раздулось на весь экран, став гротескным и жутким, а потом лопнуло с громким хлопком, сложившись в белую точку. Экран погас, следом вырубились и гирлянды, а потом и все освещение. Ларек погрузился во тьму и тишину. Лишь приглушенно хлопали на улице далекие фейерверки да бесновался ветер, отчего вагонка ларька трещала как поленья в камине.

— Гребанные пробки! — выругалась Надька. — Это у вас, наверное, проводка шалит!

— Я так-то разбираюсь… — робко начал Савельев.

— Стой, где стоишь! Услышу за прилавок зашел — милицию вызову!

Надька на ощупь добралась до щитка в подсобке и защелкала выключателями. Вернулся свет, замерцали гирлянды.

— Надежда Светоносная! — провозгласил Савельев.

Телевизор тоже включился, но передавал теперь лишь метель белого шума.

— Это все вьюга, — прокомментировала Надя, пока Саша щелкал каналами — безрезультатно. С первого по девятый экран демонстрировал теперь лишь помехи.

— Ну и ладно! Хорошо сидим же, без этих… Фразу Савельева прервал колокольчик, звякнувший над дверью.

— И кого принесло в такую непогоду…

Пришедший, похоже, и сам недоумевал, как здесь оказался. Ноги его по колено покрывал плотный слой снега.

— Там, на тряпочке отряхнись! Эх…

Но ночной посетитель никак не отреагировал на требование продавщицы, протопал на середину небольшого пятачка между дверью и прилавком, застыл. Савельев недружелюбно осматривал пришедшего, отмечая одну странную деталь за другой: одет тот был не по погоде — в какие-то треники, Санта-Клаусовский колпак и красную ватную шубу на голую, волосатую грудь. С шеи чудака свисала ватная не первой свежести борода на завязках. Cтраннее всего было лицо незнакомца — казалось, все его части — щеки, губы, глаза, нос — жили своей жизнью и шевелились отдельно друг от друга. Зрачок левого глаза метался то на бутылки, то на пустой экран телевизора, то на пол, старательно избегая людей. Второй же был направлен куда-то внутрь и, похоже, разглядывал содержимое черепа. Подбородок блестел от слюны; губы были растянуты в болезненную, конвульсивную улыбку, точно кто-то натянул их невидимой леской. От одного взгляда на это беспрестанно шевелящееся как клубок червей лицо бросало в дрожь.

— Это ж надо так надраться! Год только начался, а он уж…

— Погоди, Надюха, — настороженно оттеснил ее Савельев, загораживая от посетителя, — такого с синьки не бывает. Мож он наркоман, или еще чего. У тебя там если что тревожная кнопка есть?

— Ага, две! На какие шиши? Думаешь, Зураб бы раскошелился?

— Ладно… — явно перебарывая страх, Савельев обратился к посетителю: — Послушайте, уважаемый, вы купить что-то или…

— Старый год-старый год, дань свою он соберет! — проскрипел на вдохе чужак, ни к кому явно не обращаясь, будто в трансе. Потом, на мгновение придя в сознание, обратился к Надьке, — Дорогие друзья! Сегодня, в новогоднюю ночь я, как и вы, с родными и друзьями, собирался вышлусать слова криветствия перзидента ииссор асориб Николаевича-ча-ча-ча…

Посетитель недоуменно замолк, точно не мог понять, почему его речь звучит как зажеванная пластинка. Проквакал что-то совсем невразумительное, потом огляделся и рванул к прилавку. Надька отшатнулась и вовремя — там, где секунду назад был ее нос, оглушительно клацнули зубы посетителя. Тот, кажется, ничуть не расстроившись своей неудаче, затараторил скороговоркой:

— Время-время так несправедливо, лечит-лечит нам раны фальшиво… Время фальшиво. Оно только делает вид, что течет как надо, а потом как обернется и-и-и хвать!

Вновь клацнули зубы. Уплывший в череп глаз осторожно выполз наружу, и продавщица охнула — радужная оболочка была порвана и зрачок, точно яичный желток из яичницы, вытекал в склеру.

— Ну все, будет тебе! — неожиданно вмешался в ситуацию Савельев, — Пойдем, тебе на воздух надо! Пойдем-пойдем. Сейчас, Надюш, я его выведу…

Опасливо приобняв посетителя за плечо, Саша потащил его к выходу. Незнакомец и не думал сопротивляться, а послушно потопал к двери, и Надя охнула во второй раз — вместо того, чтобы развернуться, чужак с влажным хрустом выкрутил колени назад, как у кузнечика и маршевым шагом проследовал с Савельевым, оставляя пятна слякоти.

— Вот так, давай-ка, осторожно, здесь порожек, — Саша Радио сопровождал каждое движение торопливой болтовней, видимо так справляясь со страхом, — Сейчас подышишь, пойдешь домой, проспишься…

Звякнул дверной колокольчик и постоянный Надькин покупатель вместе с жутким чужаком шагнули в метель. Дальше продавщица видела все как в замедленной съемке. Вот, подтягиваемая провисшей пружиной, закрывается дверь. Вот незнакомец откидывает голову и открывает рот, точно Савельев рассказал ему какую-то невероятно забавную шутку и сейчас последует громогласный хохот. Вот из раззявленной пасти возбухает что-то влажно-розовое, поблескивающее то красным, то синим, то зеленым — под цвет гирлянды. Это что-то возвышается над застывшим в ужасе Савельевым. А дальше дверь захлопывается, и на стекло с той стороны брызгает багровое месиво с какими-то плотными комками. Надька и сама не поняла, как успела в два прыжка преодолеть расстояние до двери и сунуть деревянную швабру в ручку. Уже секунду спустя с той стороны что-то требовательно садануло. Потом еще раз и еще. По залитому месивом стеклу робко провела чья-то ладонь; пальцы осторожно постукивали, будто слепец пытался определить по звуку толщину материала.

Надька позвала осторожно:

— Саш, ты? У тебя там все в порядке?

Неожиданно раздался ответ:

— Надюша, миленькая, пусти, холодно здесь, как в тайге. А я тебе рассказывал, как я на Чулыме волка ел? Вот это хохма. Представляешь, наш начподряда карту утопил. Кругом сопки, деревья, тайга… Надь, так ты откроешь?

И Надя бы открыла. Если бы сто раз слышанную историю не рассказывали хором два голоса. Рука сама собой потянулась к крестику на широкой груди, но мысленно продавщица обратилась не с молитвой к Господу, а со словами благодарности к Зурабу Вахтанговичу — хозяину ларька. Обычно жадный и готовый удавиться за копейку, он все же отжалел денег на прочные оконные решетки, которые сейчас увивала мерцающая змея гирлянд. Тем временем, то, что находилось по ту сторону, похоже, разуверилось в двери и решило попробовать другой вход. В вой метели вплеталось многоголосое бормотание Саши Радио:

— А, на самом деле, Наденька, у нас уже давно своей свинины нет. Все мясо, которое мы едим — это из военных запасов Аргентины. Они в свое время распродавали то, что вышло из срока годности, а Союз тендер выиграл. Вот они этой заморозки набрали и теперь выбрасывают на рынки…

Этот бред раздавался то тут, то там, точно тварь снаружи обходила ларек по кругу и прицеливалась — где бы лучше нанести удар. Ни жива, ни мертва, Надька в ступоре стояла перед прилавком и лихорадочно искала выход из ситуации. Слезы — естественная женская реакция на страх — градом катились по щекам, сами по себе, а тем временем практичный мозг продавщицы перебирал варианты.

А что если дождаться, когда нечто зайдет за ларек и выбежать через дверь? Догонит, по сугробам-то далеко не утопаешь. Тварь же Надежде представлялась чем-то многолапым, ловким и быстрым как волк или тигр. Может, лучше запереться в подсобке и надеяться, что пронесет? Или стоит взять швабру и попытаться выйти с боем? Перед глазами вновь встала полуувиденная, полунафантазированная картина того, как вылезшее наружу нутро чужака оборачивается вокруг Савельева. Кстати, почему оно говорит голосом Саши Радио? Может, оно ворует личности тех, кого ест? И если доберется до Надьки, то и ее голос вольется в это жуткое трио? И чей голос услышит пятилетняя Катюшка, когда понесется открывать дверь вернувшейся со смены матери?

Мысли о дочери придали сил, смахнули пустые бабьи слезы, налили свинца в мышцы. Вместо безотчетного животного ужаса бормотание за стенкой вызывало теперь жгучую ярость. Да кто оно такое и какое имеет право портить ей праздник? Катюшка получит свою куклу под ёлку и точка! Но всю храбрость сдуло морозным ветром, что ворвался вместе с осколками в разбитое окно. Сашино «радио» стало слышно лучше:

— Ты зря, Надя, смеешься и рукой на меня машешь! Американцы в свое время знатно шуму понаделали. Все засекретили, конечно, но шила-то в мешке не утаишь. Проект МК-Ультра — знаешь такой? Они людям личность стирали при помощи ЛСД и лоботомии, а туда программу записывали. «Спящий агент» называется. Скажешь такому, допустим, «крокодил, залупа, сыр» и он пойдет убивать во славу звездно-полосатых…

Длинная раздвоенная лапа просунулась сквозь решетку и принялась ощупывать пол. Подсвеченная гирляндами, она то и дело меняла цвет, демонстрируя все новые и новые грани отвращения — красное голое мясо; синие, сизые шматы плоти, наползающие друг на друга; желтоватый гной, сочащийся из неплотно пригнанных друг к другу кусков обвисшей кожи. Ногти постукивали по линолеуму, царапали пластик, наткнулись на торчащую из дверной ручки швабру, потянули на себя. Надькино сердце ухнуло куда-то в пятки, но жажда жизни оказалась сильнее страха — она успела вцепиться в другой конец черенка; ухватилась до боли в запястьях, не давая твари вытащить кусок дерева, отделяющий жизнь от смерти.

— Так слышь, Надьк, ты подумай — они ж дотумкали, как эти сигналы в телесигнал встроить. Вот те самые «крокодил, залупа, сыр», только для чего-то другого. Эти ученые в своих тайных лабораториях, они, знаешь, что говорили, Надюха? Что, мол, в нашем… даже не в сознании, а в самой цепочке ДНК живет такой же тайный, «спящий» агент. И, мол, специальный сигнал может его пробудить. Какие-нибудь бинауральные шумы или двадцать пятый кадр, уж не знаю… Представляешь, и это ж можно транслировать по всему миру! Цепочки ДНК входят в резонанс и…

— Пошел нахер! — взревела Надька.

