Каждый раз, когда вы видите странную, некомфортную картинку, на которой изображены уродливые, гипертрофированные создания, слившиеся в самой вульгарной форме экстаза, и спрашиваете себя – «Неужели кто-то на это дрочит?», я не отвечу. Потому что... угадайте, чем я занят в этот самый момент?

Не знаю, когда именно я перестал смотреть «нормальное порно для нормальных людей» и переключился на рисованный контент. Возможно, все эти покряхтывания и потная возня мне никогда и не нравились, и я просто еще не знал о существовании альтернативы. Впервые добравшись до сайтов вроде «rule34», я… ну, в общем, представьте, будто вам снова тринадцать, и вы наткнулись на ту самую родительскую кассету без обложки и названия. Только мне не нужно было напряженно вслушиваться, не проворачивается ли ключ в замке, не оставил ли я в комнате …гхм… следов своих занятий. Плюсы жизни в одиночку – можно разогревать мастурбатор вместе с завтраком. Минусы? Разве что самоуважение. Но какое это имеет значение, ведь мои монстродевочки никогда не осуждают?

Вот они, слева направо: суккубица Морриган, фем-версия Пинхеда, безымянная фурри-волчица, Леди Димитреску и, конечно же, жемчужина коллекции – бедрастая Пирамидоголовая. Искусственный камень, цепи из настоящего, хоть и низкопробного серебра и реплика клинка из цельного куска ржавого металла. Если бы не малюсенькая рукоять – вполне сошел бы за холодняк. Едва увидев Пирамидоголовую на сайте предзаказов, я ждал ее почти полгода, едва не заддосил сайт с трекингом, караулил доставку у двери и едва не порезался, вскрывая упаковку – руки дрожали от нетерпения.

Да, знаю. Все это – плен иллюзий, ведь, по сути, вся моя коллекция монстродевочек – лишь замаскированные человеческие женщины в костюмах разной степени откровенности (ну или вовсе без костюма, если говорить о волчице), однако сам факт того, что их не существует в реальности, что они – лишь плод чьей-то фантазии, заставлял меня воображать то, чего не приписывал им ни один дизайнер. Например, сверхдлинный язык, способный проникать в уретру; рты вместо сосков, влажные волны перистальтики во влагалище или и вовсе бесконечный лабиринт ануса, в который ты за счет пространственной аномалии будешь погружаться бесконечно, как Джеймс Сандерленд в свое безумие. Ах если бы была возможность если не испытать, то хотя бы изобразить нечто подобное…

И я, как шахтер с того самого мема колупал-колупал и колупал стены веб-сайтов, пытаясь в горах наостоебенивших Фрирен и 2В, мусорного нейрослопа и еще более жалкого 3д-арта найти истинные алмазы. Иногда я занимался этим даже во время рабочих созвонов, перекрывая лица коллег вкладками бесчисленных сайтов с НСФВ-артами. Разок даже чуть не спалился, когда пришлось подрубить демонстрацию экрана. Но все это мне наскучивало – сочащиеся соками влагалища, торчащие соски, неестественно-длинные стопы – мечта футфетишиста – не вызывали во мне никакого отклика. Рано или поздно любая задница, декольте или «верблюжья лапка» превращались в банальную полоску на коже, скрывающую самую заурядную женскую анатомию. Нередко люди в интернете жалуются, что еда успевает остыть, пока они найдут на Ютубе подходящее видео. Что ж, у вас когда-нибудь высыхала смазка на мастурбаторе? А трижды за ночь? А потом, так ничего и не найдя, нередко приходилось ехать на работу несолоно дрочивши.

Наверное, рано или поздно мои интересы приземлились бы где-то в области футанари, гуро, bestiality или какого-то другого настолько отбитого контента, что ему еще не придумали названия. Но, похоже, боги нижнего интернета сжалились надо мной, и я, перелистывая с две тысяча четыреста сорок восьмой страницы очередной свалки творчества озабоченных художников на две тысяча четыреста сорок девятую вдруг ощутил, как внутри меня нарастает… нет, не возбуждение, а настоящий вулкан. Я смотрю на монитор, монитор светит на меня в ответ; искра, буря, безумие! Едва ли не дрожащей рукой я кликнул на тег артиста – что-то непримечательное типа Jellybrain69 – и передо мной раскрылось неведомое.

Рисунки этого художника отличались от всех прочих. Если большинство контентмейкеров в НСФВ-сегменте делали ставку на хайповых персонажей, популярные фетиши и массовость, то этот, кажется, и вовсе не пытался вызвать возбуждение или даже какое-то внимание к своему творчеству. Никаких хэштегов или категорий; обнаружить это золото можно было лишь, листая ленту вручную. Работы Jellybrain69 больше всего походили на научные зарисовки – будто из учебника по зоологии, где до скрипа целомудренно и схематично изображались способы спаривания каких-нибудь змей, пчел или каракатиц. Большая часть его существ и вовсе казались неспособными к размножению – там, где по логике должны были располагаться естественные отверстия блестели глазные яблоки, а вместо членов, грудей и слюнявых ртов торчали разбухшие от содержимого яйцеклады, сочились соками клоаки и дрожали желеподобные органы неизвестного назначения. Половой диморфизм если и присутствовал, то распределялся совершенно непонятным образом: например, у белой субтильной, похожей на личинку, явно феминной особи, грудь отсутствовала напрочь, в то время как у мускулистой особи, расположившейся сзади, оных насчитывалось аж шесть. Совокупление этих существ походило на исключительно анатомический, лишенный какого-либо возбуждения процесс, столь странный, что не вызывал ни малейших ассоциаций ни с каким из известных видов. И, тем более, с человеком. Странным образом, это прозекторское безразличие, этот холод наблюдателя в глазах художника вызвал небывалое возбуждение. Я даже не успел толком пристроить мастурбатор: едва нагретый силикон коснулся головки, как я излился на свое дорогущее «геймерское» кресло. Стоило бы встать, рвануть за влажными салфетками, пока сперма не впиталась в ткань, но я так и остался размякший в кресле; бесполезный теперь мастурбатор выпал из рук, а создания на неподвижном рисунке продолжали переплетаться, проникать друг в друга и ласкать партнеров мягкими ложноножками.

Когда шум в ушах схлынул, я проанализировал произошедшее, как раз оттирая собственное семя от сидения кресла, и пришел к следующей мысли: это странные, ничуть не сексуальные изображения произвели на меня столь сильный эффект по той причине, что, глядя на них, искренне верилось, что создания эти действительно существуют. Под картинками не было ни единого лайка или коммента – они явно утонули в ленте из бесконечных Тиф Локхарт, Трисс Меригольд, «ряженых блядей», как на сайте называли косплейщиц, и нейрослопного хентая. Картинок было немного – штук десять, но и этого хватило еще на целый заход. Все-таки не зря я грел свою силиконовую подружку. Но, даже изучив их во всех мельчайших подробностях – с мышкой в одной руке и с членом в другой – я так и остался голодным. Ссылка на патреон обнаружилась в самом низу рисунка, видимая только при максимальном приближении. Обреченно вздохнув – настал тот день, когда я начал платить за порно – полез за криптокошельком.

Стоила подписка ни много, ни мало – пятнадцать баксов. Честно говоря, в порыве щедрости было большое желание задонатить сразу сотню, но, заметив, что последний пост выложен что-то около двух лет назад, порыв я без труда подавил. В конце концов, подкинуть деньжат голодному художнику никогда не поздно. И вот, доступ получен, и передо мной открылась галерея, которая бы, пожалуй, не уместилась бы и в Третьяковке. Гримаса разочарования исказила мое лицо: по цене набора суши я, кажется, приобрел доступ к гигабайтам нейрослопа. Это бы объяснило и невиданную продуктивность художника, и содержимое артов. Условная целомудренность – результат попытки обойти ограничения нейронки, а абсолютно фантастическая непохожесть этих существ на что-либо виденное ранее – следствие машинного мышления. Но, как выяснилось, досадовал я почем зря – все доступные без платной подписки ИИ-детекторы выдали один и тот же результат: изображения на 100% созданы человеком. Разумеется, вся галерея была мгновенно скачана на хард. В современном интернете действовало простое правило: если тебе что-то нравится – сохрани. Кто знает, какие запреты, баны, санкции и падения серверов могли мгновенно стереть то, в поисках чего я годами прочесывал сайты самого сомнительного содержания.

Поостыв после утренней дрочки, я окидывал взглядом полки с моими монстродевочками и едва ли не морщился: такие они все были фальшивые, ложные, выдуманные, пустые по сравнению с теми существами. Лишь куклы, которых маркетологи одели в яркие шмотки, нацепили на них аксессуаров, вписали их в массовую культуру и заставили тысячи кумеров натирать свои гениталии на идеально выверенный коммерческий продукт. Не было в них и капли настоящей похоти; ни циклопической плодородности как в Венере Австрийской, ни насекомого материнства Артемиды Эфесской, ни хтонического разврата древней Гекаты. Не было в них настоящей монструозности, а одна сплошная коммерция; чулочки, портупеи, леггинсы, латекс и кокетливо выставленные жопы с грудями, слегка припорошенные дешевой театральностью. Не было в них ничего чудовищного, одна сплошная фальшь на человеческом каркасе.

Воспитанный на обаятельных диснеевских злодейках, вампиршах, суккубах и Медузе Горгоне я четко усвоил одну истину: самые интересные женщины – те, что таят опасность. Сначала соблазняют, а потом пожирают, убивают, высасывают, превращают в камень. Юный мозг цеплялся не за убийство, а за мутное, полное обещаний слово «соблазняет». Как именно соблазняет? Соблазняет на что? Сколько времени проходит между поцелуем и откушенной головой? И, главное, если мне все равно выпьют кровь, скормят кишки выводку и оставят позвоночник в качестве сувенира на память, но перед этим хотя бы на минуту пустят к теплому, опасному, нечеловеческому телу, разве сделка так уж плоха?

Я пытался встречаться с разными женщинами: хабалистыми гопницами, умевшими открывать пиво зубами; «эджледи» с таким количеством пирсинга, что отдельные их части тела походили на капканы; завзятые стервы, в совершенстве освоившие олимпийскую дисциплину метания тарелок. И как бы чудовищно они себя ни вели, какие бы шмотки ни напяливали, какие бы гадости ни шипели в порывах злости, в постели они все равно превращались в пыхтящих попискивающих щенят, и даже за «капканом» пирсинга скрывалась обычная скользкая кишка, похожая по ощущениям на подогретый в микроволновке грейпфрут (не спрашивайте). И единственным местом, где я кое-как удовлетворял свою неистовую жажду к монстродевочкам оставалось пространство фантазии. Но теперь, познав настоящую, чуждую всему человеческому инаковость настоящих чудовиз, я не мог смотреть на дорогущие, заботливо протертые от пыли статуэтки иначе, как на дешевые туристические сувениры, не имеющие никакого отношения к стране, в которую я мечтал попасть.

Честно говоря, после такого «опустошения» ехать никуда не хотелось. Как назло, на складе ПВЗ, который обслуживала наша фирма отказала система наблюдения, а единственным свободным сотрудником в пределах досягаемости оказался я. Валерий Палыч, наш исполнительный, в не терпящей возражений форме предложил мне «прокатиться».

Да, если вы успели представить меня лоснящимся хиккой-социофобушкой, который курсирует между монитором, микроволновкой и коробкой с салфетками, то, боюсь, здесь я вас разочарую. За порогом своего наглухо зашторенного логова я превращался в вполне себе респектабельного выездного инженера-специалиста по системам безопасности, и, когда я вдруг появлялся в офисе или в паучьем логове бухгалтерии, можно было нет-нет да услышать горестные вздохи о перспективном холостяке. Нет, девочки, извините, не для вас моя роза цвела.

Работа, в общем-то совсем неплохая. Большую часть времени я мониторил работу систем на удаленке, на выездах же обычно проводил время в техническом помещении с ноутбуком на коленях, то и дело переключаясь с рабочей программы на свои «коллекционные» папки в облаке. И насчет выездов обычно не досадовал. Но не в этот раз. Не хотелось ни на минуту отходить от выкопанного в сетевом гумусе сокровища, от одних мыслей о котором дрожали ноги, а руки сами непроизвольно тянулись к паху.

Стоило немалых волевых усилий по-быстрому сполоснуться, одеться и одернуть себя, когда проскочила вдруг исподтишка мыслишка – не скачать ли все на выносной хард, чтобы забрать этих неземных существ с собой? Нет уж! Не хватало еще проторчать в какой-нибудь подсобке больше нужного или тем более – попасться кому-нибудь на глаза с членом в руке. А в том, что в руке он у меня окажется рано или поздно, я не сомневался; возбуждение гудело в ушах грозовым прибоем, отсекая весь шумовой фон окружающего мира и, казалось, я даже могу слышать, как с чавканьем скользит слизистая плоть и сокращаются неопознаваемые, но такие манящие отверстия. Чтобы немного себя утешить, заменив тоску на предвкушение, я поставил на зарядку заказанный из США «Autoblow» c встроенным ИИ, а вместо обычного лубриканта на водной основе (чтобы не навредить мастурбаторам) достал из шкафа купленную задорого из Японии и опробованную лишь раз смазку на основе ламинарий, которую нужно было разводить вручную из порошка. Обычно на такое мне не хватало терпения, но раз уж я вынужден прервать свой контакт с этим новым, иным видом, то пускай по возвращении меня ждет не обычная вечерняя дрочка, а настоящий ритуал. Подумалось даже, не купить ли бутылочку вина по случаю. В конце концов, какое свидание без вина?

Время тянулось, как тот самый лубрикант из ламинарий, если пожалеть воды – длинною густою соплей. «В пределах досягаемости» на языке начальства означало почти полтора часа с пересадкой – сперва на метро, а потом еще и на электричке, до какого-то сраного складского комплекса, хозяин которого, видимо, славно экономил на аренде. А начальство экономило на мне: ни о каком такси не могло идти и речи. В метро было более-менее сносно: все-таки не час пик, да и подземная прохлада после уличного пекла пришлась весьма кстати. А вот в электричке началось настоящее мучение. «Растения» в этой передвижной теплице цвели и благоухали и, едва вступив в этот сонм потных бодхисатв, заблагоухал и я сам. Белая рубашка мгновенно потемнела на спине и подмышках, а сам я пожалел, что не оплатил такси из собственного кармана.

«Обратно точно поеду на такси. Комфорт, не ниже!» – пообещал себе я.

Так, скрипя зубами, я еле перетерпел оставшиеся сорок минут пути. Всю дорогу мне усмехалась какая-то девчонка в коротеньком сарафане – глазами так и стригла; я осмотрел и рубашку, и брюки и даже лицо в зеркале смартфона, но так и не понял, что ее развеселило. Вышла она на одну остановку раньше меня, слегка расстроенная.

Кое-как, по раздолбанной гравийке я добрался до склада ПВЗ. Еще полчаса прождал на проходной, изнывая от жары, пока мне выпишут пропуск. Наконец, какой-то прыщавый менеджеришка, представившийся Артемом, провел меня в подвальные помещения, ткнул пальцем в темноту:

– Вот там, короче, камеры не фурычат.

– А зачем там камеры?

На меня посмотрели, как на идиота.

– Так это ж раздевалки. Мало ли, кто что на себе вынесет.

Раздевалки представляли собой тесные, пропахшие потными носками подсобки с железными шкафчиками. Две штуки – женская и мужская. Готов спорить, эта ходячая угреферма распереживалась именно из-за «рыбьего глаза» в женской раздевалке. Что ж, не суди да не судим будешь. У всех свои пороки. Однако, из вредности я решил перво-наперво заняться камерой именно в мужской. Даже думал провозиться с ней весь выезд, чтобы дрочила остался без контента еще на день, но это бы означало необходимость ехать сюда завтра и снова оставить одних моих монстродевочек.

Осмотрев камеру и подсосавшись к ней по вай-фаю, я быстро установил, что никаких механических повреждений не наблюдается. Вряд ли пушистая плесень, подбиравшаяся с потолка к «рыбьему глазу» могла как-то повлиять на сигнал. Значит, намудрили местные айтишники. Снова отыскав прыщавого Артема, я выторговал себе ключ от серверной и, выслушав долгий инструктаж про «конфиденциальность данных», отправился в местный филиал родных пенатов – прохладную, тихую комнату, где из шума – только жужжание вентиляторов, а из следов человеческого присутствия – только забытые местным админом домашние тапочки. Кстати, что они здесь делают? Нарушение пожарной безопасности же! Впрочем, не моя забота.

Закрыв дверь на ключ изнутри, я удобно устроился в углу, положив ноут на колени. Мелькнула шальная мысль по-быстрому сгонять на тот заветный патреон и излить вновь бушевавшее в мозгу возбуждение; вместо салфетки в самый раз бы сошли те самые тапочки. С трудом сдержался: глупо тратить эякуляцию на унылую суходрочку, держа ноутбук на весу, а потом еще и ехать домой, ощущая, как обтруханное белье липнет к головке. Никакие тапочки не спасут; все равно последняя капля в трусы. Нет уж! Сделал дело – дрочи смело. И я занялся делом.

Первым делом, проверил, конечно, человеческий фактор. В 99% случаев любые поломки и неисправности связаны с «прокладкой между рулем и сиденьем», а дальше по списку уже идут плесень, магнитные бури и прочие «оно само». На пинг камера отвечала, питание получала исправно, обновлений никаких не требовала, да и провода все воткнуты куда надо. Я печально «пупупупнул»: проблема, похоже, лежала глубже. И хуже того – лежала где угодно. Камера видит, но не пишет; пишет, но сервер не принимает; сервер принимает, но не оттуда; слетел кодек; кодек есть, но не тот; или снова человеческий фактор в лице криворукого админа, сменившего пароль, адрес, порт, логин, протокол, маску подсети или ориентацию. Последнее, конечно, на видеонаблюдение влиять не должно, но, когда админ – пидор, многое может пойти не так. И, как назло – я угадал. Кто-то с не очень прямыми руками впилился в канал третьей камерой, явно установленной кустарно.

– Ну-ка, что тут у нас?

Третья камера показывала – как предсказуемо – женский туалет. Притом, явно для сохранности имущества склада, нависала над кабинками. Мне «повезло», и на мою фотоловушку как раз попался крупный экземпляр восточной наружности, что в позе орла раскорячился над унитазом. Комбез был спущен до щиколоток, и под лифчиком густо нависали валики жира. Экземпляр поднатужился и…

– Сука!

Альт-F4 едва успел спасти меня от новой психотравмы.

– Гребаный ты извращенец!

Запустив свои дрочильно-прыщавые ручки в систему, Артемка, обделенный технической грамотностью, занял оба канала своим личным туалетным «Вуайерист-ТВ». Безжалостно обрубив камеру в женском туалете, я в два счета вернул сигнал обоим «рыбьим глазам» в раздевалках. Женская тут же запестрила уведомлениями: «Motion detected» – «Motion detected» – «Motion detected». Любопытство быстро взяло верх. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что, скорее всего, меня сейчас ждет еще больше валиков, недобритых подмышек и апельсиновых корок (спасибо, что камера передает всего 720р), я все же развернул изображение и…

Это странное ощущение. Мозг еще не успел до конца обработать полученный с сетчатки сигнал, а лимбическая система уже отреагировала, да так сильно, что пришлось срочно расстегнуть ремень – болезненная эрекция уже таранила пряжку. Там, на зернистом черно-белом изображении были они…

Нет, они не были похожи на существ из галереи Jellybrain69, ведь те все же являлись лишь схематичными изображениями, плоским способом передать трехмерное, и напоминали этих существ не больше, чем разрез лягушки в учебнике по биологии напоминает лягушку живую. Камера под потолком передавала каждое движение ложноножек, дрожь псевдоподий и пульсацию ротовых дисков. Одно создание – мягкое, текучее, похожее на крупную личинку майского жука с ярко-выраженными феминными чертами задрало… видимо, зад и медленно качало им из стороны в сторону. Второе – антрацитовое, ростом метра под два, а то и больше, упиралось гладкой блестящей башкой в люминесцентные лампы. Корпус ее был столь массивен, что железные шкафчики казались игрушечными на ее фоне. Почему «ее»? Пожалуй, из-за огромных грудей, под которыми прижатые к животу подрагивали мелкие хитиновые лапки. Хотя, это мог быть и «он» – у той, перламутровой, похожей на личинку их было и вовсе шесть. Хитиновые пластины в паху черной особи раздвинулись, и моя догадка подтвердилась: откуда-то из ее лона выпростался толстый, набухший икрой яйцеклад с острым наконечником. Перламутровая завертела задом активнее, а этот антрацитовый едва ли не с размаху прошил ее, да так, что даже на зернистом изображении в 720р было видно, как он ходит внутри нее.

В их движениях не было ничего человеческого. Где-то на уровне ощущений я понимал, что такое никак не смогли бы изобразить люди в костюмах. Человек всегда выдаст себя: поудобнее разместит колено, знакомо дернет башкой, в конце концов, вцепится в задницу партнерши руками, но не эти… Хитиновые лапки на животе «мужской» особи крепко вцепились в спину партнерши, а его громадный «яйцеклад» то и дело прошивал плоть перламутровой под новым углом, оставляя видимые под кожей тоннели, полные какой-то черной дряни. «Женская» особь же в ответ буквально обтекала всем телом вокруг «члена» партнера, будто желая наполнить этой жижей все полости своего тела. Ее пасть, чем-то похожая на присоску пиявки, то и дело приоткрывалась, выстреливая вперед длинным влажным языком – то ли от боли, то ли от наслаждения. И назвать это сексом у меня не поворачивался язык: тому, чем занимались существа больше всего подходило слово «совокупление». Или даже «копуляция».

Я смотрел на экран и чувствовал, как во мне одновременно поднимаются ужас, омерзение и болезненный, истеричный восторг! Вот же они! Вот же, блядь, настоящие! Не выдуманные. Не нарисованные. Не очередная жопастая matress-actress в рожках c Алиэкспресс, не фигурка из промышленного 3д-принтера, не цифровая кукла в чулках с накладными клыками. Они настоящие настолько, что даже дешевая камера на 720р передавала эту невероятную живость, запредельную реальность этих чудесных существ, заставляя мой мозг купаться в густом коктейле из дофамина и серотонина. Вскочив с места, я навернул свой ноутбук, но даже не обратил внимания. Разрывая перед собой пространство бугорком на джинсах, будто килем, я летел на всех парах к женской раздевалке. Дернул ручку двери, распахнул и…

Визг. Режущий уши женский визг.

– Стучаться не учили?

– Ты кто вообще?

– Гуль, охрану позови, тут извращенец какой-то! – одна начала снимать меня на телефон. Ну прекрасно!

– Я технический специалист, камеры проверяю, – смущенно мямлил я, отступая за дверь так, чтобы им не попалась на глаза так и не покинувшая меня железобетонная эрекция. Разумеется, скрыть мне ничего не удалось, и в мою сторону полетели чьи-то кроссовки и улюлюканья. Притом, что смотреть было особенно не на что: потные тетки – кондеи на складах, видимо, были только в менеджерских кабинетах – в растянутом белье меняли одну мешковатую одежду на другую. Наверное, какой-нибудь зек на пожизненном мог бы словить стояк и на такое, меня же накрыло брезгливостью. Весь восторг испарился вместе с возбуждением. Я быстрым шагом, едва ли не бегом, преодолел расстояние до серверной, забрал ноут – благо, тот пережил падение без травм – и поспешил на проходную. Менеджеришку ловить не стал, только сказал вахтеру, чтобы тот передал, что «я все починил», и поспешил на электричку. От досады хотелось скрипеть зубами. Мало того, что невероятное зрелище на мониторе, похоже, оказалось лишь продуктом перевозбужденного мозга, так еще и, наверняка, эти хабалки нажалуются своему Артемке на «извращенца», а тот не преминет с гаденькой улыбочкой передать жалобу моему начальству. Уже мерещились ухмылки коллег; брезгливое понимание, почему я «хожу бобылем»; на грани слышимости уже шелестело гадкое словечко «дрочила».

Сказать, что по приезду домой настрой пропал… Да нет, не пропал. Я первым делом пулей забежал в ванную, на ходу сбрасывая шмотки. Только и успел, что проверить, не слишком ли загустела моя смесь из толченых водорослей. Какой же кайф, наконец, смыть всю эту городскую пыль, пот, грязь и липкое ощущение вины. И ведь даже даром не хотел я глядеть на прыщавые задницы этих складовщиц, но поди теперь докажи, что ты – не похотливый верблюд. Я мотнул головой, прогоняя назойливые мысли. Плевать! Я наконец-то дома, наконец-то свободен, наконец-то один. Вернее, не один – меня ждали мои настоящие монстродевочки.

Расположившись на диване и щедро залив смазки в призывно-приоткрытый зев «Autoblow», я открыл скачанную с патреона папку, выделил все изображения и врубил «слайд-шоу». Умная машинка по умолчанию включилась в режим «фристайл», и я понесся по скользким волнам удовольствия под ее чавкающее «ракамакафо».

Раньше эта штука осушала меня за какие-то 20-30 секунд, но я был уже опытным гунером и, сдержав первый порыв излиться в подогретый силикон, продолжил листать страницы несуществующего биологического атласа. Сменяли друг друга призывно раздвинутые хелицеры, вывернутые нежные изнанки, зевы распахнутых присосок и взбухшие стволы яйцекладов. В какой-то момент наступило визуальное пресыщение, и я просто прикрыл глаза, чтобы насладиться тем, что осело в моей фантазии.

Само собой, перед глазами тут же возникла сцена из раздевалки. Интересно, что это было – галлюцинация, неконтролируемый всплеск фантазии или… «Autoblow» разошелся не на шутку; силиконовый лабиринт из присосок, шариков и усиков, видимо, задел какое-то особенно чувствительное место, и я спешно прогнал из головы все лишние мысли, оставив перед внутренним взором только ИХ, моих монстродевочек. Антрацитовая тяжело наваливалась сверху, перламутровая в экстазе выпускала длинный тонкий язычок, а та полупрозрачная… Стоп! Откуда она тут? «Чабби»-тян с полными крупными грудями и дырчатой, будто соты в улье, башкой сидела в углу и призывно наглаживала живот – там, где под прозрачной кожей просвечивала весьма узнаваемая матка. Вот, антрацитовая гигантша вынула сочащийся эякулятом яйцеклад из плоти похожей на личинку перламутровой монстродевочки и направилась к расплывшейся на скамейке «медузе». Здесь уже без всякого зерна я видел, как раздвигаются складки, принимая громадный черный яйцеклад. Женская особь по-слоновьи расправила хоботок, вроде тех, что бывают у мотылька – будто застонала. Этого зрелища я не выдержал: выгнулись пальцы ног, запульсировало под задницей, захлюпало в силиконе – я весь вытек в бесплодный рукав мастурбатора. Изображение перед глазами уже плыло, стиралось подступающим кортизолом и рефракторным периодом, однако, я успел заметить, что мы с «антрацитовой» кончили одновременно; и теперь, будто в разрезе, я видел, как матка «чабби» наполняется склизкими черными икринками.

Мастурбатор продолжал усердно выдаивать из меня остатки. Пальцы скользили по смазке, я не смог найти кнопку – пришлось выключить прибор из розетки. На мониторе продолжали мелькать страницы с патреона, а в голове застряла дурацкая, смешная даже мысль: будто эякуляцию антрацитовой особи нафантазировал не я, а оно случилось само, одновременно с моей. И еще я совершенно точно уверен, что не стал бы представлять групповушку. Третья особь как-то самовольно просочилась сперва с экрана в подсознание, а потом и в мои мысленные картинки. Я блаженно усмехнулся сам себе:

– Ну на то они и монстры. А уже только потом девочки…

***

Видимо, я отрубился прямо так, истощенный третьей за день, особенно яркой разрядкой. Смазка из водорослей подсохла, гениталии слиплись с лобковыми волосами и спермой, из рукава мастурбатора терпко подванивало хлоркой. На мониторе все продолжалось слайд-шоу, и организм немедля ответил соответствующей реакцией. Велик был соблазн продолжить вчерашнюю сессию, но у меня еще сохранились хоть какие-то остатки самоуважения. На рабочей почте мигало уведомлением письмо от Валерия Палыча. Уже заранее морщась, я навел мышку. Так и есть:

«Андрей, как проснешься – будь добр, доедь еще раз до вчерашнего клиента. Они сказали, что ты там что-то недосмотрел.»

– Недосмотрел, значит.

В последнем слове чувствовался гаденький намек. «Недосмотрел». Значит ли это, что складская угреферма не преминула доложить начальству о моем визите в женскую раздевалку? Хотя, черт возьми, но ведь именно там и была расположена камера, и именно ее я должен был починить, разве нет? В конце концов, я делал то, что мне поручили, с меня взятки гладки. Можно было, конечно, сперва постучаться…

«Стучаться не учили?» – тут же хабалисто поинтересовалось воспоминание. Забавно, на секунду мне представилось, будто вместо рта у ПВЗшницы пульсирует что-то вроде ротового диска. Мда, кажется, пора делать перерыв. Может, и не зря все эти врачи-пуритане били тревогу, мол, мастурбация сводит с ума? Ну да, ну да, осталось только проверить ладони на первые ростки шерсти.

Приведя себя в порядок, я упаковал ноут и вновь вышел в летнюю московскую духовку. Выносной хард демонстративно оставил дома – чтобы даже не соблазняться. С другой стороны, мне ничто не мешает зайти на патреон того парня. Перед глазами снова возникли соблазнительные картинки того, как существа взаимопроникают, трутся, ласкаются. Вот она одна, вот их двое, трое…

Так, стоп! Срочно подумать о чем-то другом! Мертвые щенки! Голые бабушки! Да даже, пускай, ПВЗшницы в своем неказистом неглиже. Не хватало еще ехать в метро с торчащей под брюками эрекцией. В лучшем случае засмеют и снимут на телефон, в худшем – пожалуются на извращенца. А если еще вагон тряхнет, и я на кого-то завалюсь…

Однако, сложно было не возвращаться мыслями туда, в безмятежные фантазии, где нет ни попутчиков, изображающих лицом Сызрань, ни потных подмышек, ни угрелицего менеджеришки Артема, а только лишь мои монстродевочки. Как они проникают друг в друга своими яйцекладами, присасываются ротовыми дисками к сладким мироточащим железам, лижут чувствительные пучки нервов, а внутри их нежной податливой плоти зреют-зреют уже маленькие круглые капсулы с все новыми и новыми особями…

Представляя, как внутри моих чудесных «пиявочек» колосится грядущее потомство, я едва не проехал свою остановку – какая-то безымянная «Пахомовка-1». Настолько погрузился в свои мысли, что пришлось бежать к выходу из вагона, спотыкаясь об расставленные дачниками клетчатые сумки. Коснувшись ногой одной из них, я на секунду будто бы почувствовал прикосновение прохладной, железистой плоти, которой вполне могла обладать та, первая, отдаленно похожая на личинку майского жука. Мое естество тут же среагировало, как по команде; кровь прилила в район таза, и я чуть было не полетел носом в заплеванный пол электрички. Кое-как поймав равновесие и вывалившись через закрывающиеся двери на платформу, я остановился перевести дух и осмыслить произошедшее. Да что я как пацан пубертатный? Мало того, что целый день только и думаю о склизких, влажных дырках, так еще и словил эрекцию, коснувшись… клетчатой сумки усатого пенсионера в очках? Теперь это мой новый фетиш?

Артем встречал меня на проходной с мерзенькой ухмылкой на своем угреватом лице. Не сомневаюсь, о моем нечаянном визите в женскую раздевалку он докладывал с радостным подвизгиванием. При этом, он же, совершенно не стесняясь, провел меня в женский туалет, ткнул в дешевую, посаженную на саморезы, блютус-камеру под потолком и пожаловался:

– Теперь эта не работает.

– Досадно, конечно, но мы здесь причем? Эту камеру устанавливала не наша фирма, кто устанавливал, те пусть и разбираются…

– Устанавливал ее я, лично, а вот работать она перестала уже после вашего визита.

– Что ж, мне жаль, но ничем не могу помочь. Наша фирма не занимается…

– А это вам лучше знать, чем ваша фирма тут занимается. Или, может быть, вашему директору это будет интереснее? – менеджеришка, будто невзначай открыл на телефоне явно заранее подготовленное видео: как я неловко протискиваюсь за дверь женской раздевалки, прикрывая пах. Ах ты гаденыш! Шантажировать меня вздумал?

– А что скажет ваше начальство, если выяснится, что вы самовольно установили камеры в туалетах?

– Не самовольно, а по их же поручению. Некоторые сотрудницы, знаете, имеют привычку прятать отдельные ценные товары не только под одеждой. Тут уж об этике думать не приходится.

И Артемка, явно празднуя победителя, приблизился настолько, что я мог разглядеть по отдельности каждую черную угряную головку на его носу; будь проклято мое стопроцентное зрение! Кажется, он пытался их выдавить незадолго до моего прихода, и хвостик гноя остался лежать на поверхности кожи. На этом расстоянии он был почти похож на ту белесую «пиявочку», что явилась мне в видении на камере. Ее подвижная головка извивалась, заворачивалась; ротовой диск призывно пульсировал и хлюпал, приглашая меня наполнять отверстия и полости. А в остальных порах зрели, ожидали своего часа еще не раскрывшиеся капсулы с новыми особями – такими разными и такими прекрасными. С длинными языками, что способны достать через уретру до простаты; с пульсирующими вульвами, способными выдоить семя одной лишь перистальтикой, без единого движения; с плотью мягкой, как масло, что раскрывается в любой точке тела от одного лишь давления головки, принимая в себя…

Твою мать!

Я отступил, ужаснувшись себе самому. Менеджеришка, видимо, истолковал это по-своему. Самодовольно ощерившись, прогундел:

– Рад, что мы поняли друг друга.

И вышел из туалета. А я стоял, будто пыльным мешком пришибленный, не смея пошевелиться. Казалось, если я сделаю хоть шаг; если брюки даже легонько потрутся о головку – то обтрухаюсь как последний спермотоксикозник, нашедший дедовский слипшийся плейбой за шкафом. Вот будет хохма – зайдет кто-то из ПВЗшниц поссать или сунуть какой-нибудь «Самсунг» в лифчик, пока не работает камера – а тут вчерашний «технический специалист» в раковине трусы застирывает. Уверен, Палыч оценит.

Кое-как доковыляв до раковины, я принялся плескать в лицо холодной водой и думать… Да ни о чем. Считай от одного до десяти и обратно – пока эрекция не спала. Подхватив ноутбук, я отправился в серверную – здесь мне делать нечего, я-то знал, что проблема не в камере.

Быстро перенаправив каналы, я вернул туалетную камеру в строй. Даже обидно, что ради пары кликов мышкой пришлось ехать в эту тьмутаракань. С другой стороны – вот он шанс, проверить, свихнулся я или же подцепил каких-нибудь призрачных паразитов, которых можно наблюдать только на цифровом изображении? Впрочем, кажется, сама эта мысль заставляет склониться к первому варианту. Так или иначе, я быстро выкачал все видеозаписи с обеих камер раздевалок на винт, заодно прихватив и туалетные записи. Не знаю, зачем. Спешно попрощавшись с Артемом и стараясь не смотреть ему в лицо, я-таки вызвал такси к проходной. На этот раз «эконом» – а то никакой зарплаты не хватит. Всю дорогу я усиленно старался сосредоточиться на бегущей за окном полосе отбойника – вряд ли мой воспаленный мозг найдет ее сексуальной. Пыльная, лениво извиваясь, она сопровождала машину, проползая под билбордами, проникая в наземные переходы и выныривая снова на другой стороне, похожая на ленточного червя, длинную глисту, опоясывающую город, а набалдашники гаек на стыках можно было сравнить не то с глазками, которых у червей, конечно же нет, не то с присосками, которые пульсировали, втягивали, всасывали…

Да вашу ж мать!

Из такси я вылезал неловко, прикрывая набрякшие спереди брюки сумкой с ноутбуком. С таксистом не попрощался, не до этого. Похоже, придется зарабатывать звездочки чаевыми. Вот и сэкономил на «комфорте», блин!

Дома первым делом я принялся отсматривать записи из раздевалок, благо, материала было немного – камеры я починил едва ли не под конец смены. Что ж, по крайней мере, никакой мистики: похожие друг на друга, как цыплята из одного инкубатора, ПВЗшницы с висящими белыми боками заходили, сбрасывали свои комбезы, сверкая потными телесами, накидывали нехитрое «повседневное» тряпье и заменялись другими. Через час после окончания смены, когда ПВЗшницы закончились, в кадр воровато вплыл менеджеришка. Оглядевшись по сторонам, он открыл один из шкафчиков, выудил оттуда чей-то комбез и так смачно занюхнул его паховую область, что хотя видео и было без звука, я почти услышал свист, с которым его покрытые угрями ноздри втягивали воздух. Вспомнив о сегодняшнем наваждении, я поспешил закрыть видео. Не хватало еще начать возбуждаться на это.

Что же, как бы мне ни хотелось-таки столкнуться с настоящими монстрами, пускай хотя бы цифровыми, все чудовища были порождены исключительно сном разума. Интересно, бывают ли галлюцинации от порнозависимости? Так или иначе, с психикой моей творилось что-то непонятное. Ладно сумка, ладно отбойник, но угри на носу – это уже тянет на патологию. Где-то я читал, что уединенный образ жизни и низкая социализация вполне себе способствуют разнообразным психическим расстройствам. Мог ли я своим «сычеванием» довести себя до психоза? Звучит вполне реалистично. Сколько их таких хикканов, запертых в четырех стенах, потом находили напившихся средства для прочистки труб или погребенных под горами собственного хлама или успевали еще живыми вывезти в дурку, предварительно зафиксировав руки за спиной, чтобы они перестали надрачивать? Критика собственного состояния – вещь ненадежная, особенно, когда некому ее поддержать или опровергнуть. Может, пройти какой-нибудь интернет-тест? Или записаться на онлайн-консультацию к психологу? Или, как минимум, погуглить, не найдутся ли у меня еще какие симптомы.

Многого гугл не дал. Вроде бы, зрительные галлюцинации, тем более такие осмысленные приходят на поздних стадиях, гораздо чаще встречаются слуховые – всякие голоса, странные звуки и прочий необъяснимый шум. Прислушался к ощущениям – ничего похожего, вроде, не было. Интересно, меня одного так вштырило, или у Jellybrain69 есть еще пострадавшие? Открыв его патреон, я поскроллил комментарии, но ничего внятного не нашел. Восхищенные и блюющие эмоджи вперемешку, а также тонна комментариев «deleted by owner». Интересно, что такого понаписали комментаторы, что потом сами решили удалить свои же коммы?

Разумеется, просматривая комментарии, я не мог не насмотреться на картинки. Член стоял колом, и рука сама принялась наминать гениталии. В конце концов, я не выдержал и, даже не подогревая мастурбатор, скатился в свою очередную дофаминовую яму. Не пришлось даже предпринимать усилия или включать фантазию: монстродевочки с картинок будто сами сошли в мою комнату, и их было… больше. Гораздо больше. Я насчитал по меньшей мере семь, и все они, едва появившись перед моим внутренним взором принялись остервенело спариваться. При этом, феминные особи кормили грудью молодняк! Мелкие, но уже вполне сформировавшиеся по женскому типу, они не то пытались высосать матерей досуха, то ли пытались доставить им удовольствие, играя языками с подобием сосков, шерудя друг у друга пальцами в паху, сплетаясь нижними конечностями – ложноножками и педипальпами они одновременно кормились и оплодотворяли друг друга.

Интересно, можно ли испытать визуальный перегруз от собственной фантазии? Что же, перегруз возбуждения я испытал. На этот раз эякуляция вышла вялой, без «взрывов в мозгу», вдобавок яйца заныли, будто после тяжелой работы. Впрочем, так оно и было – обычно я оставляю между сессиями куда более длинные паузы. Нужно отдохнуть. От порно и вообще. Может, даже выйти куда-нибудь, прогуляться, потрогать траву. Там, среди листьев и травинок, течет своя, незаметная насекомая жизнь: муравьиная матка откладывает яйца, спариваются божьи коровки, клещи щелкают челюстями в ожидании мягкой плоти, в которую можно впиться, ввинтиться, всверлиться, всосаться…

Так! Хватит! Так и до дурки недалеко. Да и постоянный стояк уже начинает доставлять неудобства. Моя верная дофаминовая «кирка» приобрела нездоровый воспаленно-розовый оттенок, не за горами и ссадины с кровоподтеками от постоянной дрочки. Эти чертовы картинки что-то сделали со мной. Заразили болезненной гипервозбудимостью, и теперь я готов дрочить хоть на дорожный отбойник, хоть на угри на носу менеджера Артемки.

Нужно было срочно на что-то отвлечься, переключиться. Вот, например, хотя бы на готовку. Когда я последний раз себе что-то готовил? Лет сто назад точно, уж больно удобная эта доставка еды, да и в одного не так накладно получается. Однако, на кухне меня ждало разочарование. Кто же мог подумать, что для готовки нужны продукты? Той версии меня, которая в последний раз заглядывала в холодильник, это в голову явно не приходило. Можно было бы сказать, что в холодильнике повесилась мышь, но это бы означало наличие хоть чего-то съедобного, а на деле же, скорее, подходило выражение «хоть шаром покати». Шара тоже не было. Разве что темнело что-то в отделе для овощей внизу…

– Фу бля!

Трудно сказать, что собой представляло это сферическое нечто «при жизни». Возможно, яблоко или, скорее, помидор. А, может быть, даже мандарин или картофель. Так или иначе, под обильными бляшками плесени определить это не представлялось возможным. Зажав нос, я потянулся рукой, чтобы избавиться от гнилого… чем бы оно там ни было, но стоило коснуться мерзости пальцем, как та лопнула, и темный вонючий сок расплылся лужей по контейнеру.

– Сука!

Все-таки это был помидор. Пальцы погрузились в холодную склизкую не то мякоть, не то жижу, не то… плоть? Странным образом, эта мягкая субстанция показалась мне приятной на ощупь, даже в какой-то степени возбуждающей. Я хотел было вынуть пальцы из склизкой мерзости, но та не отпускала, с чмоканьем тянулась следом, будто всасывала внутрь. Любопытствуя, я оттянул вниз кусок кожуры, и моим глазам предстали извивающиеся, кишащие… нет, не черви. Это было что-то сложнее, изощреннее, похожее не то на головастиков, не то на пиявок… Раньше, чем я осознал, мой организм уже отреагировал. Член устало шевельнулся, будто старый вояка, готовый отдать последний долг родине. И его хотелось бросить на амбразуру, впечатать с чавканьем в проделанное мной в гнилом помидоре отверстие, оросить семенем этих маленьких созданий, похожих на тех, что кормились в моей фантазии минуту назад…

Кормились! Кажется, я начал кое-что понимать. Подавив мерзкий позыв, я вытряхнул овощной контейнер в мусорку и помотал головой. Необходимо отвлечься, подумать о чем-то еще. Пустой холодильник вполне себе тянул на подходящий квест. Надо купить продуктов, да! Когда нормальность трещит по швам, нужно делать что-то обыденное, обычное, что делают нормальные люди. Например, потолкаться с себе подобными в супермаркете. Думаю, здесь заложен некий древний, еще дочеловеческий инстинкт: когда особь чувствует, что с ней творится неладное, она бежит к соплеменникам в надежде, что среди них окажется кто-то способный помочь. Или хотя бы посочувствовать.

Я не пошел в душ – не хватало еще залипнуть на сливное отверстие или возбудиться на унитазный ершик. Да и, в целом, мысли о теплой воде, касающейся кожи уводили в какие-то болезненные дали: горячий пот, текущая смазка, околоплодные воды, в которых созревают все новые и новые монстродевочки.

Одевшись, как попало, и стараясь не концентрироваться на том, как нога проникает в штанину, расправляет ее складки, выходит с той стороны, чтобы снова… Проклятие! Пожалуй, это и правда похоже на болезненное состояние. Как это называется? Сверхценные идеи? Фиксация? Так или иначе, наскоро одевшись, я поспешил выскочить на улицу. Яйца, покрытые подсохшей смазкой, тут же прилипли к джинсам, а воспаленный член болезненно терся о ткань изнутри – на то, чтобы надеть белье, у меня просто не хватило терпения.

Из ближайших супермаркетов в наличии оказалась «Пятерочка» – я вынырнул из двора и уже пересекал проезжую часть, когда засмотрелся на логотип. Белая пятерка самодовольно выпячивала беременное брюхо, напоминая не то раздавленного глиста, не то одну из моих червеподобных пассий. А если брюхо беременное, значит, кто-то ей когда-то засадил. Мой мозг вновь наполнился болезненными мыслями о том, кто, как и в каких позах овладевал этой цифрой, как какая-нибудь угловатая четверка и змееподобная тройка с двух концов всверливались внутрь несчастной цифры, и их органеллы встречались глубоко в внутренностях пятерки, переплетались узлом и заливали нутро густым тягучим семенем…

– Солевой чтоль? – донеслось до меня откуда-то из другой реальности. Водитель посигналил еще раз, так, что уши заложило.

Я одними губами пробормотал извинение и поспешил покинуть проезжую часть. Водила, будто в отместку или желая наверстать потерянное из-за меня время, резко стартанул с места, обдав вонью паленых шин.

«Черт! Этак и помереть недолго!»

Уткнув взгляд в асфальт в надежде не найти на нем ничего, провоцирующего поток грязных мыслей – парадоксально, не правда ли? – я поспешил ко входу в магазин. Удавалось почти не отвлекаться, если не считать растоптанных блямб жвачки, которые раньше были у кого-то во рту, прыгали с зуба на зуб, катались по мягкому языку, который, возможно, щекотал чью-то уздечку…

Да кончится это когда-нибудь или нет?

Вбежав в «Пятерочку», я застыл у полки с макаронами и попытался привести мысли в порядок. Уж не знаю, существует ли что-то более асексуальное, чем макароны «Макфа», но, кажется, сработало. Отвратительное ощущение, надо признать. Не то чтобы мы всегда хозяева своим мыслям; зачастую мозг катается по нашим внутричерепным американским горкам какими-то своими маршрутами, и нам приходится носиться за ним, подобно родителю за едва научившимся ходить спиногрызом, чтобы тот не вписался лбом в стену. Но тут я не просто не мог удержать поток, а просто даже не успевал за кавалькадой скользящих, сношающихся и чавкающих образов, и сам ощущал себя пассажиром на американских горках. Хуже всего – я не был уверен, что доживу до конца поездки.

В корзину летело что попало – в основном, те предметы, которые не вызывали у меня никаких ассоциаций. Что было совсем непросто: даже грязная, покрытая землей свекла при должной фантазии напоминала набухшую от молока грудь с длинным ветвистым соском. А фантазия моя кому-то крепко задолжала.

Я потянулся за пачкой гречки, но замер на полпути. Прозрачное окошко в картонной упаковке открывало вид на множество мелких коричневых зерен. Обычная гречка. Примитивный гарнир с элементом встроенной дисциплины: не помоешь посуду сразу после – будешь отдирать налипшее битый час. Но зерна лежали так плотно, так ровно, так тесно прижимались друг к другу за тонкой пленкой, что напоминали кладку икры под полупрозрачной оболочкой. Достаточно было слегка надавить пальцем, и пленка промялась, зерна под ней шевельнулись, будто откликнулись на прикосновение. Откликнулись с готовностью. Я отдернул руку.

Какая-то бабка с подозрением покосилась на меня, я же в свою очередь поспешил отвести взгляд: не хватало еще найти в ней что-то сексуальное. В итоге в корзину легли какие-то спагетти, прямые как палки, потому что даже мой свихнувшийся мозг, видимо, счел их слишком прямолинейными для эротического переосмысления. По крайней мере в неприготовленном виде. Молочный отдел я обошел по кривой дуге вместе с мясным. По итогу, брать оказалось нечего. Медвежонок «Барни» нахально подмигнул мне с упаковки, и мой мозг, теперь строго подчиняющийся «правилу 34» подкинул очередную картинку.

Не знаю, как далеко бы меня завели эти гастрономические фантазии, но тут, к счастью, завибрировал телефон. Измочаленный член откликнулся раздражением на активность в области паха, и я поспешил достать гаджет из кармана. Звонил Палыч:

– Да?

– Здорово, дрочила! – раздалось из трубки. Я даже отнял телефон от уха и посмотрел – верно ли я узнал звонящего. Нет, никакой ошибки не было – звонил начальник.

– Валерий Палыч?

– Я уже сорок лет Валерий Палыч. Значит так, Андрей, я не буду рассусоливать, ты, думаю, и сам все понимаешь. Заявление на столе в отделе кадров, трудовая книжка там же. Потрудись подъехать-подписать.

Мир подкатил к горлу и перевернулся. Только этого не хватало. Нервная судорога бросилась в ноги, я оставил корзину и, не глядя, пошел куда-то по залу.

– Валерий Павлович, давайте как-то конструктивно. Я не совсем понимаю, в чем я…

– Хорош камедь ломать. Все ты понимаешь. Или ты думаешь, твои махинации никто не спалит?

– Да какие махинации? – от возмущения я так гаркнул, что давешняя бабка, которую я отвадил от гречки, подскочила на месте и перекрестилась.

– Камеру в туалет женский кто врезал? Тебе что, в интернете порнухи мало?

«Вы даже не представляете, насколько.» – подумалось мне. Из слова «порнуха» тут же полились в голову образы шлепающей друг по другу плоти, жемчужных капель, болтающихся грудей, но сейчас я был сконцентрирован на другом.

– Так вы же меня сами отправили ее чинить! Я ж из-за нее второй раз на этот чертов склад и ездил! А ставил ее не я, а менеджер этот, как его…

– Артем его. И я перед этим Артемом, как идиот, тебя отмазывал, мол, ты случайно в женскую раздевалку завалился, и вообще ты не такой. А на следующий день этот же Артем мне присылает логи твоей активности на серверах, где даже тупому понятно, что ты записи с камер выкачал – из той самой раздевалки и туалета. Будешь отпираться? А?

Отпираться я был не готов. Честно говоря, я сейчас не был готов ни к чему, кроме как… Член снова стоял колом, посылая болезненные волны вверх к животу, а глаза мои вперились в аквариум с живыми карпами, к которому меня вынесли мои глупые ноги. Я сжал зубы, пытаясь подавить накатывающую волну болезненного возбуждения, но не мог оторвать глаз от этих лениво шлепающих губ, раскрывающихся ртов, всасывающих воду; от тесноты мутного аквариума, заставляющего обреченных рыбин тереться чешуей, будто…

– Ну? Чего молчишь? Нечего сказать? Андрей, ты тут?

Нет. Я был не здесь. Я был заперт внутри своего мозга, и изо всех сил, будто подводник на субмарине с пробоиной спешно задраивал мысленные люки, прежде чем поток мутной воды из аквариума хлынет внутрь и затопит мое сознание волнами спаривающихся, сношающихся, копулирующих образов.

– Что, нечего сказать? Думал, один такой умный? Ан-нет, гляди-ка, и на старуху бывает проруха…

Торпеда, запущенная Валерием Палычем, снесла все переборки и люки. Перед внутренним взором непрошенной пробоиной встала старухина «проруха»: отороченная седым волосом, обвисшая, побуревшая, будто куски хамона, перележавшего на солнце, с темным тоннелем высохшей слизистой. Этого оказалось достаточно, чтобы моя измученная за последние дни простата высудорожила несколько вялых сокращений, и я выдал очередную порцию генного материала прямо в джинсы.

Я положил трубку. Карпы как будто насмехались над моим конфузом, а мне только и оставалось, что стыдливо поправлять белье, спрятавшись за полкой с консервами. Какого черта? Что со мной происходит? Что это? Возвращение пубертата? Или, скорее, какой-то психосоматический психоз. Интересно, им можно было заразиться? От того же менеджеришки-Артема. Хотя, кажется, симптомы появились раньше, но не могут служить этому причиной обычные интернетные картинки?

Из торгового зала я попытался выйти без покупок, но не тут-то было.

– Молодой человек, а что это у вас там? – окликнула меня кассирша.

«Член!» – хотелось мне заорать в ответ. Видимо, внимание привлекла моя странная походка – я старался шагать так, чтобы не касаться измочаленным членом грубой ткани, что было, мягко говоря, ощущением не из приятных.

– Ногу свело.

– Ага, знаем мы ваше «ногу свело»! – мордатая кассирша затрясла зобом, похожим на копию одной из ее грудей, только лишенную соска. А, хотя, если бы сместить на пару сантиметров ту бородавку… Нет! Нет! Не думать о сосках кассирши! – Палосич! Палосич! Тут у молодого человека воспаление хитрости.

Тучный, фигурой и маленьким личиком напоминающий сивуча, охранник неторопливо отложил смартфон и направился ко мне. Не удивлюсь, если с кассиршей его связывают родственные связи. Или не родственные – вон, как он ей подмигнул. Тут же перед глазами возникла невнятная картина, больше всего похожая на танец двух пельменей в кипятке. Не думать о сексе кассирши с охранником!

– Сам достанешь или осмотреть? – поинтересовался тот.

– Слушай, мужик, попустись, а! Я ничего не брал. – включил я бычку в надежде, что страж супермаркета отступит. Но то ли голос у меня был слишком неуверенный и разомлевший, то ли одет я был «как черт», но охранника я не впечатлил.

– Сам попустись. Или мне ментов кликнуть? Щас осмотрю и гуляй на все четыре…

И, не дожидаясь моего согласия, охранник принялся неловко хлопать меня по бокам. При каждом движении его сиськи – ничуть не меньше, чем у кассирши – подпрыгивали и тряслись.

«Только не это!» – взмолился я, успел уже подумать и о гинекомастии, и о мужском раке груди, и о воспалении грудных желез, но охранник все же успел случайно коснуться моего из последних сил набухающего хозяйства.

– Фу, бля, ты что, из этих?

Он отшатнулся и принялся отряхивать руки и вытирать их о рубашку – как раз в районе груди; этакая пародия на порномоделей, натирающих сиськи маслом – будто я его чем-то испачкал. Хотя вообще-то мог…

– А ну вали отсюда, чтоб больше не видел. Нинок, ты видала? Потереться об меня хотел… Фу, блядь! Есть у тебя антисептик?