Одной рукой достала из холодильника бутылку пива, саданула ее об косяк, получив вполне приличную розочку и полоснула по лапе, держащей швабру. Голоса твари снаружи даже не дрогнули, рука не убралась, лишь обвисли два пальца — мизинец и второй большой, расположенный противоположно первому. Обвисшие пальцы подергались, как черви на крючках, а, спустя мгновение, подтянулись обратно. Плоть на разрезе почти не кровоточила, лишь пузырился гной.

— … а ты зря смеешься! Наверняка же, про «золотой миллиард» слышала? Вот то-то и оно! Между прочим, мы вместо свинины мясо кенгуру едим! Ты знала, нет? Его ни на вкус, ни на вид не отличить! Все, что в консервах, в колбасах, в сосисках — это вот все оно, самое настоящее. Так что гордись, Надька, ты кенгуру ела! Хотя чего гордиться, все ж ели…

— Сука, когда! Же! Ты! Сдохнешь! — Надька остервенело кромсала многосуставчатую лапищу, торчащую из окна и так, по одному, пальцы отделялись от швабры, цеплялись и отделялись снова, пока, наконец, создание, похоже, не сообразило, что так ничего не добьется. Вся в синюшных порезах, рука медленно втянулась обратно в окно, задев ёлочный шарик, повешенный для красоты у окошка. Бормотание удалялось. Неужто уходит? Надька не верила своему счастью и уже было собиралась облегченно выдохнуть, как вдруг что-то с чудовищной силой врезалось в дверь, тряханув весь ларек. С полок посыпались бутылки, брызгая осколками. В разбитом стекле двери показался чей-то слюнявый рот, ни на секунду не перестававший болтать:

— А еще, Надюх, говорят, что Америка настроила свои ракеты на двухтысячный год. Мол, не простили они до сих пор ни Кубу, ни Хрущева! И что под последний удар курантов из ракетных шахт вылетят ядерные боеголовки в сторону России — Москва, Ленинград, Владивосток, Урал… Все накроют! А наши им ответят, и начнется тогда настоящий ядерный апокалипсис. Я слышал, что эти американские бомбы, они настолько страшные, что способны обратить время вспять, верх сделать низом, а белое — черным, и кругом будет править лишь страх и безумие-е-е…

По отдаляющемуся вою Надька догадалась, что тварь берет разбег для очередного налета на ларек. И, действительно, спустя несколько секунд, весь мир вновь содрогнулся под натиском неведомой болтливой твари. От удара с хлопком упал с холодильника телевизор, с потолка что-то посыпалось.

— Ты, Надь, не серчай на меня, что иногда, ну… ляпну лишнего. Я же не всегда такой был. Жена была, две дочки. Но, вишь, судьба по-своему распорядилась. С должности инженера меня турнули, завод обанкротился, его потом какие-то молодчики прибрали, — вещала тварь за дверью, а длинные пальцы ковырялись в разбитом стекле, искали в решетке место пошире, — Младшенькая моя, Олюшка, заболела тогда крепко, а лекарства где взять? Тут бы хоть гречку на базаре добыть. В общем… не уберег боженька ее — за полгода сгорела. Я тогда за бутылку-то впервые и взялся, а потом… уж и не помню, как жена ушла. Даже записки не оставила. Ты прости, Надь, что я такой, мне же…

Что хотел сказать Савельев, Надя так и не узнала — тварь брала новый разбег. И в этот момент, оглядев трещину, торчащие шурупы и отвисшие петли она поняла — следующий, третий удар будет последним. А потом это неведомое нечто, поглотившее Савельева, войдет в ларек и сделает ее частью этого извращенного союза плоти и жажды крови. Если только она что-то не сделает прямо сейчас. В глазах плясали кровавые круги, а их разбавляло мерцание гирлянд: синий, зеленый, красный… Надька даже не сразу осознала, какая сумасшедшая и безнадежная затея пришла ей в голову, а руки уже работали: сдернули с окон мотки старых, еще советских — без переходного блока — гирлянд, державшихся на коричневом скотче. Продев их сквозь дверную ручку, она принялась наматывать силки перед входом — петля, петля, еще петля. Снаружи скрипел снег бегущей твари. Оставался последний штрих. Надя, глубоко вдохнула, выдернула швабру и распахнула дверь, впуская в ларек холод, метель и бормотание чудовища. Навстречу ей из белесой тьмы стремилось что-то невообразимое; бежало то ли на четвереньках, то ли задом наперед. Уродливые головы болтались на тонких вытянутых шеях.

— Давай, сука! — Надя выставила перед собой швабру, подобно копью. Создание влетело на всем ходу в расставленные сети гирлянд, запуталось в них и кубарем вкатилось в магазин, проскользив по инерции еще метр. Жуткое зрелище вышибло дух из Надькиных легких, вымыло сознание начисто. Взгляд натыкался на какие-то отдельные элементы твари, не смея собрать этот жуткий паззл воедино: торчащие наружу шипастыми гребнями ребра; мешанина кишок, свисающие из разверстого нутра; две слюнявые пасти и смутно знакомые лица — одно, нестерпимо искаженное, Савельева, и второе — злосчастного посетителя. Все это сокращалось, дергалось, конвульсировало независимо друг от друга; выпученные глаза вращались, не фокусируясь ни на чем, и одновременно на всем. В какой-то момент Савельев — то, что от него осталось — посмотрел на продавщицу со странной смесью скорби и сожаления — как на разбитую бутылку водки — а следом из пастей твари показался уже знакомый кровавый клубок из голодной многоротой плоти, готовой поглощать и переваривать.

— Похмелись, уёжище! — взвизгнула Надька и выплеснула на окутанную гирляндой тварь минералку из бутылки.

Раздался электрический треск, что-то громко хлопнуло, погас свет и Надя была готова поклясться, что даже видела несколько тоненьких голубых молний. Пахнуло паленым волосом и жженым пластиком. А потом все кончилось. В воцарившейся темноте было слышно, как что-то лопается и спазматически сокращается в теле чудовища, но как единое целое оно больше не шевелилось. Савельев по кличке Радио замолчал навсегда.

Поняв, наконец, что ей больше ничего не угрожает, Надька сползла по стенке холодильника на пол и дала волю слезам. Жалко было безобидного пьянчужку Савельева, жалко было себя, жалко было даже президента, который почему-то решил уйти в отставку под самый Новый Год. Лишь спустя несколько минут Надька подняла глаза и увидела, что снаружи уже рассвело.

Кое-как перешагнув омерзительное месиво плоти, распластавшееся на пятачке между входом и прилавком, Надька вышла наружу, вдохнула свежего морозного воздуха, подняла глаза и обомлела. На кипенно-белом, бесцветном небе, точно пробоины, висели шляпками гвоздей черные звезды. Метель не улеглась, но теперь она уносила снег вверх, к антрацитовым светилам. Со стороны дороги тянуло гарью — дымил капот врезавшейся в столб машины. Из-за клубов дыма вырывались серые, нездешние огни. Окна домов также горели черным, иномирным антисветом, распространяя вокруг себя тьму. А далеко, в тумане, шевелилось нечто несоизмеримо гигантское; ползло и перекатывалось меж домами, то и дело заваливаясь на них, будто пьяное. И все это находилось в беспрестанном движении, кишело и дергалось, как лицо того посетителя, увеличенное многократно. Но потерять самообладание ее заставил вид маленькой фигурки, шагающей по обочине по колено в снегу.

— Катюшка! — выдохнула Надька и бросилась навстречу, уже на бегу отмечая странности — девочка была в одних только трусиках и маечке, босиком. Что-то случилось с бабушкой? Или с квартирой? Эти приземленные бытовые мысли отбросили на задний план и черные звезды, и темный свет в окнах и даже Савельева, слившегося с ночным посетителем в неописуемый ужас. — Катюшка! Ты почему раздетая? Без ботиночек! Катя!

Надька бросилась к девочке, накинула ей на плечи свою вязаную кофту, подхватила на руки и… Продавщица застыла, решая куда идти — в ларек, где валялось дохлое чудище или домой, где случилось неизвестно что. Катюшка же была спокойна, улыбалась, демонстрируя голые десна — недавно выпали молочные резцы — и смотрела на мать беспечно и умиротворенно. Потом будто бы рыгнула, и глаз девочки пополз вниз по щеке, как оторванный заусенец, открывая дрожащее воспаленное мясо. Ее зоб надулся и из детского рта показался уже знакомый Надьке клубок судорожно сокращающейся плоти.

— С новым годом, мама!

В центре клубка с чмоканьем раскрылась беззубая круглая пасть и накрыла Надькину голову.

Автор — German Shenderov

ЧТО ПРОИЗОШЛО В РАССКАЗЕ?

Итак, начнем с самого начала: молодой режиссер Олег Горбаш вскоре после обучения попал под крыло импозантного и воспетого критиками Льва Фадеева. Ветеран Великой Отечественной войны, он служил в киногруппе Юго-Западного фронта и прошел боевой путь от Вислы до Одера, заработав звание лейтенанта. Его военные заслуги и опыт фронтовых съемок сделали его настоящим мастером своего дела. Фадеев специализировался на детском героическом кино о пионерах-героях, жанре, который пользовался огромной популярностью в послевоенные годы. А в 1953 году Фадеев получил престижного Серебряного льва на Венецианском кинофестивале за свою картину «Быль о Мальчише-Кибальчише». Этот фильм, посвященный истории малолетних партизан, которых немцы замучили насмерть, изобиловал тяжелыми сценами и стал настоящим шедевром советского киноискусства. Однако, несмотря на свой успех, Фадеев давно находился под подозрением спецслужб. Его активные контакты с заграницей давно вызывали подозрение у КГБ, но статус и изворотливость не позволяли подловить Фадеева.

С 1955 года Фадеев выступает наставником для Горбаша и демонстрирует ему все тонкости «магии кино». Лев Фадеев был мастером манипуляции и знал, как играть на низменных инстинктах критиков, искавших в кино не столько художественную ценность, сколько сенсацию и шок. Фадеев умело использовал это в своих фильмах, которые он продвигал на международных фестивалях, активно эскплуатиря детскую обнаженную натуру и насилие, прикрываясь моральным превосходством «страны, победившей фашизм». Это подавалось как почти документальная съемка, подчеркивая жестокую реальность войны и послевоенных лет. Такая «почти документалистика» имела успех на фестивалях, завоевывая награды и признание. Фадеев стал для сироты Горбаша не просто учителем, но и лучшим другом. Он воспринимал его как отца и наставника, и почитал за честь работать под его руководством.

В 1957 году Горбаш женился на красавице Галине Котик, юной актрисе, которая сыграла пионервожатую в одном из фильмов Фадеева – «Горнистка с веслом». Их бурный роман быстро перерос в женитьбу. На свадьбе Галина уже была беременна, и Фадеев, будучи свидетелем на свадьбе, благословил их союз и подарил своему ученику камеру «Болекс-16». В 1958 году у Горбашей родилась дочь Надя.

Со временем Горбаш стал сорежиссером Фадеева, и фильмы теперь подписывались двумя фамилиями. Однако, вскоре Горбашу диагностировали аденому простаты в тяжелой форме, что привело к болезненным симптомам. Половая жизнь с женой стала мучением. В отчаянии он делился своей болезненной ситуацией с Фадеевым.

На юбилей пятидесятилетия Фадеева они остаются втроем на даче: Фадеев, Галина и Олег. Видя зажатость Горбаша, Фадеев решил вмешаться и невольно склонил их к сексу втроем.

Со временем эти отношения стали регулярными. Фадеев был хорош в постели, а Горбаш все больше ощущал себя третьим лишним. Вдобавок, похоже, Галина начала влюбляться в Фадеева, а сам Олег превращался в безмолвного свидетеля. Но Фадеев настаивал, чтобы тот если не участвовал, то снимал их «этюды» на подаренную камеру.

В один из таких моментов, когда они снимали очередную «сцену», неожиданно проснулась их двухлетняя дочь Надя и вошла в комнату. Фадеев, не одеваясь, прижал дочь Горбашей к себе и начал её укачивать. Олег заметил, что эрекция у Пихалкова не спадала, а глаза блеснули сальным блеском. В этот момент Горбаш осознал весь ужас ситуации. Он понял, что впустил в свой дом настоящего монстра, и переосмыслил все, что они снимали вместе. Главный перверт здесь — сам Фадеев.

Горбаш, осознав всю глубину морального падения своего наставника, решает защитить свою семью и запрещает Фадееву приходить к ним домой. Он в ярости угрожает открыть всем глаза на то, чем на самом деле являются фильмы Фадеева и какие извращения скрываются за их фасадом. В ответ тот лишь смеется, наслаждаясь своей властью и безнаказанностью и угрожает разоблачить уже чету Горбашей в ответ.

Отчаяние и страх сжимают сердце Горбаша. Он понимает, что Фадеев готов на все, чтобы сохранить свою репутацию и власть. Вспоминая, что тот давно находится под подозрением у КГБ за свои активные контакты с заграницей, Горбаш решает действовать хитростью. Он подкидывает крупную сумму иностранной валюты в кабинет Фадеева, скрыв её среди бумаг и личных вещей, а после – совершает анонимный звонок на Лубянку.

Фадеева арестовывают прямо на съемочной площадке, где он руководит съемками очередного фильма о пионерах. Детская массовка в красных галстуках, операторы и ассистенты замерли в изумлении, когда их уважаемого режиссера уводят сотрудники КГБ. Волна шока и возмущения прокатилась по всей съемочной группе.

Досъемки поручают Горбашу, и он неожиданно становится главным режиссером картины. Вся советская богема моментально приходит к выводу, что Горбаш намеренно подсидел Фадеева ради карьеры. За его спиной начинают шептаться, называют наушником, шпионом, Иудой, чекистской крысой. Горбаш чувствует на себе презрительные взгляды коллег, его начинают избегать, и он оказывается в профессиональной изоляции, несмотря на повышение.

Его жена Галина тоже презрительно смотрит на мужа. Она знает, что у Горбаша были личные мотивы, но всё равно считает его предателем. Вдобавок, она действительно успела влюбиться в Фадеева. Их отношения стремительно ухудшаются, и Горбаш чувствует себя всё более одиноким и отчуждённым.

Тем временем, после тщательных обысков и расследований выясняется, что Фадеев и правда имел иностранные контакты, ввозил валюту и, возможно, был завербован иностранной разведкой. Эти откровения потрясают всех, но многие в богемной среде отказываются верить в виновность Фадеева, считая это частью подставы.

После трёх месяцев жестоких допросов Фадеева на закрытом процессе признают виновным и приговаривают к расстрелу. Горбаш в это время находился в отъезде на натурных съемках.

Жена Горбаша Галина, узнав о смерти Фадеева, не смогла вынести утраты. В состоянии крайнего отчаяния, она наглоталась снотворного и легла в ванную, в которой и умерла умерла. Два дня спустя соседи, обеспокоенные непрекращающимся плачем трехлетней Нади, вызвали милицию. Квартиру вскрыли, и перед взором вошедших предстала трагическая картина: раздутый белый труп Галины, лежащий в ванной, и маленькая Надя, плачущая в углу комнаты. Последнюю фотографию тела Гали на прозекторском столе Олег зачем-то сохраняет.

Горбаш, оставшись один с дочерью, продолжает свою карьеру в киноиндустрии. Он применяет все полученные от Фадеева знания и опыт, чтобы снимать фильмы, стараясь абстрагироваться от своих личных трагедий. Однако его репутация в профессиональных кругах сильно пострадала. Коллеги смотрят на него исподлобья, с презрением и недоверием, чуть ли не плюют в спину, но боятся откровенно вредить, считая его стукачом и опасаясь возможных последствий.

Несмотря на это, карьера Горбаша складывается вполне неплохо. Он умудряется продолжать снимать, иногда даже получая признание за свои работы. Однако личная трагедия и чувство вины не отпускают его. Горбаш слишком стыдится настоящей причины своего «предательства». Он не хочет оскорблять память почившей жены, не хочет, чтобы дочь узнала правду, и понимает, что и сам виноват в произошедшем ничуть не меньше, чем Фадеев.

Из-за этого он никому ничего не рассказывает, пряча свою боль и стыд глубоко внутри. Эта тяжелая ноша остается с ним вплоть до конца 1970-х годов, когда он продолжает жить и работать, пытаясь найти искупление в своей профессии и заботе о дочери.

В 1976 году у Горбаша обнаруживается рак предстательной железы в тяжелейшей форме. Осознав, что времени у него осталось немного, Горбаш решает избавиться от последней несправедливости и рассказать миру правду. Для этого он решает снять фильм, в котором покажет, как бы всё произошло, если бы он попытался рассказать всем правду, и дает ему название «ЖУРЩ». В пределах фильма название расшифровывается как «Жилищное Управление Района Щелково». На одну из главный ролей – Зориной, главного любовного интереса двух центральных персонажей, Олег Горбаш назначает свою дочь Надю.

Фильм является производственной драмой-трагикомедией с романтическими нотками и рассказывает следующую историю:

В недрах циклопического бюрократического левиафана ЖУРЩ (Жилищное Управление Района Щелково, подчиняющееся Министерству социального обеспечения СССР) трудится скромный и усердный сотрудник Тишин. Он является другом и помощником харизматичного, но коррумпированного начальника Лифанова, который нередко занимается банальным очковтирательством, симулируя бурную деятельность, и при этом распиливая выделенные на социальные проекты средства. Лифанов часто выписывает себе заграничные путевки и гранты, оставляя реальную работу на своих подчиненных.

На работу в ЖУРЩ приходит молоденькая и энергичная сотрудница Зорина. Её появление вносит свежий ветер в застоявшийся коллектив. Зорина привлекает внимание обоих друзей, и между ними завязывается любовный треугольник. Однако, скромный и стеснительный Тишин быстро уступает место импозантному, харизматичному и опытному Лифанову.

Лифанов и Зорина вступают в романтические отношения, однако работать ей приходится вплотную с Тишиным. Вместе они добиваются финансирования для инициативы по ремонту и реновации интерната, дома малютки и интерната для детей-инвалидов. Проект кажется благородным и нужным, и они вкладывают в него все свои усилия. Посещая дом для детей-инвалидов лично, Тишин остается под сильным впечатлением от ужасных условий, в которых содержатся несчастные сироты (эту сцену комиссия по цензуре заставит вырезать).

Лифанов, обрадованный полученными средствами, сразу же планирует урезать расходы, уплотнив все три учреждения в одно, отремонтировав только самое большое здание, а оставшиеся средства присвоить. Тишин, узнав об этом, оказывается в моральной дилемме. Хотя раньше он, не зная всех деталей, не раз помогал Лифанову расхищать средства, теперь его принципы не позволяют ему молчать.

Тишин пытается противостоять Лифанову, угрожая раскрытием его коррупционных схем. Однако Лифанов, уверенный в своей неприкосновенности, высмеивает Тишина и шантажирует его, напоминает о его собственном участии в предыдущих махинациях. «Пойдешь против меня — дворником будешь работать», — с усмешкой заявляет Лифанов.

Несмотря на угрозы, Тишин тайно помогает Зориной реализовать проект ремонта, продолжая собирать доказательства против Лифанова. Он тщательно подготавливает компромат, собирает документы и записи, и в итоге передает их в милицию.

На следующий день в учреждение приходят милиционеры, но вместо Лифанова арестовывают Зорину, так как на всех «грязных» документах стоят её подписи. Тишин, потрясенный таким поворотом событий, решает пойти ва-банк. Он забирается на лестницу главного холла в центре ЖУРЩа и начинает рассказывать всему коллективу о коррупции и махинациях Лифанова. Однако ему никто не верит. Коллеги воспринимают его слова как попытку оправдать себя и навредить Лифанову.

Лифанов, воспользовавшись ситуацией, организует общее собрание трудового коллектива. На этом собрании он открыто обвиняет Тишина в клевете и подрыве рабочего процесса, и в результате Тишина увольняют.

Тишин, оставшись без работы и поддержки, вынужден наблюдать, как его усилия по разоблачению коррупции оборачиваются против него самого.

В финальной сцене Тишин стоит посреди заброшенного детского дома. Обшарпанные стены и пол, усыпанный детскими рисунками и сломанными игрушками. Сгорбленный и уставший, Тишин берет в руки старую метлу и начинает медленно сметать мусор вниз по лестнице какого-то темного подвала. Он спускается туда сам, оставляя за собой шлейф из детских рисунков и обломков игрушек. Камера долго задерживается на этой сцене, создавая ощущение безысходности.

Горбаш умирает на съемках этой сцены и не доживает до премьеры, чему он даже рад. Он считал этот фильм испражнением своей души и ненавидел его процесс производства, кошмаря актеров своими требованиями и видением. Последнюю сцену пришлось доснимать уже после смерти Горбаша, так как советская цензура не пропустила бы столь упадническую картину в прокат. Дочь Горбаша, Надя отказалась участвовать в досъемках, и на роль Зориной взяли другую актрису.