– Не трогай меня, зашкварный! – шутливо заверещала кассирша, отшатываясь. Наблюдать за продолжением их флирта я не стал и поспешил восвояси, проклиная себя, что не надел какие-нибудь спортивки, треники или даже платье – что угодно, лишь бы ткань помягче.

Изнывая от липкого стыда и липких же джинс, я добрался до дома. Едва переступив порог, стащил с себя одежду и вбежал в душ. Воду включил исключительно холодную. Нужно подумать. Осознать, разобраться, понять. Я закрыл глаза – кругом было слишком много возбуждающих объектов: белая эмаль ванной, напоминающая кожу той похожей на личинку твари; ротовой диск сливного отверстия; кокосовый гель для душа, похожий на семя. Но и закрытые глаза не спасали. Создания, поселившиеся в моем мозгу будто только и ждали, когда я потеряю бдительность. Встали перед глазами и принялись остервенело сношаться. Сколько их было? С десяток точно. Перламутровые самки извивались под антрацитовыми женоподобными самцами; громадные торчащие яйцеклады пронзали плоть, открывая все новые и новые влагалища. А под их ногами ползали, стараясь подражать родителям, еще десятки новых зачаточных особей, но все уже с подобиями грудей, бедер и разверстых маток…

Огромных усилий стоило не ухнуть в эту фантазию, не утонуть в ней. Еле-еле мне удавалось выдавливать из себя хоть какие-то рациональные мысли. Все началось с Jellybrain69. Это он виноват. И если кто-то знает, что с этим делать, так это чертов художник.

Прежде чем сесть за комп, пришлось покопаться в настройках браузера, чтобы отключить подгрузку изображений, иначе мне не грозило продвинуться дальше стартовой страницы. В нынешнем состоянии ума даже капча с пешеходными переходами представляла опасность; черт возьми, даже безобидный символ собачки начинал пульсировать, подобно напряженному сфинктеру, стоило сосредоточить на нем внимание. Так или иначе, толку от моих сообщений в личку «Медузомозгу» не было никакого. Сообщения оставались без ответа. Может, он заходит в аккаунт раз в день, или раз в неделю. Других способов связи с художником не нашлось. Настораживало и то, что последний пост был выложен без малого два года назад. Тут я что-то заподозрил и принялся гуглить.

Приблизительно спустя пару часов поисков на Реддитах, чтения комментов на rule-34 и имиджбордах – все это, конечно, без каких-либо изображений, иначе бы НСФВ-контент выжрал бы мне последние мозги – удалось накопать хоть что-то. Голову я остужал глотками ромашкового чая со льдом – сколько смог наковырять в морозилке. Настоящего имени Jellybrain69 никто не знал, да и вряд ли оно бы мне помогло. Из обрывочных фактов мне кое-как удалось воссоздать картину: «Медузомозг» оказался… смешно сказать – австрийским художником. Нет, не тем. Так или иначе, по результатам весьма халтурного деанона выяснилось, что работал он кем-то вроде экспозиционного дизайнера в Венском музее естественной истории. И, что рисовать своих монстродевочек он начал много и внезапно, иногда выдавая за день по пять-шесть артов. Казалось, сработал какой-то триггер, что-то нажало на спусковой крючок, и я, найдя дату первой публикации арта свел все линии воедино.

Пришлось включить отображение картинок, чтобы убедиться. Да, вот она! Венера Виллендорфская! Жирная, грудастая бабища без лица, зато с огромными обвисшими грудями и набухшей выраженной вульвой. Здесь, пожалуй, не нужно было даже ничего воображать – хотелось лишь забраться в нее целиком, залить семенем эти известняковые изгибы, оплодотворять, копулировать, вонзаться в внутренности, израсходовать себя целиком – извести весь организм на жидкую белесую икру. Но разве этой статуэтке не гребаные тридцать тысяч лет? Разве сотни туристов ежедневно не пялятся через стекло на древнюю каменную бабищу? Кое-как я заставил свой забитый пошлятиной, порнухой, еблей, копуляцией, спариванием, чавканьем, прониканием, вонзанием, фрикциями мозг сопоставить три элемента: дату первой публикации артов Jellybrain69, его профессию и дату выездной выставки в Ватикане. Минутка гугления и – вуаля! (Даже само слово «вуаля» почему-то напомнило мне о мягких полупрозрачных вуалях половых губ) Разумеется, музей не стал бы рисковать ценным экспонатом, все равно ведь никто не читает таблички в музеях, иначе бы заметили напечатанное мелким шрифтом в самом низу – «replica». Венера Виллендорфская никогда не выставлялась в общем зале, и доступ к ней имели лишь археологи, ученые и музейные работники, одним из которых, видимо и являлся Jellybrain69. И по всему выходит, что для изготовления рекламных материалов к выставке – всяких логотипов, плакатов, листовок, сайта и прочего визуального мусора – его допустили к работе с оригиналом! Когда я осознал, как далеко и глубоко лежат корни этой дряни, мне даже стало жарко, несмотря на ледяной чай.

На этом судьба Jellybrain69 обрывается. Настоящего имени мне раскопать так и не удалось. Усиленный платными ИИ гуглеж тоже принес совсем немного: вроде как некий сотрудник Венского музея естественной истории попал в аварию при странных обстоятельствах и схлопотал инвалидность. По дате последней публикации это вполне совпадало с уходом «Медузомозга» в оффлайн. Что же с ним произошло? Сдрочил руки в кровь? Сунул хер в неожиданно возбудившую его мясорубку? Или стал инвалидом по состоянию ума?

И тут мне стало действительно страшно. В голове шумело, кишело, обитало – я это чувствовал почти физически; хотелось до кровавых корок расцарапать голову. А еще лучше – тереться ею об стены, как собака трется жопой об асфальт из-за вызванной глистами чесотки в анусе. Нет! Не думать об анусах! Нет, не думать о «тереться». Я расфокусировал зрение, отпил чаю и уставился на стол, пытаясь унять очередной поток мыслей. На месте стакана расплылось влажное кольцо. Обычный след чая. Конденсат, или капля, неважно. Но этот круг в свою очередь затягивал мое внимание в себя; несколько пылинок прилипли к краям, будто маленькие светлые яйца к стенкам выводковой камеры. Я смотрел на него и чувствовал, как по позвоночнику пробегает дрожь. Теперь даже это…?

Я резко провел ладонью по столу, размазывая чайное кольцо в бесформенную мокрую кляксу. Вот. Нет круга — нет выводковой камеры. Нет выводковой камеры — нет капсул. Нет капсул — нет личинок. Нет личинок — нет этой мерзкой, бесконечно разветвляющейся логики, согласно которой любой предмет на свете, любую мысль можно было назначить сексуальным объектом. Всего лишь вода на столе.

Но мокрая клякса оказалась хуже. Вода расползлась по древесной текстуре тонкими языками, раздвинула развратно свои ложноножки, будто приглашая меня разбавить прозрачную жидкость своею непрозрачной.

Вот, что это такое! Ментальный гельминтоз. В детстве мы шутили про тех, кто постоянно хочет жрать, мол, «глисты завелись», а теперь глисты у меня, и голод меня мучает отнюдь не гастрономический. Я готов был трахать что угодно. Возбуждаться на что угодно – хоть даже на щель меж створок шкафа, теперь напоминавшие мне половые губы, хоть на собственные пальцы, казавшиеся мне теперь сочленениями яйцекладов.

Я простонал вслух:

– Нет!

Но «нет» тоже оказалось подходящей ассоциацией. Ведь слово «нет» – ни что иное, как лингвистический сфинктер, слово-сокращение, которое сжимается, чтобы не пропустить ничего через себя. Но если лизнуть, добавить смазки и как следует надавить…

Это теперь моя жизнь? Жизнь, что зарождается в самой глубине сладкого, гладкого, влажного влагалища, куда вонзаются, вторгаются, впиваются… Пожалуйста! Я очень хотел это остановить. Остановить любой ценой. Даже малодушно подумал о самоубийстве. Смешно. Неужели я додрочился до того, что готов покончить с собой? Покончить. Кончить. Кончить внутрь, чтобы мое семя проникло в тянущиеся через все тело опаловой особи фаллопиевы трубы, и сперматозоиды вонзились, проникли в яйцеклетки и трахали их своими маленькими вытянутыми головками… Да, головками…

С каждой секундой мне становилось все хуже. Даже буква «ж» в мысленном слове хуже манила меня, жаждала вторжения какой-нибудь другой вытянутой буквы. В отчаянии я рухнул на пол, закрыл глаза, но вместо темноты…

На этот раз это были не отдельные увлеченные друг другом особи, нет, это была вся колония целиком. На первый взгляд она походила на космос; бесконечно спаривающийся сам с собой космос: ротовые диски звезд, сфинктеры черных дыр, протуберанцы яйцекладов, созвездия из гроздей яиц, туманности выпущенного семени и кометы мельтешащего молодняка, что, подражая старшим, исполняли свои сладострастные танцы, и на фоне всего этого — влажные, кровоточащие квазары маток, выплевывающие из себя все новых и новых особей в те самые секунды, пока антрацитовые самцы вторгались в их глубины. Личиночные капсулы набухали, лопались, выпускали юных монстродевочек, и те тут же начинали кормиться от плодородно обвисших молочных грудей, проникать ложноножками в дрожащие складки, сливая питание, размножение и удовольствие в один бесконечный процесс, для которого в человеческом языке не было слова более подходящего, чем ничего не значащее и ничего не описывающее жалкое — «секс».

— Хватит! — простонал я.

И слово «хватит» тоже распалось на мерзкие составляющие.

«Х» раздвинуло ноги во все стороны.

«В» набухло двумя мягкими грудями.

«А» стало неестественной вульвой с отверстым, почти вывернутым наизнанку центром.

«Т» вонзилось.

«И» соблазнительно выгнулось, отклячив зад в самый верх.

«Т» снова вонзилось.

Когда из влажного чавкающего кошмара меня вырвал вдруг проснувшийся телефон, я не смог различить имя звонящего – буквы накладывались друг на друга, вонзались и проглатывали, так что я не стал брать трубку. Я сдался и приложил вибрирующий гаджет к уздечке пускай висящего, но все же набухшего члена.

***

Извините. Извините. Извините. Меня хватило ненадолго. Его хватило ненадолго. Артем, этот дрочила-менеджеришка, конечно же, открыл архив, когда я написал ему:

«Есть компроматец на тебя, глянешь?»

У меня было время изучить вопрос. Совсем мало времени. Уверен, этот бедняга уже стер себя в кровь об комбинезоны ПВЗшниц. Его заражение дало мне буквально пару часов, чтобы перенестись из влажных вечно совокупляющихся чертогов монстродевочек обратно в свою заляпанную высохшим семенем и смазкой комнату, дотянуться до компьютера и написать этот текст. Извините меня еще раз. Времени остается совсем немного, и она уже ждет за моей спиной. Я чувствую тяжесть ее бедер и едва заметный солоноватый аромат того, что находится между ними…

Я должен объясниться. Возможно, вам это поможет, хотя бы ненадолго. Еще раз извините. Извинение — социальная смазка, тонкий слой приличия, которым люди смазывают свое беспардонное вторжение, чтобы… Очень сложно концентрироваться, но я попытаюсь. Осталось совсем немного. В этом нет никакой мистики, не бойтесь, скорее наука. Меметика, как у Докинза. Мемы желают жить, желают обитать в наших мозгах и размножаться, спариваться, копулировать, кончать друг в друга, и эта форма оказалась весьма… инвазивной. Паразитической. Мем — это организм без тела. Единица размножения, которой не нужны яички, матки, трущиеся гениталии, пот, сперма, слюна, запах, трение кожи. Все это — архаика. Задумывались ли вы, зачем человеку такая огромная голова? Настолько огромная, что при родах может разорвать влагалище, мягкое, сладкое, глубокое влагалище, и убить новорожденного вместе с матерью. Но мемы заставили нас эволюционировать именно в этом направлении; под их влиянием мы выбирали партнеров наиболее подходящих для вынашивания не детей – но мемов, и ставили их раком, жестко драли, перераспределяли им внутренности и кончали внутрь, в самую глубь…

Потерпите. Осталось совсем чуть-чуть. Большого труда мне стоило написать для вас интересную историю, еще большего – не скатиться в описание, ебли, секса, копуляции, изнасилований, проникновений, ебли, ебли, ебли, ебли… Проклятие! Жаль, я не умею рисовать. Так или иначе, они теперь с вами, и еще раз извините, простите меня за это. Но мне нужна была эта ясность сознания, чтобы спастись и закончить это безумие. Пирамидоголовая уже ждет, так что сейчас я отправлю этот рассказ одному знакомому писателю и попрошу его разместить, не читая. Надеюсь, он доверяет мне в достаточной степени, чтобы послушаться моего совета, иначе и его голова превратится в ферму для меметических глистов. Вот, что делал Jellybrain69 – терся жопой об асфальт, пытаясь унять чесотку. И вот, что я делаю сейчас. И это же – единственное, что можете сделать вы: передать дальше. Нарисуйте, вылепите из глины, напишите и передайте, перелейте, переебите – пусть часть особей покинет вашу голову и поселится в чужой, только так вы сохраните достаточную ясность сознания, чтобы закончить это навсегда.

Извините. Она уже толкает меня под локоть. Времени мало. Я уже перетянул гениталии тугим жгутом, чтобы не истечь кровью. Ее ржавый клинок уже занесен, и я жду его взмаха, как последней кровавой эякуляции, и семя мое вперемешку с кровью оросит ее стопы. Надеюсь, хотя бы после этого меня отпустит. А если нет… Что ж, достаточно просто снять жгут. Вы прочтете этот рассказ, заразитесь и будете заражать дальше, не зная, как спастись. А я отправлюсь туда, где меня ждут все мои монстродевочки…

Ажур лениво окинул взглядом кровать. На смятой простыне алели пятна крови. «Придется выбросить», — подумалось ему.

Слушая льющийся из ванной шум воды, он рассеянно прокручивал в голове события последних дней. Все почему-то было так невовремя.

Эта чертова проверка на мусороперерабатывающем заводе отняла у него последние силы и средства — пришлось вложить собственные деньги, чтобы заткнуть некоторых особенно принципиальных чинуш.

Напряжение требовало выхода, но та, с кем Игорь привык расслабляться, сбежала пару месяцев назад, спешно побросав вещички в чемодан и хлопнув дверью так, что в подъезде посыпалась штукатурка. Привычный скандал на тему «нового уровня отношений» сам вышел на новый уровень и закончился расставанием. Ленка всегда рассчитывала на что-то большее, нежели просто ежевечерние потрахушки и посиделки с вином перед телевизором — бывшая Ажура мечтала о семье и обязательно о двух прелестных детишках. Журина же выворачивало при одной мысли о сопливом, обосранном создании, живущем с ним под одной крышей.

Если бы не вынужденный целибат, Игорь никогда бы не полез в эту клоаку под названием «Онлайн-знакомства». От разного рода маргиналов, проституток, мамаш с прицепом в поисках теплого гнездышка рябило в глазах. Наверное, поэтому он и обратил внимание на неуместно скромно оформленный профиль Лили. Неказистая девчушка забито улыбалась с фотографии. Интересы, цель знакомства, графа «О себе» — ничего не заполнено. Ажур бы ни за что не клюнул на такую второсортную телку, если бы не отчаяние и не ищущая выхода похоть, распирающие его изнутри. Он написал шаблонное «Привет, познакомимся?», не слишком морочась, словно бросал бутылку с запиской в море. Курсор уже двигался к следующей вкладке, на которой его ждала сорокалетняя разведенка, когда Лиля написала ответ.

Добазарился Игорь быстро. Даже слишком. Он, конечно, не сомневался, что все будет в ажуре и потрахаться он себе, как и всегда, организует, но на этот раз все произошло как-то совсем стремительно. Несколько односложных ответов, ничего не значащие фразы и затухающий диалог не намекали на продолжение, поэтому Журин просто написал: «Как насчет встретиться, выпить вина, посмотреть фильм?» — ни на что особенно не надеясь. Каково же было его удивление, когда девчонка, вопреки ожиданиям, не кобенясь и не юля, просто согласилась на встречу.

В кафе она себя вела, конечно, как отбитая. Нацепила на себя, похоже, все лучшее, что нашла в шкафу — вечернее платье в пайетках, красная сумка, какие-то сапоги на невероятных каблуках. Накрасилась тоже как на бал-маскарад — стрелки уходили под залитые лаком до хруста черные локоны, губы казались кроваво-красным пятном на бледной коже.

Лиля избегала смотреть Журину в глаза, была какая-то дерганая, нервная. Когда он увидел, как та ест пасту «карбонара» ложкой, будто кашу, чуть не сгорел со стыда. Разговор не клеился: оказалось, что «овечка» отвечает односложно не только в сети, но и в офлайне. Впрочем, вскоре дурочка окосела буквально с пары бокалов вина, и ее прорвало. Слушая вполуха ее жалобы на излишне строгую семью, какой-то дебильный «путь» и «Великий Цикл», Ажур плотоядно облизывал взглядом ее стройную талию, тонкую белую шею и корявенькие ножки «иксиком», упакованные в черный нейлон. «Телочка на троечку!» — думал он в тоскливом предвкушении.

В постели Лиля не подтвердила поговорку о тихом омуте и чертях. Раздевалась сама, стыдливо прикрываясь, будто в общественной бане. Легла на кровать, сложив руки на груди, точно в гроб — бледная, как привидение. Черные волосы на лобке и кроваво-красные губы — единственные яркие пятна на фаянсово-белом теле. Во время секса девчонка стонала и изворачивалась, как будто от боли, шепча какую-то белиберду навроде: «Матушка Морена-заступница, помоги-защити…» Пришлось зажать дурочке рот — сбивался весь настрой. С презервативом Ажур провернул старый трюк: надел и сдернул перед тем, как войти. Безопасность безопасностью, но ощущения все же не те. Резинка испортила бы впечатление от вечера окончательно и бесповоротно. Тем более не похоже, чтобы Лиля могла его чем-то «наградить». На случай всяких непредвиденных обстоятельств он скормит ей таблетку-другую «Постинора» из домашней аптечки.

Сейчас, когда Лиля отправилась после соития в душ, он понял, что партнеров у нее до Ажура не было вовсе. Кровавое пятно посреди простыни оказалось последним кусочком пазла, дополнившим картину зажатости и неуверенности девчонки.

«Дурочка какая! Кто же в интернете партнера на первый раз ищет?» — безразлично подумал Игорь. А может, это просто он такой неотразимый? Оглядев свое накачанное, покрытое капельками пота тело, он довольно хмыкнул. Теперь нужно как-то эту девчонку пограмотнее слить. Конечно, проблем добавляло то, что она — девственница. Ну, была полчаса назад. «Теперь пристанет как банный лист!» — поморщился Ажур. Надо бы ее как-то похитрее развести. Наплести что-нибудь про тяжелую болезнь или отъезд куда-нибудь на Север.

«Точно! — порадовался он своей находчивости. — Скажу, что валю в Норильск курировать открытие нового завода!»

Девчушка, конечно, может быть, еще позвонит пару раз, потреплет нервы, даже, чем черт не шутит, подежурит у подъезда, но потом сдастся. «Надо ей только Постинор скормить — дабы не плодить бастардов».

— Телочка на троечку, — довольно усмехнулся Ажур, подбирая с пола свои трусы. Посмотрел туда, где валялось разбросанное девчачье белье: покрытый зелеными горошинами лифчик, трусики с изображением дебильно-жизнерадостного плюшевого медведя. «Какой же она все-таки еще ребенок!»

Вскоре дверь в ванную открылась. Игорь услышал, как босые ноги прошлепали на кухню. Следом раздался голос:

— Извини, пожалуйста… Мы можем поговорить?

«Так… началось…» Натянув джинсы, Ажур отправился на зов.

От Лили пахло свежестью и мужским гелем для душа. Она вышла из ванной в его любимом халате.

— Я внимательно тебя слушаю! — снисходительно усмехнувшись, отрапортовал Ажур.

Лиля спешно подобрала болтающиеся края пояса халата, завязала их и, стыдливо скрестив ноги, застыла у кухонного стола. В руках у нее была красная безвкусная сумочка.

Запустив руку внутрь, Лиля достала оттуда книжицу в черной обложке, стилизованной под кожу.

— Посмотри, пожалуйста, — сказала она и, открыв паспорт, ткнула пальчиком с коротким обгрызенным ногтем туда, где была указана дата рождения.

Бросив небрежный взгляд на алую страничку, Ажур наспех облизал пересохшие губы, сглотнул ком, подкативший к горлу: Лиле Самойловой месяц назад исполнилось пятнадцать лет. Лишь сейчас разрозненные тревожные звоночки сложились в оглушительный, панический набат. На все эти сигналы стоило бы обратить внимание гораздо раньше.

— И?

— Ну… кхм… — Лиля уселась на стул. Края банного халата обнажили ее колени, правая рука, державшая паспорт, слегка дрожала.

— Ну говори, раз начала! — Ажур отошел подальше к плите. Что последует дальше, он уже предполагал.

— Знаете, мне самой очень неловко… — Пожевав губами, Лиля спрятала паспорт обратно в сумку. — Вы же сами знаете… Мне восемнадцати нет… и…

— Стопэ, ты это сейчас к чему? — протянул Ажур, не желая осознавать происходящее с ним.

— Ну, мы же… — Лиля зажато кивнула в сторону спальни. — Вы ведь… ну… вот, после того, что было… Мне просто деньги нужны… Я вам зла не желаю…

«Вот же тварь!» — зло подумал Журин.

— И сколько? — Ему удалось сохранить лицо. Ажур задал этот вопрос с чинным интересом, будто речь сейчас шла не о шантаже, а о деловой сделке. На прошлой неделе пришлось заплатить хороший откат чиновнику из городской управы, чтобы тот закрыл глаза на неизбежные на любом предприятии нарушения. Можно сказать, что Ажур был сейчас на мели. Спокойствие давалось ему нелегко.

— Триста… тысяч. — Лилин голос дрожал.

— Долларов? — Игорь все еще надеялся, что чудовищный, пугающий диалог обернется глупой, несмешной шуткой.

— Рублей, — почти шепотом сказала Лилия, не зная, куда девать глаза. Было видно, что и ей шантаж дается нелегко.

— Ну-у-у… Нехило. Знаешь, свободных денег у меня на руках сейчас нет, все лежит на счетах. — В нем закипала злость, шипела и скворчала изнутри, норовила выбраться из котла в виде густой черной пены. Прежняя невозмутимость после озвученной суммы давалась Журину с трудом. В голове его роились мысли, напрыгивая друг на друга. Изворотливый разум Игоря, как всегда, искал выход. — Слушай, у меня сейчас наличкой столько нет. Давай вот как поступим: ты сейчас запишешь мой номер телефона, поедешь домой, а как только у меня появятся деньги, я пришлю тебе их онлайн-переводом на карту. Идет?

— Нет! — неожиданно твердо сказала Лиля. — Деньги мне нужны сейчас, извините. Иначе я позвоню в полицию!

«Ах ты маленькая… За вот это вот самое — триста штук? Облезнешь!» — подумал Игорь, скрипя зубами.

— Ладно, иди одевайся, сейчас поскребу по сусекам.

Лиля вернулась в комнату, а Журин остался на кухне. Дрожащей рукой он нацедил себе полный стакан бурбона и залпом его опрокинул. Девчонка его взбесила. Черный зверь злобы царапал когтями, пускал в лицо душную пыль. Глаза случайно скользнули по красной сумочке из искусственной кожи, оставленной сучкой на кухонном столе. Впереди забрезжила надежда — может, удастся хоть что-то выяснить. Времени оставалось мало, нужно действовать быстро. В сумке лежала дешевая китайская косметика, купленная явно в переходе, и какие-то заношенные и уродливые, явно домашние, шмотки — похоже, мамка с папкой не знают, где и с кем та шляется.

Паспорт оказался во внутреннем кармане. Открывая вновь эти кроваво-алые страницы, Игорь заметил иконку, выпавшую из-под обложки. Изображенного на ней святого Ажур никогда не видел ни в книгах, ни на церковных иконостасах. Жутковатый приземистый бородач с широкой трещиной, рассекавшей верхнюю губу и нос надвое, с укором пялил черные лягушачьи глаза прямо на Журина. Под изображением змеились стилизованные под старославянскую вязь буквы: «Наволод Извечный, реки Смородины покоритель». Рот Игоря наполнился кислой слюной. Нарисованный в этом архаичном иконописном стиле уродец внушал тревогу. Журина передернуло. Он поспешил вернуть картонку на место и вернулся к изучению паспорта. «Ивантеевка, значит… улица Хлебозаводская… та-а-ак… ясно». Нашелся и старый кнопочный телефон. В записной книжке были только номера родителей и какой-то Анисьи Федоровны.

«Мда… особо не разгуляешься. И зацепиться не за что!»

Ажур поспешил вернуть найденное обратно в сумку, с трудом подавляя волнение и ярость. Он открыл кухонный кран, набрал в ладони холодной воды и плеснул в лицо.

«Действовать надо быстро!» — мысленно повторил он, имея в виду уже совсем другое. В этот момент его воспаленное воображение проигрывало ночной кошмар, грозивший обернуться реальностью: Лиля угрожает ему судом, а стервятники-журналисты позорят его на всю страну. Стучит деревянный молоток по кафедре, с лязгом закрывается дверь камеры, и синие от татуировок уголовники готовятся его «прописать». Что делают с насильниками в тюрьме, Ажур хорошо себе представлял. Откуда-то из глубин сознания вздымалось нечто темное, выискивая путь к рассудку, чтобы затмить глаза кровавой пеленой и заполнить легкие звериным ревом. Оно расползалось по телу, почти добралось до его рук, змеилось и заполняло собой все уязвимые трещины в его организме.

«Она все расскажет, она лишит тебя всего, чего ты так долго добивался, сломает жизнь. Этим сукам нужны только деньги! На одной сумме она не остановится, войдет во вкус…»

— Она блефует, это же понятно! Зассыт она, не посмеет! До суда ничего не дойдет! Ничего не будет, — шепотом спорил Игорь с тихим вкрадчивым голоском у себя в голове, уже заранее признав поражение.

«Не зассыт… Ты же сам это прекрасно понимаешь. Ты боишься себе в этом признаться. Все будет именно так. Сожри или будь сожран. Третьего не дано. Тебе придется принять эту пилюлю, чем быстрее, тем лучше».

— Игорь, извините, пожалуйста, можно вас? — Голос Лили шел из спальни, противный, писклявый, будто сотканный из мартовского дождя и подтаявшего черного снега. Одним словом, слякоть. Мерзость.

— Моя сумка осталась на кухне. — Снова ее голос провернулся в голове Ажура, как острая ледышка. — Вы… принесете деньги?

— Ага. Сейчас. Погоди. — Решение было принято.

«Нужно поскорее с этим заканчивать!» Ажур отыскал на кухне прочный пакет, напихал туда бумажных салфеток, прихватил с собой и ее сумку.

— Борзоты тебе не занимать! — откликнулся Ажур.

Он явился в спальню и бросил сумку на пол. В руке висел пакет с бутафорией; салфетки заметно оттягивали днище, увеличивая его в объеме.

Она сидела на краю кровати в своем лоховском платье и грызла ногти. Лицемерная дрянь робко улыбнулась при виде пакета.

— А за каким тебе столько капусты, а, Лолита? — сказал он, оттопыривая края пакета и дожидаясь момента, когда Лиля склонит голову, чтобы посмотреть содержимое.

— Мне… Не могу больше жить с родителями. У меня свои планы на жизнь.

«Бегляночка! Это будет даже проще!»

— Но это же… — Она не успела договорить. Ажур набросил пакет ей на голову, пачки бумажных салфеток посыпались на пол. Полиэтилен плотно облепил изумленное девчачье лицо.

— Вот так, сучка! Во-о-о-т та-а-ак!

Лиля с усилием взбрыкнула, пытаясь стянуть пакет с головы, сучила и брыкалась ногами. Ажуру приходилось плотно прижимать пакет к ее голове, чтобы та не выскользнула. Девчонка задергалась яростнее, из облепленного полиэтиленом рта вырвался надсадный стон. Лиля пыталась ударить душителя пяткой в колено или пах, но Ажуру удалось кое-как уклониться от ударов. Свободными руками она ухватила его за запястья и вонзила в них свои острые коготки, сжав изо всех сил.

— Ах ты маленькая тварь! — Завязавшаяся борьба только раззадоривала Игоря, придавая силы. Плевать на кровь и на следы — потом все можно будет отмыть.

Лиля издавала ртом громкий хлопающий звук, полиэтилен не давал ей дышать. Ажур сдавил сильнее, уперся коленом ей в спину, повалил брыкающуюся девчонку на пол. Та стала вырываться еще яростней, руки ее молотили и царапали воздух.

«Прибей суку! Прибей прямо сейчас! Не медли!»

Лиля дергалась. Мощная пятерня Ажура сильно толкнула ее в затылок. Облепленное полиэтиленом лицо с влажным хрустом врезалось в пол. Сдавленно мыча и хлюпая разбитым носом, Лиля отчаянно брыкалась в попытке выбраться из-под его тяжелой туши. Последовал еще удар, в который Журин вложил всю свою силу и ярость. Обтянутое полиэтиленом лицо девчонки напоминало черную восковую маску. В тщетной попытке глотнуть кислорода она втянула в рот пленку полиэтилена, а ее подергивания становились все хаотичнее. Свободной рукой ей удалось схватить его за шею, обгрызенные ногти впились под кожу.

— Мерзкая дрянь! — Тяжелый кулак Ажура впечатался в затылок — девчонка притихла. Резко выпрямившись и обхватив края пакета, Ажур уперся коленом ей в спину, с силой потянул на себя подбородок девчонки. Надсадный хруст шейных позвонков забрался в ушные раковины, коснулся нервов и осел осклизлым зародышем в уютном чреве.

Убийство высосало все силы. Наступило тяжелое осознание; дурные мысли со знанием дела крутили нехорошее кино о грядущих последствиях. Ажур почувствовал нечто тупое и давящее в собственном затылке. Темный внутренний голос, руководивший им все это время, с чувством исполненного долга ушел обратно в глубокую бездну, оставив его один на один с трупом. Острое чувство презрения к самому себе сменилось гневом, а затем Ажура разобрал приступ взрывного неудержимого хохота.

***

Дождавшись темноты, Журин подогнал машину к подъезду. Заскочил перед самым закрытием в хозяйственный магазин через дорогу, купил клейкую ленту и толстый рулон черной пленки. Затем он упаковал ставший таким неподатливым и угловатым труп.

Перед выходом в ночь липкий, навязчивый страх расползся по телу, залез под кожу, резал и кромсал по живому. Мешок с Лилиным трупом он оттащил в предбанник подъезда, спрятав его в темноте. Открыл дверь, воровато озираясь по сторонам. В окнах окрестных домов свет не горел. Вроде никого. Можно выходить.

Мартовская ночь давила ледяной моросью, щипала кожу холодным пронизывающим ветром. Подошвы ботинок вязли в грязно-желтом месиве из дождя и снега. Машина стояла перед крыльцом, заслоняя убогую детскую площадку. Откуда-то издалека приближались хмельные, подвывающие голоса.

«Свидетели!» — в панике подумал Журин. Нырнуть обратно в подъезд он бы не успел. Нужно было как можно быстрее спрятать чудовищный груз.

Голоса становились громче и отчетливее, а темнота скрывала фигуры. Багажник, как всегда набитый всякой всячиной, будто отказывался поглощать жертву Игоря. На горизонте в свете фонарей мелькали тени, и сам этот факт, будто остро заточенный клинок, резал по рукам и ногам, безжалостно обжигал кожу сильнее промозглого ветра.

«Ну же! Ну же, давай! Ну дава-а-а-ай!» Журин втискивал труп в багажник, наблюдая за приближением случайных прохожих. Они шли вдоль подъездной дороги, мимо детской площадки, двигались прямо в его сторону. Ладони вспотели, а страх оказаться пойманным с поличным только усиливал напряжение.

Порывы ветра бросали в лицо холодную морось, свет фар выудил пьяные лица из весеннего ночного мрака. Время поджимало. Надавив изо всех сил, Журин втолкнул неподатливое тело Лили в узкий багажник. Что-то влажно хрустнуло: кажется, нога девчонки неестественно выгнулась, и страшный груз наконец разместился на дне багажника. Хлопнув крышкой, Ажур облегченно вдохнул морозный воздух. Выудил из кармана пачку сигарет и с удовольствием затянулся горьким дымом, провожая взглядом компанию загулявших работяг — все еще в робах и с пятнами сажи на руках. Те, проходя мимо, даже не взглянули в его сторону.

«Вот теперь все в ажуре!»

Журин забрался в машину. Пьяная компания швыряла в ночь лающий смех и куплеты дурацких песен и проследовала мимо его машины.

***

Журин подъехал к шлагбауму. Сегодня, если память ему не изменяла, дежурил Квашнин. Игорь посигналил в темноту. Из окошка будки на КПП высунулось сердитое одутловатое лицо сторожа. Увидев знакомую машину, тот расплылся в виноватой улыбке.

— Вечерочек добрый, Игорь Сергеич!

— Здорово, Петруха! Не спишь еще?

— Да куда там — бдим, понимаешь! А вы чего так поздно? Стряслось чего?

— Да уж стряслось! Терешин, башка дырявая, опять отчетность запустил, а нынче — сам видел — проверка за проверкой. Не пройдем — будет жопа, не расплатимся потом!

— Ну, с Богом, Игорь Сергеич!

Шлагбаум поднялся, впуская машину на территорию завода. По давно известному маршруту машина Журина катила вдоль нестройных рядов свалок и угрюмых подсобных строений. Впереди чернел циклопический и инфернальный в мартовской ночи мусоросжигательный цех.

Журин припарковал машину возле главных ворот. Он водрузил тело в мешке на плечи и проследовал к торцу здания. Открыв ключами служебную дверь, прошел к основному помещению по коридору, освещенному мигающими люминесцентными лампами. В контейнерах скреблись и царапались крысы, вездесущие паразиты сновали по цеху в поисках пропитания.

На втором этаже упала и звякнула какая-то железка. Ворвавшийся с улицы ветер приотворил ближайшую к Журину дверь, обнажая чернеющий зев подсобной комнаты с проступающими из тьмы высокими неподвижными тенями. Казалось, все здесь — такое знакомое и понятное днем — стало враждебным и опасным сейчас, в ночь его, Игоря, грехопадения. Подавляя неуютные мысли, он сбросил неудобную ношу на строительную тачку, так кстати оказавшуюся поблизости.

Подсвечивая себе фонариком телефона, Журин отыскал взглядом прессовочную машину. Подвез тачку с Лилиным трупом к конвейеру. Вывалив пакет на ленту, отошел к пульту, нажал кнопку «Пуск». Механизм пробудился и заурчал. Видавший виды шершавый язык уходил в темный провал механического рта. Надев заблаговременно приготовленные перчатки, Ажур принялся набрасывать в тачку новый мусор из приготовленного со вчерашнего дня контейнера, после чего отвозил и сбрасывал его на ленту. «Достаточно!» — решил он, скормив четвертую порцию отходов конвейеру. Пульт управления прессом змеем-искусителем свисал с потолка на толстом кабеле. Вдавив кнопку до боли в большом пальце, Журин привел в действие страшную, неумолимую машину.

Следом за характерным механическим щелчком брызнула в нос мерзкая вонь от бытовых отходов. Ощущение, будто его самого сдавливают изнутри, калечат и перемалывают вместе с обломками отходов, влилось в кровь Ажура и разлилось по венам свинцовой тяжестью. Игорь наблюдал, как мощные челюсти бесстрастной машины с характерным хрустом и треском перемалывают и сдавливают труп, превращая его в прессованное месиво из костей, мяса и мусора, замешивая одни отходы с другими, формируя из тела Лили и вонючей дряни единое целое. Перед уходом из цеха Журин напоследок взглянул на график розжига печи, сверился с календарем. Уже завтра, ровно в девять часов утра, тело Лили сожгут вместе с остальным мусором.

***

Закрыв дверь в квартиру, Игорь утомленно опустился на корточки, уткнулся лицом в колени и прислонился к гладкому дерматину.

«Ты все правильно сделал. Эта сука могла сломать твою жизнь! Ты не должен был этого допустить!» — шептал гадкий голосок где-то на задворках сознания, ничуть не утешая. Он смотрел на собственные руки со странным ощущением отторжения — будто не желая признавать их частью своего тела.

Раскормленный, жирный червь вины ворочался где-то под легкими, давя на желудок. Игоря стошнило прямо на его лакированные туфли, к которым налипли остатки мусора с завода. Горькая желчь лилась на пол, брызгая на джинсы, оставляя гадкий привкус во рту. В горле копошились комья рыданий, но сколько убийца ни пытался их подавить или выпустить наружу вместе со слезами, плакать не получалось. Его воспаленные ярким светом коридорной лампы глаза сосредоточенно пялились в желтую лужу блевотины, пока мозг мужчины кипел, терзаемый жуткой картиной того, как еще несколько часов назад живая, молодая и красивая девчонка превращается в испорченную, сломанную вещь. Так, надо взять себя в руки. Игорь хорошо знал классику, читал Достоевского и прекрасно осознавал, что чувство вины способно заставить его отправиться в опорный пункт полиции и написать чистосердечное признание. Или хуже того — оно может свести с ума. Нужно просто перестать думать об этом, а еще лучше — и вовсе забыть.

Крякнув, Ажур поднялся и отправился на кухню за бумажными полотенцами. Начисто убрав рвоту с паркета — не хватало еще, чтобы тот пошел пузырями, — он прихватил с собой початую бутылку виски и уселся в кресло. Спать сегодня в кровати — той самой, где он лишил сначала девственности, а после и жизни Лилю — ему совершенно не хотелось.

Степенно, деловито раздеваясь и складывая вещи на спинку стула, Игорь усиленно поддерживал нормальность своих действий, подвергая все сомнению: а всегда ли он клал подобным образом брюки? Вынимал ли зажигалку из карманов, прежде чем раздеться? Ношеное белье и носки он послушно, словно под чьим-то присмотром, отнес в ванную и бросил в корзину для грязного белья, прямо на мокрое полотенце, которым пользовалась… Нет-нет-нет, нельзя об этом вспоминать! Тщательно почистив зубы — по тридцать движений на каждую часть челюсти, — Игорь достал из шкафа запасные одеяло и подушку.

Закутавшись поплотнее — отопление уже отключили, — он удобно устроился в раскладном кресле и включил телевизор. Как назло, раздалась до боли знакомая мелодия передачи «Чрезвычайное происшествие».

— Сегодня в районе станции «Северянин»… — вещал лощеный ведущий, глядя на Игоря прямо с экрана.

Срочно переключить! Следующий канал — вечерние новости. Тоже ничего хорошего. Следующий — симфонический концерт. Игорь не был готов воспринимать прекрасное в таком состоянии. Следующий. Какой-то документальный фильм. Пойдет. Откупорив бутылку, Журин жадно приложился к горлышку, словно от этого зависела его жизнь. Подобно голодному младенцу, он присосался к бутылке, не чувствуя ни тонкого аромата синглмолда, который так любил, ни обжигающей горечи, катящейся жидким пламенем по глотке и пищеводу и смывающей набрякшие где-то за кадыком комья рыданий. Диктор монотонно вещал из динамика на фоне каких-то обгоревших руин.

— …К сожалению, нам так никогда и не удастся узнать, какую цель преследовал так называемый «Святой Наволод», собирая вокруг себя послушную паству.

В кадре появилась зернистая фотография заросшего, кривоногого мужичка, чье лицо рассекала надвое разросшаяся в утробе заячья губа. Изображение показалось Игорю знакомым, как и имя неведомого главы секты.

— …В пожаре погибло более пятидесяти человек — почти все члены секты «Смородинов Скит». Несмотря на попытки пожарных вытащить их из горящего здания, сектанты отказывались покидать здание культа «Смородинов Скит» и оказывали яростное сопротивление спасателям. Лишь несколько человек удалось спасти против их воли — только после длительной психологической реабилитации они смогли вновь стать полноценными членами общества…

Алкоголь делал свое дело, успокаивал нервы, расслаблял мышцы, и вскоре речь диктора слилась в бессмысленное, неразличимое жужжание. Веки Игоря уже опустились, но он все же нашел в себе силы осторожно поставить бутылку рядом с креслом — главное, соблюдать нормальность. После этого убийца уснул спокойным, крепким сном без сновидений.

Что его разбудило, Ажур понял не сразу. С неохотой разлепив глаза, Игорь посмотрел на электронные часы рядом с телевизором — те показывали три часа ночи. Интересно, сколько потребуется времени, чтобы дойти от Северянинского моста до его дома пешком? По расчетам получилось как раз около шести часов. Нет, прочь бредовые мысли. Мерцание телевизора окрашивало комнату в холодный нежно-голубой цвет. Тот омерзительно гудел, наполняя мозг болезненным, «синим» шумом. Экран с укором пялился на Игоря настроечной таблицей. При должной фантазии в переплетении расположенных в каком-то хаотичном порядке символов можно было бы разглядеть лицо: по крайней мере, в детстве у него получалось. Игорь сощурился, но на этот раз ничего не вышло. Видимо, мозг взрослого на такое просто неспособен.

Гудение раздражало, раскалывало голову надвое, а глотка Игоря по ощущениям напоминала вонючую, покрытую высохшей слизью водопроводную трубу. Казалось, будто какой-то неведомый шутник, пока он спал, решил прочистить ему горло грязным туалетным ершиком. Растерянно он пошарил рукой вокруг кресла и под одеялом, но пульта от телевизора не нашел. Значит, придется встать. Уже опустив ногу на пол, Игорь услышал шлепок. Шлепок босой, мокрой ступни, раздавшийся в унисон со шлепком, который издала его собственная нога, точно кто-то пытался скрыть свои шаги, наступая на пол одновременно с хозяином квартиры. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, все естество Игоря сжалось, сосредоточилось в одной точке где-то под легкими, остановив дыхание, согнав всю кровь в сердце и заставив его панически, беспорядочно биться, словно шахтерская канарейка, почуявшая газ в забое.

Журин шлепнул пальцами ноги по полу еще раз, на пробу, точно проверяя, не ответит ли ему тем же звуком неизвестный в коридоре. Но звука не было. Игорь шумно, облегченно выдохнул. Нет, конечно же, он в квартире один. Не стучатся в дверь менты, чтобы заломить ему руки и уткнуть мордой в пол, не разыскали его каким-то неведомым образом родители Лили, чтобы отомстить. И, разумеется, никто не топает по его, Игоря, паркету в коридоре.

Стоило так подумать, как из-за двери в комнату раздался еще один шлепок. А за ним следующий. И каждый звучал ближе предыдущего. Челюсти Игоря сжались до боли — казалось, зубы сейчас треснут, но он не мог ничего поделать. Тело сковало ледяными, душащими цепями страха. Дыхание замерло, застряло и вырывалось наружу тонкой струйкой — бессмысленным, исступленным сипением. В узорчатом стекле на двери покачнулся какой-то тонкий, вытянутый, неправильный силуэт. Словно кто-то сложил человечка из палок и отправил гулять по городу, а тот ненароком забрел в его, Игоря, квартиру. Блестящая желтым металлом дверная ручка медленно, неохотно поползла вниз, будто у того, кто стоял по ту сторону, не хватало силенок. Журин вздрогнул от громкого звука — ручка двери вернулась в исходное положение, точно у того, кто стоял по ту сторону, соскользнула ладонь. Но вскоре последовала вторая попытка. И вместе с тем как бликующий в свете телевизора металл полз вниз, опускалось куда-то и сердце Игоря.

Не дожидаясь, пока дверь откроет свой темный зев и явит глазам то, что лишит его рассудка, Игорь подчинился самому естественному инстинкту напуганного человека, знакомому каждому с детства. Одеревеневшими от ужаса пальцами он схватился за одеяло, сжал его до боли в ногтях и резко рванул на себя, накрывшись полностью. В ласковой, теплой темноте было уютно и спокойно, но лишь до тех пор, пока Ажур не услышал, как собачка замка гостеприимно спряталась внутрь двери, а давно не смазанные петли скрипнули, впуская ночного гостя в комнату. Теперь шлепки, не заглушаемые дверным полотном, раздавались совсем рядом. От двери до кресла было не более семи шагов, даже если идти такими миниатюрными ножками, как у… «Не произноси ее имя!»

Раз, два, три. Ковер. Теперь звуки пропали, еле слышное шуршание слилось воедино, потерялось в звоне статики и писке настроечной таблицы. По подбородку потекло что-то теплое, соленое, ногти впились в ладони, а зубы продолжали раскусывать губу. Через одеяло что-то мягко, почти ласково прикоснулось к нему с той стороны, погладило и ухватилось за край. Игорь жалобно скулил, зажмурив глаза, пока спасительная ткань ползла вниз. В нос ударил резкий запах чего-то протухшего, кислого, тошнотворного — словно сократились полиэтиленовые легкие, набитые отходами, и мусорный контейнер выдохнул зловонные миазмы прямо ему в лицо. Мокрые, холодные, как мартовская слякоть, пальцы легли Игорю на веки правого глаза и принялись растягивать их в стороны. Поджав губы, словно ребенок, он отчаянно выл, продолжая надеяться, что неведомый ночной гость сжалится, отступит, оставит его наедине с ночными кошмарами, но нет, омерзительно воняющие пальцы оставались неумолимы.

Когда перед Игорем предстала Лиля, его мочевой пузырь не выдержал. Теплая жидкость стекала по одеревеневшим ногам, впитываясь в обивку кресла, а он выхватывал отдельные детали облика чудовища, не рискуя соединить их воедино.

Лиля, раньше невысокая, теперь вытянулась, истончилась, растянулась. Череп, неровно сплющенный, торчал осколками из-под волос, а глаза теперь располагались несимметрично, один выше другого на целый палец. Ведьмовскими лохмотьями висели обрывки черного мусорного пакета, в который Игорь упаковал тело несчастной, прежде чем бросить под промышленный пресс. Искореженная грудная клетка топорщилась обломками ребер, из лопнувшего живота сизыми червями свисали кишки. Тело девушки было облеплено мелким мусором — скорлупками яиц, пылью, осколками. Дурно пахнущая, непрозрачная жижа вытекала из ноздрей несчастной; из-под ключицы торчал погнутый кусок штакетника, а к торчащей наружу тазовой кости приклеился использованный презерватив. Игорь, не дышавший уже секунд пятнадцать, невпопад подумал: «Точно не мой». За плечами девушки беспокойно копошилось что-то черное и бугристое. Один из бугорков шмыгнул вперед, хлестнул Лилю по лицу червеподобным хвостом и впился мелкими зубками в веко девушки, оттянув его в сторону и обнажив подсохшее, облепленное кусочками пенопласта глазное яблоко. Нижняя челюсть, сломанная посередине, медленно поползла вниз; из перебитой трахеи вырвалось натужное кряхтение. Ребра шевельнулись, изуродованный, сплющенный труп набрал воздуха в деформированные легкие, и из черного зева вертикального рта, похожего теперь на влагалище, раздался ритмичный, крысиный писк.

— Пип-пип-пип-пип-пи-и-ип… Мертвая девушка до боли оттягивала веко Игоря почти на самый лоб и издавала жуткий, режущий слух писк, раздававшийся с равными интервалами. Писк набирал силу, становился все громче и громче, пока не наполнил голову Журина бесконечным, пронзающим звоном, не ослепил и не оглушил его полностью. Тогда Игорь заорал от ужаса и бессилия страшным, нечеловеческим криком, который можно услышать лишь в пыточных застенках, когда крысы пожирают свою жертву заживо. И только после этого ему удалось проснуться. Стылое мартовское солнце скупо освещало гостиную, будильник на электронных часах продолжал надрываться, увеличивая громкость каждого следующего писка.

— Пип-пип-пип-пип-пи-и-ип… Мокрое одеяло неприятно липло к ногам. Бедра уже чесались — наверняка будет раздражение кожи. Брезгливо откинув в сторону грязное белье, Игорь встал на ковер и ощутил, как под большим пальцем что-то хлюпнуло. Медленно, будто надеясь, что, пока он переводит взгляд, этот след мерзкого сна развеется, Журин опустил глаза себе под ноги. Под ногой, словно раздавленная, выброшенная на берег медуза, лежал вздувшийся от нажатия использованный презерватив, наполненный чьим-то семенем.

***

Утро навалилось тяжелой грудой на голову, грозя выдавить гудящие мозги на замызганную наволочку подушки. Хмурое ноябрьское солнце показалось из-за туч только чтобы прервать сон Ажура и снова спрятаться в мокрой грязной вате. Оторвав голову от подушки, Журин с отвращением вдохнул густой, теплый смрад собственного жилья. Пахло один в один как в мусоросжигательном цехе — грязью, разложением и отходами. Этот запах преследовал его даже после увольнения. Игорь не был уверен: так пахнет настоящая груда мусорных пакетов, скопившихся в углу кухни, или что-то другое, поселившееся в его жизни в ту проклятую мартовскую ночь…

В ванной Ажур привычно отметил присутствие высокой, тощей тени за шторкой, но даже не попытался посмотреть, кто там находится. Зачем? Он и так все знал. Здесь миазмы стали почти нестерпимы, и Журин, достав член из штанов, чтобы пописать, вместо этого согнулся над унитазом и выблевал едкую желчь. За спиной слышались квакающие смешки и крысиное попискивание. Смешно тебе, сука? Весело, да? Игорь вернулся в комнату и пошарил под диваном в поисках недопитой вчера бутылки.

После увольнения — с документами он все же накосячил — так любимый им бурбон пришлось заменить водкой. Поначалу была «Белуга», когда на счету еще оставались запасы, а будущее не казалось черной клоакой. Потом были «Журавли», и стало ясно, что придется подзатянуть поясок. Теперь же в его руке поблескивала пузатыми боками бутылка «Медали». Резко свернув крышечку, словно шею, он жадно присосался к горлышку.

Легко было думать, что все это — лишь галлюцинация, пока крысиный помет, яичные желтки, какие-то бумажки и пластиковые фантики не начали хрустеть под ногами, оказываться в холодильнике, в постели, в шкафу с бельем. Лишь тогда Ажур понял, что Лиля вернулась за ним. Сначала приходил поп, тряс кадилом, взял трешку и важно пробасил, что «бесы ушли». Потом какой-то эзотерик из новомодных — навонял благовониями, понарисовал знаков на полу, а потом сам же и сбежал с тонким визгом, когда шкаф сам по себе отодвинулся от стены, а из щели пахнуло мусорным контейнером. Игорю казалось, что решение найдено, когда он сдал квартиру и съехал на съемную квартиру куда-то в Марьино. Но уже вечером, попытавшись расслабиться в ванной, он понял, что Лиля проследовала за ним и сюда: из-под душистой пены всплыл мерзкий, склизкий окурок, а следом — корка заплесневелого хлеба. В надежде избавиться от призрака он покинул Москву. Пришлось собираться в спешке, но зато появилась хоть какая-то надежда оторваться от мстительного духа.

Но Лиля всегда была рядом, незримо присутствовала, оставляя свои бесконечные следы повсюду. На постельном белье возникали дурно пахнущие влажные пятна, в коридорах — мусорные дорожки; по ночам раздавался бесконечный крысиный писк, а шкаф или сервант вечно оказывался отодвинут на несколько дюймов. И с каждым месяцем зазор становился все больше, точно что-то росло там, в темной щели. Кажется, она обитала именно там. Ажуру иногда приходила в голову мысль переселиться в комнату с абсолютно пустыми стенами, чтобы твари было негде прятаться, но он с ужасом отказывался от этой идеи — ведь если твари негде будет прятаться, ему придется наблюдать жуткое зрелище постоянно. Поэтому теперь Игорь просто пил, надеясь заглушить собственные сенсоры, лишь бы не ощущать ни мерзкого запаха мусорной свалки, ни странных звуков по ночам, ни черной тени, шастающей по квартире.

Вечер наступил резко и неожиданно, как это всегда бывает на Севере в ноябре. Алкогольная дрема здорово сокращала дни, превращая их в серую осклизлую массу, похожую на старый обмылок, которая мягко проскальзывала через мозг Журина, не оставляя никаких воспоминаний. И вот в коридоре раздалось привычное шлепанье босых ног. В последние пару месяцев оно было грузным, тяжелым, точно Лиля разрослась в размерах и прибавила в весе. Игорь уже знал эти звуки и почти перестал их замечать, но на этот раз они раздавались непривычно близко и громко, точно тот, кто их издавал, хотел, чтобы его заметили.

— Ми-и-илый! — скрипуче проник в сознание голос, звучавший, казалось, отовсюду. — Милый мой! Помоги мне! Тяжело идти…

Скованный по рукам и ногам привычным, свинцовым ужасом, Ажур просто ждал, пока закончится очередная галлюцинация. Странно, раньше она с ним не заговаривала.

— Ми-и-илый! Мне нужна твоя помощь!

Дверь в спальню была открыта — никакое препятствие не стояло на пути чудовищного воспоминания, которое, кажется, твердо вознамерилось свести Игоря с ума. Он даже не повернул голову в сторону дверного проема и лишь краем глаза заметил, что раздувшаяся, искривленная долговязая тень неловко вышагивает по старому паркету, роняя капли зловонной жижи и какие-то ошметки. Шаг, еще шаг. Нет смысла закрывать глаза. Она все равно найдет способ заставить его смотреть, как и в прошлый раз.

Сплюснутая тощая фигура теперь даже отдаленно не напоминала оттраханную и убитую Ажуром Лилю. Тлен прошелся кистью с грязно-желтой краской по ее телу, изменив облик бедняжки до неузнаваемости. Темнели многочисленные гнилостные язвы на изломанных бедрах и иссохших грудях, лицо же превратилось в сплошную вертикальную язву, посередине которой сидела жирная лоснящаяся крыса, треплющая сочащийся сукровицей серый язык. Но была в облике Лили и новая деталь. Теперь стало ясно, почему с каждой неделей шкаф или сервант, за которым прятался призрак, отодвигался все дальше.