Следующая сцена была снята уже после дана в неправдоподобно-светлых тонах, контрастирующих с предыдущей мрачной атмосферой. Радостные Зорина (которую теперь играет другая актриса) и Тишин стоят вместе и наблюдают, как Лифанова выводит милиция. Светлая и оптимистичная музыка подчеркивает торжественность момента. Тишин восстанавливается в должности, а с Зориной сняли все обвинения.

Тишин и Зорина приезжают на открытие нового дома для детей с особенностями развития. Они вместе перерезают красную ленту, символизирующую начало новой жизни для детей. Дети радостно бегут внутрь кадра, их лица, искаженные болезнями, освещены счастьем и надеждой. Камера фиксирует этот момент, создавая ощущение триумфа и справедливости.

Фильм «ЖУРЩ» становится классикой кино 1970-х годов, пройдя цензуру благодаря добавленному оптимистичному финалу. Также цензоры не заметили, что Горбаш зачем-то вклеил фотографию своей умершей жены в несколько кадров фильма так, будто она находится за окном учреждения.

Так заканчивается история оригинального ЖУРЩа, а в 2019 начинается уже новая.

Михаил Серов, молодой начинающий режиссер, благодаря полезным знакомствам получает у Фонда Кино грант на ремейк советского фильма «ЖУРЩ». В своем питче он делает упор на «воскрешение классики», использование оригинальных декораций (чучело гигантского сома) и Надежду Горбаш в одной из эпизодических ролей. Лифанова будет играть статист в «зеленке», после чего персонажа наложат при помощи 3-д моделирования, а сценаристом ремейка станет институтский друг Серова Вовчик. На роль Зориной Серов протащил свою любовницу Лену Мандрагору, тиктокершу с актерскими амбициями. Благодаря протекции некоего Куньина, бюджетных денег выделили щедро, но из них чуть ли не две трети придется раздать на откаты, а окупить фильм планируют за счет продакт-плейсмента.

Дальше, думаю, пересказывать сюжет рассказа смысла нет: съемки идут наперекосяк, в окнах якобы мелькает призрачный силуэт, вода в кулере оказывается заражена аскаридами, съемочная группа болеет, актёры видят дурные сны, отказываются от съемок. Надежда Горбаш страдает от прогрессирующей деменции и срывает дубли, Лена Мандрагора впадает в психоз на тему собственной «червивости» и пытается снять с себя кожу кухонной теркой посреди торгового центра. Наконец, Серова едва не убивает декорацией – на него чуть было не сверзилось чучело сома. Осознав, что с фильмом и правда что-то не так, Серов хочет приостановить съемки, но инвесторы ненавязчиво угрожают, и он вынужден продолжить. Сценарист Вовчик вместо правок по сценарию начинает слать абракадабру, и Серов вынужден поехать и проведать друга в номере. Там он обнаруживает, что Вовчик умер в ванной от инфаркта, а присланная им абракадабра – колебания пальцев по клавиатуре айпада. Вернувшись на площадку, Серов обнаруживает там… невероятное в реальности, но возможное в мире искусства. Съемочная группа оказывается за пределами буквалистики, переходит на территорию метафор и, застряв в метафизическом трупе фильма, наблюдает его гниение. Последствия всего происходящего в этом пространстве искусства также реальны и для участников. И, уходя обратно в могилу, этот труп забирает с собой Серова.

Официальная же версия такова, что Михаил Серов свернул себе шею на темной лестнице.

А теперь немного разберу понятия, которые используются в рассказе и могут быть незнакомы широкой публике:

· Пленка «Свема»— выпускалась в СССР и именно ее особенностью объясняется определенная тусклость красок кино «застойного периода».

· “Голландский угол”— метод съемки, отсылающий к тревоге и искажению реальности. Камера для голландского угла находится под креном; часто так изображают от первого лица опьянение или галлюцинации.

· “Трансфокатор” — так в Советском Союзе называли «зум».

· “Зайчики” — отсылка к гайдаевской традиции снимать для фильма сцены, которые точно будут вырезаны комиссией по цензуре, чтобы сохранить более важные и менее «идеологически-опасные» сцены.

Также все премии, фестивали и награжденные фильмы взяты из реальности. В тексте присутствуют только три выдуманных произведения искусства – «Быль о Мальчише-Кибальчише», «Горнистка с веслом» и, очевидно, сам «ЖУРЩ».

Относительно слова «ЖУРЩ» и его первоисточника уже сказано в тексте рассказа: я его позаимствовал у Даниила Андреева, из его книги «Роза Мира». Написанная им в тюрьме, она описывала весьма оригинальный взгляд на мироустройство и метафизики. В частности, Андреев-младший утверждал, что на восьмом, самом глубоком слое обитает один-единственный пленник – Иуда Искариот. И слой этот так ужасен, что никаких описаний его нет.

Разумеется, о ЖУРЩе я мог бы рассказать больше, намного больше. Чтоб вы понимали, файл с планом рассказа насчитывает около 180к знаков, включая очень схематичный сценарий самого фильма «ЖУРЩ», но… для конкурсного ограничения рассказ пришлось «огранить» до 60к знаков. Надеюсь, вам понравилось, а после этого объяснения у вас еще и не осталось вопросов.

Я вам хрен знает сколько обещался рассказать о своем подростковом периоде. Я откладывал этот день, как мог, ибо вспомнить нужно было бы добрые 80% всей моей активности. Но… у меня дождь, нет желания писать ни рассказ, ни роман, так что…

Это — школьное празднование Масленицы за какой-то лохматый 2006 год. Сможете найти меня? Дам маленькую подсказку — моего лица на фото нет.

Да-да, меня с рождения не покидала крохотная капелька легкого долбое6изма и стремления к маргинальности. Как-то раз у Вероники Степановой (кто не в курсе — это такой Ютуб-пихолог. Особенно интересно рассуждает про говно и письки) было видео про некое понятие «белой вороны». Речь шла о людях, которые не вписываются НИ В ОДИН коллектив. Да, такие люди могут занимать позиции условного альфы или омежки, но никогда не присоединяются к «стаду» беток. Им, может быть, и хотелось бы; они, может быть, и не против слиться с толпой и не привлекать к себе лишнего внимания, но… неспособны оставаться незаметными. Их действия всегда сопровождаются конфликтами, спорами, некой «инаковостью». Их суждения всегда идут вразрез с общепринятыми, даже их внешний облик неким самостоятельным образом подстраивается под некое внутреннее непреодолимое желание отличаться. Поза, взгляд, манера, положение в пространстве — все это заставляет их выделяться, и не всегда лучшим образом.

А вот фото из школьного похода. Это восьмой класс, сентябрь, не позже. И вы снова не потратили НИ СЕКУНДЫ на поиск моего е6альника. Отсюда я, пожалуй, и начну свою историю.

Летом 2003 мои родители сочли, что Германия мне не слишком подходит. В немецкой школе у меня, мягко говоря, не сложилось — почтовый ящик (не электронный) ломился от жалоб, а преподавательница (кстати, сегодня находящаяся на лечении в психиатрической лечебнице) все не могла простить мне всаженную в нежное женское запястье шариковую ручку (а нехyй отбирать у меня тетрадь, когда я рисую пыточные приспособления). С характеристикой, выданной этой прекрасной учительницей я мог отправиться разве что на зону-малолетку, и то с оговорками. Поэтому было принято решение вернуть меня на родину. У бати тогда как раз наклевывался новый бизнес в Москве, его звали в долю. Мать осталась «закрывать вопросы» в Мюнхене, а я вернулся в общеобразовательную школу №5, в которой до этого успел закончить пятый класс.

И да не возгорятся жопы моих дорогих подписчиков, но факт остается фактом: школа мне досталась максимально «ватная». Тогда еще не было ни этого понятия, а я не был знаком со словом «нормис», но еще до начала учебного года, когда меня повели знакомиться с учителями, я понял — здесь все пропахло совком. В магазине С&А в те годы вышла ОЧЕНЬ широкая линейка футболок с демонами и чертями (а вы знаете, как у меня от этого дымится шишка), и моя мама, зная мои вкусы, скупала их целыми партиями (по 3-5 евро за штуку). И на свою беду я в тот день был в той футболке. Как сейчас помню, эту женщину звали Нила Петровна, и в тот момент я порадовался, что она у меня не преподает, ведь, увидев рисунок на моей футболке, она тут же провозгласила:

— Нет, в школу такое носить нельзя. Ты вообще знаешь, что тут у тебя написано? — она поправила очки и вгляделась, — «Дурак сумасшедший»! Ты знал? Хочешь, чтобы тебя считали дураком?

Когда преподаватель английского на моих глазах перевел подобным образом cловосочетание «Full crazy», я уже понимал, что мне придется нелегко. Это напоминало наивные легенды из СССР, когда «девочке папа привез футболку из заграницы, а у нее там плохое слово написано». Но… натуру не изменить. Особенно, когда по дороге в школу открылся магазин неформальных шмоток.

Небольшое лирическое отступление. В 90-е Россию захватила повальная христианизация. Кресты на себя цепляли и бывшие преподаватели с кафедры научного атеизма и председатели комсомола. До сих пор у некоторых наших депутатов есть татуировки в виде их любимых церквей. Соответственно, эта херь коснулась и меня. Поначалу мне было интересно — как же, целый мистический всемогущий друг, которого если хорошо попросить — будут и райские блаженства для тебя и сера с огнем для обидчиков. Но, как вы помните, разочаровался я в космическом бородаче довольно быстро. Тем сильнее меня удивляло, КАК много людей воспринимают его всерьез.

К 13 годам мне уже не нужна была «защита» от несправедливости и хаоса. Теперь мне нужен был союзник. Некто, разделяющий мои взгляды, стремления и готовый мне помогать не в обмен за поклонение, а, скорее, из солидарности. Сатанистом я стал совершенно абстрактно и неожиданно для себя. Как-то раз, в первые недели школы, когда я только присматривался к своим одноклассницам, я, как обычно, сидел и рисовал на уроке (кстати, преподавателям на заметку: для многих зачастую подобная техника больше способствует запоминанию, нежели конспектирование). Рисовал я что-то, увиденное в недавно просмотренном фильме: то ли пентаграмму, то ли что-то козлорогое… Ну, вы сами понимаете, не пони на лугу.

Вот что-то подобное. И соседка по парте с пугливым придыханием (или, возможно, просто шепотом) спросила:

— Ты что, сатанист?

ДА. На этот вопрос я больше ответил для себя, чем для нее. И в этот момент случилось мое самоопределение. Помните, что я говорил про пауков в банке? Не можешь быть самым сильным — будь самым страшным. В голове что-то щелкнуло, и новый механизм защиты ИДЕАЛЬНО лег на мою внутреннюю операционную систему.

Всю любовь к мрачному, страшному, расчлененке, торчащим потрохам, болезненной сексуальности, смерти, разложение и говну я смог уместить в одно простое слово, в одну примитивную (как я ее тогда понимал) позицию:

«Твори свою волю, таков да будет весь закон»

Все свои карманные деньги я тратил на разнообразные жуткие перстни, пентаграммы, цепочки, ошейники, напульсники и прочее говнарское говно. Их у меня, в свою очередь, отбирали учителя, так что периодически все приходилось покупать заново. И, да , я продолжал носить футболки с чертями. Более того — купил себе торбу с обложкой альбома Cannibal Corpse, которую прятал даже от родителей.

И — теперь самое интересное. Пока эта позиция «всеобщего антагониста» не была мной занята, я постоянно нарывался в школе на «вопросики». Всем почему-то было интересно, «кто я по жизни», за какую футбольную команду болею, какую музыку слушаю, за рэперов или за скинов, уважаю ли «людской ход». Странным образом, ПРАВИЛЬНОГО ответа на данные вопросы зачастую не было, ведь задавались они с единственной целью — опи3дюлить нового человека, «чтоб берега знал». Когда же у меня появилась устоявшаяся роль в обществе… вопросики закончились. Притом, не только в школе и не только у моих сверстников. Преподаватели махнули на меня рукой, как на «безнадежного и аморального» (за исключением классного преподавателя, но это тема для отдельной статьи), одноклассники прониклись одновременно и уважением (уууу, борец с системой) и пугливым любопытством, районная гопота принимала за неформала, с которыми ссориться обычно чревато дюралевыми пи3дюлями.

А я, почуяв такую вот своеобразную броню (будто ничтожество Панкратов из рассказа Елизарова, только он брал брезгливостью, а я — страхом) лишь усиливал легенду. Верил ли я когда-либо в Люцифера, как в некий аналог благосклонного к себе божества? Думаю, очень недолго. Все-таки, поняв, что одна религия — тот еще опиум, любую новую «веру» уже воспринимаешь через почти непроницаемый фильтр скепсиса. ОДНАКО, имидж сатаниста требовал не только БЫТЬ сатанистом, но и САТАНИСТНИЧАТЬ (слова лучше я не подобрал).

Начинал я со слухов. Рассказывал, что состою в секте, участвую в черных мессах, мажусь кровью девственниц (на тот момент меня больше интересовали НЕдевственницы, но приходилось врать), ночую на кладбищах, призываю духов, совершаю богомерзкие ритуалы и вообще — сатанист как есть: пентаграмма на шее, кривой нож для разделки рыбы на поясе, торба со страшными картинками, футболки с чертями и мелирование (я тогда как-то не очень рубил в стилях).

К сожалению, это мое амплуа вылилось для меня в крайне неожиданные последствия: регулярно ко мне обращались чмошники разной степени опущенности, желая… вступить в мою сатанистскую секту. Понятно дело, что я отбалтывался, мол: там проверки всякие сложные, там страшно, нужно будет гадости всякие творить, вы не подойдете… Но так ведь и спалиться недолго! На самом деле, поверить в это говно, в принципе, сложно, но когда вы — средний подросток лет 14 из семьи нормисов — вполне реально предположить, что твой одноклассник — настоящий дьяволопоклонник. А мне было важно сохранить эту иллюзию.

Поэтому мне в первый (и в последний же) раз пришлось провести черную мессу посвящения в дьяволопоклонники. О ней и будет моя первая история.

1. Черная месса.

Гугла тогда не было (как и свободного доступа в интернет), поэтому всю информацию мне пришлось почерпнуть из разнообразных энциклопедий о призраках, вампирах, ведьмах и демонах. Ну и еще из всяких там «Ужастиков», только не Стайна, а от издательства «Черный Котенок». Плюс пришлось вспомнить все фильмы на схожую тематику. Получался весьма дерьмовый коктейль: нужно хавать просфору, вымоченную в младенческой крови; чертить пентаграммы и читать заклинания. Больше всего меня смущала необходимость целовать черного козла под хвост. Смущала двумя моментами: во-первых, это скорее всего невкусно, во-вторых — а где мне, 6лядь, городскому пи3дюку с сотней рублей в кармане взять черного козла?

В общем, решено было обойтись малыми средствами. На рынке я купил сырых свиных потрохов (просто выбирал самое дешевое), чекушку водки (да-да, и у меня даже не спросили паспорт. Это были 2000-е) и упаковку детских мелков. С собой взял нож, бутылку воды и тряпку.

Мессу было решено провести на кладбище. Ближайшим к нам оказалось Волковское (хотя, как «ближайшее». От Перловки туда пехать час минимум). Оговорено было встретиться после школы. Да-да, я знаю, черную мессу надо бы проводить ночью, но подумайте сами — кто отпустит четверых пи3дюков на ночь глядя гулять по кладбищу? И, да, отмазы типа «Я переночую у друга» не прокатывали, потому что всегда есть непобедимые родительские «Зачем?» и «Тебе ночевать негде?». Энивей, с погодой повезло — накрапывал противный мартовский дождишко. Это, как минимум, могло гарантировать, что на кладбище не случится аврал. Не помню, какой это был день, но будущим адептам Церкви Сатаны я на всякий случай сказал, что сегодня «именины смерти Распутина, великого дьявольского святого». Да, я в курсе, что промахнулся на три месяца, но тогда прокатило.

На встречу пришли трое (имена изменены):

Леша Бурят — крупный нескладный парень, которому вечно доставалось от нашей школьной шпаны. Когда я перечитываю «Госпиталь» Елизарова, на месте Шапчука я представляю его.

Швеллер (не знаю настоящего имени) — щуплый блондинистый очкарик с писклявым голосом. Из тех, кто ВСЕМ своим видом так и напрашивается на купание в унитазе.

Рома — он, кстати, стал для меня неожиданностью. Молчаливый, крепкий, морда кирпичом, пудовые кулаки — похож на заготовку для мента (может, кстати, там и трудится, не знаю). По-моему, за всю встречу он так и не произнес ни слова.

Признаюсь честно, по пути к кладбищу я все еще думал, что как-нибудь обойдется. Что кто-нибудь зассыт, что запищит у кого-нибудь (и лучше всего у меня) кнопочная нокия и родители позовут домой, что на кладбище толпа народу будет кого-нибудь хоронить, но…. хер. Видимо, Люцифер уж очень жаждал новых адептов.

В первую очередь для черной мессы требовалась могила. Но тут была проблема — я так-то до определенного момента был весьма законопослушным мальчиком и осквернять чужие могилы желанием не горел. В лучшем случае — сторож огреет лопатой, в худшем — менты, детская комната милиции, серьезный разговор с батей… В общем, в качестве меньшего зла я выбрал могилу… своей собственной бабушки по батиной линии. Так, по крайней мере, я знал, что если разгневанные родственники и выпишут пи3ды, то это будут МОИ родственники. А если подойдет сторож… А что такое? Моя могила, что хочу — то и делаю.

Короче, могилу я «якобы» выбирал долго и придирчиво. Объяснял, что нужна «могила некрещеной женщины, что умерла девственницей. Ее осквернение привлечет к нам внимание Владыки». Могилка-то, кстати, заросла. Обычно за ней раз в год приезжал ухаживать батя, а за год, пока мы были в Германии, покрылась малинником и крапивой, так что надгробие я еле-еле нашел. Сказал, что сначала надо расчистить, и мои бедные сектанты без перчаток и секаторов, обмотав ладони рукавами, рвали шипастые стебли и крапиву… В общем, как говорится, нет худа без добра — хоть могилку почистили.

Первым делом я взял мелок — лучше всего подходил розовый. Ни черного, ни красного на рынке не нашлось, так что… С могильной серьезностью на е6альнике я начертил на плите (горизонтальной, что над могилой. Не по бабушкиному же портрету) розовую пентаграмму. Начертил, надо сказать, не с первой попытки — мелок крошился, ломался и не слушался. А местами просто отказывался оставлять след. По краям от пентаграммы — всякие символы типа масонского треугольника, вил, значков анархии, знаков Зодиака и прочей хyерги — лишь бы побольше. Писал, пока мелок не треснул пополам. Пришлось его торжественно раскрошить над могилой и сделать вид, что так и надо. Неофиты смиренно следили за подготовкой к священнодействию. Труднее всего было не засмеяться.

Дальше ждала самая неприятная процедура. Взяв нож (вот этот):

Я сказал, что нужно призвать вечноголодных духов в свидетели нашей клятвы вечной веры в Сатану. И вот тут начались проблемы: заверещал Швеллер. Натурально заверещал, перепрыгнул через оградку и начал оттуда голосить, мол, не подходите, помогите, спасите, он этого делать не будет, у него вообще анемия и малокровие…

С одной стороны, конечно, ситуация опасная — такого порежешь, он тут как свинка истечет и опять — детская комната милиции, разговор с родителями, а, может, и обещанная немецкой учительницей (ту звали Фрау Келлер (подвал), а за глаза — Фрау аус дем Келлер (женщина из подвала), у нее в уголках рта скапливалась пена, а в волосах жили вши) колония для малолетних. Но на другой чаше весов моя непробиваемая броня — репутация жестокого, морально развращенного и отбитого сатаниста. Когда тебе 14, побеждает самый тупой вариант. Я небрежно кивнул «стремягам», сказал: «Взять его!»

На самом деле, комфортному существованию Швеллера в школе мешал вовсе не его писклявый голосок, субтильное телосложение или очки. Он катастрофически не умел бегать (возможно, как раз из-за плохого зрения). Смешно, по-бабьи, разбрасывая в разные стороны пятки, он устремился по узкому проходу между могилками, но пробежал максимум метра три. Рома, будто лев на охоте, нагнал его в два крупных прыжка, облапил и просто переставил к нам обратно за оградку. Меж тем Леша Бурят (он, если что не бурят, это фамилия) решил рвануть ему наперерез и застрял в малиннике, так что к месту ритуала он вернулся весь в мелких царапинах и с дыркой на куртке.

Швеллер визжал и дрыгался, но Рома держал крепко, а еще зачем-то наклонил его задрал голову над пентаграммой — видимо, думал, что сегодня у нас в меню жертвенный девственник.