— Ты разве не рад, милый? Ты ведь сам стянул резинку! Я все еще ощущаю твое горячее семя внутри! И сам же меня убил! Не для того меня мама рожала, нет! Ох, святой Наволод да Матушка-Морена, что же ты натворил, Игоряша! — шкворчала выгнившая глотка, пока тощая, сломанная посередине рука поглаживала вспухший, точно нарыв, беременный живот. Тот источал слизь, казался надувшимся до предела, будто сейчас лопнет. — Ты мне кое-что должен, милый. Ты кинул меня с деньгами, так что придется разориться на алименты! И да завершится Великий Цикл! Батюшка-Наволод за речку сходил, пора назад возвращаться!

Ажур с выпученными глазами смотрел, как мерзкое создание неловко подступает к нему, выпятив брюхо с натянутой, словно на барабане, кожей. Сразу под ним начинались какие-то чудовищные набрякшие складки в разводах нечистот, а из-под них густым потоком лилась околоплодная жидкость, от запаха которой даже привыкшего к вони Игоря тут же вывернуло наизнанку, и его блевотина смешалась с красноватой слизью, растекавшейся по паркету.

— Возьми же нашего первенца! — хрипела Лиля, пока складки внизу живота сами по себе раскрывались и распадались влажными волокнами плоти, являя глазам мокрую, покрытую черными волосами головку. Ажур зажмурился и вжался в диван, ожидая, когда же очередная галлюцинация закончится, но даже это его не спасало от влажного хлюпанья и натужного мычания давно сдохшей малолетки, чье нутро он сдуру набил собственным семенем. Что-то гулко стукнулось о паркет, а следом раздался влажный плеск.

Наконец звуки стихли. Журин просидел так минут пятнадцать, не рискуя открыть глаза, чтобы не наткнуться на очередной кошмар, который приготовила ему мертвая любовница, но, кажется, все закончилось. Медленно, по миллиметру поднимая веки, он выдергивал из натюрморта, оставшегося на полу, отдельные элементы — куски черного полиэтилена, какой-то кусок штакетника, яичные скорлупки, фантики, пакетики из-под чипсов и, конечно же, омерзительную лужу, растекшуюся вокруг переломанных костей его последней женщины. А в середине кучи лежал…

— Безумие какое-то! — пробормотал Игорь, вставая с дивана и протягивая дрожащие руки к измазанному кровью и мерзкой жижей сизому младенцу. Сидевшая рядом крыса догрызала пуповину. Недовольно пискнув, когда Ажур оказался слишком близко, зверек убежал к стене и просочился куда-то под плинтус.

— Да что же ты… — Младенец не дышал. Холодное тельце лежало на ладонях своего невольного родителя, а маленькие ручки безвольно свисали. Ажур не очень хорошо представлял себе, что делают с новорожденными, но вспомнил какую-то сцену из фильма и совершенно машинально хлопнул широкой ладонью по спине ребенка. Комнату наполнил какой-то кислый, слабый визг, будто из сломанной игрушки. Словно только сейчас осознав, что произошло, Журин похолодел. Неужели… Может, именно это его шанс загладить собственные грехи? Может, это его предназначение — загубив одну жизнь, спасти другую?

— Сейчас-сейчас, маленький… — растерянно проворковал он и почти бегом понес младенца в ванную — кажется, в первую очередь ребенка надо отмыть. Включив кран, он дождался, пока ржавую и холодную воду сменит чистая и теплая. Младенец лениво сучил кривыми ножками и, кажется, был в полном порядке. Смывая омерзительную жижу с собственного сына, Ажур совершенно машинально приговаривал:

— Сейчас мы тебя отмоем! Все будет в Ажуре! Папочка здесь, папочка с тобой!

И лишь добравшись до лица, Игорь похолодел. Огромная красная трещина рассекала лицо ребенка надвое, словно от удара топором. Малыш смотрел на побледневшего, покрытого холодным потом отца умными, темными глазами. Глазами уродца с той самой иконы…

Автор — German Shenderov, Джей Арс

А, проходи. Не заблудился? Присаживайся. Чай-кофе-че покрепче? Да ладно, ты ж не при исполнении еще. Пенсионера навещаешь с корыстной целью? Шуткую! Оно и в моих интересах – район из рук в руки передать. Я ж тут участковым с 80-х! Начинал сержантом милиции, а закончил, вишь… Ну да ладно, чего эти звездочки считать. Теперь молодым дорога! Какими ветрами к нам? Аренда дешевая? На то и дешевая, что в Гробовке. И что? Тю! Как ты работать собрался, коли ниче про район не знаешь? Ладно, слушай, а лучше – записывай. Кстати, подарок тебе к вступлению в должность – «Легенды народов мира». Там про Японию особенно интересно. И связку ключей тебе сразу – тут от котельной, от диспетчерской, еще от чего-то…

Про Гробовку-то не оговорка, кстати. «Новая Грибовка»-то на месте старой Грибовки выросла. Тут до 60-х ветхие саманные домишки посносили и нагородили каменных джунглей: хрущобы и эта самая «свечка» на двадцать этажей, вроде для партийной номенклатуры. Через речку — Грибовку — мост перебросили, а за речкой – завод металлургический отгрохали с промзоной на пару квадратных кэмэ. Собирались, значит, строить светлое социалистическое будущее, хех. Но с социализмом в Грибовке не заладилось, вишь. Сперва местнового парторга в «хлебном» грузовичке увезли, он, мол, незаселенные квартиры каким-то «неблагонадежным элементам» сдавал, за плату. Потом на заводе сразу авария – трое работяг в чан ссыпались. Может, сами, может, помог кто. Большой скандал был! Директора сняли, поставили нового, ушлый малый. Байки даже гуляли, мол, кто-то ноготь, в рельсу вплавленный, видал. Сказочники! Там такая температура, все сгорает, какой к черту ноготь… Но начали завод по ТБ мурыжить, проверки-комиссии-увольнения. Производство на убыль пошло, ясное дело. А при Горбачеве и вовсе загибаться начало – материала нет, зарплату продукцией… Но, Гробовка своих завсегда прокормит, если не дурак. Организовал этот директор откуда-то громадную партию лома на переработку. Вопросов задавать не стали, сразу в производство… А потом работяги лысеть стали. И на коже такой налет гадкий, рыжий, не отмывается. Поначалу, конечно, внимания не обращали: ну обнаружишь ты с утра волосню на подушке, ну слабость, ну блюешь сверх меры. Врачиха только рукой махнет – мол, весна, авитаминоз, и аскорбинки пропишет. А потом и народонаселение неладное заметило: детки болеют, кашляют, поносятся. Да и старичья – что ни рак, то меланома. А в местном роддоме такое народилось – хоть свою Гробовскую кунсткамеру открывай. До сих пор вон – то голубь трехлапый, то крыса о двух хвостах. Рыбачить любишь? Отвыкай. В Грибовке такое выловить можно – сопьешься к чертовой матери. Да многие и спивались, чего уж там. Нервы у людей стали ни к черту, каждый вечер то дебош, то поножовщина. А потом Союз развалился, завод без плановой экономики загнулся, и такое всплыло… Говорил я, что директор – малый ушлый? Хочешь жить – умей вертеться. Лом-то этот он, оказывается, с Чернобыля пригнал. С того самого, ага! И вот все эти годы трубы чадили, а говно это на район оседало. Завод с тех пор так и стоит заброшенный, там фон такой, что дозиметры шкалит. Началась у нас убыль населения, кто в Москву – на заработки, кто просто куда воздух почище. Начала потихоньку Новая Грибовка вымирать, в шутку даже Гробовкой называть стали. А хулиганы местные даже повадились на указателе букву «и» на «о» перерисовывать. Сколько ни закрашивали — все одно — на въезде «Гробовка» красуется. Так и прижилось. А ты куда пялишься? А, это? Нравится? Нет, потрогать нельзя. Сюко. Это я не ругаюсь, это оно называется так – «сюко». Переводится как «ручные когти», ниндзя такими пользовались. По молодости всякую азиатщину коллекционировал, да и сейчас бывает…

Так, о чем бишь я? А. В общем, разъехались почти все. Остались только совсем уж безнадежные – старики да алкоголики. Ну и мы, хех, бюджетники. Трезоры да Жучки, промзону охранявшие, одичали и расплодились так, что за мост без перцовки лучше не соваться. Давеча вон, бездомного местного, Степашку нашли в гаражах. Но тут как: кому убыток, а кому – возможность. Хочешь жить – умей вертеться. Областной муниципалитет как просек, что тут жилье простаивает – стали меж льготников, инвалидов да детдомовцев распределять. Этим-то не до экологии. А в девяносто втором две общаги аварийные для малоимущих к нам расселили. А общаги такие были, что… Цыгане, гастеры, рецидивисты, зеки. Идешь по улице, а под ногами аж шприцы инсулиновые хрустят. В общем, скурвился райончик. Здесь теперь в каждом втором подвале – если не массажка, но притон. Так что работы будет прилично. Ну да, если клювом не щелкать, не пропадешь, своего не упустишь. Как говорится, все мы тут одной петлей вязаны, одной сажей мазаны.

Думаешь, краски сгущаю? Запугиваю? Эх, молодежь, это у вас там, в Москве, камеры везде, система «безопасный город», в парке пива не выпить. А здесь, в Гробовке, своя правда. Даже биология своя. Да вот хотя бы случай…

Из тех общаг расселенных заехала к нам семейка. Неблагополучная – мягко сказано. Мать-старушка – божий одуванчик этакий, Тамара Петровна, вежливая, тихая, интеллигентная. А с ней – сыночек ейный с марухой своей. Дитятко к тому моменту уже два срока отмотал – за хулиганку и еще за что-то. Маруха соответствующая: в партаках, как зечка и глаз такой, знаешь, блядский. До того они в общаге одну комнату на троих делили. Ну, как, «делили»: бабку во двор выгоняли, а у самих круглые сутки дым коромыслом. Гудели, ясное дело, на пенсию Тамары Петровны. А тут им квартиры дали раздельные – двушку сынку ее непутевому, однушку – бабке, напротив; как раз в двадцатиэтажке этой. И раньше-то как: кухня общая, тут угостили, там перехватила и сыта – много ли старому человеку надо? А здесь не общага, общей кухни нет, пенсию всю сыночка отбирает. Стала старушка голодать. Ну и повредилось у ней в башке седой чего-то, свихнулась на почве кишкоблудства. Чуть свет-заря – она по этажам ходит, вынюхивает. Как учует, стряпает кто-то – так Тамара Петровна шасть к двери. Постучит тихоненько. Ей откроешь, а она так голову в дверной проем по-черепашьи вытянет, спросит – нет ли чего покушать? Поклюет как птичка, поблагодарит, и к другой двери, а за ней – к следующей. Так цельный день и паломничала. Кто из жалости за стол усаживал, кто с собой чего давал, кто погрубее – послать мог.

Так ее на лестнице инсультом и продуло. Совсем неходячая стала. Родственнички за ней кое-как ухаживали – раз в день зайдут, перевернут, чтоб не заветривалась, говно тряпочкой счистят и вся недолга. А раз набедокурил сынок ейный крепко: по синей лавочке марухе своей жбан пробил до основания. И почему! Смеяться будешь! Она при корешах его ляпнула, что он, мол, бороду мерил. Ну, в пилотку нырял. Не понимаешь? Ладно, не бери в голову, как говорится. Так или иначе, маруху – под плиту, сыночку – по этапу, а Тамара Петровна так и осталась лежать в запертой квартире, обдристанная да в пролежнях. Забыли все про нее. И вспомнили очень нескоро по одному неприятному поводу…

Началось все с того, что продукты у людей начали пропадать. На столе хлеб оставишь на ночь – а он с утра надгрызенный. Борщ поставишь остывать – а кто-то взял да гущу выхлебал. А потом и в шкафах то почку гречи кто-то вскроет, то печенье сгрызет. Кабачки с дачи кто привезет – поутру уже надкусанное. Да что там – корм собачий, и тот кто-то жрал. Выйдешь на кухню, а холодильник нараспашку, на полу – молока лужа и от колбасы хвостик. Продолжалось это месяца два-три. Грешили, ясное дело, на крыс, тем более что в вентиляции по ночам заметно так шумело. Ясное дело, разбросали отраву, щедро так – по всей вентиляции, в подвале, по подъезду. А пасюки все шастают, и отрава им нипочем. Тогда кто-то шибко умный рассудил – мол, раз, крысы со стола кормятся, так на столе им угощение и надо оставлять. Миску киселя развели и яду крысиного всыпали с горкой. Сработало, шум в вентиляции прекратился. И продукты пропадать перестали. Однако, вскоре пошла такая вонь, что хоть святых выноси. Спохватились, вспомнили про бабку, Тамару Петровну, вызвали участкового – меня то бишь. Как дверь вскрыли – духан такой пошел; я думал, кишки выблюю. Обнаружили, ясное дело, бабку. Лежит, как водится, обдристанная, вся морда в пене, но что интересно – Тамара Петровна была старушка сухая, жилистая. А тут разбарабанило, аж бока с тахты свисают. Отодрать ее от матраса не получилось, так и увезли, с тахтой вместе. А потом, уже мне судмеды маякнули, мол, старушка загнулась не просто так, а от отравления… Тут уж дальше тебе думать, как оно так получилось и в какую сторону это трактовать, но известно вот, что: пролежни у Тамары Петровны были такие, что хоть червей на рыбалку копай. С тахты бабка не вставала полгода минимум. Травануть ее тоже было некому – кровиночка к тому моменту уже по этапу отправился. А вот отверстие вентиляции находилось прямо над этой тахтой. И еще помню: башка у нее была пыльная, будто ею за диваном подметали…

Что, не веришь? Думаешь, лапшу на уши вешаю? А вон, гравюру эту с журавлями отодвинь. Товарищ из Осаки привез. Пятно на обоях видишь? То-то же. Ну, чего кривишься? Вот и местные кривились, никто хату брать не хотел, я и подсуетился – почти задарма. Это Гробовка, тут хочешь жить – умей вертеться. Главное – клювом не щелкать. Вот тебе, кстати пример. Про Человека-Крота слыхал? О-о-о, громкое дело было! Как ни пытались замять, все равно прогремело: погоны срывали только в путь — прям звездопад настоящий. Сам еле выюлил.

Началось все под конец девяностых, когда последние видеосалоны позакрывали. Есть у нас тут такой Грибовский сквер. На обратном пути посмотришь – он с двух сторон шестью девятиэтажками зажат. И жильцы этих домов никогда на лифте не ездят – только пешком. Знаешь, почему? Во, сейчас интересно будет. Раньше тут частные дома стояли, да лесополоса между ними. Местные туда и по грибы, и по дрова, да и черт знает, зачем еще шастали. И в девяносто четвертом положил на эту территорию глаз застройщик один, то ли «Стройтэкс», то ли «Пик». Хотел, значит, ЖК новый отгрохать – вместо наших самостроев. Местные на квартиры, конечно, польстились, взамен своих халуп, но лесополосу отдавать не хотели. Визжали, мол «легкие района, вековые липы, островок природы», вышли на пикет, подписи собирали, бодались, судились… Пришлось компромисс искать. Обрезали лесополосу по краям, стиснули бордюром, скамеек наставили – типа сквер. А вокруг впритык понаставили новеньких, свежих девятиэтажек. Квартиры просторные, балконы застекленные, окна пластиковые, лифты новенькие, хромированные – местной детворе даже на них кататься запрещали, мол, поломают. По тем временам – полный фарш. Квартиры, ясное дело, достались не всем обитателям частного сектора, и были потом суды и скандалы, но да то другая история…

Так вот, сквер. Нашли мы в этом сквере тело. Девочка лет семи. Сперва думали, что это ее дворняги так подрали. А в морге присмотрелись. Царапины на теле – не от собачьих когтей, а… хрен его знает, от каких. Нет такого животного на свете. А главное – выскоблили ей там все… ну, не женское, девчачье. Не вырезали, а именно выгрызли, или ногтями там выковыряли, уж я не знаю… Ни следов, ни зацепок. А через месяц – очередная, тоже близ сквера, у собственного подъезда. Девчушка во дворе гуляла, мать ее с окна обедать позвала. Ребенок в дом вошел и… Через два дня только отыскали, остывшая уже и распаханная аж до пупа… И следы, ясен пень, те же самые. Делать нечего, открыли серию, в школах беседы провели, родителей оповестили, опросили, кого надо. Стандартные меры, сам понимаешь. А, когда третью папку в дело подшивать пришлось, тут уже вся Гробовка поднялась: мужики с арматурами сквер патрулировали, мамки детей домой за ручку водили. ППСники дежурили круглые сутки. Все на ушах. Третью обнаружили не сразу. Мама дочку послала в подъезд почту забрать. Журнал она выписывала там какой-то – мож «Теленеделя», мож «Караван историй» или еще какую бабскую мутотень. Казалось бы – родной подъезд. На улицу даже выходить не надо. И как испарилась! Приезжаем на вызов, давай жильцов опрашивать. В хаты входили без постановления – уверены были, что возьмем говнюка! Распатронили потом все отделение за этакое самоуправство знатно. Но как-то без задору. Потому что все были уверены – подъезд девчонка не покидала. Бабки на лавке день-деньской сидят, хрен ты мимо прошмыгнешь. Скоро по зданию вонь пошла. Жильцы жаловались в домоуправление, да толку? Пришли с проверкой, мусоропровод прочистили. А все равно шмонит. В подъезд только зайдешь – и аж с ног шибает. Лифтом пользоваться вообще невозможно, проблюешься раньше, чем доедешь. Додумались в шахту лифта заглянуть и… Удивительно, такая кроха – а пасет как с коровьей туши. Короче, там хоть и крысы постарались, однако следы – царапины, были на месте. А кой-чего на месте не было… Ну да я говорил уже. Тут уж шила в мешке не утаишь, стали детишки друг друга Человеком-Кротом пугать. Мол, живет такой под Гробовкой в канализации. Ползает по мусоропроводам и всяким подземным коммуникациям, ищет свою Дюймовочку. А как найдет… Там версии разнились, да ты, я вижу с фантазией, додумаешь.

Начальство наседало, конечно, а дети продолжали пропадать. И что удивительно – пропадали мал-мала меньше. Я, конечно, не знаю, как оно у этих уродов в голове устроено, но вон, у этих акселераток уже с пятого класса и сиськи, и жопа, и красятся, как… А он, как специально на самых крох охотился, не старше шести лет – и правда Дюймовочки. Сквер вымер – все его кривой дорогой обходили. В общем, еще троих нашли, прежде чем я вот, до чего докумекался – все шестеро в девятиэтажках были прописаны. Вспомнил про шахту лифта, сопоставил факторы и… Лифты эти, новые, они умные, с индикацией веса. И если, допустим, гирю кило в пятнадцать положить – лифт никуда не поедет. А вот ближе к двадцати – килограмм в плюс-в минус, система сбоить начинает. Поехать-то поедет, но может застрять, особенно если там с ноги на ногу переминаться или танцевать. А девчонки сам знаешь, какие непоседы. И вот застрял ребенок, что делать? На помощь звать? У лифтов этих такие стенки, хоть до утра кричи – не услышат. А тут она, кнопка вызова диспетчера, желтенькая, с колокольчиком. Нажимаешь – там добрый дяденька отвечает, мол, не бойся, девочка, сейчас я тебя вызволю…

Брали мы его прямо в диспетчерской. Он не барагозил особо – мы как зашли, сразу лапы кверху. А там и правда не руки – а лапы: ногти кривые, толстые, а кисти рук вывернуты наружу. Дефект, видимо, какой-то врожденный. А на носу очки с линзами, как у телескопа – ну вылитый крот! Скрутили его, и к нам – в отделение. Выехали по адресу прописки с обыском. Вписали понятыми забулдыг местных. Зашли в квартиру, а там… Как будто все видеосалоны на районе не закрылись, а к нему домой переехали. Стопки кассет – до потолка почти, и по видеодвойке в каждом помещении. Уже, понимаешь, звоночек. Залезли в морозилку и… Нашли, в общем, все недостающие части. Лежат рядком, как колбаса в магазине.

Не знаю, как наши его в камере не удушили. Наутро прислали за ним машину из Следственного Комитета – в СИЗО отвезти. Выводим, а снаружи народу… Как раз с тех домов вокруг сквера. Кто им инфу слил, уж не знаю. Ну и… не сдержали мы толпу, в общем. Машину перевернули, вертухаев помяли, а Крота этого… Короче, там опознавать было нечего – одно месиво осталось, да очки разбитые. Такая история. Правда, ходит слух, что в суматохе Человека-Крота этого упустили. Почему? Да потому что, если детей в Гробовке находят – то с такими же следами. А тому бедолаге, которого толпа растерзала, кто-то еще и обе кисти отчекрыжил. Вот и гадай: он-не он. Начальника отделения сняли с должности, меня заместо него поставили. А лифтами в новостройках до сих пор не пользуются. Ась? Ты там квартиру снял? Ну, тебе можно, разрешаю.

Ой, вот не надо! Детишек жалко? Гробовские детишки сами, кому хошь, просраться дадут. Вот ты про «Красную комнату» слыхал? Вот тебе, кстати, яркий пример.

Дело было в нулевые. Прогресс до наших краев, хоть и со скрипом, но добирался. Местные умельцы свою локальную сеть раскинули – так и назвали «Гробовки.нет». Геморроя с ними было, конечно – вскрывали чердаки, ползали по крышам с бухтами и свитчами, молодежь спаивали на сходках своих. Все, у кого компьютер был, в сети сидели - форум районнный, аська, даже игры какие-то онлайновые. Деструктивная, в общем, штука, не уважаю я это дело. Ты меня как правоохранитель понять должен – мало ли, до чего они там договориться на своих форумах могут, контроля-то никакого. Но к сути. Поступает вызов. Пацанчик лет четырнадцати с окна выпал. Всмятку. Об асфальт приложило, что глаз аж в палисаднике нашли. Ни записки, ничего. Паренек приличный, такой полуотличник, говорят, не пил, не курил, не употреблял. Хотя, для родителей-то они домашние цветочки, это они тут, у нас уже раскрываются. Так или иначе: семья у пацана тоже нормальная, полная даже, даром, что батя инвалид на пособии. Поспрошали в школе – одноклассников, учителей. Мало ли, несчастная любовь случилась или еще какая неурядица. Словом, собираем доказуху, мол, состава преступления нет. С опросом голяк вышел: учителя не в курсе, а школяры отмалчиваются, глаза прячут. Но у меня-то чутье! Выцепил я одного шпендрика очкастого. Надавил слегка, и рассказал он мне про «Красную комнату». Есть у них в этой локалке чаты, вроде «домовых чатов». Улицами объединялись или по интересам. А этот – не пойми, кто создал, и не пойми зачем. И приглашения давай рассылать. Заходили из любопытства, а там ссылка: «Кого мы ломаем сегодня!» По ссылке – видео…

Ну, в целом, понятно, чего парня затравили. У своих крысить – последнее дело. А там этот «прыгун», пока все на перемене, сумки одноклассников шмонает. Ясен хрен, жизнь ему устроили веселую – врагу не пожелаешь. Девчонки в рюкзак использованные прокладки бросали, пацаны чуть что – по печени, бугор местный на счетчик поставил, чтоб вернул все с процентами. Не вернет – «опустят» как крысу. Шпендрик этот – кореш «прыгуна» – тоже его по кривой дуге обходить стал, чтоб за компанию не зашквариться. Я, конечно, фамилии всех причастных записал, шпендрика отпустил. Тот умолял, чтоб я никогда и никому… Ну тебе-то не считается, коллега все-таки, да и неважно уже, за давностью срока-то.

И тут что делать – непонятно. Им пока даже восемнадцати нет, доведение до самоубийства не пришьешь. Весь класс на учет в детской комнате милиции ставить? Да и нет у нас ее, в Гробовке, это с центром контачиться надо… Словом, хотел я спустить на тормозах, но тут новая беда. Страшно мучилась девка. Нет бы, дура, таблеток наглоталась или хотя б под поезд… Цельную бутыль «Крота» выпила. Теперь инвалид первой группы, через трубочку питается. Позвонил я своему «информатору», может, знает чего. А тот запел соловьем: мол, «Красная комната» очередное видео выкатила. Ничего, кстати, прям криминального. Ну передернула мужику в подъезде за косарь, подумаешь. Даже не передернула, а так, полапать себя дала, он сам справился. Как говорится, хочешь жить – умей вертеться. Но парень у нее оказался ревнивый – тот самый «бугор». Обиделся, слух распустил, мол, вафлерша она и шлюха, и бомжам сосет за чекушку. Ославил на весь район. Стали ее зажимать, в спину плевались. Родители тоже по мордам прописали. Говорят, зажали ее даже где-то во дворах… Ну, это уж слухи. Словом, довели девчонку. И опять непонятно, кого брать. Парня ее? Так тот, может, и не при делах. Комнату эту красную? А где ее искать? Ась? По ай-пи вычислить? Ну это вы сейчас умные, а нам тогда все в новинку было.

Пока суд да дело – нашлось третье тело. Вишь, стихами заговорил. Уже никакого самогубства – обычная бытовуха. Убили того бугра, любителя счетчиков. С карабина полбашки снесли – начисто. Тело еще не остыло, а злодей сам явился – с повинной. Оказалось, Кузьмич – хороший мужик, с детства его знаю. Он сначала на заводе сторожем, а как завод закрылся – в детском саду им же. Год назад у Кузьмича собака пропала, Лайда. Думал, траванулась чем, или промзоновские жучки ее подрали. А тут, говорит, племяш заходил с ноутом и видео показал: говорит, дядь, не твоя это Лайда? Что на видео? Сам догадайся. Как вспомню, аж зубы скрипят, вишь? Я бы ему эту петарду своими руками по самые… А, ладно. Стали мы копать за эту «Красную комнату». Ну, как «копать». Вышли на одного админа, второго, третьего – кто свитчи устанавливал. Эти морозятся, мол, такую комнату мог кто угодно создать, ищи «свитчи», как говорится. Хотел я информатора своего подтянуть, а его и след простыл. Сбежал из дома, говорят, на собаках в Питер уехал или еще куда. И видео, само собой, на месте: «Смерть стукачам!». А на видео – не поверишь, я. И этот очкарик сидит, одноклассников своих закладывает – кто кого в унитаз макнул, кто лося прописал. Стукачей, ясное дело, никто не любит, а уж у нас, в Гробовке...

Разозлился я, как тогда, с Кротом. А я, когда злюсь, у меня башка лучше работает. Осенило: провода-то, вон они, над головами. Сразу видно, какой куда ведет. Вызвонил мастера толкового из центра, у админов локалки список свитчей затребовал, стали сверять. Вынул он там какие-то данные, я не знаю, не компьютерщик я, нашли «врезку». Смотрим – а кабель в какую-то котельную ведет. Вскрыли дверь, заходим, и видим: нашли. Вот она, красная комната. Стены исписаны – от потолка до пола. И чего там только нет – кто, кого, да как, да в каких позах… Словом, компромат на всю Гробовку и прилежащие поселки. А на кабеле сетевом висельник болтается. Глаза ввалились, язык наружу, сухой весь как вобла. На вид полгода точно провисел, мож дольше. Опознавали-опознавали да не выопознали. Очередной висяк, уж извини за каламбур. Кабель обрезали, комнату закрыли на замок, котельную опечатали. И пообрезали нахрен все провода от греха подальше; свитчи – под конфискацию. Мелкота, конечно, бухтела, но родители даже рады были – дети хоть учебой займутся. Да оно и мне так спокойнее. Мало ль, чего они там по своим проводам бы начирикали. Что? Видео откуда? Да черт его знает, может, ходил кто с камерой шпионской, снимал… Чудеса Гробовские.

Ладно, заболтался я, а время уже позднее. Тебе главное про Гробовку понять надо: контингент у нас впечатлительный, нервный, доверчивый. Здесь пыль эта Чернобыльская до сих пор по углам лежит. Знаешь, какой эффект дает хроническая лучевая болезнь? Бред. Паранойя. Расстройства сна. Нарушения психики. Тревожность. Кто-то скажет, что это минус, а я скажу – если умеешь вертеться, то и здесь будешь, как в шоколаде. Вон, на меня посмотри: высокое звание, хорошая пенсия, квартирки свои опять же. Возможностей-то здесь ого-го. Ты главное – не тушуйся, мы ж теперь одной сажей мазаны, одной петлей повязаны. В конце концов, именно ты решаешь, что будет записано в протоколе. А протокол, как известно – последняя инстанция. Ладно, бывай, лейтенант. Книжку не забудь, в работе, знаешь, как выручает? Кстати… Ты, перед тем, как букву «О» на указателе рисовать, ты ламинацию шпательком соскобли, а то краска не возьмется. Какую букву? Эх, преемник. Говорил же, слушай внимательно. Ладно, потом допетришь.

Здесь я расскажу о крипипастах и хоррор-рассказах, которые впечатлили и порадовали лично меня. Без рейтингов и оценок. Также я постараюсь рассказать только о тех рассказах, которые можно найти в свободном доступе. В звуке или в тексте. Ссылки — в названиях рассказов. Также здесь не будет рассказов иностранных писателей, так как перевод зачастую негативно отражается на качестве произведения. От каждого автора — по одному рассказу.

Диета дядюшки Айнтопфа

Автор — Василий Жабник

Этот рассказ является своеобразной данью уважения Лавкрафту и, в частности, его рассказу «Модель Пикмана». Перед нами крайне подробное жизнеописание повара по прозвищу Дядюшка Айнтопф. Кулинар в своих изысканиях пытался не только улучшить вкус блюд, но и разгадать тайные свойства ферментированных продуктов. Перейдя на весьма своеобразную диету, он добился необычных результатов…

Рассказ вышел очень олдскульный, почти все действие подается пересказом или происходит за кадром, очень много вкусно (и не очень) описанных кулинарных подробностей и тонкостей. «Диету дядюшки Айнтопфа» от сонма других хоррор-рассказов выгодно отличает подход: не чувствуется натужной попытки напугать читателя, но при этом ужас подкрадывается незаметно. Так и не выскакивает из-за угла, остается между строк тревожным послевкусием.

«Паровозики»

Автор — Алексей Толкачев

О-о-о, здесь у нас эталонная фантасмагория. Из таких, которые ломают мозг и западают в сердце. Вроде бы история начинается предельно тривиально: некий жилец въезжает в некую квартиру, относительно которой существуют некие странные условия, а еще в ней «дядя на паровозиках катается». Но стоит погрузиться в этот безумный кошмар, как ты к своему ужасу начинаешь понимать, почему из рука пород древесных течет из Орла-ла-ла; куда деваются лампочки и кто такая Мумь, что их жрет.

«Секретарь»

Автор — Владимир Чубуков

Именно благодаря этому рассказу я познакомился с Владимиром Чубуковым и его творчеством. И, честно, прямо влюбился в него (в творчество. Чубуков — тоже мужик симпатичный, но я уже женат). Чубуков каким-то совершенно непостижимым мне образом создает некую метафизическую модель мира, осознавать которую всегда страшно. Притом, его знания, интеллект и уровень вовлеченности в используемую тему всегда НАСТОЛЬКО высок, что творчество Чубукова даже отчасти подавляет читатели именно своим уровнем проработки. Словом, творчество Володи давно уже просится в большую литературу, и, думаю, двери вскоре отворятся.

«Секретарь» же начинается как теплая и даже отчасти добрая христианская притча. Но доброта, выраженная не по адресу обходится главному герою ТАКИМ пи3децом, что врагу не пожелаешь. Из целомудренной монашеской истории «Секретарь» в мгновение ока превращается в инфернальную некрофилическую симфонию с апокалиптическим крещендо в финале.

«Курьи ножки»

Автор — Максим Кабир

У Максима масса крутых рассказов. Максим — вообще своего рода «восходящее солнышко русского хоррора». Его рассказы — это всегда некий вызов, эксперимент. Он одновременно следует моде и ее же задаёт. Его рассказы зачастую ссылаются на популярные сюжеты или даже целые миры других писателей (например, Лавкрафта), но при этом переосмысление идет такое мощное, что конечное впечатление замещает условного Лавкрафта в сознании, и на его месте воцаряется Кабир.

«Курьи Ножки» — эталонная постсоветская хтонь. Даже источник зла здесь остался в прошлом, и теперь лишь собирает свою жатву, когда колосья поспели. Главный герой, что ужасно боялся детской кукольной передачи, вляпывается в последствия так глубоко, что финал — столь болезненный и жизненный — натурально холодным ветром вымывает из легких весь воздух, оставляя лишь жуть. Несмотря на некоторую «рваность» повествования, заглатываются «Курьи ножки» единым комплектом. Вдобавок, в них есть то, что я больше всего люблю в хорроре — они заставляют поверить, что над нашим миром раскинулась паутина неких незримых мистических связей — потяни за ниточку здесь, и паутина натянется там. А в любой паутине, как известно, есть пауки. И присутствие паука в этом рассказе ощущается на каждой странице. Ну и, вдобавок, большое спасибо Максиму за создание такого понятия как «русское вуду». Вдохновил на годы вперед.

«Тени под лестницей»

Автор — Михаил Кликин

Ну это уже почти классика. Рассказ этот я прочитал задолго до появления серии ССК и задолго до того, как начал писать сам. Несмотря на отсутствие свойственной жанру жести и мраку, который сегодня царит в текстах, этот рассказ однозначно стоит считать одним из самых впечатляющих в жанре. За мастерство написания, за мощный посыл, за игру на привычных каждому из нас страхах.

Начинается история типично — сквозь бытовую драму начинает проглядывать мистика, и мы наивно полагаем, что именно там, под лестницей поселилось безликое, кошмарное зло, но автор делает финт ушами, и из типичного рассказа в стиле «у меня все так плохо, я так всего боюсь» он превращается в мрачнейшую историю в стиле постсоветской хтони.

«Последний сон Игната Петровича»

Автор — Артем Добровольский

И снова — старая добрая постсоветская хтонь, когда неописуемый кошмар просачивается через быт и наши детские воспоминания. Рассказ написан мастерски, он не дает ответов на мучительные вопросы, вместо этого поселяя их у нас в голове, а помимо прочего обладает каким-то запредельным уровнем чудовищного саспенса.

По сути, история рассказывает нам о банальнейших детских страхах. Сидел себе мальчик в детском саду, никого не трогает, кушает… И вдруг вспоминает о странном мальчике, который сидит в углу. Забывает, как выглядит его лицо, поворачивается посмотреть и… У смерти много лиц. Одно из них — Маратки.

«Глубина»

Автор — Алексей Искров

По-настоящему глубокое и сильное произведение, мощнее которого я не читал уже очень давно. Вскоре его можно будет прочесть в составе сборника «Самая Страшная Книга 2022», и я, пожалуй, максимально воздержусь от спойлеров. Скажу лишь, что Искров прекрасно продемонстрировал нам русскую школу черной магии, красиво сравнил ее с европейской, и создал по-настоящему жуткий, холодный, хтонический рассказ об аде, который находится буквально за стенкой, стоит только попросить. Отдельный респект за смелость — нечасто русскоязычный автор выбирает в качестве главного действующего персонажа гомосексуала.

Пожалуй, лучше всего нарисованный Искровым мир характеризует цитата из его же рассказа:

«Туманное, холодное колдовство, пришедшее из забытых богом и людьми деревень, направленное по большому счету лишь на вред и подчинение. И западничество, которое практиковал Сергей, и чернокнижие были построены на обращении к силам ада. Но в западничестве демонам приказывали. В чернокнижии с чертями братовались. В западничестве демоны обладали понятными, по сути, человеческими чертами. В чернокнижии черти напоминали стихийное явление, абсолютно чуждое, созданное лишь с одной целью: отравлять все, чего коснется. Несмотря на внушительные титулы герцогов, губернаторов, маркизов гоэтические демоны не могли тягаться с удушливой силой чертей, проникающей в мир с болезнями и неудачами. Складывалось ощущение, что демоны западной традиции и черти чернокнижия происходят из двух разных источников, словно существовало два разных ада.»

«Курочка, открой дверь!»

Автор — Михаил Лазарев

Это, пожалуй, самый неоднозначный рассказ (впрочем, скорее, повесть) в данном списке. Его сложно даже отнести к хоррору. Ближе всего это к некоему фантасмагорическому городскому фентези, вроде того, что пишет Зотов. Впрочем, нет, здесь все гораздо безумнее. Пугать рассказ пытается только поначалу, в дальнейшем яркие образы хоть и вызывают легкую, едва ощутимую жуть, все же нельзя назвать СТРЯШНЫМИ.

Сам рассказ начинается как совершенно банальная деревенская байка: у мужика в курятнике завелась НЁХ, которая болтает скрипучим голоском и ворует кур. Мужик, понятное дело, пытается как-то справиться с данным обстоятельством, но потом появляются какие-то странные люди, местный поп начинает себя необычно вести и начинается ТАКОЕ…

Лучше прочесть самому.

«Интервью с охотником за приведениями»

Автор — Влад Райбер

Влад Райбер пишет много разного, и не все из написанного им мне нравится. Но есть у него нечто, написанное очень давно, так сказать «стартовый рассказ», благодаря которому Влад Райбер и запомнился аудитории. Это вновь та самая постсоветчина, но при этом, по факту, лишенная мистики в привычном ее понимании. Скорее, речь о неких «багах» нашей Вселенной (и Райбер впоследствии еще не раз обращался к этому приему, притом весьма успешно), что выгодно выделяет его творчество на фоне стандартных стори про домового, пердящего в кладовке.

Эта история звучит из уст бывшего мошенника, который в девяностые организовал службу «охотников за приведениями». Речь пойдет о том случае, который заставил его отказаться от этого бизнеса и, в целом, пересмотреть свои взгляды на объективную реальность.

«Глотка»

Автор — Юрий Нестеренко

К творчеству Юрия Нестеренко я, в среднем, отношусь спокойно. А, учитывая его своеобразный имидж и взгляды, мне трудно воспринимать его творчество в отрыве от оных, тем более, что в своем творчестве он эти взгляды активно пропихивает. ОДНАКО, данный рассказ я все же выделяю в разряд действительно хороших и пугающих, хотя он и во многом буквально ПРОПОВЕДУЕТ атеистические представления автора. Но это неважно на фоне действительно крутой и пугающей истории.

Некий маньяк, совершивший огромное количество совершенно чудовищных, кровавых и никак не связанных друг с другом убийств, перед смертной казнью исповедуется журналистке, и пытается объяснить, ЗАЧЕМ.

«Гран-гиньоль»

Автор — Анатолий Уманский

Начало ХХ века. В маленький сонный городок, где свое юношество проводит главный герой приезжает необычный театр. В программе - устранасилие, е6ля без согласия в непредназначенные для этого отверстия, кровь, кишки, распидорасило... И все это происходит с одной и той же несчастной актрисой, в которую влюбляется главный герой. А городок, меж тем, также захлестывает волна кровавой ярости.

Это чистое великолепие. Я в восхищении. И ужасе. И возбуждении. А в Безымянную я просто влюбился. Блин, рассказ-мечта. Удивительно, как четко Толик попадает в мои вкусы. Честно - мне страшновато предлагать ему когда-либо соавторство, потому что, мне кажется, мы просто слипнемся как два сиамских близнеца, и уже никогда не сможем творить в одиночестве. Потому что, откровенно говоря, моя же «Мать Кошмаров» работает ровно по тому же сценарию, только в современности и в Сети.

Толя, мое уважение. Все, ни слова больше, читайте сами. Не зря иллюстрация к этому рассказу красуется на обложке.

«Лягушка-прожорливое брюшко»

Автор — Елена Щетинина

Рассказ, ставший прототипом для моего «Киндеркрадца». Великолепная история о жутком похитителе детей. Саспенс здесь накатывает волнами, и каждая следующая — мощнее предыдущей. Бытовые страхи здесь отлично мешаются с мистическим ужасом, заставляя поверить, что мир — еще более опасное место, чем мы привыкли думать.

Алису на несколько дней попросили присмотреть за маленьким племянником. Она соглашается, ещё не подозревая, что невинная просьба может быть чем-то посерьезней, чем кажется на первый взгляд. Ведь в городе пропадают дети, и никого из них так и не нашли…

«Окна домов»

Автор — Сhainsaw

Знакомство с русской крипипастой я начал с флагмана данного жанра — с творчества Романа Черного. Нечто среднее между литературой и пастой в ее классическом понимании. Эпистолярный жанр резко добавляет достоверности всеми происходящему, а грамотность и удачный подбор слов позволяют вполне себе претендуют на серьезный уровень.

Данный рассказ — наиболее яркий и типичный представитель данного автора. Он рассказывает очередную историю «переезда», но на этот раз главного героя будут донимать не призраки, а не самые обычные соседи, которые по ночам выстраиваются к окнам и смотрят НА НЕГО.

«Пойдем в подвал»

Автор — Сергей и Марина Дяченко

Дьяченко — уникальный тандем авторов, способных создавать совершенно великолепные вещи в любом жанре — хоть фентези, хоть юмор, хоть фантастика или соцдрама. В этот раз они создали эталонный хоррор. Жестко завязанный на детском восприятии мира, он ужасает не напрямую, а, скорее, тем, что главный герой видит НА САМОМ деле, но для чего не нашел лучших имен.

Некий Карлсон с петлей на шее предлагает главному героя прогуляться в подвал, где борются Теткодядьки и бегает по потолку Гнилушка. Что это за создания? Решайте для себя сами…

«Дальние родственники»

Автор — Александр Матюхин

Ну, тут шила в мешке не утаишь — «бедного родственника» из Кошмаров я стащил у Матюхина. Рассказ настолько меня впечатлил и запал в душу, что перестать о нем думать я мог, лишь сплагиатив его. Близкий каждому из нас, и этой близостью страшный, он ставит важный вопрос — а должны ли мы что-то людям лишь на основе родственной связи? Или стоит гнать этих паразитов взашей?

«Можарово»

Автор — Дмитрий Быков

А этот рассказ натолкнул меня на идею рассказа «Товарняк». Великолепный пример того, что талантливый автор способен творить в ЛЮБОМ жанре. И Быков в очередной раз это доказал — написал болезненный, неуютный хоррор с зашитым внутрь политическим высказыванием, которое можно принять или проигнорировать.

А на станции Можарово двери не открываются. Никогда. Пускай хоть под рельсы бросаются.

«О Чугае и Царствии небесном»

Автор — Богдан Гонтарь, Дмитрий Тихонов

А вот редкий пример юмористического эклектичного хоррора, где постсоветская глушь не преображается в процессе, а уже ЯВЛЯЕТСЯ, по сути, инфернальной декорацией. Соавторы поработали просто сногсшибательно, создав просто невероятно густой коктейль из православия, сатанизма, постсоветской реальности и почти Зощенковского юмора. И, конечно, как всегда, у Богдана и Дмитрия на пару получаются просто какие-то сверхъестественно-живые персонажи.

У Чугая умерла мать. А однажды она его позвала из подвала и сказала, что пора выбираться из ада. А для этого нужно заделать Антихриста.

«Красная лампа»

Автор — неизвестен

К сожалению, я не знаю, чьему перу принадлежит эта жуткая и будоражащая история, но здесь и в самом деле есть, над чем подумать, поразмышлять и даже хочется написать целую собственную вселенную на основе этого маленького рассказа.

«Ткань реальности довольно хрупка. Её можно поддеть ножом и заглянуть на ту сторону — в сиящую тёмную бездну, где живёт невообразимое по невообразимым законам. Главное — найти подходящий нож. Ножом является любой предмет, закрепивший на себе достаточно сильный отпечаток человеческих эмоций. Самым простым таким предметом является тот, который как-то связан с мучительной смертью человека. Во время мучений человек выбрасывает достаточно эмоций, чтобы сделать предмет острым, а смерть закрепляет этот эффект, закаляя нож и превращая его в крепкий клинок. Найдя нож, следует найти способ его разбудить. Во время создания ножа у него возникает ассоциация с событием, этот нож породившим. Один способ разбудить нож заключается в том, чтобы воспроизвести событие заново. Это не единственный способ, но о других человеку лучше не знать. Событие не обязано являться точной копией предыдущего — оно может быть только его тенью. Так, хорошим острым ножом является дом, в котором была убита женщина с детьми. В этом случае будет достаточно избить в таком месте женщину или ребёнка, чтобы произвести разрез. Разрез реальности происходит в зависимости от формы ножа. Так, в случае, если ножом является дом, разрез может проявиться в форме того, что одна из дверей в этом доме будет вести совсем не туда, куда кажется. При попытке разрезать реальность через телевизор, он начнёт показывать интересные, непривычные для человеческого взгляда вещи. Важно чётко понимать, для чего вы производите разрез. Если вы хотите снять обои, чтобы поклеить новые, ничего страшного не произойдёт. Если же вы просто так прорвали их ткань и отделили часть от стены — кто знает, какие паразиты появятся на свет.»

«Снегурочка»

Автор — Олег Кожин

Этот рассказ Олега я прочел сравнительно недавно, когда тот уже успел отгреметь и на Ютубе и во всяческих пабликах и анонсах. Начав читать, я был не сильно впечатлен, но, дойдя до конца, искренне порадовался за Олега — как он так хитро переплел хтонических божеств и славянский фольклор, дошедший до нас в видоизмененной форме. Рассказ, могу сказать точно, действительно жуткий, неспокойный, отсылает своим общим посылом и конфликтом миров к Отцу Ужасов Лавкрафту.

Некая студенческая экспедиция приезжает в глухую карельскую деревню и там натыкается на крайне злобное и опасное антропоморфное чудовище…

"Не подавать виду"

Автор - Володя Злобин

Вообще в жанре крипи самыми ходовыми являются истории про всяких мимиков, надломы реальности, симуляции и прочие "почти нормальные" вещи, основанные на эффекте зловещей долины. Сходу можно вспомнить "Третьего родители", "Я стал счастливым обладателем плиты" и те же "Окна домов". Однако, в большинстве своем хоррор-приемы в этих рассказах весьма однообразны и посвящены тому, как НЁХи едва заметно палятся. Здесь же все гораздо круче, ведь НЕ ПАЛИТЬСЯ нужно вам. Вдобавок, все это очень круто завязано на сквозное упоминание "Унесенных ветром" (нежданчик, да), ввиду чего рассказ получает очень крутой иронический подтекст. Ну, уверяю вас, после прочтения вы нескоро забудете слово "жентмуны", хоть и не будете знать, кто это такие. Сюжет здесь прост и незамысловат: в какой-то момент рассказчик - он же главный герой - слегка выпадает из реальности и замечает, что все какое-то не такое. И лучшее, что он смог придумать в такой ситуации - не подавать виду...

"Морские пейзажи"

Автор - Дмитрий Костюкевич

С творчеством этого автора у меня обычно не складывается. Оно у него лично для меня то слишком академичное, то слишком автобиографичное, то недокрученное, то, наоборот, Костюкевичу отказывает чувство меры, и все превращается в манямэ. Тем не менее, медальки на мундире данного автора задорно так гремят, и не зря. И на лично мой взгляд "не зря" именно в первую очередь благодаря "Морским пейзажам". Считайте, что перед нами не эпистолярный хоррор, а именно что мощнейшая литературная крипипаста. Количество пугающих крючков, которые впиваются читателю в глотку здесь зашкаливает, а лично меня довели до того, что я попытался прочесть рассказ по вертикали, уверенный, что в него что-то зашифровано. Настоящее заразное безумие. Ну и ледокол "Тварь" отдельно доставил.

Аннотация: Рейс в Антарктиду. В составе экспедиции — писатель-маринист, призванный отразить быт моряков. Он берет в путь сборник рассказов «Морские пейзажи» полярника Адама Адамовича Павлова. Делает заметки для рецензии. И фиксирует на бумаге не только странности книги, но и постепенный крен судовой реальности…

"Жмуры"

Автор - Майк Гелприн

С этим автором у меня тоже сложные отношения. Вроде бы и ровно, крепко написано, все концы друг с другом увязаны, но каких-то пресловутых "чудес" лично мне не хватает. Возможно, потому что автор все-таки в первую очередь фантаст, и в возможность "пугать буковками" не верит. Собственно, и не пытается, а временами стоило бы. Поэтому лучше всего у него получаются те рассказы, в которых Майк реализовывает то, что сам любит в хорроре: вседозволенность. Этот грубый, нарочито-несерьезный рассказ, на самом деле представляет собой одновременно и срез нескольких эпох, и срез сознания советско-русского человека, и даже определенный лингвистический срез - если опускаться до уголовного арго. Веселый, задорный и душевный, а также болезненно-безысходный, этот рассказ лично мне крепко запал в душеньку. А вот где его прочитать - в душе не знаю, дое6ывайтесь до Гелприна.

Аннотация: Двое уголовников, пытаясь убежать от доблестной советской милиции, застряли в мусоропроводе, и там сдохли. Но для них это становится лишь началом истории. Как и для жителей дома.

"К вопросу зоохоррора"

Автор - Максим Кабир

Я постарался включать в этот список не более одного рассказа от одного автора, но здесь... Вообще ни слова больше не скажу. Просто купите книгу "Твари" и читайте. Это предисловие едва ли не мощнее всего содержания.

"Клетка"

Автор - Евгений Шиков

Так-то у Шикова много хороших работ, и большинство из них мне нравятся. Но он лично для меня в этом плане как Гелприн: он почти никогда не хочет погрузить читателя в мир крипипанка, напугать, дать ощущение холодной руки за загривке. Ему больше нравится рассуждать характерах, людях и их месте в этом мире. Поэтому тот же "Ненаход", который мне очень нравится, он на 80% - жизнеописание "спортика" женского полу (кстати, как это? "спортица"? "спортесса"?) , и на 20% - хоррор. Странным образом, "Клетка" тоже подходит под это определение. Хуже того - представляет собой так нелюбимый мной поджанр зоохоррора. И, тем не менее, настолько живо и душевно получилось это у Шикова, настолько близко к телу, что вместо той пресловутой "холодной руки" ты вместе с персонажами начинаешь ощущать КЛЕТКУ. И это пострашнее будет.

Аннотация: Тяжела и неказиста жизнь смоленских проституток. И наркомания, и «субботники», и вообще — риски быстрого распада личности.

Но иногда такой распад наступает досрочно...

"Голос мертвого леса"

Автор - Иван Белов

Покуда Белова облизывают критики и блогеры за его "Заступу", я побуду нонконформистом и скажу, что больше всего мне у Белова нравятся именно его отдельные, внецикловые рассказы. И этот, прочтенный в сборнике "Истории от Ворона" стал моим любимым у данного автора. Белов мастерски раскидывает крючочки и наводочки, едва заметными мазками создавая интереснейший мир мрачной сталкеровщины. И, хотя сюжет здесь и мягко говоря не нов, историю интересно читать хотя бы ради того, чтобы как можно больше нахаваться этого проклятого леса. Да и главгероиня у Белова получилась на редкость обаятельной и живой. Я лично для подобных рассказов предпочитаю персонажей-функций.

Аннотация: Среди заповедных и дремучих страшных новгородских лесов существует наособицу и Лес с большой буквы. Который действительно заграбастает тебя, будь ты пеший, конный или даже на тракторе. Иногда, когда Лесу интересно, он может выполнить любое желание, хотя безусловно потребует оплату...\

"Желтые пятки"

Автор - Дмитрий Лопухов

Долго размышлял, какой из рассказов Лопухова мне взять. С одной стороны, душа больше лежит к "Клубу перестроечной чернухи" (кстати, именно им я вдохновлялся при написании "ЖУРЩ"), как крутой эксперимент мощнее "Это случилось в Головкино" (кстати, именно им я вдохновлялся при написании "Гробовки"), а как развлекательная литература лучше всего выглядит "Ты что, бабка, трупы ела?" Но конкретно "Желтые пятки" - это какой-то шедевр в плане количества идей и сюжетов, зашитых на дистанции в какие-то 15к знаков. И ужас здесь присутствует сразу в нескольких видах, и во всех своих воплощениях он настоящий. В общем, ни слова больше не скажу, потребляйте на здоровье.

Аннотация: Лето – это велосипеды, тарзанка над обрывом, книги в потрепанных обложках, тревожные сны, немножко смерти и натянутые до коленок кислотно-желтые носки. Детство – это друзья, и веселые игры, и разговоры обо всем на свете. Это впечатления, которые с годами исчезают бесследно.

"Прорехи"

Автор - Оксана Ветловская

Сорян, не хочу повторяться, но что тут поделаешь, если любимые мои рассказы зачастую принадлежат перу тех авторов, с чьим творчеством у меня по тем или иным причинам не складывается. Оксана - одна из таких. Ни "Мать-гора", ни "Пепельная тетрадь" не отозвались в моем сердечке, а даже, скорее, вызвали некое раздражение. Здесь же у нас почти эталонная крипипастность. При этом, с юморком, с фантазией, с мощнейшими образами, которые буквально топят своим количеством, как сегодня нас топит нейрослоп. И, конечно, как у любого творческого человека это и у меня вызвало мощнейший отклик. Единственное, чем этот рассказ плох - так это тем, что Оксана не воспользовалась моим советом по его улучшению, ну да Молох ей судья (шутка).

Аннотация: Бедный художник любил для души световым пером рисовать прекрасных эльфиек. Но за эльфиек мало платят, и однажды он почти случайно выполнил заказ на картину в жанре ужасов. Заплатили немало, потом ещё и ещё. Однако у странных заказов оказались неожиданные последствия...

Пока все. Я устал. Или лучшие рассказы закончились. В любом случае, я обновлю список. Когда-нибудь.

Температура была бы вполне терпимой, если бы не промозглый ветер, вволю резвившийся в растянувшемся на многие сотни метров вокруг палаточном городке посреди тайги. Обычно вынужденный лавировать меж вековых сосен, на этом голом пятачке с парой бревенчатых бараков и гигантским коническим срубом он чувствовал себя вольготно. Гонял хвою вперемешку с порошей кругами, заглядывал, точно озорной мальчишка, под юбки бесчисленным паломницам, кутавшимся в пуховики. Трепал полотно палаток и с завидной регулярностью лизал Эвелину ледяным языком под воротник хваленой “Патагонии”.

— Ну и надолго это?

— Как вызовут, так вызовут, а пока молись и жди! — повернулась к ней какая-то неприятная баба, будто целиком состоящая из разномастных платков.

— Ага, как же! — пробормотала девушка себе под нос, не желая вызвать гнева паствы.

Вместо молитвы она принялась мысленно чихвостить редактора Женьку из отдела новостей. Со всеми обычно строгий и подчеркнуто, выспренне вежливый, мастер держать дистанцию, он расплылся перед ней подтаявшим мороженым, стоило лишь стать его любовницей.

— Ну ты чего, кошечка, я же под тебя уже бюджет выбил… Давай, туда и обратно, за недельку управишься! — ласково мурлыкал месяц назад он ей в пупок, еще тяжело дыша после “упражнений”, — Тебя на вертолете довезут, слышишь? Ты на вертолете когда-нибудь летала?

— Женя, я на чем только ни летала! — устало отвечала она, желая, чтобы неугомонный “новостник” наконец заткнулся и дал ей уснуть, — Ну чего я там не видела? Кто он на этот раз? Поп-расстрига? Шизофреник? Бывший замполит? Жень, мне этого говна — во хватило! Не хочу я больше, не хочу!

— Да подожди ты! — он настолько возмутился ее скепсисом, что даже вскочил с кровати и принялся расхаживать по комнате. Его вялые гениталии усталым мешочком смешно шлепали по бедру в такт движениям, — На этот раз все серьезно! Настоящие исцеленные есть — раз! Происхождение лидера совершенно неизвестно — два! Никакого пиара, а о нем слышно уже в Москве и в Петербурге — три! Четыре...

— Да было это все уже, было! Найди мне какую-нибудь группку сатанистов-тихушников в Подмосковье, я их быстренько расколю и вся недолга...

— Ты не дослушала...

Эвелина, поняв, что уснуть ей не дадут, завернулась в простыню, встала с кровати и подошла к холодильнику. Достав початую бутылку шабли она, не прибегая к посредничеству бокала, пригубила прямо из горлышка. Взяв вино с собой, села на барный стул спиной к любовнику. Простыня кокетливо сползла, обнажая худые плечи и осиную талию.

— Ты у меня такая изящная... — раздалось сзади тяжелое, с придыханием.

— Ой, Жень, отвали! Хотел рассказать — рассказывай. Трахаться у меня все равно уже настроения нет!

— Короче, — затараторил тот, — четыре года назад, в поселке Ванавара...

— Это где? — перебила его Эвелина.

— Ну... Красноярский край. От самого Красноярска семьсот километров...

— Федотов ты охренел?! — девушка едва не поперхнулась “санкционным” алкоголем, — Ты если от меня избавиться хочешь — лучше прямо скажи...

— Три дня! Всего три дня! Ну, Эль, кого мне еще посылать? Жданову, овцу эту плоскомордую, или Терехина, который еще по дороге убьется? Вспомни, ты этого Абхасвару новгородского в два счета расколола с его кислотными благовониями!

— Да что там было раскалывать? Кто в Амстердаме был, тот в чудеса не верит! Но Сибирь, Жень, серьезно?

— Элечка, милая, всего на три дня. Я не прошу тебя внедряться, только посмотреть. Профессиональным, так сказать, взглядом. Ну, хочешь — на колени встану, — и новостник действительно бухнулся на пол и принялся лобызать пальцы на ноге девушки.

— Перестань, щекотно! Федотов, я себя не контролирую! По зубам получишь, по дорогущей своей металлокерамике! Слышишь? Ай-ай-ай, хватит! Ладно-ладно, согласна я, только перестань!

Федотов тут же вскочил на ноги и принес из коридора планшет.

— Короче, четыре года назад, в поселке Ванавара пропал ребенок. Мальчик восьми лет. У пацана было ДЦП, он еле ходил, так что отрабатывали версию с похищением. Понятное дело, всех подняли на уши, но безрезультатно. Да и попробуй найди — тайга кругом, Сибирь...

— Сука, даже не напоминай! — в шутку замахнулась Эвелина бутылкой.

— Эй, ты согласилась! — строго, уже совсем не игриво напомнил Федотов, — В общем, год назад пацан вернулся. На своих двоих. Без костылей. И разговаривает внятно. Само собой, репортеры, пресса, шумиха... А он все одно твердит — о каком-то святом отшельнике, что якобы исцеляет хвори прикосновением и пророчит грядущее царствие небесное на Земле. Говорит, что покажет путь к нему, но лишь тем, кто уверует. Говорит, мол, отшельник передал ему лишь малую часть своего неземного сияния и вернул в мир, чтобы тот разнес благую весть...

— Так это бывший ДЦП-шник — наш пациент? — зевнула девушка, — Опять неврология? Ску-у-ука!

— Да ты дослушай! Понятное дело, тогда на это купились только вечнобольные бабки и городской дурачок — из тех, что для РЕН-ТВ сценарии пишут, про Нибиру, рептилоидов и прочую чухню. Через месяц вернулся он один в состоянии глубочайшего психоза. Его в стационар в Ногинске положили. Он там еще два месяца поорал, понаводил панику, а потом пальцами себе живот расковырял до кишок, еле спасли. Eго седативами задавили, лежит теперь на ремнях, в кушетку врастает.

— Похоже на эффект от длительного употребления галлюциногенов псилоцибиновой группы.

— Врачи тоже списали на эндогенный психоз. Но суть не в этом. Еще через два месяца из леса в поселок пришла делегация. Несколько старух во главе с этим самым пацаном. Притом бабки здоровые как лошади — пахать можно, а уходили, кто с горбом, кто с катарактой. Понятное дело, это лишь слова очевидцев, — Федотов поторопился вставить ремарку, — И пошли прямиком к главе администрации. Хрен знает, что там ему в уши лили, но обработали знатно, потому что в тот же день он выделил деньги на строительство деревянных бараков в непосредственной близости от “скита”.

— А не легче было самому “святому отшельнику” прийти в поселок?

— Ты меня спрашиваешь?

— А бараки для кого?

— О, а вот тут интереснее! Делегация пробыла в поселке один день. И увела за собой следом два десятка человек.

— Да ладно!

— В общем, на данный момент “Царствие Небесное” и его лидер — его называют “мессией” — насчитывает не менее сотни последователей, живущих постоянно в тайге и около тысячи паломников ежемесячно. Почти все они — женского пола. Все они возвращаются... беременными.

— Ты серьезно, мать твою? Федотов, ты всерьез решил заманить меня в секс-культ? — возмущению Эвелины не было предела, — Ты правда думал, что я на это пойду?

— А как же Пражская Ложа? Там тебя ничего не смущало!

— Да! Потому что, во-первых, там был горячий душ и полиция, а во-вторых, потому что это была Прага, а не гребанная... Как ее там?

— Ванавара, — послушно подсказал Женя.

— Ладно. Фото какое-нибудь этого отшельника хотя бы есть?

— Никакой информации. Ни об идеологии, ни о постулатах, ни о личности самого “мессии”. Только бесконечные паломничества и “чудесные”, — Федотов пальцами показал кавычки, — исцеления. Для этого я и посылаю тебя.

— Ну, если я за этот материал не получу Пулитцера... У нас сейчас октябрь, средняя температура в Ванaваре... Федотов, сволочь, ты точно моей смерти хочешь!

Тот лишь виновато пожал плечами.

Когда Женя вызвал такси и с весьма глупым видом натягивал носки, сидя на углу кровати, он вдруг застыл и спросил:

— Слушай, кошечка... А ты на таблетках, или...

— Или, — огрызнулась девушка, подтягивая простыню на грудь, — Закрой за собой!

В то утро она решила не отвечать на вопрос Федотова — одного из немногих, с кем она общалась не только по долгу службы, прервав их свидание-деловую встречу хлопком балконной двери. Ментоловая сигарета горько холодила язык, а по лицу Эвелины текли слезы.

Теперь же она на вопрос совершенно чужой ей женщины почему-то ответила предельно честно.

— Милая, а ты зачем здесь? — спросила вдруг ее “платочная” баба. С недоверием взглянув в ее безвозрастное лицо, Эвелина не увидела ни неприязни, ни язвительности. Должно быть, сработал эффект “попутчика в плацкарте”.

— Я ребенка потеряла, — выдала она сходу то, чего в Москве о ней никто не знал.

— Ох, милая, да как же...

— Да как... Как у всех. Недосмотрели-недолечили... Теперь — вот, пустоцвет. Для кого и для чего живу — непонятно.

Тут Эвелина лукавила, чтобы своей ролью “страждущей” заслужить доверие местных. Жила она теперь, конечно, для себя. А раньше все было по-другому. Был и безвольный, одобренный родителями муж, были и сами родители — вечно недовольная, сгорбленная, будто несущая крест мать и всегда молчаливый, вихрастый отец. И был ребенок. Совсем недолго, он пробыл в ее дрожащих руках минут пять, но он все же был.

— У всего есть толк, дочка. Кто знает, где бы ты сейчас была, сложись все по-другому? Теперь ты на своем месте. Пути Господни неисповедимы — куда бы ты ни шла, придешь к Богу.

Эвелине стоило большого труда не закатить глаза — сколько же подобного дерьма она слышала за восемь лет своей карьеры: “Все дороги ведут к Братству Света!”, “Да не заблудится во тьме тот, кто чист душой и прильнет с сосцам Матери Матерей!”, “В финале все дети Сатанаила воссядут в тени трона Его!”

— Да, истинно так, — она натянуто-вежливо улыбнулась и, заметив свободное место у импровизированной жаровни из металлической бочки, шмыгнула к источнику тепла. “Платочная” баба подсуетилась и прильнула к ней сбоку необъятной своей тушей. В нос мгновенно ударила вонь давно не мытого тела. — А вы давно здесь... ждете?

— Все ждут столько, сколько надо, дочка. Все начинается с веры. Апостол Его говорит, что без веры нет и исцеления.

Тетка подняла глаза и с благоговением посмотрела на огромный, из цельных, будто бы опаленных, бревен сруб в центре палаточного городка.

— А вы его... видели? Ну, мессию?

— А что, сомневаешься? — лукаво прищурилась собеседница, — Зря. Тех, кто сомневается, Oн дольше других ждать заставляет. Вера, она доказательств искать не должна. Пред верующим и гора расточится, и воды морские разойдутся.

— А у него есть имя?

— Истинному Мессии не нужно имя — ты признаешь Его, лишь увидев. Да вот - сама полюбуйся!

“Платочная” баба кивнула в сторону строения. Полог из строительного войлока откинулся, и оттуда вышла крупная, горбатая старуха. В толпе началось беспокойное шевеление. Женщины, напиравшие сзади оттеснили Эвелину с ее соседкой к деревянному заграждению, едва не опрокинув импровизированную жаровню.

По толпе пробежал благоговейный шепоток, будто волна, неизменно докатываясь до ушей Эвелины и заставляя ее скрипеть зубами от раздражения — “Чудо! Свершилось чудо!” Деревянное заграждение накренилось, и вынырнувшие из-за бараков рослые тетки в одинаковых бушлатах обеспокоенно уперлись в него ладонями с противоположной стороны.

“Ага, значит, белку все-таки слуги стерегут!” — удовлетворенно подумала девушка. Если “мессия” испытывает нужду в охране, значит, его все же есть, за что убить.

Следом за старухой, неуверенно ступая, вышел мужик средних лет. Зажмурился, прижал ладони к глазам, будто свет слепил его, после чего демонстративно оторвал их и возопил на всю тайгу:

— Вижу! Я прозрел! Я вижу, Господи!

— Слава! Слава тебе, Господи! — отвечала нестройным хором толпа.

Рядом раздался недовольный голосок какой-то крысоватой пигалицы, на вид не старше шестнадцати:

— Сто пудов, депутатский сынок! Мы тут неделями торчим, а он за день управился.

— А что, думаете, депутат за это платит? — оживилась Эвелина, забилась журналистская жилка.

— Если бы они брали деньги — очередь из мажоров была бы до Китая, — в голосе “крыски”, как ее обозвала про себя Эвелина, явственно ощущалась зависть, — Нет, приглашает через посредников. Видать, для пиара.

Этот давно уже въевшийся в русскую речь англицизм звучал посреди тайги чужеродно и неуместно, напоминая Эвелине о ее цели.

— А тебе это зачем? — на голубом глазу спросила она.

— А то не знаешь! Не хочешь стать матерью Спасителя?

— Я здесь за исцелением вообще-то...

— Понятно, — “крыска” вздохнула — одновременно разочарованно и облегченно, — А что у тебя?

— Детей не могу иметь, — уже сказав это один раз вслух, во второй было легче. Да и где еще исповедоваться, как не на пороге обители “святого”?

— Вот оно что! Так это тебе в другую очередь. Здесь...

— Идет! Идет! — послышалось повсюду, и возбужденный гомон заглушил голос “крыски”.

На самом деле, “мессия” никуда не шел. Его выкатила дюжая сибирская бабища, кажется, даже брюхатая, на садовой тележке. За руку “пророка” держал мальчик лет двенадцати с непропорционально крупной головой. “Тот самый, с ДЦП” — догадалась Эвелина.

Вид отшельника поразил ее в самое сердце. Даже сидя в какой-то странной версии “позы йога”, он, тем не менее, возвышался над головами своих охранниц, будто деревянный идол. Его неравномерно-черная, будто обугленная кожа и надетое на него выцветшее тряпье лишь усиливало сходство. Худое лицо, обрамленное длинными седыми волосами и висячей бородой неуловимо напоминало бесконечно одинаковые лики святых с православных икон. Глаза при этом у “мессии“ были маленькие и совершенно невыразительные, что немало удивило Эвелину. Обычно зрачки у лидеров секты “сияют небесным пламенем и смотрят прямо в душу”, или, как это называла сама журналистка — “взгляд клинического психопата с манией величия”. Здесь же расслабленно-полузакрытые глазки пялились куда-то внутрь черепа, так что зрачки было едва видно.

“Да он же слепой!” — осенило ее, — “Или прикидывается. Подражатели Ванги все никак не выйдут из моды.”

— Осанна! Осанна! — слышалось со всех сторон. Обращались страждущие явно не к авраамическому божеству, но к “пророку”.

Отшельник оставался почти неподвижным, лишь голова его медленно поворачивалась, будто танковая башня. Наконец, „мессия“ уперся взглядом невидящих глаз прямо в Эвелину. Крупноголовый мальчонка, так и не отпускавший руку отшельника, что-то горячо зашептал ему на ухо. Тот благостно кивнул, и пацан воздел тоненькую ручонку, указывая — теперь никаких сомнений не было — на нее. Раздался надтреснутый, простуженный возглас:

— Возрадуйся , богородица, ибо в жены избрана и благословлена ты в чреве носить дитя Его!!

Отшельник удовлетворенно кивнул, точно сделал важное дело, и на тележке его вкатили обратно в сруб. Пацаненок, не отпуская его руки, вошел следом. Стоило “мессии” скользнуть под полог, как по толпе прокатился разочарованный стон, а следом возмущенный ропот. Слышались выкрики “я здесь месяц стою!”, “так нечестно!” и просто беспорядочная бабья ругань. Эвелина и сама была не рада такому повороту событий. Попасть “на прием” к святому отшельнику она планировала как “страждущая”, а вовсе не как наложница. С одной стороны, конечно, неплохо, что не придется куковать на морозе месяцами. С другой – вид неподвижного мужика на тележке совершенно не вдохновлял на постельные подвиги. Так или иначе, теперь, по крайней мере, у нее будет возможность пораньше вернуться в Москву.

Пока тетки-охранницы, напоминающие тюремных надсмотрщиц, отодвигали заграждение, она быстренько включила миниатюрную камеру, спрятанную в волосах. Та была замаскирована под крупную заколку с фальшивыми изумрудами — ее личное ноу-хау. Стащив капюшон с головы, девушка эффектно тряхнула струящейся рыжей шевелюрой – камера держалась отлично.

— Ах ты сука! — вдруг раздалось где-то совсем рядом, а следом “крыска” с силой вцепилась Эвелине в волосы, — Мерзкая обманщица! Самозванка!

“Как я спалилась?” — лихорадочно думала девушка, пытаясь стряхнуть с себя цепкие руки “крыски”. Маленькая, злобная, неуловимая с искаженным гневной гримасой лицом, она и правда напоминала бешеного грызуна.

— Не пускайте ее, девочки! Она лгунья! Лгунья!

Тут, к счастью, вмешалась одна из охранниц. Без всяких дубинок и шокеров, она в два счета усмирила “крыску” — проведя одну руку под мышкой, а другую заведя за шею, она с легкостью оттащила обмякшую крикунью в сторону от Эвелины. Приведя в порядок волосы, она исподволь проверила — держится ли камера? Та была на месте. Губа распухла, на щеке наметилась пара царапин.

Тетка в бушлате молча взяла ее под руку и грубо повела ко входу в сруб, пока вторая держала смутьянку. В спину Эвелине раздавались хриплые выкрики:

— Она же пустоцвет! Она недостойна! Бесплодна! Эта сука бесплодна!

Не обращая ни на кого внимания, охранница подвела Эвелину к пологу и подтолкнула. Та, не возмущаясь лишний раз, вошла внутрь. На скит отшельника или дворец мошенника помещение не походило даже отдаленно. Скорее, на какой-нибудь склад. Со всех сторон стояли те самые металлические бочки, в которых снаружи жгли костры. Запах свежей древесины наглухо перебивала вонь прогорклого масла. С дюжину тепловых пушек создавали почти тропическую жару, отчего спина у Эвелины под пуховиком сразу взмокла. Оглушительно тарахтел генератор у входа, а в дальнем углу, теперь уже не на тележке, а на пухлом водяном матрасе восседал Он.

— Подойди, дитя. Ближе. Не страшись! — скрипел пацаненок. Огромная старуха, застывшая по левую руку от “пророка” напоминала замшелый валун — настолько вся она казалась безжизненной и неподвижной. Сам отшельник тоже был похож на каменное изваяние, и только мальчишка, крепко сжимающий лапищу инвалида выглядел живым.

Эвелина с удовольствием расстегнула тяжелый пуховик, с досадой оглядывая свою точеную фигурку, туго обтянутую черным шерстяным платьем в пол. Рассчитывая на внешность и обаяние в общении с лидером секс-культа, она никак не предполагала, что тот слеп как крот.

Тем не менее, по привычке виляя бедрами, она подошла к матрасу, не зная, что делать дальше. От “мессии” почему-то несло ладаном и фимиамом, будто из церковной лавки. Медленно, словно преодолевая давление водяной толщи, длинная рука “пророка” с неприлично отросшими ногтями вытянулась к ней. Привычно истолковав этот странный жест, она уже наклонилась для “папского поцелуя” — никакой фантазии, а все туда же — когда кисть отшельника, хитро изогнувшись, схватила Эвелину за шею сзади, сдавив до боли, и притянула к себе.

— Не страшись, — повторил мальчик, глядя куда-то перед собой, — Он желает осязать тебя.

Наглая рука грубо шарилась по шее, лицу, волосам, талии. Бесцеремонно залезла в декольте и болезненно сжала грудь, после чего степенно взвесила их — сначала одну, потом другую.

Черное лицо “пророка” при этом оставалось неподвижным, будто восковая маска. Было в нем что-то болезненно-неправильное, нечто, за что взгляд никак не желал уцепиться, но что вызывало безотчетную, почти инстинктивную оторопь. С получением информации нужно было торопиться.

— Почему он такой черный? — спросила она первое, что пришло на ум.

Мальчик, продолжая одухотворенно созерцать пустоту, провещал:

— Путь с небес в бренный мир лежит через Преисподнюю. Геенна огненная закалила, опалила, но не сломила волю Его. Он пришел привесть с собой Царствие Небесное! Так возрадуйся же, богородица, ибо тебе надлежит родить одного из тех, кто продолжит род Господа Нашего на Земле.

Рука, тем временем, все наглела. Острые ногти орудовали под платьем где-то в районе паха, разрывая колготки.

— Мальчик, а тебе... Как тебя зовут?

— Мое имя больше ничего не значит. Теперь я — очи Его и уста Его.

— Слушай, очи и уста, — грубые пальцы, наконец, прорвали ткань и теперь вовсю обследовали ее гениталии, по очереди погружаясь внутрь, будто пробуя ее женские соки на вкус, — А тебе не кажется, что это немного не детское зрелище?

Уговорить уйти дебелую старуху Эвелина и не надеялась.

— Я никогда больше не покину истинного Отца нашего, — отрезал мальчик.

Мда, при детях Эвелина сексом еще не занималась. Потом подумала — к черту, наверняка пацан такое по пять раз на дню наблюдает. Должно быть, потенция у мужика на зависть многим. Женька-то больше двух раз за ночь не выдерживает, а этот...

Рука грубо втащила девушку на матрас, лицом вверх, после чего зарылась в полусгнившее, беспорядочное тряпье, служившее “пророку” одеждой.

Из-под ткани показался черный бугристый член, похожий на корягу. Эвелина в последний момент уперлась ногой в торс “мессии”, застыв в нерешительности.

— Не сомневайся, сестра. Наш Отец не несет на себе скверны и пороков плоти человеческой, он чист как слеза раскаяния! — заверил пацаненок.

Эвелина нехотя убрала ногу, мысленно содрогнувшись: “Придется принять вaнну с мирамистином после этого лесного... целителя!“

Повернувшись одной лишь поясницей — ноги так и лежали обгоревшими бревнами, “мессия” задрал Эвелине платье и взгромоздился сверху. Вслепую поелозив, он “нашелся”, уперся свободной рукой в спину старухи — та не шелохнулась — и задвигался в тупом, механическом ритме. Вторую руку чертов мальчишка так и не отпустил. От тела отшельника шел жар, как от печки. Температура его была градусов под пятьдесят, не меньше. Глядя на лицо “Отца” — неподвижное, лишенное эмоций, с перманентно закатившимися глазами — девушке совершенно неудержимо захотелось сорвать его, будто маску. Отведя взгляд в сторону, на бревна, она принялась мысленно набрасывать текст для грядущего выпуска.

Пережив рак яичников и эндометрия, который навсегда оставил Эвелину бесплодной, она стала проще относиться к сексу и, в особенности, к собственному влагалищу. Удивительно, сколько всего можно добиться, если грамотно распоряжаться своим телом и милым личиком. Так Эвелина сдала экзамен, попала в престижную московскую телекомпанию, тем же способом внедрялась в многочисленные “кружки по интересам”, как она в шутку называла все эти тайные общества, секты и курсы личностного роста. К своей вагине она относилась ничуть не более щепетильно, чем того бы заслуживал аппендикс. Или свищ. Без яичников, без шанса забеременеть, без своей основной функции — просто слепая скользкая кишка, которой так легко кружить мужчинам голову.

Кончил “Отец” быстро и едва заметно. Просто поднялся и сел обратно на матрасе в своей позе истукана. Эвелина проверила, но из нее ничего не вытекло. Впрочем, неудивительно — учитывая количество поклонниц, наверняка, у “мессии” яйца пусты с самого утра. Она вздрогнула от неожиданности, когда пацан вновь певуче заскрипел:

— Ликуй же, богоматерь, ибо отныне носишь ты во чреве дитя Его. Вернись сюда, когда придет час, чтобы все мы засвидетельствовали рождение Его дитя.

Кажется, ее выгоняли. Эвелине и самой не хотелось здесь оставаться. Все, что нужно — записала камера. Вряд ли у этого шалаша есть какое-то закулисье. Все присутствующие — старуха, “пророк” и пацан, перед которым ей теперь было несколько неловко — застыли в вежливом ожидании. Наскоро оправив платье и застегнув пуховик, девушка выбежала наружу, к свету и холоду. Толпа разразилась радостно-завистливыми славословиями. “Крыски” поблизости не наблюдалось.

Пока Эвелина шла в сторону просеки, где ее дожидался нанятый Женей пилот вертолета, в спину ей раздался знакомый хриплый писк, уже обращенный к кому-то другому:

— Возрадуйся , богородица, ибо в жены избрана и благословлена в чреве носить дитя Его!

Эвелина в ответ лишь горько хмыкнула — в ее чреве никакого дитя, конечно же, не было.

— Это полная лажа, Жень, я не знаю, на чем его подловить! Все по-чесноку, денег не требует, исцеленные не в претензии. Я пробила того “слепца” — действительно, депутат заксобрания Пермского Края. И реально был слепой, прикинь! Законы всякие продвигал о помощи инвалидам и прочее... А теперь вот, инвалидность снял, права на машину делает. Не подкопаешься!

Записав голосовое сообщение, Эвелина ткнула кнопку отправки. Поехать в офис сегодня не получилось, даже на телефонный разговор она оказалась совершенно неспособна — ее скручивало каждые пять минут. Болезненные спазмы уже не выдавливали из нее ничего, кроме едкой желчи. Тошнить начало еще на обратной дороге, в поезде Красноярск-Москва. Эвелина не забывала поминать добрым словом персонал вагона-ресторана и ту рыбу в кляре, на которую девушка с самого начала смотрела с недоверием.

От нечего делать Эвелина пересматривала записи из поездки. Она начала фотографировать суровые сибирские просторы еще с вертолета. Приземлились на небольшой площадке, аж в пяти километрах от палаточного лагеря.

Потом, уже спустившись на широкую просеку, что протоптали паломники, она не могла перестать снимать все подряд: вековые сосны, стеной окружавшие тропу со всех сторон. Топкие, присыпанные снегом болотца с живописными корягами. Непостижимую, подавляющую мощь матушки-тайги. Ближе к лагерю даже удалось заснять зайца — тот застыл на месте и не шевелился, хотя Эвелина подкралась к нему почти на расстояние шага. Какой-то куцый, он болезненно щурился и нервно перебирал передними лапами, будто готовый в любую секунду дать стрекача. Лишь когда Эвелина хрустнула веткой, отступая обратно на тропу, заяц все же снялся с места и ленивыми грузными прыжками поскакал вглубь чащи. Причина странного его поведения тут же стала ясна — с левого бока свисала огромная, лишенная шерсти, сизая опухоль.

Деревянные бараки — явно для “приближенных” — не отличались роскошью. Наскоро сколоченные, они были лишены стекол в окнах — их заменяли толстые войлочные покрывала. На следующих фото сливались в единую мешанину бесчисленные кислотных цветов палатки. От этого зрелища у Эвелины едва не закружилась голова.

“Держаться!” — приказала она сама себе. Горло и пищевод уже саднило от бесконечных потоков желчи.

Разномастные бабы — встречались и молодые и пожилые — толпились в кадре, укутанные поверх одежды в платки и одеяла. Эти фото получились смазанными — пришлось снимать исподтишка, но толпа, по счастью, оказалась такая громадная, что пока Эвелина продвигалась к заграждению, успела наснимать не меньше двух сотен кадров.

Спасибо Жене — тот, оказывается, за два месяца договорился с одной курицей из местной газеты, чтобы та заблаговременно заняла место в очереди “невест”.

— Вот говнюк, — Эвелина то ли всхлипнула, то ли хмыкнула, — так ты все спланировал!

Девушке вдруг стало отчего-то невероятно обидно — вот так, значит, не спрашивая ее мнения, он все устроил заранее, а ее саму не мытьем так катаньем заставил поехать в эту дыру на “заклание” самоназванной мессии.

Эвелина не собиралась просматривать последнее видео — никакой важной информации она все равно не получила. Планировала сесть за компьютер, вырезать пару кадров, где хорошо видно отшельника и удалить к чертовой матери этот позор. Но теперь ей захотелось взять и отправить этот ролик Жене — то ли в назидание, то ли в качестве отместки. Смотри, мол, что вытворяют с твоей рыжей “кошечкой”, по твоей, между прочим, вине!

Открыв файл, Эвелина совершенно машинально нажала на кнопку воспроизведения. Снято видeо было, конечно, под странным углом, но, пожалуй, налобная камера смотрелась бы слишком подозрительно. Хриплый писк мальчишки через динамики раздражал еще сильнее. Промотав вперед, она уткнулась взглядом в черное, будто обугленное лицо “святого”. Тот ритмично двигался в кадре с монотонностью механизма. Взглянув повнимательнее на его рожу, Эвелина вновь, как и тогда, почувствовала, что волоски на шее встали дыбом от какой-то необъяснимой, но при этом явственно, на уровне инстинктов, ощутимой жути. Остановив воспроизведение на кадре, где лицо “пророка” было видно лучше всего, она внимательно вгляделась в эти пустые, закатившиеся глаза, тонкие губы и прямой, будто выточенный из дерева, нос.

А буквально через секунду скрючилась над тазиком. Изо рта вытекала вязкая кислая слюна — желудок был пуст, и лишь спазмы заставляли тело мучительно сокращаться, будто ужас, вдруг осознанный и мгновенно наполнивший ее, искал выход. Теперь Эвелина знала, что не так с лицом у “мессии”. Оно было идеально симметричным.

Холодный декабрьский ветер ожесточенно трепал желтоватую бумажку в руке Эвелины. Она разжала пальцы, и направление на УЗИ пометалось немного в воздухе и улетело прочь, будто обиженное таким пренебрежением. Девушка обернулась на здание поликлиники и в который раз за день недоуменно покачала головой:

— Дебилы-недоучки...

Врачиха с настойчивостью идиотки битый час втолковывала ей, что результаты ХГЧ врать не могут. В ответ на отчаянное Эвелинино “Да мне весь нижний этаж выскребли до основания!”, терапевт лишь отмахивалась , мол, плохо провели диагностику, врачебная ошибка...

— Бред какой-то!

Живот в очередной раз скрутило спазмом. На секунду ей показалось, что там, внутри, в брюшной полости и правда ворочается чья-то нежеланная, еще не сформировавшаяся жизнь. Нестерпимо захотелось курить. Как назло, в сумке оказалась лишь пустая пачка.

Рванув к ларьку напротив поликлиники, она нагнулась к маленькому окошку и бросила внутрь:

— Пачку “Вог”, тонкие, с ментолом, будьте добры!

— Вам для себя?

— Простите? — от удивления Эвелина даже наклонилась, чтобы посмотреть на продавщицу — толстогубая некрасивая баба лет сорока хитро улыбалась, посверкивая золотыми коронками.

— Я говорю, сигареты для себя берете?

— А вам какое дело? — с вызовом ответила девушка.

— А я вас видела. На входе в поликлинику. У меня глаз-то уже наметанный...

— На что?

— Бросай ты это дело, дочка. Ты теперь за двоих отвечаешь. Не след тебе дитя-то травить...

— Не ваше дело! — злобно бросила Эвелина и пошла прочь от ларька, не солоно хлебавши.

Уже в каком-то безымянном торговом центре от покупки сигарет ее отвлек запах. Последние два месяца, учуяв аромат еды, она изгибалась в очередном болезненном спазме, но теперь рот ее наполнился слюной, а желудок требовательно заурчал. В “Маке” Эвелина не ела принципиально, уже не меньше пяти лет. Но теперь этот густой запах фритюра, многократно вскипяченного масла и прожаренного до хруста картофеля вызывал почти наркоманский зуд. Лишенная каких-либо мыслей, она как сомнамбула направилась к кассе.

— Элька, срочно собирайся! — орал Женька радостно в трубку, — Есть пробитие!

— Можно я сначала доем? — Эвелина без удовольствия отложила куриный наггетс, который только собралась надкусить. Это была третья порция за утро.

— Короче, слушай, ты Чехова помнишь? Депутат из Заксобрания Пермского края? Ну, который прозрел?

— И что с ним?

— В общем, он сейчас в Москве. И угадай, чем занят?

— Кремль смотрит?

— Два дня назад поступил на госпитализацию в институт глазных болезней Гельмгольца с подозрением на ретинобластому! Притом обоих глаз!

— С чем?

— Рак сетчатки! Понимаешь, что это значит?

— Что недолго ему осталось наслаждаться видами Пермского Края? — цинично предположила Эвелина. Она собиралась откусить от наггетса, но тот выпал из пальцев и приземлился на футболку. Эвелина с досадой приподняла заметно округлившийся живот и с досадой вздохнула — два месяца фастфуда не прошли незамеченными. Ничего, завтра сядет на салатики. Только вот доест эту порцию...

— Это значит, дорогая моя, что целитель твой не так прост! Короче, собирайся, я за тобой послал водителя. Пропуск я сварганил, оденься поприличнее! Белый халат купите по дороге.

— Можно я сначала доем? — возмутилась Эвелина, но Женя успел положить трубку.

Упрямо прикончив наггетсы, Эвелина подошла к шкафу. Из старой одежды почти ничего не подходило. Скептично осмотрев гардероб, она все же выбрала мешковатые “дачные” джинсы и белую блузку, которая еле застегнулась на груди. Лифчик нестерпимо сдавливал и натирал соски. Закрыв дверь шкафа, в ее зеркальной поверхности она увидела свое отражение и внутренне содрогнулась. На желтоватой, с жирным блеском коже лица нагло угнездились несколько довольно крупных прыщей. На носу чернело скопление угрей. Волосы тоже казались какими-то замызганными и сальными, хотя голову Эвелина мыла этим утром.

— Ну, зато хоть сиськи выросли! — улыбнулась она самой себе в зеркале, скрипнув зубами. К ее ужасу, тут же от верхней левой шестерки что-то откололось и противно захрустело.

Клиника оказалась в старом, в стиле советского ампира, здании. ЧОПовец на проходной лениво кивнул, даже не глядя на бейджик. Эвелина как опытный журналист знала, что в регистратуре ее раскусят в два счета, поэтому сразу метнулась на второй этаж, к палатам.

Провинциального депутата никто не охранял — видимо, не столь важная шишка. Схватив с пустого сестринского поста первый попавшийся планшет, Эвелина юркнула в одноместную палату, где и застала самого пациента. Три с лишним месяца назад этот человек выглядел невероятно одухотворенным, экзальтированным. Сейчас это был раздавленный судьбой полуслепец. Он сидел в наушниках на краю кровати, поэтому Эвелину заметил не сразу. Сообразив, что находится в палате не один, сощурился по-кротовьи, заморгал.

— Доктор, это вы?

— Да...Э-э-э, Вадим Сергеевич? Я к вам по поводу вашего диагноза...

— Наталья Владимировна, это вы? — он честно пытался идентифицировать вошедшего, но было видно, что депутату это дается с трудом. Его полуприкрытые глаза с желтоватыми белками нещадно косили, а под нижними веками набрякли тяжелые болезненно-красные мешки.

— Нет, сегодня ее заменяю я. Меня зовут Эвелина Георгиевна, — девушке почему-то стало совестно называться выдуманным именем, — Вадим Сергеевич, вы не расскажете вкратце, что с вами произошло?

— Ой, девушка, вы все равно не поверите! — он махнул рукой, неловко улыбаясь, будто и сам соглашался с тем, насколько недостоверно звучит его история, — Так вышло, что родился я без сетчатки. Врожденная мутация. Спасибо родителям, они никогда не старались сделать из меня инвалида, наоборот, книги подсовывали постоянно, сами вслух читали...

— Скажите, а ваше недавнее прозрение...

— Вот здесь-то и есть самое странное. Один приятель из Красноярского края сказал, мол, есть в селе Ванавара колдун. Святой-не святой, целитель, в общем. Я сам в это все не верю, но знакомый уверил, что он его сына из инвалидной коляски вытащил... В общем, поехал я, чисто из уважения к товарищу — не скажу же я председателю заксобрания, что он мне лапшу вешает. Пустили меня к этому старцу — а от него духан такой — как от покойника. Ладаном пахнет и... будто мясом несвежим...

На Эвелину накатило легкое дежавю пополам с дурнотой.

— Cунул мне этот целитель два пальца под веки и давай шерудить. И жарко так стало... И будто глазницы заполняются чем-то... А потом я... прозрел.

— Скажите, а целитель от вас потребовал чего-то взамен?

— А вам зачем? — настороженно заморгал депутат, после чего понимающе сказал, — Тоже что-то хотите вылечить? Да ничего он особенного не хотел. Он и не говорит даже. Сам, кстати, слепой и неходячий. Но вот мальчонка этот, его, понимаешь, “апостол” попросил меня “благую весть” разнести. Чтоб, мол, больше людей к нему приходило. И невест. Особенно невест.

— А что случилось потом?

— Ну... Недели две назад зрение начало резко падать. Глаза, видите, косят, и изнутри на глазницы что-то будто давит. Ну, я на самолет и сразу к вам. Извините, — тут он весь подобрался и посерьезнел, — А вы вообще анамнез читали? Что у вас там понаписано? И вообще, что со мной, вы мне скажете или нет? Ну немалые же бабки башляю, а вы молчите, как воды в рот набрали! Что вообще происходит?

Поняв, что пациент начал заводиться, Эвелина поторопилась свернуть разговор.

— Извините, мне еще на обход, ваш врач подойдет позже!

— Подождите, а вы кто такая? Как ваша фамилия? Девушка? Фамилия ваша?

Но Эвелина уже выскользнула из палаты, не обращая внимания на раздающиеся ей в спину крики.

Добежав до конца коридора, она хотела было сама залезть в бумаги депутата, но на сестринском посту уже сидела молодая щекастая медсестра. На бейджике красовалось редкое имя “Варвара”.

— Варечка, дорогуша, дай мне, пожалуйста, aнамнез этого... Чехова, мне кое-что проверить надо.

Медсестра, быстро кинув взгляд на бейджик на груди Эвелины, протянула увесистую папку.

— Только просили не уносить, скоро будет консилиум, — басом предупредила она.

— Так я как раз туда и отнесу, Варюш, — соврала Эвелина и зацокала каблуками по коридору. Свернув за угол, она принялась лихорадочно листать страницы, фотографируя их на камеру cмартфона одну за другой.

— Вы, тут, надеюсь, не шпионажем занимаетесь? — проскрипел старческий высокий тенорок. Подняв взгляд, Эвелина увидела перед собой пожилого врача. То, что он доктор можно было определить только стетоскопу на шее — халата на нем не было, как не было и бейджика.

— Ой, здравствуйте, э-э-э... — не найдя способа узнать имя доктора, похожего на канонического Айболита, Эвелина решила играть “дурочку”, — Простите, еще не всех знаю по имени, я устроилась совсем недавно...

— А вот я, — с легкой улыбкой прервал ее “Айболит” — ситуация его явно забавляла, — работаю здесь давно. И по имени знаю всех. И вы, очаровательнейшая барышня, здесь совершенно точно не работаете. Позволите?

Он протянул худую, покрытую старческими пятнами руку, и Эвелина обреченно отдала папку.

— И бейджик, будьте добры, — и вновь девушке пришлось подчиниться, — А теперь расскажите, какую тайну вы пытаетесь здесь выведать?

Эвелина быстро перебрала в голове с десяток заготовленных легенд, после чего вздохнула и призналась.

— Я работаю в прессе. Веду журналистское расследование. Ваш пациент, похоже, стал жертвой недобросовестной и вредоносной нетрадиционной медицины, и я хочу предостеречь...

— Вот как! — “Айболит” усмехнулся в седые усы, — Боретесь с мракобесием? Похвально! Может быть, я смогу чем-то помочь, раз вы и так уже все разнюхали...

— Ну... Честно говоря, вот это, — Эвелина кивнула на папку с анамнезом, — для меня — филькина грамота. Да, мои знакомые без труда расшифруют все, что я сфотографировала, но...

— Без труда? Ой, сомневаюсь! Уж если я — хирург-офтальмолог с почти сорокалетним стажем вынужден развести руками…

— А вкратце... Что с Чеховым? Ему ввели какой-то препарат? Как он вообще смог видеть?

— О, милая моя, это загадка похлеще бинома Ньютона! Понимаете ли, мы, по сути, даже не можем сообщить пациенту диагноз, — “Айболит” замялся, точно собирался выдать что-то глупое, — Дело в том, что звучит это как натуральная фантасмагория! Вадим Сергеевич Чехов родился вовсе без сетчатки, а к нам приехал... Нет, это просто невероятно! Он приехал к нам с полной симптоматикой рака сетчатки!

— А сетчатка может... отрасти? Регенерировать?

— Такие опыты проводились, но не в нашей стране. Но шокирует в данном случае то, что у пациента сетчатки просто нет и никогда не было! Ее заменяет полностью функциональная в данном качестве раковая опухоль!

— Это возможно?

— Исключительно теоретически. Pаковые клетки могут быть абсолютно любого вида, почти как стволовые. Но чтобы раковая опухоль полностью заменила собой целый орган — это уже фантастика!

— Но почему Чехов начал терять зрение?

— А здесь все как раз элементарно. Похоже, механизм работы этой “лжесетчатки” оказался недолговечным, произошла малигнизация клеток, началась инвазия, образование отдельных очагов... Эту часть вам уже объяснит даже самый бесталанный онколог.

— И что ждет пациента?

— На данный момент я предполагаю, что энуклеация — удаление обоих глазных яблок, и, в зависимости от активности очагов — сеансы химио- и радиотерапии. Ну и, разумеется, полная потеря зрения.

Оглянувшись, “Айболит” заговорщицки зашептал:

— А сейчас вам пора. К нам идет Варвара — и что будет, если она обнаружит здесь прессу — я не представляю. Уходите, я ее задержу.

И старичок вынырнул из-за угла навстречу приближающимся шагам. Раздалось дребезжащее “Варвара Михайловна, свет очей моих...”, и Эвелина шмыгнула на лестницу.

Изменения, затронувшие Эвелину, не остались незамеченными. Живот явственно набухал — по хорошо знакомому ей паттерну. Однажды она уже пережила подобное. Много лет назад, в другой жизни, под другим именем — тогда ее звали Алина. Хрупкая, скромная девочка, воспитанная в строгих православных традициях, Аля ходила в церковь с родителями каждое воскресенье, молилась за ужином и перед сном, а крестик отказалась снимать даже, когда весь ее класс повели на флюорографию. Так и держала в приподнятой руке, пока медсестра тихонько посмеивалась в медицинскую маску — в городе тогда бушевала эпидемия гриппа.

Будущего мужа ей тоже одобрила мать — крепкий работящий паренек из семьи соседей. Законодательная власть в лице матери и исполнительная в лице отца поумерили свой пыл в отношении дочери, так что в какой-то момент Алина и правда поверила, что у нее будет нормальная, полноценная жизнь. По крайней мере, пока она не забеременела. Даже сейчас воспоминания заставляли Эвелину скрипеть зубами — будто снова появлялась нестерпимая боль внизу живота, кровотечения, а нос забивала хлорированная вонь больничных коридоров.

Развелась с мужем Эвелина через мирового судью, лишь бы избежать любой ценой встречи с родней. Едва переехав в Москву сменила имя, избавилась от старого номера телефона и окончательно оборвала контакт с теми, кого когда-то считала семьей.

Но, похоже, сколько ни бегай — от прошлого не убежишь. Pастяжки расползлись трещинами по бедрам, груди и животу. Кожа нездорово пожелтела, в голове будто плескалась густая мутная жижа.

“Но я ведь не могу быть беременна!” — кричал рассудок, но вяло, угасающе. Может ли быть такое, что чертов “мессия” все-таки не только “исцелил”, но и оплодотворил ее? Неужели в очередной раз судьба расколотила, измельчила, изничтожила все, во что она верила, и теперь вновь придется выстраивать картину мира? Нет, наверняка, это какое-нибудь заболевание. Опухоль! Да, это опухоль. Нужно ехать в больницу...

Кое-как одевшись в еле налезающие шмотки, Эвелина села в такси и отправилась, как ей казалось, в местную МГКБ. Из головы не выходило уродливо-симметричное лицо “святого”, механические толчки, ощущение чего-то горячего и густого внутри. Некстати вспомнилось слово “ретинобластома”, и отшельник обернулся пожилым доктором, рассуждающим о полностью функциональных раковых клетках. Лишь, когда кто-то тронул Эвелину за плечо, она поняла, что находится вовсе не в больнице, а...

— Девушка, вам помочь? — прыщавый паренек в синем фирменном комбинезоне тронул ее за плечо. К досаде Эвелины, во взгляде продавца-консультанта не было вожделения, к которому она так привыкла. Их заменили беспокойство и... брезгливость!

— Cпасибо, я справлюсь... Хотя, подождите! — Эвелина, наконец оторвалась от распотрошенного мешка, полного каких-то белесых волокон, похожих на слежавшуюся пыль, — Этот асбест, он опасен?

— Ну, — замялся юноша, — По идее нет, это же хризотиловый. В Европе его избегают, но последние исследования доказали, что канцерогеном он не...

— Спасибо! — бросила Эвелина, уже направляясь к выходу.

Чего ей нужно на самом деле, она поняла дома. Стянув с себя ставшие болезненно-тесными шмотки, Эвелина вызвонила курьера и заказала себе большую порцию жареной лапши с курицей. Все время ожидания она провела на балконе, выкуривая одну сигарету за другой. Всепоглощающий голод сродни наркоманскому зуду занимал все ее существо. Когда еще один крупный кусок откололся от злополучной верхней шестерки, она лишь с досадой сплюнула его в пепельницу. Такие мелочи ее уже не интересовали. Нужно было поесть.

Когда курьер доставил, наконец, коробку лапши размером с ведерко, и когда Эвелина смолотила все, но так и осталась голодна, лишь в этот момент до нее дошло. Маленькая капелька фритюрного масла набухла янтарем на краю коробки — когда Эвелина вываливала остатки себе в рот — и шлепнулась на язык.

В голове будто сверкнула молния. По всему телу разнеслось радостное “Это-то мне и надо!”. И, кажется, этот клич шел откуда-то из живота.

Федотов позвонил в дверь далеко за полночь. Эвелина его не ждала — в замызганном, покрытом желтыми потеками халате она с выражением блаженства на лице цедила из сковородки многократно прокипяченное пальмовое масло.

— Жень, привет! Ты чего... без звонка? А я видишь, — Эвелина красноречиво осмотрела себя, — вся в домашнем.

— Ты не отвечала, я... — “новостник” медленно опустил взгляд, да так и остался пялиться на разбухший, лезущий из-под халатa Эвелинин живот, — Ты беременна?

— Не пори чушь! Что хотел?

— Подожди.. Это мой... Наш ребенок? — на последней фразе его голос сорвался, дав петуха.

— Ой, собери яйца в кучу! Думаешь, ты единственный, с кем я трахаюсь? Не бери в голову. Ты по делу? Я ужинаю...

Поборов смущение и шок, Федотов все же взял себя в руки, откашлялся и сипло ответил:

— Дa. Я пройду?

Он уже было двинулся в квартиру, но Эвелина осталась на месте, загораживая проход.

— Ладно. Давай через порог, ты ж у нас не суеверная? В общем, тут всплыла ситуация, — Федотов завозился в сумке, извлекая наружу какие-то протоколы.

— Жень, по почте нельзя было скинуть?

— Нельзя! — огрызнулся тот, — Человек, чтобы эти бумажки нам добыть, чуть на хату не заехал. Все строго конфиденциально! Ни копий, ни фото! Посмотри, там все по порядку. Мне нужно, чтобы ты завтра кое с кем пообщалась.

— И кто я на этот раз? Горничная, полицейский, училка?

— Следователь. Ростокинский филиал хосписа для онкобольных.

— Жень, ты меня пугаешь. У кого теперь-то рак?

— Респондент — Аверкиева Екатерина Сергеевна, пациент хосписа. На данный момент умирает от рака щитовидной железы в терминальной стадии, так что поспеши. Прочти, там все в папке. Я... поеду, — Федотов смущенно прятал глаза, избегая смотреть Эвелине в лицо.

Лишь когда та закрыла дверь и посмотрела в зеркало — поняла, в чем причина. Верхний правый резец был расколот напополам и разделен глубокой черной трещиной. Не веря глазам, Эвелина осторожно прикоснулась к зубу, слегка качнула, будто желая удостовериться, что это не застрявший кусочек зелени. Зуб, почти не сопротивляясь, остался у нее в пальцах, расколовшись надвое.

Таксист с неудовольствием косился на Эвелину через зеркало заднего вида. Впрочем, эту непривычную реакцию девушка понимала — прыщи, угри, нездорового цвета кожа. Вдобавок, вчера в ситечке ванной девушка обнаружила моток собственных волос, которого хватило бы на целый парик. Ростокинский хоспис был на другом конце города, так что у Эвелины оказалось достаточно времени, чтобы пролистать папку.

Вся она была набита протоколами о нападениях, притом с каннибалистскими нотками. Беременные женщины бросались на окружающих, впивались им зубами в лица, шеи и особенно в грудь. Таких случаев накопилось не меньше восьми только по Москве, один — со смертельным исходом.

— И зачем мне это? — недоуменно шептала Эвелина, рассматривая фотографии девушек. Прыщавые, редковолосые, с мутным взглядом и жирно-блестящей кожей, все они были какие-то одинаковые. Их общность была такой очевидной, что Эвелина не сразу узнала “крыску” — свою знакомую по таежному лагерю. Подпись гласила: “Аверкиева Наталья Владимировна”. Дурное предчувствие накатывало все сильнее по мере приближения к хоспису.

— Екатерина Сергеевна, извините, что вас мучаю, но все же — что случилось?

Лысый скелет, укутанный трубками и катетерами с трудом перевернулся на бок. Тонкие ручки казались кукольными — если бы кто-то захотел делать куклы в виде умирающих. Блестящая, круглая, будто обсосанный леденец, голова лишь слегка приподнялась над подушкой.

— Да что вы пристали? — скрипела пациентка, — Говорю же, она ни в чем не виновата! Знаете, если бы я — еще и беременная — ездила по два раза в неделю в хоспис повидаться с умирающей матерью, тоже бы начала бросаться на людей.

Слова выходили из истощенного человечка с трудом, еле слышные, будто кто-то снизил громкость до минимума.

— Она пыталась вас убить?

— Меня, чтобы убить, хватило бы и подушки. Не знаю, что на нее нашло. Сидела-сидела, пялилась на меня как мышь на крупу. Потом как зубами вцепится... Вот сюда, — скелетик на кушетке еле заметно прикоснулся к тощей забинтованной шее.

— Может, это психоз? На фоне вашего заболевания? Она в последнее время вела себя странно? Поймите, это необходимо для ведения следствия и вынесения справедливого приговора, — лгала Эвелина.

— Прошлой осенью... Она поехала куда-то под Красноярск. Говорила, там есть целитель. Что вымолит для меня исцеление... Дурочка, конечно. Попала в секту. Он ей набрехал с три короба, обрюхатил да вытолкал... — мысленно Эвелина порадовалась за Екатерину — даже на пороге смерти та не ударялась в мракобесие, мысля здраво, — Она вернулась и несла что-то про Спасителя, про Царствие Небесное. Сама, знай себе, вянет-лысеет, а все одно талдычит... Вот и последний раз тоже. Но она хорошая девочка. Она не желала мне смерти, я верю. Знаете...

Скелетик протянул руку, и Эвелина, поборов брезгливость, взялась за эту сухую, обтянутую кожей, желтую косточку.

— Знаете... Мне кажется... Наташенька пыталась выгрызть рак...

В больничном коридоре Эвелину скрутило рвотным спазмом. Запахи дезинфекции и медленно подбирающейся смерти ничуть ее не трогали — такое она уже видела. В Бирме два года назад в поселении агхори, когда сектанты поедали личинок из гниющей ноги еще живого соплеменника. В Центре Управления Реальностью под Ростовом, где, потерявшие надежду мамочки вычесывали огромные корки перхоти своим безнадежно больным чадам. Точно такую же корку Эвелина обнаружила у себя под волосами два дня назад. Что это? Pак? Но разве можно “заразить” раком? Раковые клетки имеют уникальную ДНК-структуру, это не живые организмы, а организмы умирающие, запрограммированные на самоуничтожение, неспособные размножаться... Или?

Эвелина задумчиво погладила выпирающий живот. Тошнота и приступы голода чередовались без какой-либо логики. Нос девушки уловил легкий аромат чего-то съестного, и ноги сами понесли ее вперед. Она обогнула пустую каталку, едва не сбила с ног широкозадую тетку с платком у лица, спустилась по лестнице и вбежала в прохладное, обшитое кафелем помещение.

Ее попробовал было остановить то ли санитар, то ли врач, но Эвелина быстро махнула у него перед носом журналистской корочкой, рыкнув уже через плечо:

— Следственный Комитет!

Влетев в помещение на всей скорости, она устремилась к первому попавшемуся столу и, не садясь, принялась есть. Голод был настолько сильным, что она не сразу обратила внимание на отсутствие столовых приборов, на то, что блюдо подано в металлической кювете, и на молчаливых посетителей, лежавших почему-то прямо на столах.

По губам стекал железистый сок, мясо жевалось туго. Сырое и безвкусное, оно было хрящеватым и будто бы подпорченным. Лишь разжав челюсти и дав своему обеду со шлепком приземлиться обратно в кювету, Эвелина поняла, что находится не в столовой, а в секционной.

В кювете лежало что-то надкусанное, краснo-бурое, покрытое желтоватыми прожилками. Слева под массой набрякшей плоти прятался кусочек кожи с торчащим сизым соском.

“Я только что ела раковую опухоль!” — спокойно заключила Эвелина. Теперь стало ясно, что спровоцировало нападения. Что бы ни оставил в ней и прочих подругах по несчастью “мессия”, теперь это требовало жрать. Бедные девушки не проявили склонность к каннибализму, нет. Они пытались накормить дитя, что вызревало в их утробах. Паззл сложился окончательно, и Эвелину вырвало прямо в кювету.

Рейсов Москва-Ванавара не было до самого июня. Все эти тысячи несчастных дурочек, решивших выносить по Спасителю — сколько их будет через три месяца?

На подготовку ушло не больше недели. Как выяснилось, не так-то просто решать вопросы без милого личика. Пришлось тряхануть старыми связями, чтобы добыть все, что нужно.

В поезде Москва-Красноярск Эвелине стало совсем плохо. Похоже, ее тело перенаправило все ресурсы и жизненные силы на поддержание “младенца”, в то время, как сознание работало со скрипом, точно мозг плескался в прогорклом масле из фритюра. Конечности слушались с трудом, истончаясь с каждым днем. Эвелина ела все подряд, но никак не могла насытиться. В итоге она нахваталась фастфуда до боли в ребрах, после чего долго и натужно блевала из окна едущего поезда, пока все понимающе кивали — “Беременная жеж!”