— Не дергайся, и будет не так больно! — сказал я, а сам прикидывал, где резать, на случай если дрищ и правда страдает несвертываемостью, чтобы тот не истек хотя бы ПРИ НАС. В итоге, полоснул по ладони. Раздался полный боли женский визг Швеллера, я торжествующе воздел «ритуальный клинок» над головой и… Крови не было. Лишь белела по центру ладони тонкая полоска.

— Да он тупой! — догадался Ромка. Имел он ввиду, конечно, нож, а тупым, на самом деле, был я. Пришлось быстро оправдываться, что это «частого контакта с кровью».

В итоге, рыдающему Швеллеру я кое-как расцарапал ладонь, и на пентаграмму упала пара жалких капелек крови. Стоило Роме его отпустить, как Швеллер спешно сполз по надгробию и как будто бы заскучал. Я побрызгал на всякий случай из чекушку ему на ладонь, чтоб не было заражения, похлопал его по щекам. Реакции не было.

— Он не дышит! — запаниковал Бурят.

На самом деле, Швеллер дышал, правда совсем слабо и незаметно, так что еле вздымалась его чахоточная грудь. Дальнейшие шлепки по щекам лишь прибавляли его бледному лику чахоточного румянца, в остальном же все оставалось без изменений. Была мысль залить ему в нос водки — ведь просыпаются же от нашатырного спирта — но в суматохе чекушку мы опрокинули куда-то в кусты. В общем, на могиле моей бабушки посреди пентаграммы лежал бледный блондинистый вьюнош, вставать не собирался и, кажется, все это была наша вина.

— В расход, и нас здесь никогда не было. — предложил Рома и уже собрался уходить. Я аж оxуел. Этот по жизни не пропадет. Вся месса, понятное дело, полетела к чертям (впрочем, может, так и надо?). Теперь главным приоритетом было не встрять за мокрое дело, да и корешей заодно паровозом не подтянуть.

— Стоять! Кто знает, где этот шпендрик живет?

Не знал никто. Оно и неудивительно — друзей у Швеллера не было. К весьма девчачьей, пидорской внешности, плохому зрению, субтильному телосложению, общей организменной слабости прилагался еще и весьма опять же по-бабски стервозный и обидчивый характер. В общем, что делать со Швеллером и куда его нести было СОВЕРШЕННО непонятно. Леша Бурят начал что-то мямлить про занятия с репетитором и «ему пора», и я понял — ЭВРИКА! Швеллера же можно отнести в школу!

Кое-как заставив Лешу Бурята задержаться, мы взгромоздили Швеллера на плечи — так, что ноги волочились по земле — и потащили его через кладбище. Сам я торжественно вышагивал следом — ну не иерофанту же таскать излишне чувствительных неофитов?

Со стороны это все, наверное, выглядело отвратительно: компания бухих подростков возвращается с попойки и тащит наиболее пострадавшего в бою с зеленым змием товарища на плечах. Потаскать Швеллера пришлось и мне — уже на выходе с кладбища Бурят заныл и попросил его подменить. С таким утяжелением дорога обратно к школе заняла добрые два часа.

Швеллеру, кстати, надо отдать должное — сознание он потерял плотно и устойчиво. Его разум не пробуждался даже, когда бренное тело соскальзывало и падало на асфальт, а ноги цеплялись за заборчики и бордюры. Его телефон — древняя Моторола с антенной и малюсеньким экраном — разрывалась от звонков, которые мы старательно игнорировали.

Собственно, к школе мы принесли уже не домашнего мальчика Швеллера — отличника в пиджачке и рубашечке, а засранного бомжа. Вдобавок, тот как-то (не знаю, как, царапина была в пол-пальца) угваздаться кровью и — что хуже — изгваздать нас, поэтому, думаю, сторонние наблюдатели предполагали уже не неудачную попойку, а драку. Благо, ответственных граждан по дороге нам не встретилось.

Часам к шести вечера мы наконец-то добрались до порога школы и… обломались. Школа оказалась закрыта. У каждого из нас было по десятку неотвеченных вызовов, вдобавок, мы нехило так продрогли. Что делать с Швеллером дальше мы в душе не знали. Рома предлагал оставить здесь, Буряту было вообще похер — он просто хотел домой, где его уже ждал нагоняй за «шляния». Мой отец тоже должен был вскоре вернуться домой и, скорее всего, он первым делом позвонит и поинтересуется, где же пропадает его любимое чадо. Нужно было что-то предпринять. Оставить Швеллера здесь, на морозе, означало с гарантией заработать мокрую статью (ну и убить человека). Тот уже начал мычать и что-то соображать, поэтому мы быстро накинули ему на голову его же пиджак (рукав немного оторвался, но там почти незаметно) и понесли ЗА школу, где всегда была открыта дверь в импровизированную подсобку. Она представляла собой предбанник с двумя дверьми. Одна — закрытая вечером — вела в школу, вторая — открытая всегда — собственно в предбанник, где хранились швабры, ведра и прочий хозяйственный скарб.

Туда мы и сложили Швеллера, аккуратно посадив на ведро и прислонив к стоящим у стены черенкам швабр. После этого мы разошлись домой, клятвенно пообещав никому и ничего не рассказывать о несостоявшейся «черной мессе»

На следующий день Швеллер не пришел в школу. Как не пришел, собственно, и на следующий, и на следующий. Разумеется, мы проверяли кладовую, но никаких следов его присутствия не обнаружили. Взяв еще раз с каждого обет молчания «иначе Люцифер покарает», я с неспокойным сердцем ушел на выходные, в течение которых вздрагивал от каждого телефонного звонка. Кстати, в воскресенье пришлось сходить на кладбище с тряпкой и стереть свои художества — благо, эти действия у местных бабушек не вызвали никаких вопросов.

В школу Швеллер пришел в понедельник. Пожалуй, еще бледнее обычного, дерганый, исцарапанный, в волдырях и с забинтованной рукой, но живой. Сам я в залупу не лез, и делал вид, что ничего не произошло, поэтому дальнейшее знаю только из третьих рук.

Швеллер с неохотой рассказывал, как едва не стал жертвенным агнцем на сатанинской мессе. Мол, ему пытались перерезать горло, хлестали терновыми ветками (а нехер голыми руками в малинник лазить), хотели посвятить в сатанисты и собирались вырезать на руке пентаграмму, но он сбежал. Конечно, его спрашивали, кто это сделал, но, надо отдать ему должное, он хоть и избегал меня с тех пор, все же не выдал конкретных имен. Впрочем, сверстникам он на меня намекал ТАК активно, что те лишь утвердились во мнении, мол, я — опасный отбитый сатанист и от меня лучше держаться подальше. Более того — Швеллер успел всех убедить в том, что в Мытищах существует и действует настоящая секта дьяволопоклонников, а я якобы у них — не последний человек…

Сатанизм как идеология и антураж мне надоели сравнительно быстро. Я продолжал покупать разные аксессуары с инфернальным подтекстом, ездил на Олимпийский, чтобы у странных дядек с длинными седыми волосами покупать всякую малотиражную макулатуру, посвященную демонологии и каббале.

Также еще несколько раз (уже в менее экстремальных условиях) в летнем лагере, на вписке или так, со скуки в парке, я предлагал в качестве развлечения совершить какой-нибудь ритуал вызова, инкантацию и прочий бред. Никаких Пиковых Дам или Матершинных Гномиков. Только гоэтия, только хардкор: мановением руки я впускал в наш мир Бегемота, Оробаса и Астарота (он же Астарта, она же Иштар), парой грозных слов (на Темном Наречии Толкиена или из Лавкрафта — в зависимости от компании) менял погоду за окном, заставлял почувствовать боль или необъяснимый страх.

Короче, думаю, вы все знакомы с таким явлением как «Доска Уиджи». Суть в том, что «блюдце» двигает либо кто-то один (и никогда в этом не признается), либо все вместе (и это уже неосознанно). Эта самая «Доска Уиджи» — прекрасный пример того, что люди готовы поверить в любую хyету, если та красиво, грамотно или эффектно подана. И чем этих людей больше — тем выше вероятность того, что «соврать» об увиденном придется только одному, а остальные искренне поверят, будто стали свидетелями некоего мистического проявления. Точно также работало и здесь. Люди ХОТЕЛИ увидеть и почувствовать что-то необычное. Капелька актерского мастерства, немного диванной психологии, толика бытового гипноза (которым я когда-то всерьез увлекался) и вот, любая заявленная чушь уже выглядит откровением.

Ровно также работало и с картами Таро. Этим говном я увлекся в институте, уже вполне осознавая, что держу в руках просто набор разноцветных календариков. Но я давно заметил, что телки (прекрасная половина человечества, извините) просто текут по этому мистическому дерьму. Понятное дело, что было бы глупо не воспользоваться этим явлением. Продемонстрировать, так сказать, как я умею ЗАГЛЯДЫВАТЬ В ДУШУ, чтобы потом заглянуть в другое место.

На самом деле, карты Таро (кстати, е6ать, какая недешевая штука. Пафосное Таро Теней с демонами в качестве Старшего Аркана стоило 7000 рублей. И это 2008 год) — скучная штука. Если верить разнообразным учебникам-статьям, у каждой карты в зависимости от положения по 5-6 значений. Плюс, накладывается значение сигнификатора (типа козырь) и, собственно, конструкция самого расклада. Короче, как в МТГ есть «кухонная магия», так я изобрел «кухонное Таро». В моих раскладах ПОЧТИ не встречались карты Младшего Аркана: во-первых, его значение не столь впечатляющи, как БАШНЯ, СМЕРТЬ, СТРАШНЫЙ ССУТ, ДЬЯВАЛ, а во-вторых — я отлично стакаю колоду. Не садитесь со мной за карточный стол. Серьезно.

Тааак вот. Большая часть моих Таро-сессий строилась на приеме, известном как «холодное слушание». Суть в том, что САМ ты сообщаешь минимум информации. Например, в расклад падает карта «Башня». И мы, допустим, говорим:

— Вижу высокое здание, беда тебе через него корячится.

И тут же херка-готелка вываливает сходу:

— Ой, это ж мой универ! У меня ж зачеты не сданы, проректор-собака принципиальный попался, я уж и деньги предлагала…

Мы хватаемся за эту мысль и развиваем ее:

— Смотри, видишь, с башни падают двое? (это, если что, стандартное изображение на колоде Райдера-Уайта, разумеется, с вариациями) Эти двое — мужчины, которые собираются испортить тебе жизнь. Но ничего не бойся — очень скоро башня под ними обрушится, и они окажутся на земле.