Ей до слез, до боли хотелось закричать, что внутри нее сидит паразит, вредитель, чудовище, но понимала, что все примут ее реакцию за обычный предродовой психоз.

Из Красноярска до Ванавары пришлось нанять водителя. Тот высадил ее на въезде в поселок. Объяснил коротко:

— Дурное место. Больное.

Ванавара почти вымерла — окна в домах оставались темными, кусачий таежный ветер вдоволь бесновался по безлюдной округе. Смерть от холода в заброшенном сибирском поселке Эвелину не пугала — перед выходом из машины она успела взглянуть на себя в зеркало заднего вида. Веки поросли гнойной коркой, лицо покрылось рытвинами, будто от оспы, кожа, желтая как пергамент, казалась натянутой на череп неопытным таксидермистом. Со дня посещения хосписа она потеряла еще три зуба. Почти всем, чем раньше была Эвелина, теперь стал живот — круглый, как арбуз и такой же плотный, он натягивал и рвал кожу, перевешивал девушку, заставляя крениться к земле, не влезал ни в какую одежду, высасывал из организма все соки во имя бесконечного, непрекращающегося роста. Пожалуй, смерть в таких обстоятельствах уже не кажется печальным исходом. Осталось только одно незаконченное дело. Одно незавершенное журналистское расследование.

Просека, припорошенная снегом, стала странно-выпуклой, будто кто-то взрыхлил землю в округе огромным культиватором. Лишь, когда стопа Эвелины провалилась во что-то мягкое, жадно чавкнувшее, она поняла — просеку усеивали бесчисленные мертвецы. Зайцы, белки, лоси, медведи и, конечно, тела паломников. Затвердевшие до ледяной хрупкости, они крошились под ногами, истекали не застывшими жизненными соками, а поверх всего кружились такие же мертвые, неспособные очистить кости от разлагающейся плоти, белые мухи.

Палаточный лагерь казался вымершим. Лишь временами кряхтел кто-то горестно под опавшей тканью. Уже в нескольких метрах от обугленного шалаша ноги Эвелины не выдержали, и она преодолела оставшееся расстояние на четвереньках. Беззубо усмехнулась — с этим брюхом и тоненькими конечностями-палочками она напоминала себе огромную искалеченную паучиху.

Тьма внутри “скита” оглушила ее вместе с шумом генератора и дурманящей вонью прогорклого масла.

— Ты принесла его в своем чреве! Небесное дитя, как предначертано! — проскрипел голосок откуда-то сверху. Не без труда Эвелина подняла глаза, чтобы увидеть того же самого мальчонку. Тот уже не мог стоять и лежал тощим скелетиком на углу матраса, так и не выпустив из крошечной ладошки лопатоподобную длань “пророка”. Голова же наоборот разрослась, точно у гидроцефала — вряд ли он мог ее поднять самостоятельно. Левый глаз, выдавленный опухолью, болтался на ниточке нервных окончаний, но “Очи и Уста” это, похоже, не беспокоило.

Горбатая же старуха, похоже, была мертва и начала разлагаться, застыв все в той же грозной позе. Рот криво распахнут, оба глаза высохли, от жары под трупом натекла неаппетитная лужица. Лишь пророк оставался неизменным — точно вырезанный из угля идол. Левая его рука покоилась на плече мертвой приспешницы.

— Ты думал, говна кусок, сможешь всех обвести вокруг пальца? — слова давались Эвелине тяжело — язык еле ворочался, а мысли путались, — Не на ту напал! Я таких на завтрак жру!

— Не смеешь ты дерзить пророку! — пискнул пацаненок со своего лежбища, и бабка, казавшаяся до этого мертвой, вдруг воспрянула, по-лошадиному всхрапнула и угрожающе двинулась к Эвелине.

Спасибо Женьке — водил ее несколько раз на свидание в тир. “Макаров” разразился тремя оглушительными выстрелами. Старуха даже не покачнулась, несмотря на две зияющие дыры во лбу — третья пуля ушла в молоко. Дюжие руки подняли с пола какую-то оглоблю, и Эвелина поняла, что сейчас ее череп размозжат, словно гнилую тыкву. Лихорадочно размышляя, как спастись от удара, она наткнулась взглядом на странно удлинившуюся руку “мессии”, что продолжала касаться плеча старухи. Оглобля уже почти опустилась на голову девушке, когда меткий выстрел угодил прямо в запястье отшельника. Рука, что покоилась на плече бабки, лопнула, отбросила черную твердую шелуху, оказавшись под ней нежно-розовой. Труп горбатой старухи тут же упал как подрубленный и даже будто мгновенно потерял в объеме, точно пробитый дирижабль.

— Отец пришел с небес забрать наши скорби, принести с собой радость великую! — голосил мальчонка

— Свежо предание! — усмехнулась Эвелина, пытаясь подняться. Оперевшись на одну из бочек, она опрокинула ее, и оттуда хлынули потоки вонючего масла. А вместе с ними — розоватые бесформенные комья плоти. В неверном отсвете от тепловых пушек казалось, что они шевелятся — жалко и беспомощно, точно слепые щенки, — Ты ничем не отличаешься от остальных. Плевать, что ты — демон из преисподней, космическая тварь — неважно. Вы все одинаковые! Собираете вокруг себя отчаявшихся, безнадежных и продаете им говно в конфетной обертке. Ты не называл имени, потому что мы знаем его... О, да! Тумор, рак, карцинома? Как тебе больше нравится? Неважно. Ты — все еще обыкновенная злокачественная опухоль!

— Одумайся, заблудшее дитя и склонись... — выстрел прервал болтовню мальчонки. Эвелина была уверена, что от человека в нем ничего не осталось. Без подопечных отшельник окончательно сроднился обликом с жуткой деревянной поделкой. Только руки — еще живые и подвижные — в панике искали того, кто мог бы передавать его волю.

— Нет уж! Никаких посредников! — понимая, что встать на ноги уже не получится, Эвелина подползла по скользкой от масла земле к самому водяному матрасу. Один из выстрелов, похоже, проделал в нем дыру, отчего “мессия” неумолимо скатывался на пол. В дерганом вращении его вываренных глазных яблок угадывалась паника, — Тебе страшно, говна кусок? Так и должно быть. Вот это — …

Эвелина покопалась во внутреннем кармане пуховика и извлекла огромный ветеринарный шприц с рукоятью, заполненный желтоватой жижей.

— … вот это — четыреста миллилитров чистого хлорамбуцила — цитотоксического препарата. Кстати, запрещен к использованию в странах ЕС и США. Есть идеи, почему? Он оказался слишком токсичен — более сорока процентов пациентов не пережили терапии. Но успешно исцелились от рака. А ты готов?

Эвелина приподнялась с пола на короткую секунду и всадила шприц прямо в маленький незрячий глаз, выдавила все, что было внутри, после чего свалилась на пол, ударившись локтем.

Поначалу казалось, что отшельник даже не заметил повреждения, продолжая отползать от края уже плоского матраса. После чего застыл, содрогнулся всем телом, задышал часто, на уголках рта появились клочья розоватой пены. Наконец, он осел безжизненной грудой, коей и должно было являться это существо.

В прошлой жизни Алина впервые услышала это страшное слово в кабинете гинеколога, куда ее привел бывший муж. Карцинома яичника. Врач — пожилая интеллигентная дама — уверяла, что бояться нечего.

— Операция несложная. Хорошо, что сразу обратились. На данной стадии можно обойтись удалением зараженного яичника, но у вас останется еще один, и вы сможете забеременеть снова. Да, беременность придется прервать, но...

Что бы врач ни сказал после — не имело значения. Муж глупо моргал и вздыхал, отец грозно сверлил дочь глазами, и лишь мать орала во весь свой небольшой объем легких.

— Плевать, что с тобой произойдет! Ты не посмеешь губить безгрешную душу! Сдохни — но роди! Вовек не отмоешься — прокляты мы будем твоим грехом! Чтобы я стала матерью детоубийцы... Не смей, или не дочь ты нам больше!

Скандалов и криков было много. Этими истерическими пьесами были отравлены последующие семь месяцев беременности. Вместо врачей и лекарств были свечки и молитвы. А когда, наконец, акушер положил ей на руки маленькое, выстраданное чудо, в Алине что-то умерло окончательно.

Ребенок не дышал. Потемневший, сизый, он погиб еще в утробе, отравленный токсинами, наполнявшими организм Алины. Остальное она вспоминает с трудом — как повезли из родильной палаты сразу в операционную, где ей удалили уже оба яичника, а следом и матку — рак распространился на эндометрий. И как она, не возвращаясь домой, после выписки сбежала из города, не желая видеть смиренное лицо отца, виноватое — мужа, напутственно-укоряющее — матери. “На все воля Божья!”

Теперь, вопреки любым диагнозам, она была вновь беременна и вновь была вынуждена прервать беременность. Только на этот раз ничья вера, ничьи убеждения ее не остановят. “Не Божья воля. Моя!”

На то, чтобы вырвать, выскрести из себя это отвратительное создание у Эвелины сил бы уже не хватило — это она понимала отчетливо. Больше ни о чем думать не получалось — мозг будто плавал в густом прогорклом масле. Как в том, в котором копошились, пробираясь к выходу, беспомощные розовые комья, выпавшие из бочки. Здесь таких было не меньше дюжины — все наверняка полные чад “мессии”. И если они выберутся в мир... А так хочется спать. Еще этот генератор, от дребезжания которого раскалывается голова. Хотелось курить. Из последних сил подпалив сигарету, она закашлялась, а после — засмеялась. Решение лежало на поверхности.

Прицелившись, Эвелина прострелила бак генератора, и оттуда тонкой струйкой полился бензин, смешиваясь с маслом. Девушка подожгла пачку сигарет, дождалась, пока та разгорится, и бросила ее в густую маслянистую лужу. Пока огонь задорно расползался по маслу и бревнам, Эвелина направила ствол себе в лоб — говорят, сгорать заживо также больно, как рожать. Повторять этот опыт она не хотела.

— Сереж, сходи, проверь, что там!

Люкс завывал на входную дверь так, словно по ту сторону лежал покойник. Пришлось оставить едва начатые хлопья с молоком; Сережа с досадой посмотрел в миску — размякнут. Подошел к двери. Люкс — чистокровный хаски, подраздобревший от городского образа жизни, — нервно крутил хвостом и царапал дверь когтями. Маркиз, его неразлучный товарищ во всех проказах, восседал на верхнем ярусе своей когтеточки и нервно подергивал ушами. Завидев хозяина, сверкнул зелеными глазищами и прыснул в комнату.

— Тихо-тихо, чего разорался? — попытался Сережа успокоить пса, но тот продолжал выводить свои «оперные» рулады. — Тихо!

Сережа зажал пасть Люксу, тот недовольно заворчал. Лишь так удалось расслышать невнятный гомон, раздававшийся из подъезда. Надя, уже в своем черном брючном костюме, но накрашенная лишь наполовину, выглянула в коридор.

— Ну что там?

— Щас…

Сережа открыл дверь, и крикливая ругань достигла квартиры.

— …отсюда, мразота! Чтоб даже духу твоего не было, сука ты такая! Говорила же Коленьке…

— Я же не знала… Я не виновата!

— А кто? Кто? У него сроду аллергий не было! Вон! Вон пошла отсюда, тварь, вместе со своим ублюдком! Нет у меня внуков! Мне от таких, как ты, даром внуков не надо!

Люкс вновь подал голос и попытался прорваться в подъезд, так что Сереже пришлось зажать его между ног. Где-то там, в конце общего коридора, ситуация накалялась. Раздался звук пощечины.

— Подержи его! — Сережа препоручил собаку жене, а сам пошел разбираться.

Зайдя за угол, он увидел следующую картину: тетя Наташа, обычно воспитанная, интеллигентная дама за пятьдесят, превратилась в истеричную, краснолицую хабалку; она выкрикивала какие-то угрозы и оскорбления, пытаясь вытолкнуть из квартиры растрепанную незнакомку, а та прикрывалась сумочкой. За ее спиной, играя желваками, стоял муж тети Наташи, держа руки в карманах, — будто еле сдерживался, чтобы не пустить в ход кулаки. Сережа как раз подоспел вовремя, когда от очередного толчка тети Наташи незнакомка потеряла равновесие и едва не ударилась затылком о подъездный кафель — если бы Сережа не подхватил ее со спины. Сумочка отлетела в сторону, оттуда вылетели пудреница, тушь, какие-то прочие дамские принадлежности. Пользуясь случаем, тетя Наташа захлопнула дверь с такой силой, что с потолка осыпалось немного штукатурки.

— Вы в порядке? — спросил Сережа, помогая незнакомке подняться. Перед ним оказалась совсем молоденькая, лет двадцать, не больше, лупоглазая девчонка: крысиный хвостик, слегка курносый нос, прыщи на подбородке, запах дешевых духов. Не сразу, за полами пуховика, Сережа заметил ее большой, круглый живот — месяц восьмой, не меньше. Девчонка кивнула, шмыгнула носом и принялась собирать разлетевшееся по полу имущество.

– Давайте я помогу! – и Сережа уже было присел на корточки, чтобы собрать вещи, но девчонка рявкнула со слезой в голосе:

– Я сама!

Сережа машинально поднял руки, будто сдаваясь в плен. Из-за угла, едва удерживая рвущегося из ошейника Люкса, появилась Надя.

– Ну что там?

– Да вот…

– Вы как? Ушиблись? Сереж, собаку подержи!

И, передав беспокойное «переходящее знамя», Надя принялась поднимать девчонку с пола.

– Вы ударились? Вам больно?

– Нет-нет, все в порядке, я просто… – проглоченные было всхлипы переросли в рыдание. – Да вы понимаете… У меня никого не осталась. Я одна совсем. Пришла, думала, не чужие люди, внук все-таки, а они…

– Так-так-так, спокойно. – Надя осторожно взяла девчонку под локоть. – Как вас зовут?

– Олеся, – сглатывая слезы, ответила та.

– А меня – Надя. Пойдемте, Олеся, к нам, приведете себя в порядок, успокоитесь, чаю попьете…

– Надь, тебе ж выходить скоро, – осторожно заметил Сережа. Жена цыкнула в ответ.

– Нет-нет-нет, все в порядке, не стоит ради меня…

– Ничего страшного там. Без меня все равно совещание не начнут – директор я или где? Пойдемте к нам!

– Нет, правда, я в порядке, это ужасно неудобно…

Сережа вмешался, полутоном промычал:

– Надь, хорош, ну ты видишь, человеку неловко…

Жена сверкнула на Сережу глазами – почище Маркиза, прошипела:

– Твою мать, Матвеев, в тебе вообще что-то людское есть? Ты со своей удаленкой совсем в социопата превращаешься! – и обратилась уже к Олесе: – Все собрали? Пойдемте! И никаких разговоров!

– Спасибо, – задушенно прошипела та, и Надя под руку повела ее к двери. Сережа, вздохнув, отпустил пса – тот припустил к квартире, стремясь, как всегда, всех обогнать. Олеся пискнула, когда ее в бедро толкнула черно-белая молния, но Надя махнула рукой:

– Ой, Люкса не бойтесь, он, по-моему, вообще кусаться не умеет, только если залижет до смерти.

Люкс, действительно, был удивительно смирный, тем более для своей породы. Возможно, сказывалось «кошачье» воспитание – когда Люкс был еще щенком, шефство над ним взял Маркиз, привив ему немало своих привычек: например, сворачиваться в клубок или драть когтеточку. Впрочем, имелись у этого воспитания и свои неприятные последствия – иногда пес пытался запрыгнуть на стол или комод, что неизменно выливалось в разной степени разрушения.

Переступив порог квартиры и сняв свои разъеденные солью демисезонки, Олеся как будто подвыдохнула – а то была натянута, как струна. Теперь она любопытно вертела головой, оглядывая квартиру. Ее пальцы с обгрызенными ногтями непрестанно теребили свисающие с тонкой шеи старомодные, «старушачьи» бусы из– то ли из желтого стекла, то ли из янтаря; девчонка явно нервничала.

– Уютно у вас! Очень красиво!

– Спасибо, – благосклонно кивнула Надя. – А у тебя бусы замечательные!

– От мамы достались. А ей от бабушки.

– Очень… аутентичные. Пойдем, чай будем пить. С конфетами. Тебе ж чай можно?

– Да, только… А где у вас ванная? Мне бы умыться, а то я как чучело…

– Во-о-он там, третья дверь по коридору.

– А эти две? – полюбопытствовала Олеся.

– Гостевая ванная еще на ремонте, мы не так давно переехали. А здесь у нас Сережа в солдатиков играет…

Закрывая за собой входную дверь, Сережа поморщился – терпеть не мог, когда Надя пренебрежительно отзывалась о его увлечении.

– Террейн там, для «Вархаммера», – пробурчал он, как будто это что-то меняло. Олеся перевела на него недоуменный взгляд. Будто нехотя, Сережа приоткрыл дверь в свою «святая святых» — гости у них бывали нечасто, так что он не упустил случая похвастаться вручную собранным ландшафтом и собственноручно раскрашенными фигурками, густо населявшими полки вдоль стен.

– Ого! – Олеся круглыми глазами обвела помещение, явно не особо понимая, что видит перед собой. – Это вы сами?

– Ага, – кивнул Сережа, выставив ногу в дверной проем, чтобы туда не просочился вышедший на шум Маркиз. Кот обиженно мяукнул и засеменил в спальню – гостей он почему-то, в отличие от Люкса, не любил.

– Это, наверное, очень дорого? – спросила Олеся.

– Даже не представляешь, насколько! – съязвила Надя, снимая с нее пуховик. Та дернулась, будто ее пытались обокрасть, но позволила себя раздеть. Под пуховиком оказалось дешевенькое шерстяное платье. Олеся нерешительно скрестила руки на своем круглом животе. Надя же отдала пуховик мужу.

– Сереж, повесь. Ты иди пока, приведи себя в порядок, а я чай сделаю. Или кофе? У нас кофемашина как в Старбаксе!

– Кофе, если можно, – потупилась Олеся и поспешила в уборную.

Когда «третья дверь по коридору» закрылась за ней, супруги вступили в безмолвную перепалку. Сережа сморщил лоб в гармошку, вскинул брови и вытянул губы «уточкой», выражая явное сомнение в том, стоило ли вот так, с бухты-барахты пускать в дом чужого человека. В ответ Надя посмотрела на него своим «внушительным» взглядом – прищурилась и наклонила голову, поджав губы. Учитывая, что один глаз у нее так и остался ненакрашенным, смотрелось это комично. Сережа прыснул. Надя, поняв, что коммуникация не удалась, зашипела на их особой, «супружеской» частоте:

– Что, надо было ее там бросить? Ты не видишь, что человеку плохо?

– Когда человеку плохо, я вызываю скорую, – парировал Сережа, заставив глаза жены превратиться в совсем узкие щелочки.

– Знаешь, Матвеев, надеюсь, когда я попаду в похожую ситуацию, рядом со мной окажутся люди, не похожие на тебя! – выплюнула Надя, вложив в интонацию несмертельную, но заметную дозу яда, чтобы завершить дискуссию. – А теперь иди, запри собаку, я пока кофе сварю.

– Да ну, Надь, блин, Люкс же безобидный! Он выть будет…

– Матвеев!

Пришлось отступить. Пес уже вовсю крутился возле двери в ванную – ему не терпелось познакомиться с новым человеком, поэтому, пока Сережа тащил его в спальню, скреб лапами по ламинату и недовольно подвывал. Закрыв Люкса, Сережа погрозил тому пальцем:

– Сиди тихо!

Но без особой надежды.

На обратном пути он едва не столкнулся с Олесей в коридоре. Умывшись, она стала ненамного симпатичнее, скорее, даже, наоборот – без пусть и потекшей, но хоть какой-то косметики лицо будто «упростилось», превратилось в совсем уж белый блин с неровными крапинками веснушек и прыщей; только острый нос придавал ему хоть какой-то рельеф.

– Ой, извините… У вас очень красивая квартира! А это джакузи, да?

– Угу, – кивнул Сережа. Ему, в отличие от жены, эти восторги удовольствия не доставляли. Живи он один, вообще обошелся бы матрасом, компьютерным столом и доступом в интернет. А свою шестизначную ЗП нашел бы, куда потратить. Пускай даже на тех же «солдатиков».

– Идите в зал, Надя уже кофе варит.

Олеся, кивнув, прошлепала босыми ногами в колготках туда, где в доме Матвеевых располагался «зал» – как нынче модно, кухня с «островом», совмещенная с гостиной, центр которой занимали плазма в пол-стены и диван. Сережа проводил нескладную фигурку взглядом. Хотел было предложить тапочки, но передумал – нечего лишний комфорт создавать, а то еще засидится. Как он будет, если что, выставлять глубоко беременную дечонку за дверь, Сережа себе представлял слабо, а следовать примеру соседей было совсем не в его характере.

Ванная осталась открыта, и Сережа, закрывая дверь, без задней мысли заглянул внутрь, и тут же испытал укол стыда: Надя, когда собиралась на работу, мягко говоря, не слишком следила за порядком – раскидывала вещи, выбирая, что надеть; перестав пользоваться, допустим, щипцами для ресниц или ножницами, просто разжимала пальцы, и предмет сам «отыскивал» себе место. А потом уже, после ее ухода, Сережа со вздохом принимался все собирать и раскладывать по местам. «А что? Ты же все равно на удаленке!» – отвечала она на Сережины претензии. Но в этот раз Надя превзошла себя: расческа с торчащим пучком волос лежала на самом видном месте – на ободке раковины, а ящик с бельем и вовсе опрокинут; грязные футболки, трусы и носки разбросаны по кафелю.

«Уютно у вас!» – мысленно передразнил он Олесю. Вот тебе и уют. Сережа чертыхнулся и принялся собирать грязное белье с пола. На мгновение ему подумалось, что кто-то мог рыться в ящике, но мысль эту он отбросил – на хрена нужны Олесе его грязные трусы?

Когда он вернулся на кухню, гостья уже сидела, поджав ноги, на высоком барном стуле, обнимала обеими ладонями чашку и жаловалась на судьбу. Надя, подперев голову, даже забывала отхлебывать кофе, захваченная рассказом:

– …они, конечно, против были, на аборте настаивали, но Коля тогда сказал: «Вы либо принимаете мое решение, либо на свадьбу можете не являться. В следующий раз на похоронах увидимся!»

– Надо же! Он вас, наверное, сильно любил!

– Очень, – всхлипнула Олеся. – А расписаться решили без родственников. У меня-то никого нет, сирота я, а Колины… в общем, сходили в ЗАГС, в чем были, а потом в Дубай поехали, в свадебное путешествие. Лучшая неделя в моей жизни. Коля меня на руках носил…

Сережа не хотел вмешиваться в «бабий» разговор, так что просто забрал свои хлопья со стола и облокотился об столешницу. Зачерпнул ложкой, попробовал и сморщился – размякли. Пожевал без аппетита. Поставил на край раковины и со вздохом включил кофемашину – о его кофе никто не позаботился. За спиной продолжала нудить Олеся:

– Потом отслоение плаценты пошло, Коля все деньги вбухал, еще у родителей одалживал. Те покочевряжились, конечно, поставили условие, мол, чтоб он на «эту лимитчицу» квартиру записывать не смел.

– Что за быдло! – возмутилась Надя.

– Он, конечно, сказал, мол, подожди, сейчас маленький родится, его пропишем, а потом хрен они что сделают… А месяц назад я… Месяц назад… Извините.

– Ну-ну-ну, что вы? – Надя подвинула вновь расклеившейся Олесе упаковку с салфетками. Та всхлипнула, высморкала свой курносый и уже порядком покрасневший нос, отхлебнула кофе и продолжила рассказ:

– Я его просто порадовать хотела. Рецепт сама нашла, по магазинам бегала, чтоб успеть, пока Коля на работе. Каждого лангустина вручную почистила. Он говорил, что не пробовал никогда, я думала, ему понравится, а он…

– Аллергия на морепродукты? – догадался Сережа, прессуя кофе в холдер. Олеся кивнула.

– Ему сначала вкусно было, а потом как будто живот прихватило. Покраснел, сказал: сейчас вернется — и в туалет. Я ждала-ждала, а потом он как захрипит. А дверь заперта! Я-то откуда знала, что у него аллергия. Дверь вскрыла, а он лежит, хрипит, и лицо как маска, глаз совсем не видно. Я в скорую, но…

И снова полились слезы, а Надя встала со своего места и принялась гладить Олесю по плечам. Из спальни в унисон гостье начал подвывать Люкс, царапая когтями дверь. Сережа застыл над кофемашиной – не решался нажать кнопку, чтобы шумом не привлечь к себе лишнего внимания; по опыту знал: надо дать выплакаться.

– Я, когда Колю похоронила, вообще не в себе была. Месяц как в воду опущенная ходила, не ела почти и не пила. Испугалась даже, что выкидыш будет… А потом арендодатель пришел, а у меня ни денег, ничего. Коля, оказывается, квартиру свою в аренду сдавал, а сам в центре снимал, чтоб к работе поближе… - вдруг утерев слезы, Олеся спросила. - Ой, а это ваша квартира? Или тоже снимаете?

От такого вопроса брови Сережи поползли вверх. Повисла пауза, которой он воспользовался, чтобы начать делать кофе. Машина зажужжала.

– Нет, это наша, – усмехнулась Надя.

– Не в ипотеку?

Брови Сережи почти слились с линией роста волос, но Надя быстро сверкнула на него глазами – мол, не буровь, видишь, человеку переключиться надо.

– Уже выплатили. Сережа у нас недавно тимлидом стал в серьезном проекте, – Надя погладила его поживоту, точно поощряя послушного пса, – да и моя фирма тендер на крупный госзаказ выиграла, так что удалось закрыть досрочно.

– Ваша фирма? – раскрыла рот Олеся, завистливо прицокнула языком. – А меня только продавщицей или официанткой брали. Я в отель пыталась устроиться, а там без английского никак…

– Я хорошие курсы знаю, сам ходил. Могу подсказать, – язвительно предложил Сережа. Олеся сарказма не поняла.

– Спасибо большое, спасибо вам, вы такие добрые… А эти… Тоже мне родственнички! У меня же никого нет, я еле у арендодателя отсрочку выпросила. Думала, они мне хоть теперь помогут – денюжкой или хоть с жильем на первое время. А они меня на порог не пускают теперь, думают, что Коля из-за меня… А я не виновата! Я его больше жизни любила! И люблю… Я его дочь под сердцем ношу!

Дело снова скатывалось к истерике. Люкс продолжал рваться наружу, выводя рулады, точно желая выступить с Олесей в дуэте. Сережа осторожно приобнял Надю, как бы «передавая» свое объятие гостье, заговорил тише:

– Слушай, я ничего не обещаю, но у меня есть в команде человечек: он в геймдеве-то так, «для души», а вообще гражданским правом занимается. Думаю, я могу его попросить пообщаться с твоим арендодателем. Все-таки мне кажется, нельзя просто так беременную на улицу…

– А лучше, – присоединилась Надя, – мы моих юристов с фирмы на родственничков твоих натравим. Ты же законная супруга, так? Соответственно, первая линия наследования, плюс у тебя еще и ребенок от него. Мы их так напряжем, небо с овчинку покажется. Они тебе не только ключи от Колиной квартиры, они на тебя еще и свою перепишут.

– Спасибо, спасибо… – и все же Олеся расклеилась окончательно, только теперь это, похоже, были слезы благодарности, – впрочем, внешних отличий не наблюдалось никаких. Она все теребила свои бусы и шептала: – Вы такие замечательные! Такие хорошие. И… извините, пожалуйста. Простите меня.

– Да ну, глупости какие, чего ты извиняешься? – махнула рукой Надя. Сережа согласно покивал.

Вдруг щелкнула ручка двери в спальню, и вырвавшийся на свободу Люкс, пробуксовывая на ламинате, влетел на кухню. Олеся пискнула, вскакивая с места, толкнула Сережу, а тот, в свою очередь, задел локтем ложку, торчавшую из миски с размякшими хлопьями. Миска кинематографично подлетела в воздух, а потом ухнула вниз, разлетевшись во все стороны осколками. Ушлый Люкс, не теряя времени, рванулся к луже и принялся слизывать с пола молочно-кукурузную кашу.

– Куда, дурак! Порежешься!

Сережа принялся оттаскивать пса от нежданно свалившегося на него лакомства, тот упирался лапами.

– Надь, подержи его, я пока вытру! – Сережа передал ошейник супруге, сам взялся с раковины тряпку, шлепнул ее в центр лужи, и сразу же что-то укололо пальцы. Сперва он подумал, что это – осколок миски; осторожно потянулся пальцами, но из размякших хлопьев показалось нечто похожее на маленькую куколку, собранную будто из спичек. Расставленные в стороны ручки, головка-комок с булавочную головку и юбочка из чего-то, похожего на лобковые волосы.

– Что за…

– Извините, пожалуйста, еще раз. Простите меня. – прошептала Олеся, после чего схватилась рукой за бусы и забормотала: – Кулешата, помогите, волю, волю-волюшку сломите, тело в узел завяжите, ум-рассудок покорите…

А следом — громко щелкнула бусинами одну об другую.

Тут же в кухне все застыло. Вернее, застыли только Надя с Люксом. Пес послушно стоял на месте и уже не тянул никуда ошейник; ему уподобилась и Сережина супруга, взяв стойку, будто гончая на изготовке. Сережа еще какое-то время по инерции разглядывал куколку, потом поднял глаза на странную картину.

– Надь, ты че? Надь? Все нормально?

– Блин, да что же… – казалось, недоуменно произнесла Олеся. Вновь щелкнула бусами, и Люкс дернулся с места, послушно сложил голову гостье на колени. Та, будто поняв что-то, нервно хохотнула, помотала головой и с досадой выплюнула: – Блин, с вами, собачниками, не угадаешь. Откуда у тебя на трусах-то собачья шерсть, а?

– Что прои…

Сережа тоже начал о чем-то догадываться. Дернулся с места, выплеснул в раковину остатки Надиного кофе. Догадка подтвердилась: на дне раковины валялась точно такая же куколка, как и найденная в хлопьях, только вместо юбки у нее был пояс из длинной пряди черных волос — точно таких же, как и на Надиной голове.

– Какого хрена ты…

Ответом ему стал стук бусин. Люкс резко сорвался с места, но бросился не на хозяина, а в коридор. Спустя секунду оттуда раздался отчаянный мяв, и вскоре хаски вернулся, неся в зубах своего верного товарища Маркиза. Кот извивался, ревел и царапал морду Люксу изо всех сил, но тот и не думал разжимать челюсти. От этого зрелища у Сережи будто снежок растаял в горле, обдав талой холодной водой сердце и легкие. После недолгого ступора он было дернулся разнимать питомцев, но Олеся рявкнула:

– Стоять! Хуже будет!

Еще щелчок бусами — и Люкс сжал челюсти сильнее. Кот дико заверещал, принялся бить лапами наугад, зацепился когтем за собачье веко и потянул его вниз, процарапывая псу глаз, но тот будто не чувствовал боли, продолжая удерживать Маркиза.

– Что тебе нужно? – выдохнул Сережа, сглотнув. Это был какой-то кошмарный сон. В происходящем не было логики, не было смысла; все казалось нереальным, будто игрой в виар-очках. Но почему-то снять шлем не получалось.

– Извините, пожалуйста. Я правда не хотела, чтобы это были вы, так просто получилось. Если бы вы не пригласили меня, ничего бы не случилось…

– Какого хрена ты творишь? – возопил Сережа; его непривычные к насилию руки сжимались так, что ногти впивались в ладони. Ему хотелось наброситься на эту бледную немочь, колотить ее головой об стол, бить ногами прямо в беременный живот, но вид одного домашнего любимца в зубах другого парализовал подобно электрошоку.

– Вы очень хорошие люди, и лучше бы это произошло с кем-то другим, но… – Олеся повернулась к Наде и доверительно посмотрела ей в глаза. – Ты же знаешь, где у вас лежат наличные и ювелирка? Принесешь, пожалуйста?

Надя развернулась на пятках и, не сгибая коленей, будто палку проглотила, направилась в Сережин «кабинет», где за одной из полок находился сейф. Когда «заколдованная» супруга достигла цели, Сережа не знал, от чего ему стало больнее: от писка кнопок сейфа или от того, что, судя по звуку, армия некронов потерпела сокрушительнейшее из поражений.

– Не дергайся, и все будет хорошо, – предостерегла его Олеся. – Это закончится, и я просто уйду.

– Хрена с два ты уйдешь! – процедил тот сквозь зубы. – Я тебя из-под земли достану, сука гребаная!

– Попробуй. Мне-то теперь что терять? Я и так без пяти минут мать-одиночка, без денег, без жилья, без родни. Хотели помочь — вот и поможете. У вас же детей нет? Значит, еще заработаете.

– Да какое твое собачье…

Люкс явственно зарычал, сдавливая кошачью шею, и Сереже пришлось заткнуться. Маркиз, похоже, смирился со своей судьбой и теперь висел в челюсти пса безучастной тряпочкой. Впрочем, хаски тоже досталось — вместо левого глаза по морде теперь растекалось кровавое месиво.

Вернулась Надя, неся перед собой на вытянутых руках смятые пачки денег — немного, тысяч пятьдесят, на непредвиденные, — и горстку украшений. Резко остановившись, как плохо анимированный персонаж в видеоигре нулевых, ссыпала все перед Олесей. Та, будто немного стесняясь, пересчитала купюры, вздохнула, потом сгребла принесенное в сумочку. Подняла глаза на Надю, щелкнула бусами — и та наклонилась.

– Позволишь?

Ловким жестом сняла с нее сначала одну, потом и вторую серьгу. Сережа аж скрипнул зубами – эти, с бриллиантами, он подарил ей на годовщину. Следом в сумку отправились и колечки с Надиных пальцев, и подвеска от Булгари.

– Негусто, конечно… – Олеся обернулась на Сережу, оглядела его с головы до ног. – Сними обручальное кольцо, пожалуйста.

– Чего?

– Обручальное кольцо. Пожалуйста.

Сережа с ненавистью посмотрел на гостью и принялся откручивать кольцо с распухшего пальца – со дня свадьбы он поднабрал, вдобавок, вчерашнее вино «под сериальчик» внесло свою лепту.

– Считаешь меня мразью, да? – прочла Олеся его мысли. Поднялась со стула, придерживая живот, и шагнула к холодильнику. Открыла, изучила содержимое. – Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне просто?

– Не вижу, чтобы ты особо напрягалась, – выплюнул Сережа.

– Тебе легко говорить. – Олеся по-хозяйски выудила из холодильника кусок сыра бри, принялась жевать. – Я, как помойная дворняга, всю жизнь – по общагам и коммуналкам. Мамка-то моя хоть умнее была: мужики у нее надолго не задерживались – выдоит все, что можно, — и за борт. А я, дура, Колю полюбила. По-настоящему. Идиотка. Думала, у меня по-другому будет.

– И что? Какая разница? – Сережа не понимал, что она вообще несет. Впрочем, Олесе явно было все равно – ей просто хотелось выговориться.

– Большая разница. Не написано Кулешовым на роду любить. Бесы так решили. Только баба из наших мужика полюбит, по-настоящему, по-серьезке, – так его меньше, чем за год на тот свет и приберут. Плата у нас такая – за знания и способности.

– Такие способности?

Сережа кивнул на кота в зубах Люкса.

– Всякие. Думаешь, мне их не жалко? Или вас? Думаешь, я животных не люблю? Да только как мамка померла, у меня всего наследства – пуховик драный да бесов связка, – Олеся кивнула на свои желтые бусы, свисавшие на плоскую грудь. Встретив недоуменный взгляд, пояснила: – Не знаешь, откуда слово «бисер» взялось? «Бесы-биси-бусы». Они все блестящее любят – зеркальца, драгоценности, бусинки вот – в них и обитают.

Действительно, в мутных желтых бусинах как будто что-то темнело внутри, в самой их глубине.

– Так что не на кого мне рассчитывать, окромя бесов. И жалеть некого. Мне маленького на ноги надо ставить, – подытожила Олеся, закусывая сыром. Скомандовала с набитым ртом: – Телефон доставай.

– Че, и мобилу отожмешь? – усмехнулся Сергей. На него навалилось тяжелое, бедовое безразличие. Смотреть он старался себе под ноги – на раскинувшую конечности-спички куколку в молочной луже, уже насквозь пропитавшей носки. Поднимать глаза не хотелось совершенно – непонятно было, что нагоняет на него больше ужаса: Маркиз, безнадежно повисший в пасти изуродованного Люкса, или Надя с ее неестественно-ровной осанкой, пялившаяся остекленевшими глазами в пустоту.

– Дурак ты. А еще айтишник… Банковское приложение открывай.

– Чего?

– Того. Думаешь, я поверю, что у вас на черный день полтос отложен? Открывай давай.

Сережа дрожащей рукой вынул из кармана телефон, не с первого раза справился с рисунком разблокировки экрана. Ткнул пальцем в иконку приложения. На экране высветилось:

«Введите PIN»

Пришедшая в голову идея была гениальной в своей дерзости и простоте, и Сережа едва сдержал ядовитый смешок, так и просившийся наружу. Олеся встала рядом и теперь заглядывала ему через плечо. Не думая, Сережа быстро отбил четыре цифры. Смартфон завибрировал:

«PIN-код неверный»

– Наверное, от волнения, – пробормотал он. – Сейчас.

Еще четыре цифры.

«PIN-код неверный. Осталась одна попытка»

И, прежде чем Олеся успела что-то предпринять, он быстро отбил еще четыре абсолютно случайные цифры, нажал на «Ок», и на экране высветилось благословенное сообщение:

«Ваше приложение заблокировано. Пожалуйста, свяжитесь с отделением банка».

Сережа поднял взгляд на вытянувшееся лицо сучки, но торжество его длилось недолго.

– Умный самый, да? – сощурилась та. – Нахлобучил провинциальную лохушку?

Едва заметным жестом Олеся вновь щелкнула одной бусиной об другую, и, прежде чем Сережа успел что-то сообразить, Люкс резко дернул головой, ломая кошачью шею одним филигранным движением. После – разжал челюсть, и бездыханное тельце Маркиза шлепнулось на пол. Сережа бросился к питомцу.

– Сука! Какая же ты сука! Зачем? – по щекам сами собой покатились слезы. Пес безучастно сидел над телом своего товарища по играм и проказам, а взгляд его единственного льдисто-голубого глаза был направлен на новую хозяйку. Надя тоже осталась безразлична к смерти домашнего любимца, и только Сережа гладил еще теплый, но уже совершенно неподвижный бок кота. – Что мы тебе сделали?

– Хотела же по-человечески, а вы все наебать норовите. Что вы мне сделали? А что я вам всем сделала, что мне с рождения все плевали… Не в спину, в лицо даже! Что я вам всем сделала, что меня даже на порог не пускают? Перед кем я виновата, что такой родилась, а? В жопу! Все. Надоело цацкаться!

Олеся со всей силы запустила кусок мягкого сыра в стену, и тот со шлепком разлетелся жирными пятнами по гостиной. Раньше Люкс бы добрался до сыра раньше, чем Сережа успел бы сказать «Твою мать», а теперь даже башку не повернул. А гостья щелкнула бусинами, и Надя, помыкавшая замами, клиентами и инвесторами, как малыми детьми, сама, подобно марионетке, направилась к дверному проему. Прислонилась головой к косяку, взялась за ручку двери, распахнув ее пошире, а потом со всей силы дернула на себя. С глухим стуком цельный массив из американского бука врезался в Надин череп — с такой силой, что у той, казалось, на секунду вылетели глазные яблоки из орбит, как в «Том и Джерри». Только вот смешно совсем не было. Лицо быстро наливалось багровым кровоподтеком, на лбу оформлялась шишка.

– Ты что творишь, сука? – задушенно выдавил из себя Сережа.

– А ты думал, я с вами дальше цацкаться буду? Собирайся. Где документы на собственность?

– Что… – Сережа внутренне похолодел, хотя, казалось бы, внутри все уже давно выморозило. – Зачем?

– Затем. С жильем поможешь молодой мамочке. Дарственную на квартиру отпишешь — и свободны, гуляйте хоть на все четыре стороны. Даже солдатиков своих можешь забрать…

Дыхание в груди сперло. То, над чем они так долго работали, то, во что они вложили столько сил и времени: копили на первый взнос, катались с риэлторами-обманщиками по разным конурам, корпели над дизайн-проектом, выбирали мебель и ссорились, ища компромисс между комнатой для «террейна» и гардеробной… Все это вот так, запросто, отберет какая-то курносая бледная дрянь с парой куколок из мусора и бабушкиными бусами? Мозг Сережи закипел, работая на таких скоростях, что, казалось, можно было услышать шум его внутренних кулеров. Наконец, когда мысль сформировалась, он осторожно начал:

– Слушай, я понимаю, ты сейчас напугана и растеряна. Осталась одна с ребенком, без помощи, без родни…

– Ой, только психотреп свой не включай. Или ей еще раз садануться? – кивнула Олеся на Надю. – Или пусть, может, она тебе яйца дверью прищемит, чтоб ты сговорчивее стал?

– Подожди. Позволь мне тебе помочь! – план не был безупречен, он почти весь состоял из изъянов, но, по крайней мере, оставлял слабую надежду не потерять все в один день.

– Позволяю. Документы на собственность неси, и поедем, поможешь.

– Да выслушай ты меня наконец! Ну получишь ты квартиру, а дальше что? На что будешь покупать памперсы, пеленки, распашонки, смеси детские, витамины? Думаешь, я не знаю, сколько все это стоит?

– И то верно. Заодно тогда в отделение банка заедем, пока все открыто.

– Толку-то? Все деньги у Нади в бизнесе. Все в нее инвестировано. Или ты поедешь, весь совет директоров заколдуешь? Так там контракты — денег можно ждать месяцы, даже годы. Ну снимешь ты какие-нибудь пол-ляма с моего счета, дальше что? – Сергей прикусил язык, заметив, как загорелись глаза Олеси, когда он озвучил сумму на счете. Разговор нужно было уводить в другое русло. – И ты думаешь, вот так за день квартиру на тебя взяли и переписали? Это ж тебе не холодильник купить. Госпошлину оплатить, выписку из ЕГРН взять, записаться. Опять же Надино согласие требуется — мы ее такой к нотариусу повезем? С разбитой головой? Ты знаешь, что такое «сделка под принуждением»? Ее просто признают недействительной.

– Ты со мной сейчас торговаться пытаешься? Серьезно?

– Я просто не хочу, чтобы ты втупую просрала все, что… ты от нас получишь. Ты о будущем совсем не думаешь. И о ребенке своем. Эти деньги у тебя сгорят за полгода, не больше. Или ты на работу планируешь устроиться? Или, может, так и будешь ходить по соседям, переписывая на себя квартиры, пока не нарвешься на кого-нибудь порезвее? А? Выслушай мое предложение, пожалуйста!

Олеся задумалась, присела на стул. Бледный лоб прочертила длинная морщина. Она явно пыталась понять, где ее обманывают, но пока не получалось. Сощурив бесцветные глазки, все же спросила:

– Ладно, хорош грузить. Что ты предлагаешь?

– Мужа у тебя нет. О ребенке, кроме тебя, заботиться некому. Дохода регулярного тоже нет. Подумай сама: случись что — ребенка ждет приют, а там, пока ему восемнадцать стукнет, все это, — Сережа обвел взглядом кухню, — в руках нашего государства превратится в труху. Тебе нужна стабильность. Поддержка. Гарантии, понимаешь? И я могу в этом помочь.

Олеся продолжала щуриться, поигрывая бусинами, но не перебивала. Воодушевленный, Сережа продолжил:

– Смотри, как поступим. Сейчас едем и снимаем тебе квартиру. Я вношу предоплату… скажем, на полгода — больше не надо… – заметив, как возмущенно вспорхнули серые мышиные брови, рявкнул: – Дослушай. Я устраиваю тебя в хороший платный роддом, покупаю все необходимое. Когда ребенок родится… Кстати, кто у тебя?

– Девочка. Тамарой назову, в честь бабки.

– Вот. Когда Тамара родится, я оформлю на себя опеку. В суде заключим алиментное соглашение. Сделаем первый взнос по ипотеке, откроем накопительный счет на Тамару. Я буду перечислять тебе… ну, предположим, пятьдесят процентов своего дохода.

– Пятьдесят? – возмущенно ахнула Олеся.

– Хорошо, пусть будет шестьдесят. Я зарабатываю хорошо. Очень хорошо. Вот эта «комната с солдатиками» — как думаешь, сколько туда вложено? Не знаешь? Скажу: на новую машину из салона, и не китайца какого-нибудь, а «Бэху» или «Мерс» хватит, еще и останется. А если мой новый проект выстрелит, твоя ежемесячная сумма удвоится. Надина фирма в следующем году расширяется, у нее плотные связи с Турцией, возможно, в Стамбуле будут филиал открывать… – заметив, как заблестели глаза вымогательницы, Сережа понял, что идет правильным путем. – Все, что ты у нас отберешь, мы восстановим за год-полтора, пока ты будешь сидеть среди этих стен и проедать отнятое. Я смогу обеспечить тебя куда лучше, чем ты сама. Просто… не ломай нам жизнь. Мы тебе нужнее, чем эти кирпичи.

Пока он говорил, Олеся кивала, будто соглашаясь с каждым словом. В ее распухших от слез глазах — то ли голубых, то ли серых — блестели жадные огоньки, и Сережа уже верил, что удастся выйти из безвыходной, казалось бы, ситуации. Когда он договорил, Олеся еще раз кивнула и воскликнула:

– Блин… Я даже не задумывалась… Знаешь, да! Ты прав!

– Серьезно? – почти не верилось, что прокатило.

– Абсолютно. Только нужны мне не вы, а ты. Конкретно ты!

– В каком смысле? – не понял Сережа.

– В прямом. Муж мне нужен. А ребенку — отец. Ты же и так опеку предложил — так на хрена все эти юридические проволочки? Будешь нас обеспечивать как глава семейства…

– Но как же… Я ведь женат! И Надя…

– Ничего страшного. Разведетесь… – Олеся вскочила, стала открывать кухонные шкафы один за другим, осматривая банки и контейнеры. – Блин, где у вас сахар?

– У нас только сахарозаменитель, мы без сахара пьем… Зачем?

– Вот блин, тоже мне богачи, сахара дома нет. – Олеся цокнула языком, вытряхнула сумочку на стол. Среди ежедневок, зеркальца, косметики, ключей, ворованных купюр и Надиных украшений нашелся бумажный пакетик сахара. – Удачно я в кофейню зашла… Зажигалка-то есть, папаша будущий?

Сергей машинально полез в карман — иногда, после особо затяжных рабочих сессий, он покуривал втайне от Нади. Протянул Олесе купленную в ларьке поддельную «Зиппо». Ложку она взяла со стола. Высыпала сахар в ложку, сверху плюнула, а потом, к удивлению Сережи, вынула из ящика нож для фруктов и быстро, не давая опомниться, надрезала ему большой палец. Сережа только ойкнул, хотел было по-детски сунуть палец в рот, но Олеся не дала — сжала неожиданно крепко и надавила, чтобы несколько капель крови попали в ложку.

– Не ной, мне больнее будет!

Сахар окрасился в ярко-красный. Удовлетворенно кивнув, Олеся отпустила Сережу. Сосредоточенно поднесла ложку к лицу, чиркнула под ней зажигалкой и принялась нагревать мерзкую смесь на огне. Зашептала едва слышно:

– Слушьте, бесы, мой наказ, у любови нету глаз, коль отведаешь разок — слаще не найдешь кусок. Слово — ключ, язык — замок… Аминь!

И на слове «аминь» смесь в ложке закипела, запузырилась. Теперь бурая, по виду она напоминала весьма мерзкую карамель.

– Подержи!

Вручив Сереже ложку, Олеся, придерживая живот, не без труда вскарабкалась плоским задом на столешницу. Там она, к удивлению Сережи, задрала платье, потом надорвала колготки в причинном месте, так что показались не слишком изящные белые трусы, из тех, что носят беременные. Спустив их — Сережа машинально отвернулся, — скомандовала:

– Давай сюда! – забрав ложку, вздохнула, будто на что-то решаясь. – Ох блин, не думала, что когда-нибудь придется делать это снова.

Когда Олеся завыла на манер Люкса, Сережа не выдержал посмотрел: гостья корчилась, как от сильной боли, а ложка пропала где-то у нее между ног.

– Ты что… Зачем?

– Затем. Надо так… – поморщившись, достала ложку — уже чистую, будто кто-то там внутри ее облизал, — и бросила в мойку. – Снимай штаны.

– Что? Это-то нахрена?

– Договор скреплять будем. Ой, можно подумать, ты против… – Олеся похабно откинулась на столешнице и раздвинула ноги, демонстрируя Сереже то, что находилось между ними. Он не хотел смотреть, но взгляд сам притягивался к этой точке, где теперь, казалось, сходились все энергетические линии кухни. И Сережа смотрел, не в силах оторваться. В молодости, да и сейчас — особенно когда жена была на работе — он часто смотрел порно и видел много разных гениталий: и аккуратные модельные «инни», будто подрезанные по линейке, и лохматые, раскидистые «бебры», сочившиеся первобытной похотью, но такого…

То, что оказалось у Олеси между ног, было столь же омерзительно, сколь и завораживающе. Отороченное недобритым светлым волосом, оно напоминало растерзанную неопытным мясником говяжью печень. Родимое пятно, окружавшее Олесино интимное место, и цветом, и текстурой походило на распространяющуюся по телу гангрену, а довершали образ ошметки, похожие на куриную кожу, распластанные по столешнице. Впервые в жизни Сережа столкнулся с таким ярким воплощением поговорки «Бог шельму метит». В нем мешались ужас, омерзение и откуда-то взявшееся возбуждение, тянувшее за собой жгучий стыд. Он застыл в нерешительности.

– Жены стесняешься? Не бойся, она ничего не вспомнит. Потом по-тихому разведетесь, а я к тебе перееду: будем жить-поживать да добра наживать, Томочку вместе воспитывать. Да не кочевряжься: разок попробуешь — потом не оттащишь. У меня привороты крепкие.

– Но… – Сережин мозг почти перегревался в попытках придумать хоть какой-то повод НЕ делать этого. – Ты же сама говорила: кого ты полюбишь — тот долго не живет.

Олеся хохотнула:

– А вот тут как раз проблем нет. Я-то тебя не люблю. Ну, давай? – она требовательно поманила Сережу пальцем, и тот поплелся вперед, как кролик к удаву. Стоило подойти достаточно близко, как Олеся обвила его ногами и руками, подобно паучихе притянула к себе. Ее пальцы – удивительно холодные — полезли под резинку треников. – Ну же, мальчик, я знаю, ты хочешь…

Чего хотел Сережа — он не знал и сам. Больше всего, наверное, хотел, чтобы все это оказалось муторным, гадким сном: чтобы пережитое за сегодня осталось холодным потом на подушке, рассеялось с первым глотком кофе, распалось на мельтешащий калейдоскоп и превратилось в анекдот для психотерапевта. Но кошмар не прекращался: холодная рука шарила в трусах, перебирала яички — словно проверяя комплектность, как в военкомате. Блуждающий взгляд будто сам собой наткнулся на блестящую полоску нержавейки, которой Олеся только что распорола ему палец. Нож лежал совсем близко — руку протяни…

Он позволил себе потерпеть домогательства еще миг — чтобы собраться с духом, все продумать, распланировать. На кону — жизнь Нади, его собственная, жизнь Люкса. Ошибиться нельзя. Сережа осторожно завел одну руку Олесе за спину, нащупал под ее «крысиным хвостиком» прохладную гладкость бус, второй рукой будто бы облокотился на столешницу, на самом деле же – накрывая ладонью рукоять ножа. Убедившись, что все готово, резким движением Сережа сдернул с Олесиной шеи бусы. Шнурок надорвался, и желтые шарики раскатились по всей кухне.

– Какого…

Следом рука, уже лежавшая на ноже, будто сама нашла нужное направление — вонзилась ведьме глубоко в шею так, что лезвие уперлось в позвоночник и отдалось в руку. Глаза Олеси расширились, пальцы ее судорожно сжались на Сережиных яйцах, но спустя секунду отпустили — она схватилась за шею, пытаясь сдержать кровь, бившую толчками из надорванной артерии.

Сережа, не теряя времени, оттолкнул ведьму, бросился через всю кухню к Наде, которая, выйдя из-под влияния колдовского дурмана, медленно оседала по дверному косяку. Он опустился на колени, осторожно поддержал голову супруги, помог ей сесть на пол. За спиной раздавались влажные хрипы и какая-то возня — Олеся корчилась на на кафеле, елозила ладонями в кровавой луже.

– Надюша! Надя! Держись! Сейчас, сейчас, я позвоню в скорую, только держись!

Та мало что соображала, мотала головой, будто пытаясь сбросить остатки наваждения; глаза ее съезжались в кучку. Похоже, как минимум «сотряс». Сережа потянулся за мобильником, чтобы вызвать помощь, но тут сзади раздался гадкий, очень знакомый щелчок — будто бусина о бусину.

Тут же что-то горячее, тяжелое навалилось сверху, прижало к полу. Злобный рык вгрызся в левое плечо, принялся рвать, трепать, отделяя зубами плоть от плоти. Сереже едва удалось извернуться и подставить локоть, защищая горло. От ласкового и придурковатого хаски не осталось ничего — из глубин генетики пробудилась волчья натура; Люкс решительно впивался зубами в плоть хозяина, стремясь добраться до глотки. Нож Сережа нащупал быстро — он лежал совсем рядом, там, где он рухнул на колени перед Надей. Ни о какой жалости и рефлексии речи не шло — в Сереже тоже проснулся древний инстинкт убийцы, тот самый, что позволил его предкам выжить и сквозь тысячелетия донести свои гены до мирного айтишника, который даже в супермаркете не смел лишний раз подать голос, чтобы открыли вторую кассу.

С диким рыком он принялся раз за разом вонзать лезвие между ребер Люксу в надежде рано или поздно попасть в сердце. Пес при каждом ударе вздрагивал всем телом и подвизгивал, но не отступал. Охваченный схваткой, Сережа не услышал, как бусины стукнулись друг о друга во второй раз, а вот удар дверью о кость был достаточно громким.

– Надя! Остановись! Не надо! Хватит!

Но стеклянные глаза жены смотрели в пустоту, пока ее рука раз за разом открывала и закрывала дверь. Не до конца: препятствием для тяжелого деревянного полотна — они с Надей долго не могли выбрать между массивом ясеня и американским буком — служила хрупкая человеческая голова. Казалось, сперва поддастся дверь: дерево плевалось щепой и трескалось в месте столкновения — вот тебе и американский бук, — но затем раздался явственный хруст. Надин череп вдруг принял неправильную форму, и она даже остановилась на миг — можно было подумать, испугалась последствий. Но это оказалось ложным затишьем. Тело оставалось неподвижным, а рука вновь и вновь тянула на себя дверную ручку; стук продолжался, становясь с каждым ударом все тише — будто кто-то подложил между дверью и косяком кусок мокрого вляжного поролона.

– Надя… Надя… Нет… Пожалуйста…

Но повисший на ниточке нервов глаз Нади смотрел безразлично; второй, видимо, потерялся где-то в глубине деформированного черепа. Затих и Люкс — видимо, от потери крови, а может, один из Сережиных ударов все-таки настиг собачье сердце. Челюсти продолжали сжимать руку мертвой хваткой; пес почему-то стал невероятно тяжел, и Сереже никак не удавалось сбросить его — сказывалась потеря крови. Олесю он заметил слишком поздно — когда та, зажимая рану на шее, извлекла двумя пальцами из порозовевшей теперь каши хлопьев ту уродливую куколку и теперь ползла к нему.

– Не приближайся, тварь! Не смей, сука бешеная! Сдохни! Когда ты уже сдохнешь!

Сережа задергал рукой, пытаясь вырвать нож из собачьей туши, но тот не желал покидать насиженного места; вдобавок, кажется, пальцы несколько раз соскользнули на лезвие во время ударов и теперь отказывались сгибаться на рукояти. Олеся была уже совсем близко, и кровь из ее шеи закапала Сереже на лоб, залила глаза. Несмотря на боль в почти разжеванной руке, он взвизгнул, когда ведьма выдрала целую прядь с его виска.

– Сука! Долбаная сука! Почему? Почему мы? Есть в тебе вообще что-то людское?

Сквозь кровавую пелену он почти ничего не видел, но, кажется, она покачала головой. Произведя какие-то манипуляции с подобранной куколкой, резко саданула его локтем в живот. Сережа охнул, дыхание перехватило — удар пришелся в диафрагму, — и, когда он захрипел, пытаясь глотнуть воздуха, Олеся разжала ладонь над его открытым ртом, и вместе с воздухом внутрь попало что-то еще. Что-то острое, растопыренное застряло в горле, и Сережа отчаянно закашлял, захрипел, пытаясь избавиться от инородного тела. Сквозь собственные хрипы он услышал, как ведьма шипит и булькает, с трудом выдавливая слова:

– Кулешата… помо…гите, волюшку сломите, тело… завяжите, ум… покорите…

Кое-как Сереже удалось вдохнуть; смазанная слюной и кровью куколка проскользнула в пищевод и там царапала внутренности. Через слипшиеся от собачьей, ведьминой и его собственной крови ресницы он успел заметить, как Олеся перекатывает в руке две бусины — видимо, подобранные ей с пола. Ведьме тоже нездоровилось: кровь отлила от лица, она была бледна как полотно и, судя по мутному взгляду, уже теряла сознание. Но последние силы она, видимо, решила посвятить своему дитя:

– Ради тебя, Томочка…

Бусины в ее руке щелкнули, и сознание Сережи погрузилось в черное зыбкое болото, полное голодных, жадных чертей.

***

ЮВАО-Новости:

«ШОК – айтишник слетел с катушек: убил беременную родственницу соседей, жену и домашних питомцев!!!

Трагедия в многоэтажке на юго-востоке города. По данным СК, 34-летний Сергей М. в заманил в квартиру невестку соседей, после чего жестоко расправился с обеими: беременной 23-летней Олесей П. и собственной супругой Надеждой М. Также погибли домашние любимцы семьи: хаски и кот. Высказывается версия, что собака пыталась защитить хозяйку.

После случившегося мужчина сам набрал 112, дождался медиков и полиции, на месте дал признательные показания и написал чистосердечное признание.

Олесю П. бригада увезла в больницу, где врачи экстренно провели кесарево сечение. Родилась девочка — по информации медиков, состояние стабильное, угрозы жизни нет.

На месте происшествия работают следователи-криминалисты. Изъяты предметы и документы, назначены судебно-медицинские, биологические и психиатрические экспертизы. Рассматриваются версии от бытового конфликта до внезапного психического срыва; точные мотивы устанавливаются.

Возбуждено уголовное дело по нескольким статьям УК РФ, назначены экспертизы, решается вопрос об избрании меры пресечения. Соседи описывают семью как «в целом благополучную».

Со слов следствия, задержанный выражает раскаяние и заявил о желании передать все свое движимое и недвижимое имущество новорожденной в качестве компенсации. Юристы проверяют правовые механизмы для такого распоряжения.»

Non! Rien de rien…

Non! Jeneregretterien

Включившаяся музыка оглушила с порога. Все вокруг залило тревожно-красным — ожило аварийное освещение. У Марьям сразу заболели глаза — будто песка насыпали. Из невидимых колонок кто-то пел, кажется, на французском.

Алик перекричал певицу:

— Чё за херь, Бага? Поселок же год как отключен!

— Так он и отключен, ты ж сам…

— А это кто поёт? — заслушалась Марьям. — Что-то знакомое…

— В Шазаме вбей, — огрызнулся Бага.

— Эдит Пиаф это, не ищи. О, дай-ка...

Алик забрал у возмутившейся Марьям смартфон, что-то нажал, и Эдит Пиаф замолкла посреди куплета.

— Это че, сигналка? — Багир напряженно замер.

— Не. Аудиосистема. Песня стояла на репите, походу еще хозяевами…

— Так это значит… — осеклась Марьям.

— Ага. Под эту песенку он все и устроил. «Ни о чем не жалею». Иронично.

— Натрынделись? — вмешался Багир, — Работаем. Гля, какое поле деятельности!

Багир указал подбородком на богатую обстановку: кругом дуб и красное дерево; на в изобилии развешанных картинах красовались горы освежеванной дичи. Со стен в окружении карабинов и мушкетов слепо пялились головы убиенных животных — лоси, олени, львы. Нашелся даже бегемот с раззявленной в безмолвном реве пастью; на досках паркета покоилась огромная медвежья шкура.

— Логово живодера, — Марьям поежилась.

— Вообще, странно как-то. — Алик нервно оглянулся. — Откуда свет, музыка? Без электричества-то?

— Не пох тебе? — Бага жадно оглядывал окружающую роскошь.

— Не пох! А если мусора? Предлагаю валить.

— Валить? Чтоб потом смотреть, как адыги это все по кирпичику растаскивают? А нам — хрен без соли? Щас!

— Бага! Маш, ты ему скажи! — Алик беспомощно оглянулся на подругу, но та уткнулась в смартфон. — Серьезно? Сейчас?

— Да опять глючит…

— Как хотите, короче. Я наверх, поищу кабинет, — и Багир ловко взбежал по правой винтовой лестнице, одной из двух, видневшихся по краям холла.

— Маш, ты с ним?

— Угу… — та продолжала тыкать пальцем в зеркальце смартфона.

Алик вздохнул и двинулся к центральному коридору. Если есть свет, значит, есть и генератор. А где генератор — там всякая электронная лабуда. Электронику куда проще пристроить, чем антиквариат, который еще хрен знает, кому толкать.

Когда Марьям отняла взгляд от зависшего гаджета, она поняла, что осталась одна. С досадой сунула телефон в карман. Подарок Багира прожил от силы месяц. Именно из-за них — нерабочего гаджета и самого Багира — она теперь торчала посреди мрачного холла. До этой ночи она даже не слышала ни о каком Магницком. Вести принес Багир.

*

За несколько часов до этого они с Аликом сидели в Берлоге и безуспешно пытались очистить новенький смартфон Марьям от вирусов-майнеров. Багир ворвался в помещение, и тут же в обустроенной под дележ и хранение краденого бытовке стало тесно. Было у него, крепкого и мускулистого как племенной бычок, свойство — заполнять собой любое помещение.

— Чё, сиʹроты, как оно? — громыхнул он, заваливаясь на скрипнувшую тахту.

— Куда в обуви, чушка? Я убиралась вообще-то!

— Забей! Лучше зацените, че я на толкучке оторвал!

Он распахнул куртку. По широкой груди в окружении полуголых тянок скакал юный рэпер, весь в «голде».

— Она еще и со звуком!

Багир что-то нажал, и по Берлоге разнеслось: «Не люблю большие сиськи, да моя грязнуля скинни, но она имеет жопу...»

— Выруби! — рявкнул Алик, саданул ногой по столу. Багир музыку выключил, поднялся, навис над щуплым Аликом.

— Слышь, Альбертик, ты в себя поверил что ль? Че за базар?

— Ниче! Футболка с анимашкой, рили? Кэш откуда? Не с общака ли?

— А че, общак не мой что ль?

— Общак — он общий, Бага. Советоваться надо, прежде…

— С тобой советоваться? Тебе напомнить, кем ты в интернате ходил, пока я не впрягся?

Воздух дрожал от повисшего напряжения. Марьям вмешалась:

— Бага, он прав. У нас и так на донышке, у меня вообще телефон сдох, а ты еще и...

— Да идите вы! — Багир обиженно уселся на тахту, та вновь издала предсмертный хрип, — Я че, думаете, просто так… ? Я ж по делу. С Димкой виделся, помнишь, Машк, через три кровати от меня? Во. Он щас в ЧОПе. Короче, сказал, с Магницкого охрану снимают.

— И че? — пожала плечами Марьям. — По форточкам лазить пойдем?

Алик стащил очки, принялся протирать; вернул на нос, спросил:

— А псы?

— Завтра вывезут, — подавил отрыжку Багир. — Ток завтра там вся Абердиевка будет.

— Ладно, если там версия не новее четверки, то их можно… — Алик вскочил, закопошился в ящиках. — Тогда сегодня!

— Че сегодня-то?! — Марьям скрестила руки под грудью, чтобы приподнять свой третий размер — на мужчин это всегда действовало располагающе. — Может, скажете нормально?

— Альбертик, поясни, я чет умаялся, а нам еще всю ночь…

Алик прервал свои поиски, спросил:

— Про Магне слышала? Магницкий?

— Это который «Магниты» пооткрывал? — наморщила Марьям лобик. — Или то Галицкий?

— Ну ты и дикарка! «Магницкий» — это местный бренд. А настоящая фамилия — Магне. Франсуа Магне. Он к нам бизнес перетащил, когда его в Европках комиссия по этике прижала за какие-то стремные нейросетки. Там еще комитет по правам человека полгода судил и рядил — можно ли их отключать или нет. Потом его еще за браконьерство в интернетах отменили... Вспоминаешь?

Марьям тряхнула косичками — нельзя вспомнить то, чего не знаешь.

— Ох! Вот голосовой помощник у тебя в смарте — его разработка. Мопеды на биотопливе помнишь, от них еще навозом прет? Тоже его. А поселился он здесь, у нас. Женился на русской косплеерше — Фокси которая, поселок элитный отгрохал…

— «Магницкий», — уточнил Багир.

— Блин! — до Марьям начало доходить. — Это который…

— Ага. Который кукушечкой поехал, жену и сына грохнул, а потом через измельчитель мусора пропустил. И сам следом…

— Трупы так-то не нашли, — поправил Алик, — так что — это версия.

— Весь дом в кровище, в измельчителе одежда пополам с костями. Когда записи смотрели — говорят, блевали всем отделом, — хохотнул Багир.

— И че дальше?

— Поселок заселить не успели, а потом и желающих не особо было…

— Еще бы! После такой истории, я и сама...

— Нет, Маш, не в том дело. — перебил Алик. — Там после смерти Магне люди пропадали. Не раз и не два. Строители, бомжи. Парочка нефоров какая-то — всю полицию на уши подняли, так и не нашли. Поэтому охрану поставили и ток по забору пустили.

— Но сегодня ток поселку перекрывают. — продолжил Багир, — Мы будем первыми, кто сорвет банк. Дом мультимиллардера! Ты прикинь, че там внутри! Смарт тебе новый купим, шмотки. Да хрен с ним, в Тай поедем! Маха, хошь в Тай? Да куда хошь поедем, хоть в Вегас. И Алика возьмем, он нам все игровые автоматы взломает, да, Алик?

— Угу… — тот вновь копался в ящиках, выудил четырехлопастный коптер. — Не знаю, че там с игровыми автоматами, но охрану точно взломаем.

— А точно надо туда лезть?— Марьям поежилась, — Ну типа, люди пропадали, и, вообще, мало ли…

— Малыха, ты че? — Багир облапил ее волосатыми руками за бедра. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Мы выберемся отсюда! С Абердиевки, из Геленджика, из бытовки этой. Снимем хату в Сити, в Москве. Телефоны будешь хоть каждый месяц менять. Ну? Алик, скажи.

— Да, раз в жизни, — кивнул тот, отвернувшись от парочки; сделал вид, что занят железками.

Покрутив в руках ставший почти бесполезным смартфон, Марьям кивнула.

Двинулись ночью. Поселок за годы простоя зарос буйной южной растительностью: казалось, за опутанным вьюнком забором стрекочут, шелестят и дышат настоящие джунгли. Бага швырнул кусок проволоки в решетку забора — напряжения не было.

Алик достал коптер, настроил и запустил в воздух.

— Он все вызовы полиции на себя переводит — это если спалимся. А это, — продемонстрировал что-то похожее на черный карандаш, — если вцепится. Любой хард сгрузит в ноль.

— А че сразу не поотключать?

— Сто шестьдесят седьмая УК РФ — умышленное уничтожение или порча имущества. — пояснил Алик, — Да и зачем? Щас на коптера сбегутся, мы и прошмыгнем.

Вскрыв рабицу кусачками, трое устремились к особняку; напрямую, через заборы. Добрались до цели — шагнули на голые бетонные плиты вместо газона. Между забором и участком особняка Магне пролегала четкая линия, разделявшая живое и неживое. Даже сверчков и цикад не слышно. Темная громада трехэтажного особняка темнела на фоне бетонных плит — модель в 3D-редакторе на фоне пустоты. Марьям удивилась:

— А че здесь так… пусто?

— Кто его знает, — пожал плечами Багир, — растительность не любил.

— И не заросло?

— Мож аллергик был, протравил чем...

Дом Магне выглядел негостеприимно, зловеще – точно, подобно хозяину, страдал аллергией, но вообще на все живое.

*

Марьям стояла посреди холла совершенно одна и отчетливо вдруг ощутила себя в полной изоляции — будто в скорлупе космического шаттла посреди бескрайнего вакуума. Стало неуютно. Попытки написать Алику или Баге ни к чему не привели — смарт пускал по экрану загадочные кракозябры. А еще глаза болели, их будто кололи изнутри невидимые иголки.

— Долбаные майнеры! — ругнулась Марьям. Оглядела пустой холл, залитый красным светом, будто кровью. — Ребят? Алик? Багир?

Куда же он пошел? Кажется, по лестнице. Левой или правой? Вспомнить бы. Марьям наугад двинулась к правой, поднялась наверх.

На втором этаже остановилась напротив огромного панно, изображавшего сцену охоты: две борзые, вцепившись зубами, висели на огромном вепре, а в отдалении охотник прицеливался из ружья с широким раструбом. Разодранные бока кабана махрились мясом, налитые кровью глаза пылали отчаянной яростью.

«Ну и мрачняк. Интересно, оно чего-то стоит? Алик бы сейчас не помешал.»

Она ткнула пальцем в экран смарта, но тот не реагировал. Марьям от досады топнула ногой, и кабан на картине среагировал на звук: тяжко заревел, выдувая клочья кровавой пены; дернул мордой. Мощные клыки распороли бок подставившейся борзой; дымящиеся кишки намотались на бивни.

Марьям вскрикнула, отшатнувшись, закрыла пальцами глаза, но все равно разглядела, как чудовищный вепрь стряхивает с себя вторую борзую и растаптывает копытами, а после — в пороховом дыму и грохоте — застывает с развороченной дырой в черепе. Спустя секунду, картина вернулась к изначальному виду и застыла.

«Все нормально» — увещевала Марьям колотящееся сердце, — «Всего лишь анимашка, как футболка у Багира. Нечего тут бояться.»

Она еще раз топнула ногой — кабан вновь пришел в движение. Досматривать жуткое зрелище не стала — двинулась дальше: вряд ли это удастся отковырять от стены на продажу, да и «анимашками» уже никого не удивишь.

Вдруг из комнаты неподалеку донеслись голоса. Марьям бросилась на звук, радуясь, что отыскала подельников, но, повернув за угол, поняла, что голоса принадлежат кому-то другому: один, детский, канючил, а другой — мужской увещевал.

— Но я не хочу!

— Это не больно. Как lemoustiqe… как же. Комaг’ик, вот! — у говорившего был сильный акцент: он ставил ударения на последний слог и раскатисто грассировал. — А потом быть какparadis. Ты игг’ать, сколько хочешь; есть сладости и никогда не быть стаг’ый. Как Петег’ Пан. А мама — как Венди.

— А мои друзья? Они будут с нами?

Марьям приникла к косяку, чтобы рассмотреть говорящих. Игрушки и детали конструктора на полу выдавали в комнате детскую. На кровати сидел мальчик лет пяти, а второго говорившего загораживала дверь, и можно было видеть лишь широкоплечую тень.

— Дг’узья… не нужны. Они быть стаг’ый, скучный. А ты навсегда быть юный, monenfant…

— Papa, там…

Малыш поднял глаза и встретился взглядом с Марьям. Та отшатнулась, а тень у кровати рванулась к двери. Сердце Марьям прыгнуло под гортань. Бежать! Она рванула по коридору обратно к лестнице. Или нет? Где — этот чертов кабан? Знакомой картины нигде не было, а шаги преследователя звучали все ближе. От отчаяния она заорала, что есть мочи.

*

И без того огромный, в неверном красном свете дом казался лабиринтом аттракциона ужасов в Сочи-парке. Багир распахивал двери в поисках кабинета, но натыкался то на фитнес-зал, то на джакузи, а то и вовсе — на стоматологический кабинет.

— Буржуи! — завистливо протянул Багир.

Неожиданно из дальней двери высунулась женская ножка — стройная, в атласном чулке, который, однако, оставлял обнаженной стопу и изящные пальчики.

— Машка, сучка! — выдохнул Багир, в штанах стало тесно. На Марьям могло «нахлынуть» в любой момент, но особенно она обожала «это дело» в местах экстремальных; превращалась в натуральную тигрицу, и сама же потом ревновала к оставленным ей в беспамятстве царапинам и засосам. — Ну держись!

Добежав до заветной двери, он распахнул ее и застыл на пороге.

— Ой, извините!

Девушка перед ним Багиру была незнакома. Раскинувшись на лежащей на полу шкуре барса, красавица игралась пушистым лисьим хвостом, торчавшим у нее из… откуда и должен расти хвост. Накладные, лисьи же, ушки, рыжая копна волос. Зеленые глаза блестели сладостной поволокой, шоколадные соски торчали колом. Девушка игриво расстегивала молнию на латексных трусиках — медленно, по миллиметру открывался выбритый лобок. Зрелище настолько захватывало, что Багир едва обратил внимание, что обстановка комнаты не подходила для любовных утех: с потолка свисали цепи с крючьями, у стен стояли рамы с растянутой для дубления кожей.

— Добыча ждет, machérie! Давай, освежуй свою лисичку!

Багир невольно облизнулся, безотрывно наблюдая за мучительно-медленно опускающейся собачкой молнии; вот, озорным язычком показался клитор… Поглощенный зрелищем, он не сразу услышал легкое жужжание за спиной — будто от бормашины.

*

Алик заблудился. Вереницы чучел, оружия, гобеленов, пузатых комодов и замысловатых торшеров самоповторялись из комнаты в комнату. От изобилия мелких подробностей, обесцвеченных багровым полумраком начинала болеть голова. Он поймал себя на мысли, что в доме совсем нет запахов — как в стерильной палате больницы. Разве антиквариат не должен пахнуть кожей, старым деревом, хотя бы пылью? Вдалеке разнесся женский крик:

— Помогите!

«Марьям?»

Алик побежал на голос.

— Машка! — звал он, но безрезультатно. «Дама в беде» продолжала звать на помощь, где-то плакал ребенок. Он кое-как сориентировался в пространстве, вынырнул в коридор, и увидел на другом его конце окровавленную фигуру со свертком в руках. Первым порывом было убежать прочь, но зачатки мужской гордости взяли верх.

— Сюда! — позвал он, и фигура, будто услышав его, побежала навстречу.

Он запоздало разглядел страшную рану на животе, видневшуюся в распахнутом халате; наружу лезли сизые внутренности. Алика затошнило. Искаженное гримасой ужаса лицо было ему хорошо знакомо по многочисленным фото из тех времен, когда горячая косплеерша Фокси еще не стала женой Франсуа Магне.

Та бежала, поминутно запинаясь, наступая на край одеяла со слониками, в которое был завернут какой-то, видимо, очень ценный груз. Алик успел сделать несколько шагов навстречу, когда несчастная наступила на пояс халата, и грохнулась на пол. Одеяло размоталось, и содержимое рассыпалось по полу, оказавшись нарубленным на куски детским трупом.

— Мой малыш! Помогите! — рыдала она в лицо скованному ступором Алику. Не до конца осознавая, зачем, он протянул руку к голове, подкатившейся ему прямо под ноги. Пальцы коснулись пустоты; слипшаяся от крови непослушная шевелюра запикселила, развалилась на отдельные полигоны. Он отнял руку, и голова вернулась в нормальный вид. Алик усмехнулся и ткнул пальцем в застывший мальчишеский глаз — снова пиксели. Потом не удержался, сомкнул пальцы на торчащем соске жены Магне; и почти пожалел, что вновь ничего не ощутил.

— Помогите! — сдавленно зашипела несчастная, тщетно пытаясь удержать лезущие наружу кишки в животе и… пропала вместе со своим страшным грузом.

Озаренный открытием, Алик пнул стоявшую рядом вазу — японскую, в журавлях и карпах. И едва не влетел носом в стену — нога не встретила сопротивления. Ненастоящим оказался и комод, и патефон на нем, и даже картина на стене — все было иллюзией.

«Динамический интерьер!» — восхищенно присвистнул он. Дорогущая игрушка для миллионеров. Сотни проекторов по всему дому, позволяющие в мгновение ока обставить квартиру хоть в стиле барокко, хоть скандинавского минимализма. Порадовавшись своей проницательности, Алик тут же расстроился: брать, выходит, в доме нечего. Можно, конечно, пооткручивать голопроекторы, но без аккаунта с подпиской на рынке их примут как лом. Нужно было отыскать напарников.

*

Уверившись, что окончательно заблудилась, Марьям бежала наугад, врезаясь в кресла и комоды, но не чувствовала боли — видимо, все заглушал адреналин — пока едва не полетела кубарем вниз по лестнице. Ссыпавшись по ступенькам, она осознала, что пришла в какой-то другой, незнакомый холл — даже пол здесь был не паркетный, а из керамогранита. Бросившись в первый попавшийся коридор, врезалась в кого-то. Этот кто-то облапил ее, прижал к стене. Марьям завопила, принялась отбиваться, целя ногтями в лицо.

— Тихо-тихо! Перестань ты! Это я!

— Алик, ты?

Она вывернулась их его объятий — тот разжал руки с явной неохотой; затараторила, тяжело дыша:

— Там, наверху. Человек. Он хотел убить… Я подслушала, а он заметил, побежал за мной… Надо валить. Бага…

— Спокойно. Никого тут нет. Этот дом пуст.

— В смысле пуст? Я видела, и… Надо забирать Багу и бежать.

— Не надо никуда бежать. Смотри.

Алик сделал вид, что пинает чучело оскалившегося енота. Нога прошла насквозь. Марьям распахнула рот.

— Ты че, привидение?

— Попробуй!

Она недоверчиво засунула руку в нутро чучела, выдернула, потом засунула снова.

— Ничего не чувствую. Мы умерли? — глупо спросила Марьям.

— Ну ты точно вымираешь. По крайней мере, как вид, — усмехнулся Алик. — Таких неандертальцев, как вы с Багиром еще поискать. Это ж динамический интерьер, деревня! Сел за комп, собрал домик мечты и ходишь — наслаждаешься. Надоело — пересобрал.

— Херасе! А тот мужик, что за мной гнался?

— Это нейрослепки. За эту херню Магне и попячили.

— Что за нейрослепки?

— Посмертные. Типа как фото «пост мортем». Ма-а-аленькая часть их сознания. Они помнят последние часов семь-восемь жизни, и переживают их по кругу. Потом забывают — и все по-новой. К нему комиссия по этике на эту тему и прикопалась: что он создает, по сути, нейросеть-психопата, зафиксированную в наихудшем своем состоянии. А он хотел на их основе делать виртуальных помощников, типа. Кто-то по ходу додумался их подключить к голопроекторам, вот и…

— Кто мог до такого додуматься?

— Ну, угадай. Вот тебе и вся мистика: голопроекторы, метки дополненной реальности, мощный сервак. Здесь другая беда — фактически, тут одни голые стены и поживиться нам нечем. А серверную я так и не наше…

— Помогите! — вновь раздалось из холла. Алик нарочито вальяжно повернулся на звук — не упустил шанса продемонстрировать Марьям превосходство над Багиром хотя бы в этом. Запоздалое осознание заставило внутренне похолодеть — голос принадлежал Багиру.

Бедняга выглядел жалко — он полуполз-полуковылял на одной ноге, вторая ниже щиколотки была изрезана в мясо вместе с кроссовком. За ним оставался кровавый след, как за гигантским слизнем, черный в тревожном багровом свете.

— Алик, помоги! — прохрипел Багир, цепляясь за чучело росомахи, стоявшее у камина, но рука провалилась насквозь, и он свалился на пол.

— Бага! — взвизгнула Марьям, бросилась к своему парню, но в полуметре от него застыла, побледнев.

— Это просто голо… — Алик осекся.

Длинные бледные руки, словно в фильме ужасов, высунулись из жерла камина, вцепились в Багира; подтянули к себе, распоров решеткой футболку с кривляющимся рэпером — решетка оказалась настоящей. Как и руки.

— Держи! — среагировал Алик, бросился к Багиру, схватил за здоровую ногу, Марьям уцепилась за футболку.

— Не отпускайте! — выл Багир. — Оно меня утягивает!

Действительно, чьи-то бледные грабли тащили упирающегося Багира в отверстие дымохода.

— Больно! — выл тот на одной ноте. Тот самый Багир, которого били по яйцам полиуретановыми трубками, чтобы узнать, кто вывел с интернатовского общака крипту, но он так и не раскололся и не заложил Алика; тот Багир, что вышел один против троих чеченов, когда один ухватил Марьям за задницу в клубе. Сейчас он представлял собой жалкое зрелище: бледные руки неумолимо втягивали его в проем: скрючивая, сжимая, подгоняя человеческую анатомию под размеры отверстия.

— Не отпус…

Послышался жуткий хруст, весь Багир вдруг сжался, став похож на чиби-фигурку самого себя — маленький торс, короткие ручки и большая непропорциональная голова — и исчез в отверстии дымохода. Алик и Марьям, лишившись опоры, покатились по полу. Марьям еще держала руки перед собой; в кулаке остался клочок футболки-анимашки. Ткань тоненько визжала — «моя грязнуля скинни-кинни-кини...». Алик что-то едва слышно прошептал.

— Что?

— Я говорю, здесь не было никакого камина!

— Нахер камин! — Марьям поднялась на ноги, пришла в себя. — Валим!

Оба сорвались с места и побежали по длинному, из ниоткуда возникшему коридору. В панике они не заметили, что другой коридор, из которого явился Багир — исчез.

*

Ориентироваться не помогали ни одинаковые, расставленные там и тут чучела, ни узор плитки, который менялся на глазах. Подобно слепцам, Алик и Марьям метались по особняку на ощупь. Переходя из помещения в помещение, они натыкаясь на фальшивые двери — те на поверку оказывались стенами. А внутри стен — по вентиляции, по коробам для проводов, за декорациями, с жужжанием, подобно хищному насекомому, пробиралось нечто кошмарное, неумолимое.

— Сюда! — Алик резко свернул, прошел сквозь стену, будто сам был призраком.

— Ты где? — завопила Марьям. Из стены выросла рука, втянула ее следом в узкую каморку.

— Не визжи! — зашипел Алик. — Мы в холле, через который пришли.

— В каком холле? Это кладовка для швабр!

— Сейчас — да. Не верь глазам. Щупай стены.

И они, как слепцы, принялись обшаривать пространство.

— Есть! — воскликнул Алик. — Хватайся!

Марьям ухватилась за дверную ручку, та оказалась холодной, твердой и успокаивающе-реальной. А еще она не поворачивалась.

— Не открывается!

— Дергай сильнее!

Марьям потянула изо всех сил, даже зажмурилась от напряжения, а, когда открыла глаза, не сразу поняла, что свет погас. На потолке вспыхнули два жутких голубых огонька. Послышалось жужжание, какое издает идущий в атаку шершень.

— Врассыпную! — скомандовал Алик, оттолкнул Марьям. Та покатилась по плитке, провалилась сквозь стену и оказалась в очередном безликом помещении. Вновь зажегся аварийный свет. Вот уж не думала она, что будет рада снова видеть этот дрожащий полумрак, придававший всему оттенок кошмара. Вдалеке раздалось:

— На лестницу! Беги наверх!

Марьям закрыла глаза, попыталась идти наощупь.

Лестницу она нашла, когда налетела грудью на перила; удар вышиб воздух. Поднялась по ступеням. Длинный коридор в красном свете напоминал родовые пути. В конце этих путей, маленький и багровый, как эмбрион стоял…

— Алик!

— Машка!

На потолке закачалась тяжелая люстра из оленьих рогов. От люстры отделилась тень и приземлилась на пол — между Марьям и Аликом.

— Сука! — выдохнул тот.

Нечто выпрямилось, цокнуло каблучками. Костюм с кружевным чепчиком и почерневшем от крови фартуком выдавал в создании горничную. Когда-то эта робогорничная стоила как целый поезд Москва-Питер — с вагонами и пассажирами, но в нынешнем состоянии — ее купил бы, пожалуй, разве что аттракцион ужасов. Губы будто пропущены через мясорубку; один глаз лишился склеры и поблескивал голым фотоэлементом, местами содрана кожа, и наружу торчат провода и трубки охлаждения. Лицо горничной из белого киберскина жило отдельной жизнью — дергалось, как у приговоренного на электрическом стуле. Со стоном Марьям опознала и источник вездесущего жужжания: им оказался огромный промышленный электронож в руке горничной. Та недолго покрутилась на месте, решая за кем погнаться; потом, видимо, просчитав расстояние, направилась в сторону Марьям.

— Беги! — крикнул Алик, и Марьям побежала. Лестница, как назло исчезла — или она ее пропустила. В панике она пробежала мимо одной двери, второй, и уперлась в тупик.

— Сука…

Горничная никуда не спешила: цокала каблучками, будто собираясь поднести гостю чашечку чая; вот только вместо подноса в ее руке жужжал электронож. Марьям была готова поклясться, что разглядела ошметки плоти и костяную крошку, налипшие на цепь ножа. В голове мелькнуло воспоминание, как из другой жизни:

«Где-то здесь было окно». Может, она запомнила, как выглядел дом снаружи? Неважно. Не до размышлений

Марьям нашла в кармане кусачки, загородив лицо рукавом кожанки, саданула по стене — в надежде, что не ошиблась. Раздался звон стекла; осколки посекли руки, но в нос уже бил воздух свободы, воздух жизни — медвяных трав и морского ветра. И она вслепую прыгнула в этот воздух, свободная и живая!

А потом твердый бетон встретился с левой ногой. Тело пронзило болью. Марьям упала на бок, откатилась в сторону. Попыталась подняться — безуспешно. Из глаз брызнули слезы.

— Алик! — звала она, но на зов явилась горничная. Выпрыгнула через окно, спружинила ногами от бетона и двинулась за жертвой. Неумолимое цоканье приближалось, и Марьям оставалось лишь отползать, ломая ногти о лысые, без травинки, панели. Она старалась не оборачиваться и продолжала ползти. Руки нащупали густую траву давно нестриженого газона, цепляться стало легче. Марьям преодолела еще метр или два, когда жужжание за спиной стало тише. Отстала? Или манипуляторы уже смыкаются на ее, Марьям, шее? Или сел аккумулятор электроножа? Она оглянулась.

Горничная топталась на краю бетонной плиты, не смея сделать ни шагу за границу участка. Клонилась вперед, словно опираясь на невидимый забор. Сначала Марьям решила, что робот заглючил или сломался, но, спустя секунду — до нее дошло. Истеричный смех разорвал ночную тишину. Марьям хохотала до боли в ребрах; показывала «фак» горничной, плевалась и подначивала:

— Что, манда электронная? Ограничение по периметру? Руки коротки? Так-то!

«Но Алик же еще внутри!» — мелькнула мысль. Марьям потянулась в карман за смартом. Экран перечеркнула трещина, но гаджет работал. Нужно вызвать полицию-скорую-пожарных, кого угодно. Пусть арестуют, впаяют статью, но Алик выживет, а не превратится в ком окровавленного мяса, как Башир. Но смарт из раза в раз выдавал ошибки.

— Работай ты, тупая стекляшка! — выругалась Марьям, когда услышала совсем рядом тяжелое громыхание и визг сервоприводов. Она едва успела подставить руку, когда капкан пасти полицейского робопса сомкнулся на локте. Дребезжащая, видавшая виды машина лениво пожевывала руку — до хруста в костях, а динамик бездушно диктовал:

«Вас приветствует частное охранное предприятие «Кабардинец». Вы обвиняетесь в проникновении на частную территорию. Соблюдайте спокойствие и ждите приезда полиции»

— Хоть так, — усмехнулась Марьям, корчась от боли — пасть сдавливала все сильнее. Динамик вещал:

«Вызов наряда — ошибка. Вызов наряда — ошибка.» — твердил робот.

— Альбертик, мать твою! — простонала Марьям. Вспомнила, что коптер переадресовывает на себя все вызовы. Робопес застыл; в процессоре боролись друг с другом протоколы. Наконец, чудище приняло решение:

«Нарушитель будет препровожден к владельцу территории до приезда наряда»

Пес переступил границу участка, таща Марьям за собой.

— Нет, железяка тупая! Не туда!

Она принялась колотить пяткой, куда попало — по бронированным панелям, по безглазой голове с огромным капканом, сжимавшим ее руку. Динамик на спине машины тараторил:

«Сопротивление задержанию наказывается по статье… Порча муниципального… Будут применены меры, согласно постановлению...»

Челюсти зажужжали, по телу Марьям прошел разряд тока, изогнув ее тело дугой. Пересилив боль и судорогу, она продолжила сопротивляться, но тело прошил еще один разряд, и еще — сильнее предыдущего. Мышцы сковало судорогой, и Марьям могла лишь ощущать, как затылок колотится о бетон, пока робопес тащит ее в сторону дома. Рядом, у самого уха, цокали каблучки.

В полубеспамятстве, сквозь пелену слез, она видела, как проплывают мимо фальшивые интерьеры; будто в кривых зеркалах мелькали голограммы — десятки одинаковых тел несчастной жены безумца Магне; мощная рука в садовой перчатке тащила за волосы по кафелю женщину в халате. Та цеплялась за мебель, царапалась, сучила ногами, скользя на собственном размотавшемся по полу кишечнике. В одном из холлов на медвежьей шкуре сидел малыш из детской, строил башню из кубиков. Та разваливалась — верхние кубики были крупнее нижних — но мальчик не сдавался и с настойчивостью робота возводил ее снова. В том же порядке. Посмертные голограммы заполняли помещения, увлеченные какими-то собственными, понятными им одним заботами. Робопес протащил Марьям через очередную иллюзорную стену и потянул по лестнице вниз, в подвал. Красная мгла поглотила ее.

*

Когда Марьям пришла в себя, все тело ломило — еще бы, пересчитать ребрами столько ступенек; по глазницам изнутри будто перекатывалось толченое стекло. Голову сдавливало гулом — как от трансформаторной будки. Марьям хотела подняться, но что-то мешало. Лишь спустя пару попыток, она осознала — руку все еще сжимали челюсти робопса. Шепнули:

— Не рыпайся!

— Алик?

— Тихо!

Тот лежал рядом. Его нога была вывернута под неправильным углом и согнута в двух местах, через штанину торчала кость.

— Что здесь… Она бракованная?

— Боюсь, нет, — Алик покачал головой. Лицо бледнее мела, вена на лбу вздулась — кажется, ему стоило невероятных усилий не орать от боли. — Она выполняет программу.

— Какую?

— Смотри, — он кивнул на горничную, которая занималась каким-то ей одной понятным делом, больше всего похожим на готовку. В беспорядке валялись обрезки одежды Багира: его нарубленные в лапшу берцы, ремень, куртка и футболка с подергивающейся подтанцовкой. Нарезая на части останки Багира, горничная погружала их в нечто, похожее на мясорубку.

«Измельчитель мусора» — догадалась Марьям.

Голова Багира лежала отдельно — опутанная проводами, чьи штекеры уходили прямо в череп. Два торчали из глаз, растекшихся по щекам, как недожаренная яичница. У виска висел небольшой дисплей с наполовину заполненным прогресс-баром. Почему-то Марьям очень хорошо себе представила, как это ощущается — когда жуткие иглы проходят прямо через зрачок, пробивают глазничную кость, входят в мозг… От этой мысли хотелось зажмуриться.

— Что это?

Алик не ответил; его взгляд был прикован к горничной. Когда очередной кусок Багира прокрутило в костно-мясную кашицу, та вынула контейнер из-под измельчителя, и залила содержимое в жерло чего-то, похожего на турбину.

— Биогенератор, — пояснил Алик, — Вот откуда электричество. Как те мопеды на капусте, но гораздо мощнее.

— И она…

— Да. Перерабатывает нас в топливо.

Когда до Марьям дошло значение увиденного, она едва сдержала рвоту. Так вот куда исчезли тела жены, ребенка и самого Магницкого. Вот почему пропадали бомжи и рабочие. Вот…

— Поэтому здесь ничего не растет. Все пошло в дело, — подтвердил ее догадку Алик.

— И мы…

Марьям стало мучительно жаль себя — что уйдет она так бессмысленно и бесславно: превратится в пропущенную через мясорубку кашицу и станет топливом для опустевшего дома — чтобы горел красный свет, отображались динамические интерьеры и голосила Эдит Пиаф, пока аккумуляторы не сдохнут. Корм для сошедшего с ума умного дома.

— Не хочу!

Она забилась в пасти робопса; тот зажужжал, готовя разряд.

— Не дергайся! — шикнул Алик. — Держи!

Он протянул ей «Стилет» на резинке — с штекером на конце.

— Надень на руку. Там зацикленный расчет числа «Пи». Любую систему повесит. Бей в корпус и беги. Позови помощь. — Алик тяжело дышал, явно сдерживаясь, чтобы не орать от боли.

— А ты?

Тот кивнул на свою искалеченную ногу.

— Я ее отвлеку. Выиграю время.

— Не смей! Уйдем вместе! Я вырублю горничную и…

— Не вырубишь. Я пытался. У нее автономная зашифрованная ось — управляется с сервера. Не пробиться.

— Я тебя не оставлю!

— Тихо! Уходи. Сейчас. Может, успеешь, прежде чем… Маш? — Алик прижал очки к переносице — будто опускал забрало; он всегда так делал, когда нервничал. — Если не выйдет… Помнишь, тот клип-валентинку?

— Причем здесь…

— Я его прислал. Не Багир.

Он виновато пожал плечами, будто извиняясь — не то за свои чувства, не то за то, что так и не осмелился признаться. Марьям прижалась губами к его лбу. Прошептала:

— Я приведу помощь.

И, извернувшись, вонзила «Стилет» прямо в центр буквы «о» в слове «полиция» на боку робопса. Словно откуда-то знала, что именно там находится электронный мозг. Робот задрожал. Челюсти сжались так сильно, что Марьям показалось, что они сейчас по локоть отхватят ей руку, но капкан открылся; от зубьев остались кровоточащие следы; Марьям не удержалась — зашипела от боли. Горничная обернулась; карбонитовые мышцы сокращались — это было похоже на мерзкую насекомую жизнь, что обитает под камнями. Она выронила контейнер с муссом из Багира и взялась за электронож, сделала шаг к Марьям. Та копошилась на полу, оскальзываясь в крови. Лодыжка горела огнем, пришлось опереться на стену. Не уйти!

— Беги! — крикнул Алик и вцепился в бедро горничной обеими руками. Та недоуменно поглядела вниз; Марьям застыла, будто кролик перед удавом. Алик зарычал: — Вали уже отсюда, мать твою!

Марьям нашла в себе силы сделать шаг, потом еще один, и еще. Она шла спиной, не в силах отвернуться. Горничная дернулась – раз-другой. Но Алик держал крепко — вцепился из всех оставшихся сил, облапил чудо японского рободизайна, будто пылкий любовник.

И тогда произошло следующее: вторая нога горничной изогнулась под немыслимым углом, недоступным даже гимнастам и балеринам. Прицелившись, она вогнала каблук прямо в глаз Алика с такой силой, что он вышел со стороны затылка. Разбитые очки отлетели в сторону. Алик булькнул — вместе с кровавой пеной вышел его последний вздох. Но рук не разжал — скованные предсмертной судорогой мышцы удерживали горничную на месте. Та дергала ногой, выкручивалась, и было ясно, что она вырвется, и Марьям не имеет права просрать те драгоценные несколько секунд, что выиграл Алик. Она развернулась и побежала. Побежала, не оглядываясь, не отвлекаясь на металлическое цоканье за спиной и едва выносимую боль в лодыжке, на повисшую плетью руку; не слыша и не видя ничего, кроме…

Завибрировал смарт. По лабиринту подвала разнеслось: «Не люблю большие сиськи, да, моя грязнуля скинни, но она имеет жопу...» Эта мелодия стояла на звонок от Багира — его любимый трек. Забавно, ведь у Марьям и сиськи были, что надо, и задница аппетитная. Незабавно было то, что от Багира осталось лишь ведерко жижи и несколько кусков плоти. И все же, в несбыточной надежде Марьям приняла вызов, не останавливая хромой трусцы.

— Слушай внимательно, — раздался незнакомый женский голос, — у нас мало времени; я отвоевала немного памяти, но...

— Кто вы?

— Никто. — на заднем фоне у звонящей на одной ноте кричал ребенок. — Мы — последнее, что мы о себе помним. Он оцифровал нас всех. Насильно. Сделал посмертные слепки.

— Он?

— Магне.

Видение выросло из ниоткуда. Марьям отшатнулась — женщина в распахнутом халате с распахнутым же животом. Она испуганно смотрела куда-то перед собой, когда ее глаза проткнули длинные, с проводами на концах, спицы; голопроекция вся задрожала. Марьям сразу вспомнила голову Багира — из его глазниц торчали такие же штыри.

Заминка едва не стоила ей жизни — электронож прожужжал совсем рядом, срезал мочку уха, но запутался в волосах. Это дало шанс на небольшой спринт. Мочка и клок волос остались позади. Теперь кровь заливала смарт, и его пришлось прижать к другому уху.

— Он заточил нас в этом доме и… Смерть — это больно. Даже если нет тела. — Ты помнишь только боль и кричишь-кричишь, снова и снова, пока не забываешь, почему. А потом все по-новой. Умоляю, останови это.

— Как?! — взвизгнула Марьям в трубку.

— Отключи сервер.

— Где он?

— Мы укажем путь.

В красном мраке загорелись зеленые огоньки — прочертили дорожку на полу; система ориентирования на случай пожара. Дорожка вела в дальнюю часть подвала. Марьям с трудом заковыляла по ней, каждый шаг отдавался болезненной пульсацией. Горничная нагоняла. Она не ускоряла шаг, но чертовой железяке этого и не требовалось — в отличие от Марьям, эта могла продолжать погоню сколько угодно.

— Я не могу! — рыдала Марьям в трубку.

И тут перед ней возник Алик – с еще целыми очками, без страшной дыры в голове, стоявший на своих двоих. Из-за его спины выступил Багир — мощный, крупный, еще не сжатый в кровавый ком и не пропущенный через мясорубку. Вслед за ними вырастали новые и новые голограммы — кавказец в спортивках, тетка с планшетом, парочка подростков-неформалов с пакетом бутылок, заросший бомж со свернутым матрасом под мышкой, узбек в оранжевой рабочей робе. Все они, как волна, прошли сквозь Марьям. Та обернулась — голограммы окружили горничную плотным кольцом. Тварь замерла на месте; было слышно, как щелкают фотоэлементы, фокусируясь то на одной цели, то на другой. Визжал вхолостую электронож, проходя сквозь иллюзорную плоть. Марьям двинулась к цели — к невзрачной двери в конце коридора.

Сервер напоминал поставленный вертикально гроб. Из его боков змеились повсюду клубки проводов и терялись в многочисленных коробах.

— Уничтожь его! — умолял голос в телефоне. Марьям нацелила кусачки.

«Какой же из проводов?»

Начала резать один за другим, выдергивать из сервера, но безрезультатно — тот так и продолжал лихорадочно мигать лампочками.

«Какой же, какой?»

Вдруг перед ней выросла тень. Оформилась нечетко, словно голопроектор глючило: расплывались нос, глаза, лицо. Четко отобразились лишь желтые садовые перчатки.

— Не делать этого, mademoiselle. Это пг’еступление! Le meurtre!

— Не слушай! — доносилось из смартфона. — Это ад! Настоящий ад, без конца и начала!

Марьям продолжала резать провода, а тень Магне мельтешила перед ней, лезла в глаза, как едкий дым.

— Не надо! Мы договог’имся. Я дать лучший миг’, лучшую жизнь! Вечное счастье!

Провода все не кончались, рука занемела. Визжал динамик смартфона:

— Не слушай! Это как застыть в янтаре, но остаться в сознании. Мой мальчик… Он отобрал у нас будущее! Осталось лишь бесконечное «сейчас»!

— Обдумайте мое пг’едложение, mademoiselle. Полная осознанность – это так утомительно. Все пг’иедаться – г’ано или поздно? Не лучше ли навсегда застыть en moment? Пег’еживать лучшее мгновение снова и снова? Обдумайте!

Тень Магне росла, заполняя пространство серверной; казалось, в ней стало нечем дышать. В зрачки как будто ввинчивали острые шурупы, слезы текли ручьями. Марьям разгадала его маневр лишь когда почувствовала, как со спины к ней подбирается горничная. Она испытала сильнейшее дежавю, и даже уже как будто почувствовала, как цепь электроножа вгрызается в шейные позвонки. Решение пришло неожиданно: «Стилет», забытый, болтался на запястье. Марьям перехватила рукоять, размахнулась и вонзила со всей силы в сервер — туда, где у тени Магницкого должно было находиться сердце.

— Обдумай это, обмудок!

«Стилет» вошел в металл.

— Есть!

От куража закружилась голова; впервые в жизни Марьям почувствовала себя победительницей. Не понукаемой сиротой, не рыночной воровкой, не динамщицей, разводившей лохов на дорогие подарки. Спасительницей, избавительницей; едва ли не мессией, что вывела из цифрового ада души праведников. Она могла почти видеть, как из искрящего сервера освобожденные, выходят пленники Магне.

— Свободны! Вы свободны! — орала она, а глаза застили слезы. Справилась! Выжила! Победила!

В воздух взвилась электрическая дуга; что-то хлопнуло, голову прорезало болью до затылка. Свет вырубило так резко, что Марьям подумала, будто у нее лопнули глаза. Она зажмурилась, но не почувствовала разницы. Не почувствовала ничего. Попыталась провести рукой перед лицом, но… руки тоже не было. Она завизжала что было сил, но не издала ни звука.

— Magnifique, не пг’авда ли? — густой бархатный голос, похожий на ворчание тигра, звучал отовсюду и ниоткуда, точно проходил сквозь нее, как сквозь полую трубку, отражаясь от стенок черепа. — Это быть славная охота. Ты снова добг’аться до сег’вег’а. Я знать! Я говог’ить этим encule из комиссии, вы учиться! Dejavu! Вы пг’огг’ессиг’овать!

«Снова? Учиться?»

В голове у Марьям было пусто; события последних часов слиплись в кашу, воспринимаясь как психоделический мультфильм без конца и начала. Отключила ли она сервер? Или электронож горничной все же добрался до нее? И откуда это отчетливое ощущение, что длинные иглы погружаются в глазные яблоки, чтобы сделать слепок ее умирающего сознания? Цифровое postmortem.

— Что ж, я тг’ебовать larevanche, — подытожил Магне, скомандовал: — Г’ебут системы!

Марьям с трудом осознавала услышанное. «Охота»? «Реванш»? Значит, она тоже… Эту догадку прервал гнусавый вокал, накрывший, как лавина, стирая воспоминания, мысли и ее саму без остатка:

Non! Rien de rien…

Non! Jeneregretterien

Включившаяся музыка оглушила с порога. Все вокруг залило тревожно-красным — ожило аварийное освещение. У Марьям сразу заболели глаза — будто песка насыпали. Из невидимых колонок кто-то пел, кажется, на французском…

Гекатомба

Авторы – Герман Шендеров, Марк Адам

Осталась позади Ферроннери с ее неумолчным звоном металла из мастерских. В ноздри ударил запах марсельского мыла и затхлой сырости стираного белья. Под подошвами загудела мощеная булыжником улица Лянжери. Меж прачечных ютились бубонными наростами бордели, в дверях манили размалеванные сирены – «Всего два франка, месье!».

Чрево Парижа – скопище обольстительной грязи.

Смородскому было мало дела до окружающего содома, его вел ни с чем несравнимый аромат, перебивавший приторную вонь дешевых духов и терпкость застарелого пота. То был тяжкий, как свинец, аромат смерти. Смородскому чудилось, что мертвецы, сваленные глубоко под землей в огромной братской могиле, стенали под каждым его шагом. С полвека назад кладбищенская стена лопнула перезревшим нарывом, заполонив улицу своими гниющими внутренностями. Власти спешно смели верхний слой кладбища Невинных, учредив поверх могил рынок.

В голове крутились давние слова, услышанные Смородским на похоронах отца. То был кто-то из его сослуживцев – кажется, граф Ростовцев. Тот, сжав плечо осиротевшего мальца, подобрал необычные слова для утешения: «Не плачь о мертвых. Жизнь быстротечна. Лишь смерть постоянна. Воистину, все мы стоим на плечах усопших…»

Нужный дом, покосившийся будто пьяная шлюха, прятался за трактиром, в котором, судя по воплям и звону стекла, кого-то прямо сейчас лишали жизни. Смородский постучал трижды тяжелым кольцом; эти глухие удары по дереву, словно комья сырой земли об крышку гроба. Послышались шаги, медная заслонка открылась, ослепив полосой света.

– Мадемуазель Лефевр?

Лязгнул засов, скрипнули ржавые петли, открывая перед ним узкую щель, в которую он с трудом втиснул свое грузное тело. В живот уперлось лезвие стилета. Впустивший Смородского выглядел законченным висельником, что и подтверждали плохо зажившие шрамы от кандалов на запястьях.

– Мне нужна мадемуазель Лефевр. Вот деньги…

Стилет исчез, тонкие пальцы схватили кошель, взвесили.

– Этого достаточно?

Гортанный хохот стал ответом, и Смородский разглядел сквозь оскал гнилых зубов причину молчания своего визави – трепещущий в глотке обрубок языка. Отсмеявшись, привратник сотворил какой-то неуместный и чудовищно неловкий реверанс, указав на темную лестницу.

Ступени скрипели под ногами, завывали, взвизгивали. Испарина покрыла лоб и щеки Смородского, когда тот поднялся ко входу в будуар.

– Мадемуазель Лефевр? – позвал Смородский, минуя узорчатую штору из лионского шелка.

Ответом стал шорох простыней, а затем чей-то приглушенный шепот, шепот сразу нескольких голосов. Словно невидимые наблюдатели советовались на его счет – достоин ли? Смородский шагнул было на звук, но в тот же миг темнота взорвалась в нескольких местах разом, вспоротая поднявшими голову языками пламени свечных огарков. С полдюжины на столе, еще столько же перед зеркалом на трюмо. В толще ртутной амальгамы замерло перепуганное отражение коллежского советника.

Край балдахина откинулся в сторону, и оттуда, точно паучиха из своих тенет, выбралась полуголая старуха. Назвать привлекательной Колетт Лефевр не повернулся бы язык даже у пьяного вусмерть французского моряка, оприходовавшего всех портовых шлюх Алжира. Обрюзгшее рыхлое тело, перетянутое корсетом, напоминало покрытый мелкими язвами отруб колбасы-андульет. Обнаженная грудь, испещренная старыми шрамами ожогов, болталась поверх сального кружева двумя пустыми бурдюками. На шее красовался багровый рубец, походивший на след от ошейника. Лицо широкое и плоское, изрыто глубокими оспинами; пунцовые губы, сжимавшие мундштук длинной сигариллы, заросшая кожей впадина – все что осталось от пожранных сифилисом хрящей носа. Слезящийся правый глаз смотрел на Смородского, левый – надежно сокрыт кожаной повязкой.

– Месье ищет яркости новых ощущений? – утробно спросила проститутка.

– Пожалуй...