То же самое (с разной степенью мистичности, романтичности и реалистичности) мы промываем мозги доверчивой лохушке и, в зависимости от наших целей, получаем либо гонорар, либо новых клиентов, либо немножко пи3дятинки (для этого желательно напустить романтики и намекнуть на собственную значимость в ее жизни. Главное — не переусердствовать).

Кстати, о «переусердствовать». Пожалуй, под это можно сюда выложить вторую историю из моей жизни.

Бухал я в сосничестве знатно. Прям очень знатно. Любимым напитком была «крапачина» (не спрашивайте, это название придумал не я). Состав прост: портвейн 777 за сорок рублей + кола (обязательно с сахаром, а то не торкнет). Кстати, вечером от него нехило так болела печень. Или вот — чтобы башню унесло на добрые сутки: в пивную кружку заливаем советское шампанское и абсент (желательно, самодельный) в пропорции 3 к 4. Если башка совсем не дорога (а бывало и такое), то 50 на 50.

По пьяни мы творили много разной нездоровой херни. Как-то раз с другом обблевали фары машины доставщика пиццы. Дело было холодной зимой, поэтому, когда водитель вышел из подъезда все наше «добро» примерзло к фарам намертво. По синей лавочке мы любили устраивать ретро-гоп пати: одевались в дешевый камуфляж, покупали «Беломорканал», водку «Журавли» и шли в самый неблагополучный район Мытищ (он состоял, в основном, из двухэтажных бараков), ходили, дое6ывались до окружающих, горланили песни «Арии» и «ГроБ».

По синьке мы не раз ходили на свидания, что однажды закончилось для девушки ОГРОМНЫМ бланшем под глазом. А правильно, незачем пьяному человеку хвастаться своими навыками фехтования — я, конечно, захотел проверить. Как вы понимаете, в той дуэли я победил.

На одной из вписок я-школьник впечатлил юную студентку прочтением наизусть целых абзацев из «Мастера и Маргариты», а когда мы начали целоваться, мне стало НУ ОЧЕНЬ интересно, как выглядит у человека глаз, когда он закрыт. И я, недолго думая, оттянул ей веко до самой брови. Как вы понимаете, в ту ночь мне ничего не обломилось.

Однажды мы с другом крайне неудачно перепились «Журавлей». Меня вертолетило всю ночь, и я настругал на стену. Но друг не сильно расстроился — ему пришлось хуже. Когда содержимое ЕГО желудка попросилось наружу, он, ничтоже сумняшеся, вышел на балкон и с облегчением позволил всем отравлявшим его токсинам (а также порции корейской морковки) покинуть организм. Однако, он не учел москитную сетку… А его батя на следующий день еще очень удивлялся — почему пес лижет стену.

Однажды я пил в Бутово в незнакомой компании. С утра мне нужно было куда-то ехать, поэтому я, не ложась отсыпаться, спозаранку отправился к метро. Часов пять утра. Никого кругом. Едва рассветает. Воздух такой чистый, аж курить не хочется, и в голове шаром покати. Красота! Одна беда — я не знал района. Вообще, две беды — мне ужасно хотелось ссать. Я, недолго думая, примостился у ближайших кустов и начал было их помечать, как чу — гляжу, в отдалении идет девушка. Целенаправленно так идет, как будто на работу. Ну я и ломанулся через кусты — дорогу спрашивать. Девушка взвизгнула и втопила на каблуках прямо через трассу. Я на автомате догонять… лишь метров через сто я додумался убрать член обратно в штаны.

В Болгарии, куда меня отправили отдыхать после 9-го класса в «детский» лагерь рюмка текилы стоила 50 центов. А с собой у меня было евро 300-400. Масштаб бедствия вы, я думаю, осознаете. Как-то раз я меня скрутило по пьяни, а соседа по комнате с ключами я найти не мог. Пришлось лезть на третий этаж по балконам. Как не сорвался — непонятно.

Зацеперство (кто не в курсе — это цепляться к электричке снаружи и ехать) — тот еще долбое6изм, но ничто не сравнится с «зацеперской рулеткой». Смысл в том, чтобы делать хороший глоток водки на каждой станции. Кто отцепился — тот проиграл. Насколько я знаю, из нашей компании через это никто не умирал, большинству хватало ума отцепиться сразу после глотка — как только чувствовали неладное, но сегодня от возможной перспективы меня до сих пор потряхивает. Я чуть было не сдох ОЧЕНЬ глупо.

Было дело, мы собрались на хате «отмечать» восьмое марта у одного задротино. Все шло весело и охерительно, пока «задротино» не повело. Кося одним глазом куда-то в сторону он что-то неуверенно промямлил, что «пора спать, идите домой». А на часах, меж тем, нули. Не знаю, как у остальных, но лично мне вырываться на ночные посиделки от отца было весьма непросто: он терпеть не мог, когда я где-то тусил ночью. Думаю, подозревал, что не в шахматы хожу играть. Но, думаю, это стало бы моей последней ночевкой вне дома, если бы я, бухой, разбудил его среди ночи, чтобы он открыл мне дверь (на ночь отец всегда запирал ее изнутри на щеколду). Поэтому я подговорил самых нетрезвых на продолжение банкета… Правда, не учел одной детали: на улице минус десять, наледь в полметра толщиной, холодрыга такая, что мысли замерзают. Пошли за сугревом в круглосуточный, нагребли на троих сто двадцать рублей. Купили бутылку «Хортицы» с перцем — чтоб, значит, лучше греться. Решили пойти в подъезд. Звоним в домофон (час ночи), я заплетающимся языком говорю «Газета из рук в руки!». Нас послали наxyй, но дверь почему-то открыли. Видать, кнопки перепутали. Зашли, окружили трубу, застегнулись одним пуховиком на троих, чтоб теплее, отпиваем по очереди, греемся. Так до утра и проторчали.

Разок вышел погулять, встретил друзей, е6нули по коктейльчику-другому. Я спи3данул сдуру, что умею делать пирсинг. Они захотели пирсинг языка. Пересчитали деньги. Купили два девчачьих гвоздика, катетерную иглу, яблоко и чекушку водки. Домой ни к кому нельзя, пошли в подъезд. Посадил по одному на пол, голову закинул на подоконник. Яблоко — под язык, иглу зачистил своим тупым ножом для рыбы, насадил сережку. У одного прошло как по маслу — то ли язык тонкий, то ли я попал удачно. А у второго — встряло — ни туда, ни сюда. Ну я донышком чекушки е6нул по игле и проколол все… язык, яблоко и, кажись, в кость подъязычную попал. Кровищи было… три дня они не разговаривали (ни с кем). Одному так понравилось, что он на пирсинг прям подсел, а вот второй вынул сережку день на четвертый, обругал меня последними словами… Но я не обижался — во-первых, за дело, а во-вторых, уж больно смешно он начал шепелявить.

Как-то раз отдыхали с другом на даче на Икше. Перепились вусмерть и нас потянуло на подвиги. Сначала хотели выкопать бункер, но где-то на первом метре земли нам стало скучно, и мы решили собрать плот из пенопласта, деревянных палет и бутылок. Плот подтапливало, но он выдерживал двоих. Гребли большой палкой (весла не было) и чуть не угодили под пароход. Вряд ли мы успели отгрести в сторону — скорее, нас снесло волной. Отдельная история — как мы возвращались на свой берег. Вот фото плота:

Но, пожалуй, самой забавной историей о пьянке будет эта:

2. Пицца с креветками

Было мне лет 14-15, около того. В башке насрано похуже, чем в общественном туалете у станции Маленковская, у друзей то же самое. Все мы были уже к тому моменту знатными этиловыми ветеранами.

И вот, у одного мальчика, пусть будет Денисом, случился день рождения. Так-то он у него каждый год случался, но этот раз был особенный, шестнадцатый, так что тетка его, откровенно баловавшая своего племянника, выкатила ему царский подгон: 10 000 рублей ( год 2004-5) и ХАТА НА ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ полностью без присмотра взрослых!

Денис был ( да и остается, наверное, хз, давно не виделись) парнем широкой души, так что на днюху он позвал едва ли не всех дворовых гопников, включая меня и некоего мальчика Лешу.

Мальчик Леша не был ботаником или задротом, и даже едва не был исключен из школы за прогулы - почти всю четверть он просидел в компьютерных клубах, гоняя в дотку ( ЭТО БЫЛА КАРТА ДЛЯ ВАРКРАФТА, ПИЗДЮКИ!!!) и контру ( 1.6 для батьков, а не это разукрашенное мыльцо) и нагибал только в путь, так что админы засматривались ( на Тинкере просто зверь был). Но так уж случилось, что опыта с алкоголем у него не было.

Первым делом мы с пацанами, конечно же, пошли закупаться в ближайший магазин-"стекляшку". Брали, что называется, по-царски - ни грамма еды. Только водка (Журавли), запивка (крашеная водичка со вкусом апельсина "Любимый"), пиво "Велкопоповецкий Козел" (были среди нас любители полирнуть ёршиком) и два блока четвертого "Кента". Шиковали, в общем, по полной.

Придя на хату, именинник царственным жестом взял радиотелефон и заказал кучу разных пицц. Каких только не было - с ананасом, с халапеньо, четыре сезона, четыре сыра, четыре хлеба и моя любимая - с креветками.

Уселись за стол, стали разливать, ну и глушить тут же, чай, водка не чай - чего ее студить? А мальчик Леша как-то застеснялся, говорит, мол, ему к репетитору по математике еще нужно потом вечером (поотстал он за прогулянную четверть). Так уж распорядилась злодейка-судьба, что мальчик Леша сидел совсем рядом со мной - совпало так. Любили мы оба очень пиццу с креветками, подобрались к ней поближе.

И вот не хочет Леша ни в какую за здоровье именинника пить - не обучен, мол, да не желает здоровье гробить за вот это самое... Ну, тут уж и я, навеселе будучи, не стерпел, кулаком по столу ёбнул - хошь-не-хошь, а хозяина уважить надо. Ну, саданул он сдуру первую рюмку, за пиццей тянется - уж больно злая была водяра, да теплая вдобавок, а я пиццу-то отодвигаю. Да вы не подумайте, мне не жалко, просто опосля первой не закусывают. Да и вообще, чего время терять - чай меж первой и второй промежуток небольшой совсем? Ебнул он и вторую! А мне что-то "Судьба человека" в голову ударила, решил я из него героического военнопленного делать, пиццу отобрал, говорю, мол, и после второй не закусывают. И вообще - меньше трех пить нельзя.

Тут Леша, конечно, знатно окосел, но и пиццу таперича мне от него оборонять было нечем. Хотел он себе соку налить, а тут его ужо другие за руку поймали - не тронь, мол, дурак, запивку! Ты ж ее ежели как воду хлестать будешь, придется скоро водой из-под крана запивать! Вручили Леше бутылку пива. Лакировать. В стакан налили даже - культурно чтоб все.

И смотрю - смешно Лешка косеет. Краснеет как рак, речи передовые всякие толкает, хорохорится. Да и "Журавли" уже откровенно никуда не летели... Так я рюмашку налью, пригублю для виду, а остальное Лешке в пиво. Я трезвее останусь, а человек хоть ерша попробует.

Смотрим мы, не идет у Леши ёрш. Не его рыба, видать, по гороскопу. Сидит на стуле белый, скучает. Мы его, конечно, теребим:

- Леша-Леша!

А Леша ихний рот раскрыл и не отзывается. Ну, извинились мы с именинником перед честной публикой за слабость Лешиного организма, да понесли его в туалет. Голову над унитазом наклонили, чтоб, сподручнее ему, значит, в Ригу было ехать, полотенчико ему подложили на кружок унитазный, чтоб щечку он свою драгоценную не отлежал, да пошли дальше праздновать.

Долго ли, коротко ли, а доплыл-таки чей-то ёрш сначала до пузыря, а после до мочевыводного канала и стал наружу проситься. Был то Дима Фрик, или Тоха Скин, может, Рома Мешок, а, может, даже сам именинник Денис-Шмыга, да только вскоре раздались из туалета звуки смутно связанные с паникой.

Я, хоть и был жестоко отравлен этаноловыми спиртами, возгорелся жгучим чувством ответственности и взял курс на санузел. Именинник был уже там.

Башкой в унитазе на полу сидел Леша - скучны-ы-ый, краше в гроб кладут. Морда белая, с фаянсом сливается, ноги в носочках полосатых по кафелю расползаются, рученьки его безвольно висят... Ну, как есть, алкогольное отравление.

Стали на цуефа выяснять, кто Лешку, так сказать, промывать будет. До трех побед играли. Потом все-таки решили, что проиграл именинник-Шмыга - уж больно его пальцы длинные ловки были - не поймешь, то ли фигу, то ли ножницы показывает (вылитый Хавьер Ботет, без шуток).

Засунул именинник пальцы свои длинные Лешке в глотку - ну как есть фильм ужасов. Встрепенулся Лешка, застонал и выдал поток отходов, правда, пока ему пальцы в глотку совали, сместили, так сказать, прицел, а потому Леша немного замарался... По самые, что называется, панталоны. И описался даже, кажется, немножко. Там уж не определишь - тут тебе пиво, тут тебе креветки по рубашке разбросаны, не до спектрального анализа.

Мы его давай по плечам хлопать, с воскрешением поздравлять, а он опять, значит, головкой поникает, тоскливый весь такой, бледный.

Спасать, значит, человека надо. В скорую не позвонишь - мама пизды даст, если узнает. Своими силами надо.

- А давайте его в ванную посадим! Вода - она завсегда исцеляет. Человек в теплой воде он как бы в утробу возвращается и за счет всяких мозговых там реакций, синапсы-нейроны, как бы перерождается, и ходит аки огурчик, и похмелье ему нипочем, и, вообще, тонус улучшается. Ну и помыть бы его...

Не помню точно, кто это предложил, но предложение было принято с энтузиазмом и единогласно, как на лучших партсобраниях. Приподняли мы Лешку - только на вытянутых руках, чтобы, так сказать, не замараться - да посадили его как есть в ванну, в носках и галифе. Набуровили ему, значит, воды потеплее, чтоб не замерз да и в целом, чтоб процессы в организме ускорить. Лешка сразу как-то оживился, ногами засучил, замычал, потом не выдержал и от себя еще в ванну добавил.

Повсплывали креветочки, почуяв родную среду, забулькало все, забурлило. Мы ему мыла на всякий случай добавили и оставили отмокать - пущай в себя приходит. Одна беда - Леша голову ронял то и дело в воду, булькать начинал и вообще глаза закрывать забывал, а сидеть с ним никому не хотелось. Мы ему тогда сушилку для белья под голову подложили. Полоски у него на щеке не проходили с неделю, но зато живой остался.

Пошли мы дальше куролесить - как-никак праздник у человека. Тут еще Серега-Вампир гитару притаранил, мы слабали традиционное "Все идет по плану", потом "Чекистов" рубанули - мы мол, береты, на лоб надвинем, и автоматы удобней сдвинем - потом поперло нас на лирику про то, как "нас окутает дым сигарет, ты уйдешь, как растает рассвет".

Расчувствовались, да ёрш хорошо идет, начали бабцов разных вызванивать - глядишь, кто придет. Без всякой крамольной мысли, просто для компании. Оно ж как - баба в любой бомжатник придет, сразу все подбираются, джентельменят вовсю - тут стульчик подставить, тут дверь придержать, чтобы сраку не прищемила, и вообще битте-дритте-мадемуазелсь-кескесе и сплошное комильфо со всех сторон. А без баб, господа, уж извините, любая мужская посиделка - она тот еще быдлятник. Тут, понимаешь, носки воняют, неделю ношены, тут газы чьи-то кишечные с желудочными перемешиваются, там за дотку пиздеть начали... Скука и мещанство.

В общем, часа через два-полтора вспомнили мы про Лешку. Он, конечно, в воду еще добавил, а потому сидел он в довольно гадком "пруду", напоминающем очко сортира. Сидит белый, как унитаз ( ну, до всего этого), зубами стучит, глаза пучит. Ну, решили, пора, мол, вынимать Лешку, сготовился уже поди - вон и вода остыла, креветки всплыли.

Окатили его из душа как следует, слили воду... ну и прочее. Все равно дрожит, бедняга, как цуцик. Тут кто-то догадался воду потеплее сделать, да одежду с него мокрую снять. Уровень брезгливости у нас к тому моменту уже упал до необходимого уровня, а потому раздевали мы Лешку всей кодлой, скидываясь на цуефа, кому трусы, кому носки, а кто рубашечкой отделался. Мне носки достались.

Закинули мы его шмотье в стиральную машинку на быстрый режим - чтоб и отстирала и отжала. Благо мобильник догадались вытащить. Запоздало, конечно, но тут-то высушить можно, а такую центрифугу как стиральная машина Бош 1999 года его вялый Сименс бы никак не пережил.

Отмыли мы Лешку ( ну, чтоб хотя бы прилипшей блевотины не было), да укутали пледом и положили на диван в зал. Сами тоже в зал ушли - во-первых, пицца кончилась, во-вторых все же боязно было его оставлять, как-никак друг все-таки. Лежит он такой себе в пледике, бледный, скучный, как младенчик. Губы синеют, глаза закатываются и как будто даже не дышит.

Мы ему "Леша-Леша", а Леша, знай себе, хрипит, и вообще как будто на тот свет собирается.

И тут с балкона возвращается Рома-Мешок, курить, он, значит, собака, выходил. И прямо, значит, со всего размаху как сядет на диван, чуть ли едва ли не на Лешу. И вот он, может быть, сука последняя, арап и вообще говно человек, как есть, и мещанин беспартийный, однако, спас он жизнь Леше. Ткнулся он ему своим задом в трениках спортивных куда-то в многострадальный Лешин живот, а у того взяла, да и вылетела из горла креветочка. Вылетела и лежит такая невинная на ковре, будто и не человека только что едва не уморила. А бедняга задышал, как паровоз, запыхтел даже.

Через час Леша , конечно, очнулся. Блажить стал, материться, раздосадованный очень. К репетитору, говорит, ему бежать надо, а то ведь мамка заругает - ему за ту прогулянную четверть еще периодически влетало.

А куда его такого? Морда бледная, одежда мокрая... Ладно, что делать? Одежду мы утюгом просушили. Кармашек, правда, на рубашке прожгли, но там если булавочкой зацепить и рукой придерживать - то вовсе и незаметно вроде, как новая рубашка. Самого Лешку напоили кофием с энергетиком - на цуефа Фрик в магазин сбегал. Леша взбодрился, ожил весь, подобрался, только головой вертеть странно начал и дышать как будто через силу. Говорил - "Время видит". Торопился, наверное.

Снарядили мы Леше в помощь экспедицию - двух самых трезвых, Рому-Мешка и Тоху -Скина, чтоб они, значит, Лешу до дому проводили.

Дальнейшую историю нам рассказал через пару недель уже Леша, но верю я ему как самому себе.

Зашел он, значит, домой, сидит, репетитора ждет. Тут домофон пиликает, тишину нарушает. Он, значит, трубку взял - открыто мол, заходите. Заходит такая, знаете, училочка - ножки тоненькие, ридикюльчик там, с учебниками, может, платьице скромное, ситцевое и личико такое потасканно-аристократическое.

Леша, конечно, честно просидел полтора часа занятия, но, сами понимаете, не впрок - тут дроби не сходятся, там икс сам себе неравен. В общем, впустую прошло занятие, и идти бы той училочке домой к песьей матери - не урок, а расстройство сплошное. Но - усвоен материал или не усвоен, а все одно - пятифон, брат, плати и не хнычь.

Полез тут, значит, Леша в карман за деньгами, что ему мама с собой дала. Ищет в одном кармане - ничего - только мокро. В другом ищет - тоже ничего, мобильник только неработающий (он потом, через два дня ожил, обсох, видать). Сует он, значит, жменю свою загребущую в третий карман, тот, что на задней точке, чует - нащупал что-то, достает и смотрит.

А на ладошке у Леши лежит такая, знаете... креветочка. Заплыла, видать, покуда он в ванной откисал. Тут Леша, конечно, заплатил репетиторше сполна - и на платьице ситцевое и даже в ридикюль немножко.

Ясно дело, Лешка еще недели две на домашнем аресте просидел. Вышел потом во двор. Возмужал даже немножко. И в математике сам разбираться начал - от безысходности видать, потому как училочка та от него отказалась. А вот креветки он с тех пор не кушает, и на пиццу смотрит с подозрением. Видать, не понравилась.

Короче, бухать плохо, пацаны (и пацанессы). Честно — ничего, кроме смешных историй, которые ПОТОМ прикольно вспоминать, алкоголь мне не принес. А, ну еще был такой чувак по кличке Кот. Я КАТЕГОРИЧЕСКИ не помню, откуда его знаю и где с ним познакомился, но он мне звонил почти лет 10 и поздравлял с КАЖДЫМ известным ему праздником. Притом, смена номера не помогала.

Не бухайте, пацаны (и пацанессы).