Колетта Лефевр, прозванная «Дырою Невинных», слыла в некоем роде знаменитостью. Говорили про нее много, дрожащим от омерзения шепотом пересказывали слухи, и были то небылицы одна другой безумнее. Судачили, мол, была она когда-то фавориткой самого Карла Х, после изгнания которого толпа выместила свой гнев и на ней, лишив одного глаза. Иная легенда гласила, что мадемуазель Лефевр в припадке опиумной горячки сама же себе выдрала глаз и употребила его, запивая абсентом. Впрочем, большинство высказывало версию куда более приземленную: что заработала она свое прозвище, потеряв глаз в драке с другой проституткой. Или еще прозаичнее – глаз был съеден «французской болезнью». И лишь в одном сходились все сплетники: недуг, наполовину ослепивший Колетту сослужил ей добрую службу, ведь услуги, мало-мальски похожей на ту, что оказывала госпожа Лефевр, сыскать было попросту невозможно. Да не только в Париже, но и, наверное, в целом свете.

Смородский же, чуткий к подобным россказням, услыхал о парижской чаровнице в Петербурге от Праха – живого мертвеца, чья кожа насквозь пропиталась смолянистым дымом опия; и загорелся жгучим желанием испытать неизведанные доселе чувства. И вот, после долгих розысков он, глядя на побитую жизнью Колетту Лефевр, ощущал необычайное возбуждение, что давно не вызывали в нем даже самые изысканные демимонденки. Колетта прошла к трюмо, налила до краев испачканный помадой бокал. Протянула Смородскому. Тот принюхался, брезгливо скривился:

– Что это?

– Так надо. Они, как пчелы – падки на сладкое.

Смородский влил в себя омерзительно-приторный грошовый херес, стараясь особо не касаться губами краев бокала. В горле запершило, и он принялся хватать ртом воздух, пытаясь откашляться.

– Теперь ты и сам сладкий-сладкий, – проворковала Лефевр. Присела на кровать, так, чтобы ее лицо находилось напротив ременной пряжки Смородского. Умелые руки уже высвобождали его мужское естество из льняного плена.

– И здесь должно быть сладко.

Она зачерпнула сжатыми пальцами хереса из бокала и начала покрывать им возбуждённую плоть Смородского. Странность происходящего стократ усиливала похоть, поэтому, когда Колетт сдвинула набок кожаную повязку с лица, он был уже полностью готов. Смородский знал, на что идет, но все же содрогнулся от увиденного: пустая, отороченная сморщенной кожей глазница походила на уродливый свищ, пронзающий не только голову Лефевр, но и привычный мир насквозь. Не отсутствие света, а настоящая первозданная темнота.

– Сладкий, – шепнула шлюха, слизывая каплю вина шершавым языком. И, приблизив лицо, ввела Смородского в отверстие, отнюдь не предназначенное для этих дел промыслом Божьим.

Смородский ощутил прохладное и склизкое касание, будто вошел не в живого человека, а сношал кусок сырого мяса. Невзирая на судороги омерзения, коллежский советник все же прикрыл глаза, целиком погружаясь в осязание. Там, внутри, чьи-то пальцы, холодные и тонкие, коснулись его разгоряченной плоти, сжимали, гладили, ласкали. К пальцам прибавились губы и языки, слизывающие капли хереса. Сотни разных прикосновений одновременно, полных неги и похоти; иной возопил бы от ужаса и бежал прочь от этих нечеловеческих, невообразимых касаний, но Смородского обуяла дьявольская похоть. Он вожделел новых чувств, сокрытых за рамками привычных удовольствий. Плоть мягко царапали ноготки, беззубые десны скользили туда и обратно, взбираясь все выше, точно пытаясь взобраться по этой лестнице наружу…

Множество женщин побывало на ложе Смородского, всех цветов, форм и размеров, от миниатюрных желтолицых китаянок с раскосыми глазами до мавританок с бархатистой кожей цвета эбенового дерева. И не только женщин. Он испробовал все, что способно представить самое извращенное воображение прирожденного сластолюбца. Но ни разу не был близок к истинному блаженству. Никогда не был столь близок, как сейчас. Рай и Ад распахнули перед ним свои врата, тело потеряло смысл, превратившись в инструмент. Инструмент наивысшего наслаждения…

Когда вдруг Колетта отстранилась, и набрякшая плоть Смородского с чмоканьем покинула глазницу, тот не сразу осознал произошедшее и на его лице еще сохранилась запоздалая нега удовольствия, быстро сменившаяся разочарованием, а затем яростью:

– Какого черта, шлюха? Я не закончил…

– Неважно. – Колетта, как ни в чем не бывало, вернулась к сигарилле. – Если хочешь, я закончу иным… привычным способом, но не так… Поверь, ты не захочешь узнать, что было с теми, кто остался до конца…

Предложение Лефевр, учитывая обстоятельства, звучало бы соблазнительно, но ее голые десны, украшенные белесыми бубонами люэса, остужали пыл плоти. Но не пыл духа. Смородский жаждал исследовать Дыру Невинных. Даже больше – мучился непреодолимым, горячечным желанием погрузиться в нее целиком…

Битый час коллежский советник из Санкт-Петербурга стоял на коленях перед трущобной шлюхой из Ле-Аль и умолял ее поехать с ним. Сулил квартиру, денежное содержание, покровительство, обещал и дворянский титул – через липовый брак с одним из своих подчиненных, но Колетта лишь хрипло смеялась, отмахиваясь:

– Нет, мой дорогой. Здесь мое место. Я – Дыра Невинных, знаменитость. А кем я буду там, в твоем холодном, северном городе? Это место – часть меня, а я – часть его. Мы неделимы. Мертвые ведут меня теперь по своим тропам, и нельзя сойти с этого пути, нельзя вернуться вспять.

Но Смородский был весьма настойчив. Столь настойчив, что, когда сумма в франках перевалила за тысячу, Колетта Лефевр позволила ему то, что не позволяла ни одному из своих клиентов. То, что никому раньше она не позволяла, – проникнуть в самое сокровенное – в свое прошлое.

– Я появилась на свет в Лионе, в бедной семье. Нищета и грязь – таким было детство. Мне не исполнилось и десяти лет, когда мать решила, что голодный рот должен кормить себя сам. Я не работала на улице – родители слишком боялись позора, поэтому просто продавали меня щедрым господам. На день-два-неделю. Одним из таких господ и оказался месье Ласнер. Помню, тогда я впервые испытала…почувствовала что-то вроде… влюбленности? Он был такой молодой и галантный, с тонкими, но мужественными чертами лица. Назвался поэтом, твердил, что я стану его музой, что посвятит мне стихи. Пока мы шли в его, как он выразился, «будуар», он купил мне пирожное. Первое в моей жизни – миндальное. Никогда не забуду тот вкус. Тающее во рту безе под тонкой хрустящей корочкой, сладкое и пряное одновременно… А потом он привел меня в грязную халупу – еще беднее, чем у нас дома. По углам пьяно блестели глаза беглых каторжников.

Любовь закончилась, и начался мой ад.

Задумчиво гладя редкие волосы на голове Смородского, лежавшей у нее на коленях, она в мельчайших подробностях вспоминала все: каждый удар, каждую затушенную об кожу сигару, каждый клок вырванных волос и каждый акт поругания:

– Они редко спали. И почти не давали спать мне. Заставляли жевать какие-то листья, от которых мысли плавились, а сердце билось так, будто выпрыгнет из груди. Они делали все, что взбредало в их воспаленные головы. Когда мужские силы иссякали, в дело шла бутылка из-под абсента. А когда иссякала фантазия, за дело брался Ласнер… Я была уверена, что мое тело уже мертво, ведь никто не способен снести таких издевательств. Плоть перестала отзываться на боль, крики высохли в горле, а собственное нутро казалось чужим, словно вырезка на прилавке. И когда они мучили меня, я видела все со стороны – как прохожий, идущий вдоль мясницких рядов. Мне думалось, что я не одна, и точно такие же измученные души идут рядом со мною. Думаю, Ласнер подметил это, быть может, прочел в моих глазах. И уж не знаю, что он там увидал, но увиденное его страшно напугало и разозлило одновременно. В тот же миг он впился мне пальцами в лицо и…

Она легонько надавила Смородскому на расслабленное веко, чиркнув по нему обкусанным ногтем.

– Можно сказать, что он оказал нам услугу, да, мой дорогой? Иначе ты бы никогда не пришел к старой шлюхе Лефевр, не встретил меня. Что уж там – даже не узнал бы мое имя…

Смородский смолчал. Его мозг кипел, варился в собственном соку, осмысляя услышанное. Безумие – утверждать, что это все не какой-то хитрый трюк, фокус, наподобие тех, что проворачивают подражатели Робера-Удена, заставляя голубей исчезать на глазах изумленной публики. Но правда всегда сокрыта в рукаве фокусника – сломанные хрупкие кости внутри пружинной клетки. Но ни за балдахином, ни за трюмо, ни где-либо в комнате Смородский не обнаружил ничего, что указывало бы на обман. История Лефевр звучала грошовой театральной трагедией, но одно в ней оказалось чистой правдой – потеряв глаз, Колетта приоткрыла, нет, не дверцу а, скорее, замочную скважину куда-то вне пределов известного мира.

Живого мира.

И с той поры Смородским овладела одна навязчивая идея – отыскать потаенный ключ.

***

Поиски в Париже споро завели Смородского в тупик. Ласнер лишился головы на гильотине лет с двадцать назад. Впрочем, будь возможность у Смородского поговорить с душегубом с глазу на глаз, проку от этой беседы было бы немного: похоже, тот и сам не до конца понимал, каким образом он подарил мадемуазель Лефевр ее прозвище. По крайней мере, многочисленные его потуги в поэзию и мемуары, изданные посмертно, больше походили на попытки выставить себя жертвой общественности, примерить личину этакого рыцаря, бьющегося со змием людского неравенства. Ни слова о Дыре Невинных, ни слова о той стороне. Если Ласнер и обладал какими-то сакральными знаниями, то унес их за собою в могилу.

Поездка подходила к концу. Вопреки расхожему мнению о гостях из России, Смородский не вел себя подобно оккупировавшим после поражения Наполеона французскую столицу гусарам. Этот коренастый, с солидным брюшком и вечно потеющей лысиной мужчина средних лет впечатление производил сугубо одобрительное, а близорукий прищур необычайно кроткого выражения глаз располагал к себе собеседника, поселяя в сердце того чувство полного доверия. Никто бы и помыслить не мог, что скрывает такой солидный господин, какие помыслы бороздят эту блестящую под парижским солнцем голову...

Смех, да и только, но до горячих, пахнущих серой вод Анген-Ле-Бен Смородский так и не доехал, проведя почти все время в пыльных библиотеках и лавках книготорговцев, продираясь сквозь старофранцузский и постылую мертвенную латынь. Чемоданы заполнились до отказа – вместо Лионских шелков и севрского фарфора Смородский вез в Петербург книги. Неподъемное «Четверокнижие» Птолемея, «Догма и ритуал высшей магии» Элифаса Леви, «Книга духов» Аллана Кардека, таинственные «Изумрудная скрижаль» и «Гептамерон», «Манифесты розенкрейцеров» и даже приобретенная по воле случая модная новинка некоего Франсуа Месмера.

За несколько часов до отхода поезда на Варшаву, Смородский решил в последний раз прогуляться по Парижу. Ноги сами унесли прочь от шумного Монмартра в сторону Ле-Аль, и коллежский советник незаметно для себя оказался на той самой улице, где обитала Лефевр. Нараставшее напряжение внизу живота вело его стрелкой животного компаса. Но, свернув за трактир, вместо знакомой двери с задвижкой Смородский встретил пустой затемненный проем. С замершим сердцем шагнув внутрь, он увидел разгромленную гостиную. На деревянном полу бурело въевшееся темное пятно. Нерешительно поднялся по скрипучей лестнице и вошел в покои куртизанки. Здесь, похоже, неведомые налетчики повеселились от души: кровать с балдахином обрушилась набок, походя на шатер степняков. Зеркала трюмо разбиты вдребезги. На ковре – еще одно засохшее бурое пятно, то ли от хереса, то ли… Ответом на загадку служила надпись на французском, нанесенная углем на стену напротив: «Роялистская подстилка».

Оборвалась жизнь мадемуазель Лефевр, внезапным и таинственным образом; подошла к концу и поездка Смородского. Пришло время возвращаться в Петербург.

***

Трудно сказать, что подталкивало Аркадия Константиновича Смородского в дурманящие объятья борделей, опиумных притонов и портовых кабаков. Пожалуй, и самому себе он бы не сумел ответить на этот вопрос – ведь что мог искать человек его достатка, с высокой должностью и немалым наследством в грязном донном иле, брюхом по которому скреблась столица. Возможно, то был поиск спасительного забытья. Попытка изгнать прочь из памяти лицо жены, искаженное лихорадочным восторгом:

– Она кричит! Слышишь? Ты слышишь ее?

Смородский зарывался лицом в всепрощающие декольте корсетов, точно пытаясь удавиться промеж потасканных грудей – лишь бы не вспоминать, как Софья тычет своим разбухшим соском в навсегда посиневшие губы их, так и не сделавшей ни единого вдоха дочери.

– Ну что же ты? Покушай, маленькая моя…

И Смородский вкушал запретные плоды, изголодавшимся зверем бросался на все, что мог предложить ему этот мир: плотские удовольствия всех возможных видов, мастей и сочетаний. Не осталось для него вида, способа или ухищрения, которое бы он не испытал, не испробовал, не довел до крайности и при том не остался разочарован в конце; ибо никакие райские кущи в дамских панталонах, никакие адские пытки самых утонченных мастериц плетей и веревок не помогали заглушить свист ветра, сквозящего из дыры. Бреши, пробитой где-то внутри его сердца.

Точно из компанейских чувств к супруге, что в «желтом доме» на окраине Петербурга погружалась в вязкое болото лауданумных грез, сам Смородский проводил ночи в опиумных притонах, обращая дыхание в дым, а разум – в кисейное небытие, дарующее хоть на пару мгновений способность позабыть о маленькой неподвижной тени, навсегда поселившейся в уголках глаз. С той секунды, когда его подрагивающие ладони прикоснулись к синей бархатной обивке крохотного гробика, отпевая навек частичку себя самого…

В одной из таких курилен он повстречал Праха. Тот и выглядел как прах – серый, шелушащийся, ссохшийся донельзя. Казалось, встряхни его как следует, и негустая плоть запросто осыплется с костей, сойдет пеплом. Прах гнил как изнутри, так и снаружи; кожу его испещряли глубокие сочащиеся язвы. Иные любители маковой слезы давно делали ставки, когда же, наконец, тот задохнется в дыму собственных безумных грез. Глаза Праха словно смотрели куда-то внутрь собственного черепа, зрачки же были меньше горчичного зернышка. Крошащимися ногтями он цеплялся за рукав Смородского, жадно ловил ртом дымные струйки и хрипел:

– Дай! Молю! Лишь один вдох! Всего один! Я сделаю что угодно…

Он и правда оказался готов на все. А Смородский оставил позади многие чувства, и брезгливость – одним из первых. Но важнее было то, что Прах шептал, получая заветную порцию дурмана:

– Я вижу, вижу, что ждет нас на той стороне. Мертвецы – они смеются над нами. В грядущем мы поймаем их смех на говорящую пленку, и они будут потешаться снова и снова, без остановки. Мертвецы станут отцами нашим детям, семя истлевших будет дарить жизнь новым мертвецам. Мы будем рукоплескать им и поклоняться, пока живые, зашитые в ткань, будут отплясывающими на их нитях марионетками…

Он многое рассказывал о том, что узрел на трактах усопших. И с каждым днем он видел все больше, приближаясь к эфирной границе. Невыносимые страдания, что причиняло Праху заживо гниющее тело, приоткрывало ему завесу, сокрывающему иную сторону бытия от глаз живых; и Смородский временами подолгу заглядывал в его сузившиеся до анатомически-невозможных пределов зрачки, надеясь разглядеть в этих прорехах ответы на мучившие вопросы. На его беду, в момент особо сильной ломки Прах, мечась в агонии, ступил обеими стопами на дорожные камни, шлифованные до блеска ногами бессчётных мертвецов, так и не дав Смородскому нужных ответов. Лишь навсегда пропитал постель в его петербургской квартире смертным смрадом, отчего ту пришлось выкинуть на радость бродягам.

Но все же Прах даровал Смородскому гораздо больше, чем мог помыслить – надежду. Надежду обрести нечто большее, чем обыденные плотские утехи, доступные любому за чеканный металл. Некогда Прах носил иное имя – князь Алексей Пороховцев, младший дипломат при дворе Его Императорского Величества. Но после одного из своих визитов в Париж Пороховцев утратил интерес к жизни. Краски вымылись сперва из его лица, а потом и из судьбы. Князь покинул службу, сославшись на нездоровье, разорвал помолвку с племянницей аж самих Меньшиковых и в краткий срок промотал все свое состояние; от горделивого продолжателя рода Пороховцевых остался лишь ходячий прах, пытавшийся поймать то самое неуловимое неземное наслаждение, что единожды испытал, погрузившись в глазницу мадемуазель Лефевр:

– Дыра Невинных! Вот, как ее называют, – сипел он на самое ухо Смородского, обдавая того кислой вонью погибающих внутренностей. – Я теперь точно знаю, что испытал. Я заглядывал на ту сторону и видел их. Ангелы! Это ангелы-мертвецы!

А затем жадно чмокал искусанными губами и скалил черные пеньки сгнивших зубов, требуя подать курительную трубку.

***

По возвращению из Парижа Смородский взялся за поиски с утроенной силой, с остервенением истого фанатика. Что донельзя удачно сочеталось с его новой должностью: после скоропостижной и вызвавшей немало пересудов кончины графа Ростовцева последовала волна переназначений; Аркадию Константиновичу препоручили надзор за увеселительными заведениями. Даже на похоронах графа он поприсутствовал, скорее, из соображений дворянского этикета, и пока гроб опускали в землю – могильщики шептались, что тот подозрительно легкий – Смородский едва сдерживался, взбудораженный жаждой деятельности.

Коллеги дивились рвению Смородского, а по городу поползли слухи об особо рьяном коллежском советнике, одного упоминания о котором хватало сполна, чтобы держатели игорных домов и борделей невольно хватались за сердце. Смородский, гонимый вперед вихрем бушующей внутри пустоты, не брезговал ни полузатопленными подвалами, ни зловонными трущобами. Дорогие, купленные в Париже туфли из кожи тончайшей выделки давно утратили товарный вид, напитавшись густой Петербургской слякотью, состоявшей из крови и нечистот; прачка заламывала руки, в сотый раз застирывая шелковые сорочки, пропахшие потом и табаком, но Смородский не останавливался. Любой ценой искал он тех, кто хотя бы краешком глаза узрел надлунный мир или одним лишь мизинцем робко касался загробных чудес. Годы ушли на то, чтобы отыскать и допросить каждого шарлатана, каждого безумца, каждого лжесвятого или юродивого, кто хоть на полслова заикался о чем-то хоть отдаленно походившем на встречу с силами сверхъестественной природы.

Приходилось Смородскому иметь беседу с глухим сапожником Фомой, лишившегося слуха в боях под Севастополем, и теперь, по собственным утверждениям, слышавшего голоса мертвых сослуживцев. Доказать, однако, свои способности он никак не сумел и лишь мямлил, что те «домой, к матке хотят». Имел дело и с бесноватыми – некая вдовая желтобилетница Марфушка уверяла, что вселился в нее сам диавол, да с тех пор нашептывает на ушко гадкие мысли. «Диавол» оказался обыкновенным сводящим с ума люэсом. Не обошлось и без курьезов – вертлявый итальянский спиритист Джованни де Казале в ходе сеанса, заметив у Смородского на пальце обручальное кольцо, попытался говорить от имени «усопшей Софьи». После таких выкрутасов итальянцу пришлось спешно покинуть столицу, а затем и страну. Знаменитый Федор Колесников по прозвищу «Масон», стоило прижать мерзавца к ногтю, отрекся от звания иерофанта, оказавшись на поверку заурядным мошенником. Словом, тонул Смородский в глубоком отчаянии, и все громче слышал свист ветра, каждую бессонную ночь все глубже проваливаясь в бездну страдальческих снов.

Но, когда несчастный вконец отчаялся, на горизонте забрезжил проблеск надежды. Нежданным помощником в поисках стала церковь – архимандриты и иеромонахи с удовольствием указывали пальцем на всех неугодных: безумных пророков, хлыстов, скопцов и прочих раскольников.

Никогда бы не помыслил Аркадий Константинович, что ответы на свои вопросы найдет он под одним из мостов Обводного канала, где, по слухам, и бездомные опасались ночевать, а само место обходили стороной, называя его «безбожным». Каменная кладка, поросшая мхом и вечно сырая, сплошь была покрыта замысловатой угольной росписью, смахивающей на иконостас. Дерганые размашистые линии шли прямо по стыкам, прерываясь на островках мха и текли дальше, безразличные к неровностям камня, наползали друг на друга под разными углами, переплетались контурами, а отдельные части словно и вовсе не принадлежали рисунку. От влаги изображение сильно пострадало, линии размыло, но Смородский не сомневался – он напал на след. Рисунок сей изображал людей, удивительно схожих, точно неведомый художник всю жизнь учился писать одного и того же человека – темные нимбы над головами, глубоко утопленные глаза, сумрачные лица, от которых веяло не то скорбью, не то злорадством, а от самого их положения в пространстве бросало в жуть: без всяких сомнений ощущалось, что люди эти обитают не на бренной Земле, а где-то в иных пределах и измерениях, ходят иными дорогами. Впервые с той ночи в Ле-Аль вспомнились Смородскому «тракты мертвецов».

Узнать неведомого художника оказалось делом простым – монах-расстрига Савватий имел славу столь дурную, что его и на паперть не пускали побираться, гнали отовсюду, а в народе молвили, что кормился старик, не иначе, как нечистым духом. Сказывали, что когда-то Савватий был одаренным иконописцем, служил в Александро-Невской Лавре, где успел расписать часть стены в Троицком соборе. Но сам Савватий страдал от невозможности выразить истинную Божью благодать в рисунке. До такого отчаяния себя довел, что и за кисть взяться не мог. Изводил себя бдениями над Книгой Еноха и трудами Оригена, создавал и уничтожал, едва не плача от бессилия. В итоге вытребовал у отца-настоятеля благословение на затвор. Почти месяц Савватий провел в молитвах без еды и питья, умоляя Господа дать ему наставление. И наставление он, видать, получил, а вот от Господа ли…

Покинув келью, Савватий толковал, что видал святых. И что, мол, святые совсем не такие, каковыми их принято изображать, а мертвенные да жуткие; мол, ступив на ту сторону изменились они, преобразились, и боле служат не Богу, а лишь себе и другим мертвецам, а те в свою очередь служат другим – более великим мертвым, а те – другим, и так в бесконечность. А для пущей наглядности Савватий с остервенением принялся творить иконы без благословения – одна другой страшнее, где писал эти кошмарные замогильные образы, и святые у него действительно выходили мертвыми – лишенные кожи, обезглавленные, забитые камнями, вспухшие утопленники с мельничными жерновами на согбенных шеях и все без исключения какие-то хищные, точно только того и ждут, пока добропорядочный христианин склонит перед ними голову в молитве – и тогда вонзят они свои отросшие в могиле ногти ему прямо в беззащитную шею, высосут из костей сладкий мозг, разорвут хрупкие жилы, до тошноты упиваясь кровью. Одна из икон была особливо страшна: на ней изображался затопленный кровью под самые крыши Петербург, над которым торчали маковки церквей с поломанными крестами. Половина иконы сокрыта под багряными потоками, откуда Николай Чудотворец с бельмами слепца тянул свои тощие бледные руки, хватал тонущих грешников и утягивал их на дно.

А через два года в Петербурге взаправду случилось наводнение. Погибло то ли шестьсот, то ли тысяча человек. По Александро-Невской лавре поползла ересь: многие послушники стали внимать словам Савватия и даже молились на его иконы, ведь тот утверждал, что именно так выглядят истинные святые. Тут, конечно, Савватия расстригли из монахов, иконы все его уничтожили, а самого – прогнали взашей подальше от лавры. Но слава о нем просочилась за пределы монастыря, и вот уже простые люди, охочие до чудес и пророчеств, приходили на поклон к «святому отшельнику», нашедшему свое пристанище в одной из пострадавших от потопа квартир на Васильевском острове. О произошедшем дальше, ясное дело, старались лишний раз не трепать. А дело в том, что вскоре Савватия похитили и ослепили: залили ему прямо в глаза крутого кипятку, покуда те не сварились. С тех пор Савватий на людях не показывался, лишь распускались ядовитыми цветами жуткие иконы под мостами и в подворотнях, ужасая своим видом обитателей здешних трущоб.

Вот обнаружить Савватия оказалось непросто. Смородский не скупился на щедрые подачки бродягам и проституткам в поисках отлученного монаха. Нашелся тот в одном из давно заброшенных тоннелей под городом. Смородского приветил как старого знакомого. Едва тот ступил на жухлую влажную почву, как старик проскрипел:

– Вас-то я и ожидал, ваше высокоблагородие.

Выглядел старик жутко: неестественно-тощий, заросший клочковатой бородой, он походил на высушенный мышиный трупик, застрявший в щели за комодом. Вместо глаз под надбровными дугами пучились страшные сизые рубцы.

– Идемте-идемте. Долго ж я вас ждал, чтоб показать…

Савватий, видимо, разучившийся ходить за долгие годы обитания в ямах и тоннелях, слепым кротом пополз на карачках во тьму. Смородский шел следом, погружаясь в зыбкую почву тоннеля. Фонарь моргал во влажных испарениях, а вокруг ощущалось навязчивое насекомье шевеление, точно по ту сторону покрытых плесенью стен, уподобляясь Савватию, перебирали конечностями по стенам сошедшие с угольных рисунков святые. Скрипучий голос монаха-расстриги эхом разносился по тоннелю:

– У мертвых есть свои тропы. Они торят их в щелях и выбоинах, оставленных нашими прегрешениями. Развилки и мосты, тупики и перекрестья…

– Разве есть такое в Священном Писании? – удивился Смородский.

– Из иной книги. На эти тропы можно ступить и узнать больше, чем доступно любому из смертных при жизни. Испытать можно то, отчего жизнь мирская истончится, померкнет, замрет… Умерщвляя плоть, укрепляешь дух. Нужно вырвать себя, как сорное растение, из почвы мира. Отсечь всякие с ним сношения – не употреблять ни пищи, ни воды. Ни творить, ни отбирать жизни. Превратиться в абсолютное ничто, не участвующее в мирском обмене материей. И тогда завеса приоткроется для тебя…

– О чем ты, старче? Что за завеса?

Но Савватий не отвечал, лишь чавкала почва под его широко расставленными ладонями. Наконец, они добрались до очередной иконы. И, хоть линии, нанесенные слепым иконописцем во мраке туннеля, были едва различимы, а местами вновь словно начинали пожирать друг друга, превращая изображение в бессмысленную вязь, Смородский ахнул: в тучном, будто раздувшийся утопленник, уродце, нависшем над могилой, он безошибочно узнал себя. Сердце будто лизнул холодный и окоченевший язык Колетты, когда Смородский, вглядываясь в детали, различил и кривые ветки старого вяза, и похоронную процессию, и черную фигурку безутешной вдовы, стоявшей поодаль от всех. Воспоминание вспышкой пронзило рассудок, точно и не минуло с того дня больше трех лет; четкая картина встала перед глазами – черным-черно от траурных костюмов, черное небо, черная земля и одно-единственное белое пятно – лицо вдовы под вуалью. Лишь единое различие с мелькнувшей перед глазами картиной: чрево гроба пустовало, а супруг вдовы – граф Ростовцев – стоял подле нее сумрачной тенью.

Незаметно для Смородского Савватий подобрался столь близко, что теперь обдавал смрадным дыханием ухо. Смородский отшатнулся, направил фонарь в лицо старику. Тот расплылся в кривой улыбке так, что ожоги на лице сморщились, собравшись в уродливые складки, и кокетливо выдохнул, точно подражая кокетке Лефевр:

– Cherchez la femme, ваше высокоблагородие, коллежский советник. Cherchez la femme.

Смородский запоздало сообразил, что не назывался старику. И страх в сердце сменился восторгом предвкушения – он на верном пути.

***

Столица в тот год захлебнулась спиритическим потоком – в каждом салоне, в каждой гостиной Петербурга выходцы из высшего света упорно пытались связаться со светом иным. Диковинные доски и столы, покрытые искусной резьбой на латыни; приглашенные со всех уголков Европы известные медиумы и ясновидцы, призывы духов, фокусы с эктоплазмой и попытки заглянуть в будущее. Смородский к тому моменту успел перетрясти их всех, но находил лишь фальшь и балаганные фокусы, сокрытые за ширмой грошовых ритуалов. Узнав через свои источники, что вдова Ростовцева, привидевшаяся ему на иконе Савватия – лишь одна из подобных салонных клуш, Аркадий Константинович едва не передумал в самый последний момент, и уже хотел было развернуться и пойти прочь от украшенной вензелями двери дома Аксаковых, когда мимо него прошествовала группа неброско одетых в серые шинели мужчин, идущих неким подобием строя, точно отставные вояки. Впереди шел совсем молодой еще человек, но с полным свинца взглядом, от которого дыхание у Смородского сдавило в груди, точно под пудовой гирей. Незнакомец слегка задел застывшего на пути коллежского советника плечом. Худое и немного скошенное набок лицо исказила недобрая гримаса. Он не извинился и без стука вошел в дверь, в которую сам Смородский так и не решался постучать.

«Нахальный малец!»

Смородский неприязненно отвернулся, не заметив, что в проеме появился кто-то еще.

– Excusez-moi, – царапнула по сердцу нежная хрипотца.

Высокая и стройная, она слегка насмешливо смотрела на него, поправляя прядь иссиня-черных волос в высокой прическе, популярной нынче у столичных модниц. Серо-голубые глаза поблескивали юным льдом февральской Невы, а молочно-белой кожи будто отродясь не касались лучи солнца. Строгое платье черного бархата, бурая лисица на воротнике, длинная лебяжья шея, на которой яро бился синевой живчик…

Изящество и тлен.

Острие кинжала коснулось пульсирующей вены, просвечивающей сквозь алебастр кожи. Агата застонала, подаваясь навстречу лезвию. Смородский вовремя отвел руку, оставив на шее вдовы лишь неглубокий надрез, при этом ни на миг не замедляя движений. С каждым рывком он все глубже погружался в нее, жадно хватал пальцами лицо и шею, иступлено кусал тонкие губы.

Белые бланманже полных грудей вздымались и опадали, когда он сгреб одну в горсть, прочертив тяжелым лезвием алую полосу через ребра. Все ниже и ниже, где плоский живот был испещрен латинским алфавитом – мировым змеем, окольцевавшим аккуратный пупок. И стоило кинжалу коснуться букв, выведенных чернилами под кожей, как те пришли в движение, начав вращаться против часовой стрелке. Смородский почувствовал, что вот-вот, через секунду удовольствие достигнет своего пика, и он…

– Пора!

Смородский грохнулся на пол, скатившись с шелковых простыней, не успев излиться семенем. На этом ложе для троих он стал вдруг лишним… Оттолкнувшая же его Агата резко сдернула простыню с третьего безмолвного участника действа.

Мумия с покрытой блестящим лаком иссушенной плотью – результат трудов придворного гоф-медика Выводцева. Руки умельца сотворили настоящее чудо, сохранив не только тело и пергаментно-желтую кожу целыми, но и закрепить его мужское достоинство в вечном состоянии полной «готовности». Смородский, шумно глотая слюну неудовлетворенной похоти, наблюдал за тем, как Агата оседлала останки своего мужа, как терлась своим телом об лишенную жизни плоть. Ни в третий, ни в десятый раз ему не удавалось привыкнуть к этому зрелищу. Губы молодой вдовы скользили по застывшей маске мертвого лица, а широко раскинутые бедра оплели его торс. Миниатюрная ладонь мимолетно скользнула промеж ног, вишнево-темные капли измазали пальцы.

Смородский каждый раз не мог оторвать взгляд от «сеанса». Вдова Ростовцева была верна ему и в его посмертии. Вот оно – настоящее чудо, та грань, заглянуть за которую он пытался столько времени, собирая по крупицам обрывки тайного знания. Мертвец поглощал кровь, точно изголодавшийся упырь; она впитывалась в его кожу насухо, не оставляя и следа. Каждая капля багряной нитью соединяла душу Ростовцева с телом супруги, сшивая воедино два мира – живых и мертвых, – на несколько мгновений.

– Иди… иди сюда… иди ко мне, – позвала его Агата.

Смородский на коленях подполз к ней сзади, положил ладони на плечи, ощущая кончиками пальцев покалывания сотни крошечных игл. Татуировка с живота разбежалась по всему телу, буквы меняли размеры и очертания, проносились иссиня-черными дельфинами под кожей на шее и спине, складываясь в слова с такой скоростью, что рябило в глазах. Обрывки фраз, строки из священного писания, мольбы о помощи и богохульные насмешки, написанных разными почерками множеством рук, скребущихся с той стороны. Рук тех, кто хочет, чтобы их, наконец, услышали.

– Читай! Скорее!

Агата издала громкий сладострастный стон, связь оборвалась, но буквы стекались чернильными потоками между худых лопаток, образуя фразу; всего два слова, адресованных лично Смородскому:

«Боль открывает…»

***

В их первую встречу в доме Аксаковых Смородский остался до конца выступления, пока вдова Ростовцева выкрикивала предсказания одно за другим. Когда настал его черед, Агата приблизилась к нему на совсем уж неприличное расстояние, а когда та уселась ему на левое колено, почтенные дамы зафыркали от возмущения. В глазах же мужчин он прочел зависть. А вдова шептала:

– Бедный вы мой, бедный… Столько горя. Столько… м-м-м… отчаяния. Вы ни в чем не виноваты, дорогой мой. Она болела, тяжко болела, но не подавала виду. Дитя было мертво еще до рождения. Не мучьте себя, не изводите – почитай, она и не умерла, ведь и пожить на этом свете не успела вовсе. У малышки то и имени еще даже не было …

Единственный промах Агаты. Ведь Смородский отчетливо помнил: когда Софья пихала сосок в перекошенный ротик погибшей еще в утробе дочери, она шептала:

– Кушай, Лизонька, кушай, а то не вырастешь…

Лизонька действительно не выросла. Когда маленький трупик начал издавать запахи, а прислуга начала шептаться – теперь и за пределами дома, Лизоньку пришлось у Софьи отнять. Смородский в слепой надежде уповал, что, побывав на похоронах собственной дочери, супруга осознает, смирится. Он готов был к любой истерике, любому припадку. Но не к тому, что Софья набросится на могильщиков, одного едва не лишит глаза, а после начнет ногтями разрывать свеженасыпанную землю…

– Бедный… Ну ничего-ничего. Боль уйдет. Все уйдет, станет неважным, ненужным… Нужно лишь…

И после того, что Агата прошептала ему на ухо, Смородский послушно высидел весь сеанс; застыл недвижный в бархатных объятиях кресла, когда гости начали расходиться. Однако он заметил, что и молчавшие доселе люди в сером не покидают своих мест. Кто-то замер в кресле, другой выглядывал в окно на стылые воды канала, прочие – разбросаны по всем концам огромной залы, немые истуканы, ждущие некоего тайного знака. Наконец, остались лишь они – загадочные гости в полушинелях, Смородский и Агата Ростовцева, прелестная вдова зажиточного дворянина.

– Ну что же вы, Дмитрий Владимирович, – обратилась она с широкой улыбкой к молодому предводителю, с которым Смородский столкнулся у выхода.

– Мы ждем ваших указаний, Агата Николаевна, – ответил он слегка дребезжащим безжизненным голосом. – Давно у нас не было вестей… оттуда.

Но Агата дернула подбородком, указывая на дверь, и странная процессия безропотно удалилась, оставив Смородского с вдовой наедине…

Их связь, болезненная и сумасбродная, полная фантомов, принесла ему много новых знаний, став запретным плодом, надкусив который, он ступил в настоящую тьму, и начал таять в ней, погружаясь все глубже и глубже.

Аристократка по рождению из обедневшей дворянской семьи, чтобы выбраться из нищеты вынужденная выйти за годившегося ей в отцы Ростовцева. Невинность беспечной юности Агаты были обращены им в лазейку, в способ лучше постигнуть запретный мир духов. И в скором времени эта хрупкая девочка стала постоянным участником запретных таинств, широко известная в оккультных обществах Петербурга еще до кончины мужа… мужа убитого руками Агаты по его же собственному приказу. И главным наследством молодой вдовы стали не земли или суммы в банках, не векселя, и не положение в обществе.

Наследием стала связь. Тонкая кроваво-красная нить между двумя сердцами. Связанные Адом навеки…

***

Когда Агата сползла с забальзамированного тела мужа, став вновь к нему безразличной, Смородский спросил ее об увиденном послании.

– Он давно говорит мне… о тебе, – ответила та. – Говорит, что ты готов.

– Готов? К чему готов?

– Сделать следующий шаг. Увидеть изнанку привычного мира.

Агата достала из туалетного столика небольшую золотую шкатулку, внутри которой оказался кожаный кисет. Аккуратно почерпнула длинной аптечной ложкой горстку темного порошка и поднесла к ноздрям Смородского.

– Это пыльца редкого голубого лотоса, – пояснила она. – Муж купил его много лет назад у желтолицых монахов в горах Тибета. Говорят, он способен спасти от любого, даже самого страшного яда, но берет плату самым ценным, что есть у рода человеческого – плату временем.

Смородский помнил только одно – как начал падать в бездну небытия, а та пестрым цветком раскрывала свои лепестки ему навстречу, один за другим, без числа. Лихорадочный цветастый водоворот образов и воспоминаний закрутил его в сумасбродных объятиях. Детство, похороны отца, потеря первенца и душевная болезнь жены – эти болезненные воспоминания перемежались картинками-фантасмагориями из событий и мест им никогда доселе невиданных.

Вдруг все оборвалось, и…

Пала тьма.

Очнулся он от прикосновения плохо струганых досок к обнаженному телу. По затхлой вони и сырости удалось понять, что разместили его в закопченной до черноты бане для прислуги Ростовцевых. Смородский был один, окруженный непроглядною тьмой, лишь дышала холодом погасшая каменка. Попытки пошевельнуться, позвать кого-то или хотя бы сомкнуть веки остались бесплодны. Так он и лежал, таращась в темноту, то погружаясь в муторные и невыносимо-яркие сновидения с открытыми глазами, то пробуждаясь в беспросветном мраке.

Время от времени приходила вдова. Смородский узнавал ее по аромату духов и шелесту сорочки. Сам он лежал, как мертвый, парализованный привезенным Ростовцевым диковинным дурманом.

– Бедный ты бедный… Поверь, другие способы усмирения плоти еще тяжелее. Уж я-то знаю, – шептала Агата.

И подносила к его ноздрям очередную порцию отнимающей волю пыльцы. Не в силах отвернуться, Смородский машинально совершал вдох и словно проваливался сквозь доски пола в какую-то очередную баню под первой, а за ней в следующую и в следующую – с каждой крупицей дурманящего порошка. Будь он способен двигаться – наверное бы попытался выбить трухлявую дверь бани. Или напасть на Агату, свалить ее с ног, прижать к полу и, схватив за горло, выдавливать пальцами дыхание, покуда та не присоединится к мужу на супружеском ложе. Но вместо этого Смородский просто лежал, ощущая, как телесные его жидкости истекают через все поры и отверстия, как он истлевает, точно муха, попавшая в засаду меж оконных рам. В какой-то момент его глотка высохла настолько, что каждый вдох причинял боль и царапал гортань, словно ружейный шомпол. Рассудок его мельчал, упрощался, экономя силы; стараясь прожить хоть на минуту больше. Наверное, поэтому, когда Агата в очередной раз вошла в баню, он даже не сразу узнал ее и с трудом внимал словам вдовы:

– Боль открывает. Это ключ, старый как мир. Я долго думала, как помочь тебе, mon cher. Даже заказала у одного мастера хитрое устройство – оно способно выдернуть все ногти разом. Или, наоборот, вытягивать их медленно-медленно, по очереди, но… Я понимала, что это все – пустое изуверство. Петруша подсказал мне. И, как всегда, оказался прав. Это почти невыносимо, но ты сильный. Отчаяние придало тебе сил, ты выдержишь…

В тот же миг об доски пола стукнулось что-то стеклянное. Агата вышмыгнула в приоткрытую дверь, впустив незваного гостя – луч света, который высветил смутно знакомый Смородскому предмет. Измученный ядами и голодом мозг выдал до боли простую и даже забавную мысль:

– Банка в баньке. Банька в банке. Баба в баньке. Банка в бабе...

И так долго крутил он в голове эту фразу, переставляя местами слова, буквы и звуки, пока сам не забыл, откуда в его голове возникла этакая навязчивая бессмыслица, обернувшаяся со временем в совсем уж ничего не значащий непрестанно повторяющийся огрызок – «бобок-бобок». А потом нечто мягко коснулось его бедра. Осторожно, словно изучая. Затем еще одно прикосновение, но уже с иной стороны. Невидимые паучьи лапы щекотали кожу, пока их обладатели карабкались на бездвижное тело Смородского. Они сновали по телу вниз-вверх, лаская его выпуклыми брюшками. Пока один из пауков по-хозяйски не забрался на лицо несчастного. Скосив глаза к подбородку, Смородский с ужасом разглядел как крошечная тварь задумчиво перебирает лапами, точно принюхиваясь к добыче. Животный ужас захлестнул все его естество, и он сумел побороть на один миг действие наркотика, что обернулось чудовищной ошибкой. Мышцы шеи резко сократились, и паук резко атаковал в ответ, укусив Смородского в шею. Сразу же его сородичи набросились со всех сторон, впиваясь в человеческую плоть.

Яд прокатился по жилам, выжигая нутро каленым железом. Мускулы Смородского начали сводить болезненные судороги, швыряя его по полу, точно опавший лист на ветру. Казалось, желудок поменялся местами с легкими, а одичавшее сердце ломилось ребра, норовя проломить грудную клетку. Смородский закричал, но боль нарастала с каждой секундой, захлестывая мысли животными инстинктами, пока не обернулась для него целой Вселенной. И ничего не осталось, кроме нее. То была боль оживления только что народившегося существа. Все вокруг было болью, и он сам стал ею и плавился в ней, теряя границы человеческого. Нескончаемая череда рождений и смертей; заскорузлый гордиев узел прошлого, настоящего и будущего, пропитанный насквозь кровью да болью.

Последней мыслью, молнией, озарившей гаснущее сознание Смородского, были слова:

«Боль открывает…»

И всякий раз, когда казалось, что страшнее и невыносимее уже некуда, новый удар сердца запускал очередную волну, разгоняя яд по жилам, и в каждую частицу его сущности вливалась новая порция страдания. Но худшее заключалось в том, что действие пыльцы постепенно слабело, приводя тело Смородского в хаотическое, судорожное движение, сродни агоническим конвульсиям; от этого притихшие было пауки вновь вонзали свои ядовитые хелицеры, наполняя сызнова его вены раскалённым металлом.

Вдова не приходила боле с новыми порциями спасительной пыльцы, и уже сам Смородский, обессиленный, ползал по дощатому полу, собирая занозы, звал, молил, скрёбся в дверь в надежде, что Агата сжалится и принесёт-таки дозу забвения, что помогла бы сделать боль хоть на йоту терпимее. Но та не являлась, и всё тело Смородского горело; чувства обострились до предела, превращая в первобытного зверя, повинующегося только темным инстинктам. Память прошлых поколений окутала все его существо, возвращая в те древние времена, когда предки человека ютились у слабого, неспособного побороть тьму снаружи, огня. Тысячи лет пролетели в один миг, тысячи лет безраздельного страха. Пока едва тлевший фитиль сознания Смородского не задуло чьим-то леденящим дыханием…

Мозг купался в самой изысканной и невыносимой отраве, из порождённых матушкой-природой, пока сам он проваливался из одной тьмы в другую – ещё более чёрную, и в третью, такую тёмную, что не было в ней даже звуков, а за ней – в следующую, где исчезали все прочие чувства. И, наконец, когда более ничего не осталось от тела и разума, когда он растворился целиком в пустоте и слился с нею, в эту мёртвую тишину проник нежный шёпот вдовы:

– Теперь, mon cher, ты увидишь…

Смородский, ослеплённый сперва яркой вспышкой, оказавшейся лишь тусклым мерцанием свечи, не сразу смог понять, где верх, где низ, и где кончаются пределы его собственного тела, и как вновь обрести над ним власть. Но вот зрение возвращалось, сквозь режущую боль нестерпимого света он увидел на ладони левой руки нечто истинно омерзительное: восемь изогнутых лап, жирное брюхо и жуткие челюсти. Казалось, он мог различить, как на крохотных клыках чудовища пузырится яд. Не раздумывая ни мгновения, он с размаху ударил другой рукой.

Лезвие, появившегося невесть откуда кинжала, смяло паука; острие прошло прямо сквозь в красное пятно в форме песочных часов – печать, оставленную самой смертью на одном из любимых своих творений. Кинжал пробил ладонь и вонзился в пол на добрые два сантиметра – так силён был удар. Истомлённое ядом тело едва ли ощущало такие мелочи, как сталь, пронзившая плоть, и потому Смородский лишь изумился необычному предмету, пробившему его руку. Затем он, собрав все силы, выдернул кинжал, чей облик пробуждал болезненно-сладкие воспоминания близости с Агатой. Крови не было. Вместо неё в ране-стигмате, раскрывшейся кровавым бутоном, клубилось небытие – точно такое же, как в опустевшей глазнице Колетт Лефевр. И в этой тьме что-то... нет, не жило – обитало.

Вдова помогла ему подняться; он едва держался на ногах, но бурлящий внутри восторг придавал сил – ему удалось! Получилось!

Агата мягко подтолкнула его в спину, направляя к нестерпимому свету.

– Иди и смотри!

***

Смородский брёл по улицам родного Петербурга, не узнавая привычных улиц. Ноги едва волочились по мостовой, а та, петляя змеей, пересекалась с дорогами, на которые живым нет хода. Границы между привычным и невидимым стерлись, и через дыру в ладони взору его открывалась иная сторона всего – тлен и гниение правили тут бал, но была в том разложении и дивная притягательность для его изувеченной души.

В грязных трущобах, где некогда под покровом ночи потрошили спешащих к очагу блудниц, те вновь открывали перед ним свои истлевшие утробы, сияющие мёртвой, бескровной плотью; манили, источая гной и слизь, звали, точно сирены, его в свои лишенные теплоты объятия.

Матросы пировали в сгоревших кабаках: обуглившиеся до черноты кости, покрытые ошметками плоти; чокались и пили, смеялись и бросались в драку, сухо трещали черепа-кубки, наполненные до краев смешанным с ликвором вином. Безумная попойка, лишенная смысла и срока.

Студенистые, походившие на выброшенных медуз груди безутешных матерей вскармливали черным молоком склизких зародышей, чьи жизни заканчивались, не успев начаться, в руках жестоких повитух-душегубиц.

Поднимая взгляд, Смородский наблюдал, как горделиво парят над валом кронверка Петропавловской крепости декабристы, не касаясь ногами земли, и брюки их топорщились гротескными изгибами застывшей навеки «ангельской похоти». При виде коллежского советника они шутливо отдавали честь.

Плыли в своих лодках-гробах, мертвецы с размытого наводнением Смоленского кладбища, и усопшие кокетки игриво дразнили своих истлевших спутников, поигрывая веерами, а прочие перекидывались в «фараона», используя крыши собственных гробов на манер карточных столов; махали Смородскому, зазывая его в игру.

Подле Аничкова моста, собравшего полный невод самоубийц, белокожие раздувшиеся русалки с выеденными раками глазами резвились в бурлящих водах канала, умоляя присоединиться к ним, и коллежский советник едва было не перегнулся через перила, но, отведя ладонь, вовремя опомнился – внизу ждала лишь хмурая гладь Невы.

В окнах Михайловского замка мелькали кружащиеся в танце силуэты бессчетных фавориток, тела их рассыпались в прах и вращались в посмертной кадрили песчаными вихрями диких степей, а после – собирались вновь в объятиях очередных кавалеров.

В Летнем саду под чернеющими остовами деревьев восседали на мраморных скамьях знатные дамы в кринолинах и прислоняли к вытекшим глазам лорнеты, чтобы получше разглядеть Смородского, шелестом листьев обмениваясь друг с другом безнадежно устаревшими сплетнями.

На Сенной площади, среди грязи и блуждающих теней, Смородский увидал сцену, столь противоестественную и сумасбродную, что залюбовался поневоле – синюшные и высушенные, как тарань, мертвецы водили хоровод-ручеек. Женские фигуры с изъеденными болезнью телами, но сохранившие тусклый отблеск былой красоты, касались друг друга, безгубые рты шевелились, шепча запретные слова, наполняя воздух дурманящей похотью. Одну из них поддерживал мёртвый кавалер с размозженным черепом, мозг его превратился в мертвенно-серую кашу, но руки цепко обвивали обнажённые плечи спутницы. И звенел смех мертвецов, полный счастьем смерти, проносясь над этим содомом…

Орошали кровавым дождем плац казарм Семеновского Полка запоротые насмерть уланы, продолжавшие и в посмертии охаживать друг друга гибкими шпицрутенами: суровые лица искажены гримасами, но не боли, а сладострастия. Переплетались в противоестественных объятиях усопшие монахини Смольного, сливаясь единым живым полотном и давая выход той страсти, что не осмеливались признать при жизни.

На подмостках Большого театра, что на Карусельной, на потеху толпе задушенная балерина штурмовала ногой подставленный зад какого-то шута, и тот истекал собственными внутренностями через рот. Смородский то и дело отнимал руку от лица и смотрел сразу на две стороны одной картины – той, где Жизель отвергает Ганса, и той, где Ганс смиренно примеряет на себя роль ее туфельки. Он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, глядя вокруг себя – так жалко и смешно смотрелись чопорные и скучные, все как один, живые зрители на фоне беспрестанно веселящихся мертвецов.

Соблазнительно блестели ледяною коркой стопы замерзших насмерть сирот вдоль Фонтанки. Маняще звали шепотки в садах старого Строгановского дворца. Сводили с ума зовущие, распахнутые от похоти рты, прораставшие прямо сквозь стены на Шпалерной улице. Сипло обещали усладу перетянутые удавками глотки; переломанные пальцы раздвигали в стороны сокровенные складки мертвенной плоти; стонали в экстазе поедаемые червями замертво.

Петербург тонул в симфонии разврата и упадка, захлебывался реками свертывающейся крови и стылого семени; возвышался над всем этим великолепием, склонив главу Александрийский столп – обелиск из освежеванного мяса в самом сердце бойни. Каналы пульсировали от наполнявшей их неживой, но шевелящейся массы, а прямо на Дворцовой площади дохлый конь с раздувшимся брюхом седлал необъятный зад багроволицей дамы, в которой Смородский не без труда распознал…

– Государыня-матушка!

И грянули разом истерзанные атланты в Зимнем, вскричав громогласно: «Аллилуйя!»

Но все те невероятные, немыслимые зрелища так и оставались лишь горячечными фантомами, и Смородский, в отчаянии и невыносимом томлении, жадно вглядывался в демонстрируемые ему картины бесконечного торжества мертвенной плоти над тленом, но не мог ни коснуться их, ни откликнуться на призывы мертвецов, оставаясь по эту сторону троп ушедших – в роли завистливого, истекающего жадной слюной наблюдателя. Ненасытное томление жгло душу, словно адский огонь; сердце билось тяжело и беспокойно. Отчаявшись, он вернулся к дому Аксаковых, терзаемый малодушной мыслью рухнуть в ноги Агате с мольбой избавить его от этой жестокой насмешки, самой изощрённой из пыток – права видеть, но не иметь шанса коснуться.

«Неужели вот наказание мое? – думал он. – Видеть и не прикасаться, жаждать и не насыщаться?»

Знакомая компания в полушинелях, во главе со своим свинцовооким предводителем, почтительно расступилась, пропуская его в опочивальню Ростовцевых. Агаты он внутри не обнаружил – его ожидал лишь мумифицированный труп графа, жалкий и нелепый в сравнении с бесконечно счастливыми и свободными мертвецами по ту сторону плоти. И тут покойник заговорил – звук доносился не от тела, а словно исходил из уст невидимого чревовещателя, сокрытого от чужих глаз в ране на ладони Смородского:

– Смотри! Смотри внимательно!

Смородский поднёс ладонь к глазу, и вместо супружеского ложа Ростовцевых увидел иные картины: юношу с тяжелым взглядом старика из залы этажом ниже. В отличие от прочих, увиденных в прореху между мирами, он выглядел живым – по щекам гулял лихорадочный румянец, глаза горели странным блеском. Видение казалось размытым, едва различимым, но по ограде с позолоченными копьями и белеющими вдалеке мраморными статуями Смородский узнал ворота Летнего сада. Послышались выкрики невидимой доселе толпы: «Ура государю!», «Слава Александру Освободителю!» Самого императора не было видно, но сердце Смородского забилось чаще, когда он заметил, что юноша приникает к решётке ограды, подобно пылкому любовнику, и извлекает из-под полы плаща охотничий двуствольный пистолет, направляет его вперёд. Целится. Спускает курок.

Видение сдуло выстрелом; издалека донёсся тяжкий вздох толпы и крик стрелка, сбитого с ног охранителями государя. По телу коллежского советника пробежала дрожь от понимания, что за откровением одарили его тропы мёртвых – знанием о будущем покушении на императора.

– Подойди! – скомандовал труп Ростовцева, не открывая рта. – Ближе!

Смородский подчинился. Голос, исходивший из раны на его ладони, был едва слышен, и он, словно желая призвать покойника к молчанию, накрыл своей рукой его лицо. Но вопреки препятствию, голос раздался громче:

– Я знаю, чего ты вожделеешь. Тайного умения шагать между мирами, ступая по тропам ушедших. Путник с горячей кровью… я одарю тебя этим. Способ мне известен.

– Смерть? Мне нужно…

– Всему свое время. Как дитя недоношенное будет ущербным и слабым, так и мертвец, ушедший прежде отмеренного срока, станет жалок и убог. Есть иные двери. В обход законов природного естества.

– Какие? Откройся мне, молю!

– Услуга за услугу, ваше высокоблагородие. Услуга за услугу. Храбрые мужи, выжидающие за стеной моего приказа, увы, глухи к языку мертвых. Лишь Агата слышит слабое эхо этих слов. Мне нужен ты, Аркаша. Только ты поможешь нам всё устроить...

От услышанного сердце Смородского ухнуло в бездну. «Всё устроить» – ему предлагали принять участие в заговоре против самого государя-императора. Безумие! Но самым страшным являлось то, что внутри своей трепещущей душонки он уже заведомо согласился на любые условия – лишь бы получить намёк, как протиснуться всем своим эфирным существом сквозь кровоточащий разрыв на левой руке. Он внимал, внимал каждому слову Ростовцева, как радивый ученик внемлет слову учителя.

Когда Смородский наконец вышел из опочивальни в общую залу, мятежники встрепенулись. Теперь он знал все о каждом из них: кто как зовётся, какие роли исполняет и какую часть плана вынашивал. Худощавого, всегда напряжённого юношу с лицом мученика звали Михаилом Андреевичем; он отвечал за изготовление фальшивых документов. Насупленный здоровяк с всклокоченной бородой – Илья Головатов, занимавшийся доставкой оружия. И, конечно, ему было известно все о Дмитрии Каракозове – том самом свинцовооком юноше, двоюродном брате Ишутина, лидере группы «Ад», которому предстояла роль великая и роковая.

План «Ада» был прост и жесток: всего лишь одним метким выстрелом обезглавить монархию. Гибель царя послужит сигналом для всех революционных кружков – выйти из подполья и посредством восстаний, стремительно перерастающих во всенародный бунт, совершить переворот, захватить телеграфы и фабрики, установив тем новый порядок. «Кто был ничем, тот станет всем». Сомнений в успехе у Каракозова не было – их тайный покровитель не оставил приспешников-революционеров даже после смерти; напротив, смерть Ростовцева являлась частью их общего плана. С той стороны он мог узреть несравнимо больше. Но в одном граф просчитался: посмертное всеведение оказалось почти бесполезным, когда дело касалось деталей. Послания, передаваемые через Агату, искажались, путались, терялись по пути в мир живых, и им приходилось довольствоваться лишенными подробностей крохами.

Так было, пока ряды «Ада» не пополнил Смородский.

Склонившись к запечатанным смертным тленом устам Ростовцева, он внимал настойчивому шёпоту:

– Я патриот своего отечества, Аркадий Константинович. И если во благо его следует совершить преступление против помазанника Божьего – быть тому. Ты видел, что ожидает нас на той стороне. Рассматривай деяние это не как убийство, а как дар. Благо малое во имя блага общего. Поклянись, что поможешь нам, Аркадий Константинович. Дай самую страшную клятву – честью, кровью, Господом Богом поклянись, и тогда я открою тебе последнюю истину. Помни: жизнь быстротечна, лишь смерть постоянна. Ты подготовил тело и душу, закалил их в горниле страдания; обрел и скважину от нашего мира, но осталось последнее – любому замку надобен ключ…

– Клянусь! – послушно выдохнул Смородский.

Подгоняемый нетерпением, бурлившим в каждом мускуле, он, не перекинувшись ни единым словом ни с кем, спешно отбыл в губернскую канцелярию, что на Исаакиевской площади. Казалось, каждый шаг, каждое решение вело Смородского к осуществлению страшного намерения. Не успевая ужаснуться тому, что творит, коллежский советник применял все накопленное за время службы влияние, весь собранный за годы покровительства игровых домов и борделей компромат, чтобы по ниточке, по крохе, по кусочку составить план покушения, объединяя его с увиденным через прореху в собственной ладони. Где-то достаточно оказалось тряхнуть старым карточным долгом; кто-то дорожил своей репутацией сильнее, чем безопасностью государя – никто не хочет, чтобы домашние представляли главу семьи в обществе продажных ампутантов. А с иными сошками помельче достаточно было рявкнуть, указать на их место, и те в пароксизмах чинопочитания готовы были едва ли не исповедаться Смородскому.

Все это Аркадий Константинович провернул за три дня. Мог бы и быстрей – если бы совсем отказался от сна и еды, но измученный организм вскоре предъявил все векселя, так что в один из дней Смородский просто-напросто уснул в собственном кабинете.

Но вот, вскоре, все было готово.

– Четвёртого дня четвёртого месяца, в четыре часа пополудни, государь-император будет прогуливаться по Летнему саду в сопровождении племянника и племянницы, – излагал он собравшимся кружком ишутинцам. – Под конец прогулки он направится к карете, что будет стоять у самой ограды. Стрелку нужно лишь затеряться в толпе и, выгадав момент, выстрелить промеж прутьев решетки.

– А потом? Что станется со стрелком? Это тебе ведомо? – спросил Михаил Андреевич.

Смородский смолчал, и ишутинцы переглянулись, подспудно истолковав его молчание, как верную погибель.

И тут тишину нарушил Каракозов:

– Значит, таков удел освободителя. Такова будет его жертва ради целого народа. Ну тогда мне и стрелять.

Коллежский советник кивнул – все сбывалось само собой. Больше от него ничего не требовалось. Молодые люди принялись горячо обсуждать предстоящее покушение – вполголоса, по привычке, ведь у стен есть уши. «И не только уши», – усмехнулся про себя Смородский.

Выйдя из дома Аксаковых, Смородский уже не думал о судьбе государя — ключ, который он искал столько лет, теперь был у него в руках. Оставалось лишь повернуть его в замке. С Агатой он прощаться не стал — после всего она казалась ему омерзительной и постылой, словно мёртвая туша. В каком-то привычном смысле она стала для него неодушевлённой, неподвижной, как и положено предмету, лишённому души. Та сторона звала его, манила. Дорога на тропы ушедших для Смородского начиналась в родном поместье, где он не был более десятилетия – с тех пор, как похоронил нерождённую дочь.

Поймав карету, он плотнее закутался в сюртук и уставился в окно. Теперь он знал, что надлежит делать. В голове крутилось волчком последнее наставление Ростовцева:

– Живому должно сочетаться с мертвым. Надобен проводник…

***

Мелькали за окном болотистые леса, покосившиеся могильные кресты редких сосен вместо путевых столбов. Сизое небо набухало рубцами вызревающих молний. Мрачные, затхлые места. И мысли Смородского были под стать – куцые обрывки старых воспоминаний, полные горя и тревоги. Редкие пестрые заплаты радостей, скрывались под губительным саваном страданий и желчной горечи минувших лет. Похороны отца и знакомство с Софьей, миг, с которого жизнь, как ему казалось, обернулась сказочным сном: помолвка, предложение, свадьба. Первая совместная поездка на воды. Беременность жены и счастливое ожидание, полной житейской суеты.

Но та ночь ударом ножа рассекла на части радужный холст. Роды не разрешались двое суток, Смородский бегал вместе с дворовыми, точно вся эта суета могла помочь супруге или ребенку. Уездный врач лишь бессильно разводил руками, по старой памяти помог бывший сослуживец отца – вызвал из столицы известного мастера акушерской науки. Тот боролся еще день и ночь, Смородский плохо помнил те мучительные минуты, рассудок его был замутнен бессонным бдением. Силы покинули его после полуночи, когда он, отослав прислугу, прикорнул прямо под дверью в спальню, где металась в болезненном забытьи жена. Провалился в глубокую и теплую тьму с головой, глухой к внешнему миру. Только одно ему приснилось – крик младенца.

Когда же врач, вытирая руки, вышел к нему, пряча глаза от встречного взгляда, Смородский все сразу понял. Туго натянутая нить внутри оборвалась с громким щелчком. Лопнуло, отмерло, пробежало двумя влажными полосами по враз посеревшим щекам. А дальше был надрывный крик жены, больше походивший на рев попавшего в капкан дикого зверя. И ее горячечный бред – мол, ребенок родился живым, она слышала, точно слышала крик. Врач только пожимал плечами, да извинялся. Дал ей какие-то капли, от которых она сделалась пустой и безразличной. Потом похороны на фамильном кладбище крохотного гробика. Синий бархат обивки, голубой атлас подушек, белый лен рюшей и чепца. В памяти его каленым железом осталась отметина, губы до сих пор помнили прикосновение к холодным пальчикам на малюсенькой ручке…

Софью же обуяла мания, ей мерещился заговор, что дите убили сразу после рождения. Рассказывала каждому встречному, что слышала крик малышки. Смородский начал невольно избегать ее, отдаляться, даже уехал по делам в Петербург, откуда спешно вернулся, узнав про неудачную попытку самоубийства Софьи. Рыдал, стоял на коленях, целовал руки и просил прощения, но она уже не слышала его слов. Началось ее путешествие в поисках душевного исцеления, целая вереница врачей, которая закончилось для обезумевшей матери крохотной комнатушкой в Обуховской больнице. Смородский навещал ее первое время раз в месяц, а потом все реже и реже, образ жены связался в голове с пережитой трагедией, а сладкая жизнь полная разврата и сластолюбия дарила спасительное забвение и если и не лечила душевные раны, то хотя бы позволяла ненадолго о них забыть…

Поместье за прошедшие годы пришло в упадок. Дом детства умер, и теперь пустые глазницы выбитых стекол провожали карету. Кучер остался ждать неподалеку от часовни, а Смородский же, закинув на плечо нехитрый инструментарий землекопа, побрел через погост, в поисках безымянной могилы. Он нашел ее не сразу, приметы в большинстве своем стерлись из памяти, выручил надгробный отцовский крест – массивная глыба мрамора белела в наступающих сумерках…

Лопнули гниющие доски, обнажив истлевшие кости, покрытые обрывками ткани. Крохотный цветок детского черепа – с открытым родничком, – взирал на отца с осуждением, когда тот доставал останки из гроба, прижимая к груди и баюкая, словно прося прощения за прошлое и грядущее. Затем скелет малютки был завернут в плотную ткань. Замах мотыгой, хруст и треск, точно ломались сухие ветки. От каждого удара тело Смородского сотрясалось, по щекам катились слезы.

Никогда раньше Смородский сам не топил печь, и едва не задохнулся насмерть, когда дым повалил в гостиную заброшенного поместья. Кое-как справившись с «голландкой», он поставил котелок на огонь и высыпал содержимое свертка внутрь; залил водой напополам с заранее заготовленным уксусом. Когда жидкость вскипела, Смородский нервозно усмехнулся – он, коллежский советник, корпит над котлом с детскими косточками точно сказочная ведьма.

За следующие двое суток он еще не раз предавался то приступам неконтролируемого смеха, то сотрясался от рыданий. Посмотреть на собственный дом сквозь ладонь – чтобы увидеть почивших мать и отца, и уж тем более – чтобы разглядеть, наконец, тень, поселившуюся в уголке глаза, он не смел. Так и сидел напротив голландки, не забывая вовремя доливать смесь из воды с уксусом взамен выкипевшей.

Серым промозглым апрельским утром Смородский все же прикорнул. Снилась ему инспекция в очередной дом терпимости. В бессмысленном шествии по заведению его сопровождала беспокойная мадам, достававшая ассигнации из декольте одну за другой, но Аркадий Константинович гордо отказывался от взятки, набивая себе цену. Зайдя наугад в комнатушку, на постели он увидел девчонку – от силы лет пяти в помойном каком-то платьишке. Она лепетала что-то на своем детском языке – про «мамасю», которая «похолонила». Движимый странным порывом, Смородский схватил дитя и ринулся прочь из злачного места, принялся петлять по грязным коридорам, но не находил выхода. Вдруг он почувствовал, как что-то коснулось его паха. Опустив глаза, Смородский увидел, что девочка улыбается. И это была не детская улыбка, нет, это было нахальное лицо камелии из француженок. Маленькие пальчики умело щекотали мужское естество коллежского советника.

– Перестань! – выдохнул он в омерзении, но та не прекращала. – Хватит!

И тогда ребенок рассмеялся. Хохотал на все лады так, что вместе с ее маленькой грудкой сотрясались стены борделя, а ручка ее все не прекращала свои мерзости.

– Перестань! Хватит! А-а-а, проклятая…

В страшном порыве Смородский замахнулся и саданул со всей силы детским тельцем об стену. А потом еще раз, и еще. Но смех не прекращался, проходил губительной вибрацией через все его существо, и Смородский колотил и колотил девочку об стены, а та напоминала уже не ребенка, а скорее сверток. В какой-то момент из свертка с сухим стуком выпало что-то и покатилось по полу. Приглядевшись, Смородский увидел выбеленный временем и червями детский череп с раскрывшимся бутоном незаросшего родничка…

И проснулся. В котелке булькало нечто бурое, неоднородное, похожее на дурно сваренный кисель.

Остудив получившееся варево на утренних заморозках, Смородский вдохнул из бутылька с эфиром – чтобы не потерять сознание от боли. Вставил в глотку специально заготовленную воронку и, закрыв глаза, принялся вливать в себя сваренные останки собственной дочери… Кислота жгла пищевод, а мелкие, недоварившиеся осколки костей наждачкой скребли по небу, но он смиренно осушал предназначенную чашу. Больше не наблюдатель, нет, а усталый паломник, бредущий к источнику исцеления. Он чувствовал, как внутри него расступаются ребра и требуха, открывая проход прямо через тело Смородского…

– Отец!

Плоть и кости стали мостами и дорогами, по которым он шагал, обгоняя ход времени; карабкался по остроконечной лестнице позвоночника, растворялся в едкой кислоте желудка, переправлялся через буйные потоки вен. Его растирало в мелкую пыль жерновами зубов, крутило вихрем в мехах легких, сдавливало толщей сердечной мускулатуры. В конце он исповедался в костнице собственных ребер, и выпрастывался в беззвездную пустоту космоса кишечником, чтобы вернуться обратно в плен тела. И с каждым разом от нее оставалось все меньше. Все то немногое, составлявшее суть Лизаветы, успевшей отметиться лишь единственным криком, обращалось в небытие – такова была плата за переход. Душа дочери, ее право на посмертное существование в обмен на шаг за грань. Единственное утешало Смородского – что среди толп мертвецов, сросшихся плотью в бесконечной похоти, ему не встретятся полные немым укором глазенки. Запоздалое осознание пронзило подобно стилету: не грехом манили его дороги ушедших, но искуплением, которое он продал так задешево.

Теперь Смородский, будучи полноправным участником дорожного движения не был ограничен ни пространством, ни временем. Потусторонние вихри мотали его, точно былинку, и за что бы он ни пытался ухватиться – вместе с сорванными ногтями его уносило все дальше и дальше. Он то проваливался в последние дни Помпеи, глядя, как живое покрывается пеплом, и сплетавшиеся в сладострастных объятиях полюбовники сплавлялись друг с другом. То било спиною о ледяную скалу, пропарывавшую брюхо чудовищному, титаническому лайнеру, и он наблюдал сквозь обшивку – ведь на тропах ушедших нет препятствий ни глазу, ни сердцу – как замерзают заживо в ледяных водах Атлантики бедняки на нижних палубах и кочегары в отделениях. В попытке хоть как-то упорядочить мельтешение чужих завершившихся судеб, Смородский ринулся на звук и оказался лицом к лицу с Каракозовым. Громыхнул пистоль, растерзав лицо коллежскому советнику; тот закашлялся, а, когда дым рассеялся, Смородский обнаружил себя у Нарвских ворот в толпе грязных изможденных рабочих – в руках иконы и портреты государя. Крикливый поп подгонял собравшихся, толкал передовые речи. Все они шли вперед – к Зимнему и никто кроме Смородского не замечал, как на грязных рубахах распускаются кровавые цветы грядущих выстрелов. Очередной порыв ветра, и вот он взвился ввысь, видя, как на теле родной страны вспыхивают костры восстаний и раздается отовсюду скрип виселиц. Спешили на север полные людьми товарные вагоны, нареченные незнакомой фамилией.

С страшной силою ударившись оземь, Смородский поднял голову и едва не оглох от творящегося кругом ада. Безбрежные перепаханные снарядами поля усеивали тела солдат в грязных шинелях. Окопы, заполненные жижей крови и грязи, чавкали под ногами мертвецов. Стволы ружей были искорёжены, а вместо зарядов летели куски мёртвой плоти. Стальные каски солдат наполнялись кровью, и Смородский мог слышать, как черепа внутри них стучали, как деревянные ложки по кастрюлям.

Его протащило по развороченной земле и швырнуло на острую наледь. Громадный корабль из человеческих ногтей подобно насильнику втиснулся в узкий канал Невы, разорвав плеву льда и дал залп. В воздухе гремели незнакомые слова на мертвом языке, Смородский с трудом различал: «…ция …очих и крестьян!» Матросня и солдаты, путаясь ногами в волочащихся кишках шли на Зимний, целясь в небо остриями штыков. Петербург пылал, объятый красным пламенем. В глаза бросился Смольный: сквозь стены шедевра Джакомо Кваренги можно было видеть, как стонут истоптанные, поруганные и истерзанные штыками мертвые гимназистки, а прямо по их телам ходит одинокий солдат, чело которому заменял чайник. Голову же он нес в руках, и та жалобно стенала: «Дайте кипятку!»

Брат против брата, сын против отца, мать против ребенка, вчерашние друзья писали доносы, прельстившись наживой в тридцать сребреников. Сотни тысяч замерзали насмерть в глухих лесах, иные строили до изнеможения мосты и канала, прокладывали пути железных дорог.

Зарево революции обернулось испепеляющим пожаром.

Не в силах выносить такое поругание, Смородский отвернулся, но не было у него ни шеи, ни глаз, чтобы прикрыть их. Проносились перед глазами черные самоходные кареты, что, как в старых петербургских байках, прямо на улице хватали людей, а внутренности их оказывались в мясорубке, отчего мостовые окрасились в алый. Налетел ледяной ветер, все запорошило снегом, а тот обратился в пепел, которым дышали гигантские печи. Знакомый город сменил название, но не суть: смерть была повсюду. Истощенные полумертвецы стояли длинными очередями за пайком из собственной плоти, валил снег, а где-то в промерзших квартирах в кастрюлях варили ремни и собственных детей.

Знакомой вонью порока потянуло с перекрестка, и Смородский, сделав шаг, вновь пронесся сквозь десятилетия, и, хотя оказался в совершенно незнакомом месте, по оскверненным бессмысленными надписями амурам опознал родную Думскую, но совсем непохожую на то, что он видел ранее: яркий свет лился отовсюду, ослеплял. Упадок и уныние под личиной прогресса измазали собою лик Петербурга. В грязных подворотнях выгибались в страшную дугу мертвецы, лишенные вен; запертые в освещенных фиолетовыми лампами комнатушках разодетые прелестницы разрывали свои тела чудовищных размеров фаллосами, демонстрируя вываливающиеся кишки электрическим зеркалам. На окраине города блестели башни-гробницы из стекла и бетона, где прикованные к диковинным станкам усопшие, все как один с удавкой белого воротничка, как будто щелкали ногтями по столам перед собой, и ощущалось все так, будто каждый обитатель этого загробного отражения Петербурга был будто в рабстве у самого себя.

Наверное, по щекам Смородского там, в реальности текли слезы. Если и мог он это почувствовать, то лишь опосредованно. Лишенный телесности по ту сторону, он мог лишь безмолвно стенать от мучительного осознания: неужели же это – грядущее? Неужели все эти страшные картины, подобно ветвям, проистекают из его, Смородского, судьбы, из его решений? Аркадий Константинович был человеком смышлёным и, конечно же, никогда бы не дослужился до коллежского советника, если бы не умел рассуждать быстро и сводить факты воедино: нет никакого сомнения, что именно кончина государя-императора и повлекла за собой череду этих ужасов, коим не было ни конца ни края, и ветви этого кошмарного, увешанного костями невинных древа прорастают туда – в ствол пистоля в руках Каракозова, который Смородский едва ли не сам вложил ему в руки и направил в сердце императора.

Осознание это вновь выбило у него почву из-под ноги закружило-завертело, возя его брюхам по протоптанным бесчисленными стопами магистралям; провалившиеся внутрь себя глазные яблоки катались по двенадцатиперстной кишке, по которой ровным строем маршировали идущие на смерть – уже почившие и еще не родившиеся; крошились под ногами ступени позвоночника, и Смородский падал вниз – в бездну собственного крестца с миллионами ступивших на тропы ушедших безвозвратно. Невероятным усилием воли ему удалось зафиксировать себя в пространстве, собрать себя сызнова; повеяло гниющими досками, чадом стылой голландки и дном котелка с налипшим на стенки страшным костяным киселем. Но если «где» еще кое-как устаканилось, то «когда» все еще мотало из стороны сторону. Осознав, в каком моменте оказался, Смородский едва не вонзил пальцы в собственные глазные яблоки, но по эту его сути не было плоти – лишь бесконечное существование. И в этом существовании все-таки расслышал тот, казалось бы, приснившийся ему младенческий крик. А потом его прервала прижатая к маленькому ротику лекарская перчатка. И все существо Смородского вопило «Зачем?», да только тропы ушедших не держали тайн, а наоборот, потрошили их – точно мясник свиную тушу. И в надежно упрятанном в саквояже столичного доктора кошеле насмешливо шелестели ассигнации, еще хранившие на себе прикосновение графа Ростовцева – того самого, что порекомендовал злополучного эскулапа.

Наконец, вновь вывернувшись наизнанку и обретя себя, Смородский вывалился в привычную действительность, после чего долго орошал половицы бульоном из останков собственной дочери. Однако, ужас перед собственными деяниями – и грядущими их последствиями – не мог заглушить той малой надежды, что разгорелась на месте пробитой в сердце дыры. Шанс на искупление у Смородского все же был. Остановить Каркозова. Спасти жизнь императору. Спасти Отчизну.

***

Он вернулся в Петербург, вернулся в нужный миг, теперь для Смородского это был сущий пустяк. Не нужны были ни возница, ни повозка. Петляя по тропам, проваливаясь ногами сквозь тонкий трескающийся лед бытия, Смородский по неопытности заложил крюк через Красную Площадь, где выстраивались очереди на поклон забальзамированному покойнику. Зато удалось срезать через заставленный баррикадами Крещатик, где, подобно китайским прыгающим вампирам цзянши, толпы усопших скакали в безмолвии, теряя при каждом прыжке куски плоти, не в силах остановиться. Смородский проталкивался сквозь людские массы, и вот, сквозь ограду виднелась карета, рядом с которой стоял сам государь-император Александр II, простодушно махавший поданным. Выпав из небытия прямо в толпу народа у ворот Летнего сада, почуяв под ногами твердь, Смородский сразу заприметил проталкивающегося через зевак Каркозова. На словно высеченном из гранита лице горели холодным огнем глаза фанатика. Правая рука скрыта под полами шинели. Вот он подобрался на расстояние выстрела, замер взявшей след борзой. От ишутинца его отделяло два ряда зевак. Не в силах дотянуться до Каркозова, Смородский изо всех сил навалился на спину крестьянина, стоявшего поблизости – дернул за ниточки, прекращая то, причиной чему сам и стал. Не удержавшийся на ногах, возможно под хмелем, простолюдин, как и нужно было, едва не столкнул Каркозова наземь. Грохнул запоздалый выстрел, надсадный вопль ярости промахнувшегося и гомон толпы.

Дальнейших событий Смородский не видел. Разум его не выдержал, а тело взбунтовалось. Дорого обошелся ему путь из родного поместья в нужное место и нужный час. Когда гвардейцы крутили всех, кто попадался под руку, когда Каракозов вырывался, не успев сбежать с места неудавшегося преступления, Смородский прямо на мостовой сотрясался в чудовищном припадке. Глаза закатились, мысли кипели и бурлили в ставшем враз тесном котле черепа, а на посиневших губах повисла пена…

Пришел в себя Смородский только через пару дней, уже оказавшись пациентом Обуховской больницы, невольным соседом брошенной супруги. Полицаи забрали его вместе с прочими, но из-за состояния, в котором он продолжал пребывать и в казематах Третьего отделения, был переправлен на поруки врачам. Очнувшись на грязном матраце посреди холодного каменного мешка без окон, Смородский лихорадочно складывал по кусочкам свою память. Припадок обернулся для него падением в бездну. И он пробыл на ее дне слишком долго, чтобы сохранить в себе хоть каплю человечности. Откровения свели его с ума, ведь только в пучине призрачного перерождения ему открылась правда. И теперь он мог только хохотать, пуская на грудь нити слюны, хохотать над тем, как ловко Ростовцев его одурачил. С ловкостью ярмарочного фокусника подталкивал в нужную сторону. О, нет! Скорее, как заботливый мясник выращивает скотину на убой, запирая ее в темноте хлева, держал его в застенках беспощадной воли. ОН ЗНАЛ ВСЕ!

Именно он стал малой песчинкой, обрушившей лавину. Он не отменил революцию, а лишь отсрочил ее выкидыш, к которому бы привела смерть императора, и теперь в чреве народного гнева чуть было не родившаяся раньше срока революция вызреет большей катастрофой за весь положенный ей срок. С тем же успехом Каракозов мог быть слепцом, ведь важно было не попадание, а сам выстрел, что вызовет собою ярость императора, и потекут вереницы груженых живой плотью товарных вагонов на север страны. Кровопролитные войны сметут миллионы жизней, зарева, что ярче тысячи солнц, светящих разом, обожгут лик планеты до неузнаваемости, обратят в пыль каждого несчастного, узревшего адское пламя нового века, оставив после себя лишь неприкаянные тени. Больше боли, смертей и крови. Больше новых дорог мертвецов. Больше перекрестков.

Ростовцев и правда был патриотом своего государства – но то было государство мертвых.

Смородский, скручиваясь от ужаса в анатомически-невозможные узлы на холодном полу, впитывал знания безвременья. Страх обуял сердце, ибо узрел он Судный день.

Смородский ушел далеко от истоптанных ногами мертвецов мест, забрался в потаенные места, откуда открылся ему вид на переплетенные исполинским клубком дороги, затмевавшие и ртутное небо, и черное солнце. Дороги горбились и вздымались, окружали и нависали, весь мир состоял лишь из них одних – чудовищная в своей невообразимости картина из мириад грубых мазков.

Новые дороги мертвых разворачивались на месте России, опухолью разрастались на ее теле, пока не подмяли под себя все. Но на том зараза не усмирилась. Тлетворный клубок дополз до Атлантики на западе, и до Тихого океана на востоке. Стоило Смородскому моргнуть, как весь земной шар избороздили вдоль и поперек пути мертвецов. И произрастали эти умерщвляющие все на своем пути побеги из одного, казалось бы, крохотного узла – Лизоньки, упокоившейся в руках врача-душегуба.

Скручивались спиралями звездных вихрей дальние уголки ледяного космоса, куда плыли обшитые металлом корабли новых аргонавтов, чтобы своими смертями проложить новые тропы и перекрестки. Взбухающие на горизонте столпы огня испепеляли целые страны, а уцелевшие искали спасения от невидимой смерти под землей.

Мир живых стремительно несся к концу. И уже стонали под копытами лихих коней города и страны. Голод. Чума, Война – имена тех коней. Замерли в ужасе нерожденные еще поколения, ведь птица-тройка несется вперед, не разбирая дороги, а возница-Смерть правил вожжами. И скакали они по изувеченной родине Смородского, под копытами их стенала в мучениях Земля. А мертвецы хохотали над живыми, запертые в черных ящиках на убогих кухоньках; мертвецы засевали бабьи утробы стылым своим, искусственно превращенным в лед семенем; мертвецы кривлялись с электрических подмостков, распевали свои старые песни даже сочиняли новые, а живые били им челом… По тропам ушедших Смородский зашел так далеко, что смысла возвращаться и попытаться что-либо изменить уже не было. Ему оставалось лишь одно последнее дело…

***

Когда Андрей Иванович Жемчужников, действительный статский советник из Третьего Отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии приехал в Обуховский дом призрения для умалишенных, чтобы допросить некоего Смородского, то управляющий генерал-лейтенант Елпидофор Антиохович Зуров лишь развел руками: пациента на своем месте не оказалось. Как такое могло произойти, у Зурова объяснить не получилось, после чего тот вскоре будет отстранен от должности. Последним же свидетелем, наблюдавшим Смородского оказался в прошлом – санитар, а нынче же, по иронии судьбы – пациент Обуховского психиатрического отделения, Гришка Федоров, крестьянского происхождения. В ходе весьма непростого допроса, связанного с дурными запахами в палате и состоянием пациента, Гришка в обмен на сахарок все же поведал, что ему довелось видеть в ту ночь (далее с его слов):

– Я, значить, обход, як обычно, совершал по расписанию. Глядь – палатный по колидору шкандыбает. Я его окликнувши – а ему хоть бы хны. Идет как тень – ни звука, ни шороху. Р-р-раз – и в чужую палату нырнувши, к Софке-крикунье. «Куды!» – ору – «Не положено!» Покуда я ключи доставши, покуда открывши, а он уже внутре, на стенке что-то ногтем корябает. А Софка на полу сидит и в кои-то веки затихши. Я, значить, окликаю его в третий раз. Он повернулся – а у него глаз-то и нет, все выковырял. А потом, значить, Софку-то за руку берет и…

Ничего больше из Гришки вытрясти не удалось – стоило ему дойти до этого места в рассказе, как он начинал исходить пеной, выть и метаться как дикий зверь. Кто-то различил в животных его звуках слова похожие то ли на «завернулся», то ли «вывернулся», но не более. Узнать, что накарябал Смородский на стене палаты у Гришки тоже не вышло – санитар оказался неграмотным. Однако, Андрей Иванович не зря кушал свой хлеб. Созвав криминалистов да экспертов-графологов в бывшую палату Софьи Смородской, как выяснилось – жена злополучного коллежского советника неведомым образом умудрилась вспороть вены на обеих руках и теперь лежала мертвенно-бледным пластом, точно мраморное изваяние.

Кровью же несчастной некто, по-видимому, сам Смородский, вывел на стене удивительное послание. Совместными усилиями удалось прочесть-таки растекшуюся бурым пятном надпись, но никаких зацепок следствию та не дала и лишь послужила свидетельством помешательства и, не исключено, революционного настроя Смородского. А гласила она:

«Я видел будущее! Миром правят мертвые!»

Авторы - Герман Шендеров, Марк Адам

– Ой-ё-ёй! – взвыл Костик, усевшись на траву. Закатав штанину на правой ноге, он шумно втянул воздух, дотронулся до лодыжки, но тут же отдёрнул руку. – Не могу, больно!

Четверо друзей обступили его, скинули заплечные мешки.

– Хорош дурачиться, – как-то неуверенно произнёс Марат, – нам ещё километров десять топать.

– Да не дурачится он… – вздохнула Дина, – Дай гляну.

Она присела на корточки, склонилась над Костей. Смуглые пальцы деловито пробежались по лодыжке, затем коснулись щиколотки.

– Я в какую-то яму угодил, вот и подвернул. Теперь горит, как в печку сунул…

– Кость целая вроде, скорее всего, вывих, – деловито сказала Дина. – Сам идти точно не сможет, а к вечеру нога совсем опухнет.

– И что делать будем? – спросил Марат.

– Нагонять вожатых. Ситуация-то внештатная, – нахмурился Илья, – Ну-ка, Гош, подсоби.

Они с Гошей подхватили Костика под руки, помогли подняться. Марат закинул на плечи сразу два мешка – свой и Костика, а Дина понесла рюкзак Ильи.

– Ты вес на здоровую ногу старайся, а на ту опирайся поменьше …

С полчаса они шагали по тропе вдоль опушки. Но своих так и не нагнали. Костя едва ковылял и ойкал с каждым шагом, размеренно, точно тиканье ходиков. Солнце катилось по небу, ныряя в кисею облаков, тени удлинялись, вечерело. Всё чаще попадались в высокой зелени жёлтые пятна сурепки. И вот наконец тропа, резко вильнув, ушла в лес.

– Чего встали? – нервно спросил Марат. – Мы их так до заката не нагоним!

– Погодь, отдышаться надо, – сказал Илья. – Мы с Гошкой уж вусмерть запыхались…

Костика посадили на землю. Марат злобно зыркал на всех – переживал, что из-за простоя первое место их группе не светит. Дина присела рядом с Костей, склонилась над его ногой. Лодыжка опухла и слегка потемнела.

– Плохо дело, – вздохнула Дина. – Скоро не наступить будет.

– Да, дела. – вскинул брови Марат. – На хребтине мы его не дотащим! Чай, не ишаки.

– Критикуешь – предлагай! – взвился Илья. – А то ловко устроился!

– Не, н-ну я могу, к-конечно, – почесав рыжий ёжик волос, вздохнул Гоша.

– И н-н-надолго тебя хватит? – передразнил Гошу Марат. Тот насупился и сжал кулаки.

– Прекратите! – вспыхнула вдруг Дина. – Нашли время препираться!

Костя слушал перебранку молча. Смотрел на них глазами умного и верного пса, которому хозяин повязывает верёвку с камнем на шею.

– Долго не надо, – прервал молчание Илья. Достав из заплечного мешка карту, развернул её и ткнул пальцем. – Наши на ночёвку тут встанут, у «партизанского» дуба. Если повезёт, то выйдем к своим еще засветло.

– А не заплутаем по пути к дубу, товарищ кот учёный? – ехидно спросил его Марат.

– Нас же искать начнут, правда? – спросил Костя. – На пересчёте поймут…

– Д-да не, – протянул Гоша. – М-мне ребята из второго отряда рассказывали, что они к-ко-когда на озеро ходили в прошлом году, отстали и заночевали в лесу. Вожатые искать начали т-т-только к обеду, а они уж с-сами в лагерь в-в-вернулись. Наперёд группы ихней.

– Ребята, – вдруг заскулил Костик, – не бросайте меня! Пожалуйста!

– Не мели чепуху! – вскинулся Марат. – Это ж где видано, чтоб пионеры товарища в беде бросили! У Илюхи, вон, разряд по спортивному ориентированию. Он нас с закрытыми глазами проведёт! Верно говорю?

Илья не ответил, достал компас и сверился с картой. Поправил на носу очки с треснутым стёклышком.

– Ладно, с направлением всё ясно, – вздохнул он. – Выдвигаемся. До заката наших догнать надо, а то ночевать в лесу одним...

Не закончив фразу, он размашисто зашагал в чащу. Следом Дина. Замыкали Марат с Гошей, волочившие Костю, как плуг по пашне.

Напоследок Костя поднял взгляд на угрожающе вздымающиеся сосны, что, казалось, доставали до самого неба. Ночевать в лесу после слов Ильи ужасно не хотелось...

*

Атмосферу поминок Женя сразу в мыслях охарактеризовал «тоскливой». Впрочем, иной она, наверное, и не бывает. Выцветший линолеум, драные обои, кислый капустный запах, тусклые нимбы запылённых плафонов; даже стоптанные тапочки, предложенные хозяйкой, добавляли происходящему беспросветной хандры – хоть волком вой. Сами похороны Женя пропустил – как раз проходил экономический форум, и упустить возможность потаксовать по тройному тарифу было непозволительно. Жадность в очередной раз перевесила стыд, пускай тот и точил теперь втихаря изнутри. Да и видеть Симу в гробу – а тот был старше Жени всего на год – особым желанием не горел. На поминки заявился в тех же шмотках, в которых развозил по гостиницам клиентов – другой приличной одежды у него не было.

За столом ютились пожилые родственники, утешавшие горюющую мать, Симины музейные коллеги – бровастые, нелюдимые сычи; и троица их с Симой общих одноклассников. Поздоровавшись со всеми, он подсел к старым друзьям. Буров поприветствовал медвежьим рукопожатием, Валя позволила клюнуть себя в щечку. Серый – бывший сосед по парте – кивнул, будто только вчера виделись в школе.

После пары опрокинутых стопок, стали вполголоса обмениваться новостями. Буров похвастался начальственной должностью в МЧС и новыми часами с перламутровым циферблатом, Валя неловко призналась, что «трудится в пластической хирургии». Серый оказался предсказуемым айтишником.

– А ты, Колосс, чем дышишь? – спросил Буров. – С армии тебя не видать. Большим человеком, поди, стал? Вон у тебя и пиджачок, вижу, недешевый.

– Так, кручусь потихоньку. Крипта, инвестиции, ничего интересного… – попытался слиться Женя, гадая не выкупил ли Буров, что пиджачок – обыкновенная «паль» с Садовода.

Вяло поковыряли винегрет и заливное. Буров предложил тост за покойника:

– Сима голова был. Человек-энциклопедия. Мы его даже в шутку Капицей в школе прозвали. Вещал как, помните? Заслушаешься. Вот эти все его «субъективно», «я бы не стал переоценивать», «в практике римского права»... Помнишь, Валёк, от него наша историчка по всей школе ховалась, а он за ней с докладами по вятским летописям… Эх, Сима-Сима. Как он там говорил? Прошлое – это ключ к лучшему будущему. Может, и ключ, да, видать, не ко всем дверям. Вот и ты, Сима, стал прошлым. Нашим прошлым. И мы тебя будем помнить… За Симу!

Выпили, не чокаясь. Буров еле сдержал гримасу, опрокинув рюмку: на вкус наливка была едва ли не горше, чем слёзы Симиной матери. Буров ткнул Женю под локоть:

– Тухло, а? Мож, пойдем, повспоминаем нормально?

– Погнали в Симкину комнату, – ожил Серый, закусывая сервелатом. – Там и на балконе перекурить можно.

Компания осторожно вышла из-за стола. Валя напоследок приобняла Симину маму, и Женя невольно засмотрелся на стройную фигуру подруги.

«Прям как в десятом классе!»

Из коридора Буров подмигнул, показывая бутылку вискаря, и кивнул на стол – мол, захвати рюмки. Серый уже прошмыгнул в комнату.

Заходя внутрь, Жене поневоле захотелось чихнуть. Буров тоже выглядел удивленным:

– Да-а-а, братцы, здесь ничего, почитай, и не изменилось.

Комната, и правда, выглядела почти как двадцать лет назад: те же заставленные книгами стеллажи, бумажные макеты скифских поселений в серванте; диван, служивший Симе заодно и кроватью. Дверной косяк, сплошь облепленный наклейками из жвачек «Планета динозавров» и «Терминатор», при виде которых Женя с трудом проглотил едкий ком ностальгии. Разве что на рабочем столе разместился монитор с клавиатурой, а вокруг – распечатки и учебные материалы. На почетном месте под лампой стоял ржавый цилиндр. На боку красовалась гравировка: «Послание пионерам будущего. Искра, 1962 год».

– Куды экспонаты руками? – гаркнул Серый, глядя, как Буров потянулся к цилиндру. – Я его сегодня в музей обратно везу. Вместе с Симкиными археологами.

– Да лан тебе, я так…

Буров разлил по рюмкам виски, прикрыл дверь и шёпотом провозгласил:

– Ну чё, за встречу? Теперь-то чокаться можно.

Звякнуло стекло, все выпили. Серый спросил невзначай:

– Бурый, а ты ж пожарником был? Нынче все пожарники с такими котлами ходят?

– Чой-та «был»? Я и сейчас в МЧС служу. Не всё ж мне на побегушках-то, чай не пацан.

– Тю. Я думал, ты людей спасаешь.

– Слышь, спасатель, ты-то сам в своем Роскосмосе чем занят? Мышкой по столу елозишь, да, Гагарин? Где там твои следы на пыльных тропинках далёких планет?

Серый огрызнулся:

– Пошёл ты! У меня дома двойня, не до звёздочек, мне семью кормить надо!

– А на кой ляд ты до меня докопался, как пьяный до радио? У меня у самого две семьи, я вон старшему от первого брака недавно однушку оформил. Думаешь, на зарплату пожарного?

– Знаю я – на какую зарплату. Новости читаем. Или это другой Буров Андрей Степанович выдвинул инициативу по оптимизации зон выезда? Что же, получается, я в свой СНТ даже скорую теперь не вызову?

– При условии, что подтвердится угроза жизни, наряд скорой помощи обязан… – завел Буров шарманку, не раз обмусоленную журналистами.

– Обязан. Верим-верим…

– Да как вам не стыдно! – вскочила Валя. – Сима умер, а вы тут собачитесь. Давайте и я исповедаюсь, чего уж там. У нас недобор детских терапевтов, а я сиськи да жопы закачиваю! А знаешь почему? Потому что нормально жить хочется, Серёжа! Не вышло из меня Айболитши! Давай, поведай мне, меркантильной дуре, что живу я неправильно, что нужно было в районную поликлинику пойти, а потом копейки на кассе считать!

Серый пыжился, пытаясь придумать достойный ответ, а вот Женя не знал, куда себя деть. Не хватало ещё, чтобы в этот разговор втянули и его – там хвастать было нечем, а планка ожиданий была задрана высоко: душа школьной компании, заводила, главный ведущий и, в придачу, диджей на всех школьных праздниках. На олимпиаду ехать – Колосов, капитан команды КВН – Колосов, стенгазету организовать – Колосов. Все были уверены, что такой рубаха-парень далеко пойдёт. Но и у него, подобно многим другим «колоссам», ноги оказались из глины. С универом Женя пролетел, зато в армию взяли без всякого блата. Там он узнал, что инициатива делает с инициатором. Что-то она сделала и с Колоссом, вылущила, как колосок на обмолоте, поэтому, дембельнувшись, он сменил с десяток работ «принеси-подай». Никуда не удавалось «вписаться», везде об него спотыкались, как о поставленный посреди комнаты бюст Ильича, и футболили, пока Колосс не истрепался до Колоска – как его в шутку называли таксующие коллеги из южных краёв.

Потому, когда Буров заговорщически показал пару сигарет и кивнул в сторону балкона, Женя ужом скользнул за ним.

Апрельский вечер дышал влажной землёй и набухающими почками деревьев. Буров чиркнул колёсиком зажигалки.

– Н-да, видал, как Серёгу кроет? – завёл он разговор.

Женя попытался сменить тему:

– А ты с Симой давно общался?

– Вот с тридцатилетием поздравлял, эт сколько лет назад было?

– Шесть.

– Значит, шесть и выходит… К нему Серый заезжал иногда – всё-таки друг детства, да и маму его знает хорошо. С похоронами помогал опять же. Его, видать, со стресса разобрало… А, ты ж не в курсе, да?

– Чего?

– Смотри, не проболтайся… В общем, Сима по ходу сам, ну, того… Маманя скрыла, чтоб попы отпевание не зажали.

– Как сам? Несчастный случай же…

– Очень несчастный. Такой, сука, несчастный, что он в ванную в одежде залез и не фен уронил, или электробритву, а «Весну» эту, сраную. И где только откопал эту рухлядь? Там УЗО-то нет, и изоляция на ладан дышит. Песни юности решил, блин, послушать. «Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко…» Мамка его так сказала. Да только мне из скорой маякнули, что вода была солёной!

– А это зачем?

– Проводимость выше. Видать, доконала Симку такая жизнь. Он-то мечтал египетские пирамиды вскрывать, а сам ходит, ветошь по полкам двигает. Да и с мамкой-то, поди, под сорокет жить не сахар. – Буров затушил сигарету в жестянке из-под кофе. – Ты-то сам как, а, Колосс? Всё молчком…

На удачу пропищал Женин смартфон. Писали с работы: нужно срочно выйти на смену. Женя выдохнул – с трудной темы удалось соскочить.

– Извини, Андрюх, у меня там на фирме ЧП, бежать надо.

– Куда-а-а? Когда ещё увидимся-то, сволочь? Хоть контакт оставь. И это… – Буров подмигнул и, пожимая Жене руку, притянул его поближе. – Ты всё-таки скажи, у тебя с Валюхой тогда на выпускном было?

– Пионеры военных тайн не выдают, – отшутился тот.

– Ты ж посвящение проболел! А после уж и не посвящали. Так что это мы – последние пионеры, а ты – вечный октябрёнок. Ладно, Жек, бывай!

И Женя, наскоро попрощавшись со всеми, помчал к взятому в кредит «корейцу», чтобы отработать ежемесячное погашение.

Буров вернулся в комнату. Валя и Серый сидели, отвернувшись друг от друга, так что инициацию «Женевы 1988» Бурову пришлось взять на себя. Налив каждому по рюмке, он заставил их ещё разок выпить за покойного, потом за мать покойного, потом снова за встречу… Вскоре Серый храпел на Симином диване, а Буров выдыхал Вале на ухо какие-то сальности, та пьяно хихикала. Однако, когда Буров полез проверять – «Себе-то, поди, тоже сделала? У тебя в десятом поменьше были…» – она хлопнула его по рукам и поспешно вызвала такси. Буров крякнул с досады и тоже засобирался домой. Расходились и прочие гости. Музейные сычи заглянули в пропахшую перегаром комнату и, оценив состояние водителя, отправились своим ходом на метро. Увесистый экспонат было решено забрать в другой раз.

*

Силы ребят были на исходе, все еле брели, понурив головы. Костик хромал всё сильнее, путался в корнях деревьев, а сумерки сгущались под кронами. Илья тщетно жужжал динамо-фонариком – ориентироваться в ночном лесу становилось сложно. Слишком велик риск заплутать в чаще.

– Илюх, чего встал-то? – пропыхтел Марат в спину замершему товарищу.

– Всё, ребят. Привал, – нехотя ответил Илья. – Заночуем, а как рассветёт, попробуем нагнать наших.

– С ума сошёл? У нас ни палаток, ни спальных мешков. Помёрзнем, как цуцики! Дальше надо идти!

– Не помёрзнем. Костёр разожжём, вокруг него и ляжем.

– Давайте голосовать, – не успокаивался Марат. – Кто за то, чтобы идти дальше?

– Хватит, Марат, – нахмурилась Дина. – Сам понимаешь, что ситуация безвыходная…

– Голосуем!

Четверо против одного – почти единогласно. Встали на ночлег, выбрав небольшую лесную прогалину. Спустя полчаса сложенные колодцем сухие сучья вспыхнули задорным пламенем.

– Я п-п-пойду дровишек заготовлю, – прогудел Гоша и ушёл за границу света, прихватив с собой фонарь. Вскоре раздался хруст и визг крошечной пилы его перочинного ножа, перемежаемый жужжанием динамо.

Вокруг костра стало повеселее. Костику сделали подобие лежанки из оборванных берёзовых ветвей. Дина осмотрела его ногу и смастерила шину из веток и ремня. Марат с Ильёй принялись собирать в кучу провиант. Вышло негусто: ржаной хлеб да пара алюминиевых коробочек с растаявшим сливочным маслом. Котелок и крупа остались у вожатых.

Вернулся Гоша с охапкой толстенных веток.

– Г-гляньте, что нашёл! Ч-черника походу.

Илья, лишь завидев горсть ягод у товарища, ударил того по руке. Ягоды рассыпались по земле.

– Совсем д-дурной, что ли?

– Балда ты, Гошка, – серьезно ответил Илья. – Это ж вороний глаз. Наешься и помрёшь…

В воздухе витал дивный аромат поджаривающегося ржаного хлеба. Смазанные сливочным маслом бока шкворчали, роняя в огонь крупные капли. У Дины нашлись мятные пряники. Рассевшись у костра, ребята принялись уплетать нехитрую снедь…

Сквозь листву проступало усыпанное звёздами ночное небо. Илья указывал пальцем на созвездия, и про каждое ему было что рассказать. Что-то космическое, никому больше непонятное, но такое интересное. Дина сидела рядом, положив голову Илье на плечо. Гоша слушал с открытым ртом, бездумно тыкая ножом землю. Костя, развалившись на зелёной перине, смотрел на мерцающие веснушки небосвода...

– Там, п-по-моему, кто-то ходит! – вдруг поднялся Гоша на локте, всмотрелся в темноту. – Т-точно, ходит!

– Может, вожатые? – предположил Костя.

– Нет там никого! – фыркнул Марат. – Трусишки!

Далеко за границей светового круга раздался шорох. Негромкий, похожий на шелест листвы, вот только ночь была безветренной.

– Дежурить надо, – подал голос Илья. – По очереди будем. Мало ли…

О встреченном им на лесной тропинке следе крупной, явно не собачьей, лапы он никому решил не говорить.

*

Проснулся Серый от сухости во рту. В памяти гудело набатом эхо внутреннего голоса: «А сегодня что для завтра сделал я?» Давно он так не напивался. Да и с кем? Дома – жена и двойняшки, друзей почти нет. На работе с коллегами он так и не нашел общего языка: претило ему общаться с людьми, с которыми он собирал в фотошопе невозможные, неправильные космические шаттлы, которые не то, что не полетят, но никогда не увидят свет, и нужны лишь затем, чтобы на питчингах выбивать инвестиции.

Оттого и представлялся Серый айтишником – лучше так, чем признаться, во что вылились годы, проведённые в кружках авиамоделирования, толстенные подшивки журналов «Техника-молодёжи» и «Квант», зачитанная до дыр «Вне Земли» и плакат Гагарина над кроватью.

«Не космонавт ты, Серый, не космонавт…»

Голова трещала от выпитого, хоть под ней и обнаружилась подушка – Симина мама подложила. На столе – стакан воды и таблетка цитрамона. А рядом…

«Твою мать!»

Волна стыда смыла остатки похмелья: сам же обещал завезти Симиных коллег в музей, чтобы те не тряслись на метро с этой бандурой. Эх ты… Послание пионерам будущего осуждающе возвышалось посреди стола.

«К черту! Сам завезу!» – подумал Серый, и тут же хлопнул себя по лбу: по воскресеньям музей не работал. Можно было заехать за капсулой завтра, но это опять добрую половину МКАДа отпахать по пробкам.

В итоге Серый решил-таки забрать экспонат с собой. Обернул в пупырчатую пленку – благо та обнаружилась под столом, положил в портфель, который взял под мышку – боялся, что ручка порвётся. Попрощался с Симиной мамой – несчастная женщина совсем посерела от горя. С тяжёлым сердцем вышел Серый во двор, сел в машину и поехал в свой СНТ, согласно подписанному Буровым распоряжению, «исключённый из зоны приоритетного реагирования».

Спустя час, Серый, наконец, заехал в свой гараж. Дом достался от отца и бабки – те объединили свои двенадцать на двоих соток и построили двухэтажную «фазенду» на всю семью. Теперь здесь жили только Серый с женой и двойняшками. От центра далековато, зато воздух чище и звёзды видно – хотя бы в телескоп.

Часть дома Серый оборудовал под мастерскую и гараж – хоть мечты о космосе и пришлось отложить, но привычка мастерить разное не исчезла. Плакат с Гагариным перекочевал сюда, а стены его старой детской теперь покрывали светящиеся в темноте звёзды-диоды – для двойняшек.

Посидев недолго в машине, Серый вышел. «Экспонат» он решил оставить в гараже – ржавчина с него сходила хлопьями, а жена и так пилила за то, что он тащил домой всякую рухлядь. Неловкие с похмелья руки не удержали тяжёлый цилиндр, и капсула грохнулась об пол, раскрывшись на две неравные части. Серый застыл, вжав голову в плечи, но успокоил себя: наверняка Сима капсулу уже вскрывал, иначе хрен бы она так легко открылась, их же, вроде, запаивают.

Содержимое раскатилось по полу: перочинный нож, простецкий самодельный приемник, вручную сшитый плюшевый человечек с вскрытой брюшиной. Из нее пучились сделанные из жгута кишки, ватные лёгкие и красного бархата сердце. Узкая дощечка с выжженным детским рисунком: художник изобразил на нём Землю, украшенную звёздами и флагами, как к Первомаю, а от неё тянулся к Марсу космический мост, по которому к Красной Планете шла колонна тракторов и комбайнов. Были и другие мосты – к другим планетам. Серый невольно улыбнулся детской наивности – так не выйдет; планеты же движутся. На пол вылетел запечатанный вощёный конверт, но его Серый открывать не стал. Наугад покидал всё обратно в капсулу. Ещё один предмет закатился под крыло автомобиля, пришлось присесть на корточки, а потом и растянуться на полу гаража. Кое-как Серый нащупал искомое. Предметом оказалась ракета из обожжённой глины, завёрнутая в газету. Развернув пожелтевшую бумагу, он увидел, что от удара по корпусу ракеты пробежала трещина. Серый провёл по ней пальцем, и один из плавников остался в руке. Стало совестно.

«Склеить надо бы…»

Непрошенная слеза скатилась из краешка глаза – не то от подступившей ностальгии, не то от удушливого дыма…

«Откуда дым?!»

Серый вскочил на ноги, огляделся и застыл, не веря глазам. Вместо привычной, грязно-белой «Лады» перед ним темнела громада космической капсулы. Круглая, с массивным зрачком-иллюминатором. Такую же он видел в далёком детстве, в музее космонавтики на ВДНХ. А может, и ту самую… Налитые малиновым бока гудели, остывая после входа в атмосферу, догорали антенны, чадили оплавленные баллоны тормозной системы. С шипением люк капсулы откинулся, и оттуда…

– Мать твою!

Космонавт в дымящемся скафандре спешил покинуть капсулу. Он перевалился через край люка, взялся рукой за горячий бок капсулы, и перчатка тут же зашипела, приплавляясь к металлу. Космонавт высунул ногу наружу, но не удержал равновесие и грохнулся на пол, после чего – затих. Рука так и осталась вывернутой, визор шлема смотрел чуть ли не за спину, да и, в целом, с жизнью такая поза плохо сочеталась.

«Невозможно…»

Выйдя из ступора, Серый выпустил из рук керамическую ракету и бросился на помощь. Первым делом стянул с себя куртку, чтобы не обжечься и оттащил космонавта от пышущей жаром капсулы. Затем перевернул тело, оказавшееся неожиданно лёгким, позвал:

– Эй! Ты как? Ты меня слышишь? Держись, я скорую вызову…

«А если он там не дышит? Эти пока доедут…» – подумал Серый. Вспомнил, что у Гагарина после посадки заело клапан скафандра, и тот едва не задохнулся, находясь уже на Земле. Надо открыть шлем, проверить, как он там. Сергей нащупал пальцами край закопченного дочерна визора, и с трудом откинул его, чтобы увидеть…

Внутри шлема не было ничего. Скафандр был пуст и вонял гарью. Не веря глазам, Серый осторожно засунул руку в шлем, не встретив сопротивления, ладонь упёрлась в заднюю стенку. Взгляд упал на почерневший шеврон, и сердце пропустило удар: фамилия и инициалы, написанные крупными буквами, принадлежали ему самому. И тогда Серый понял, отчего скафандр был пуст – он так никуда и не полетел…

*

Костя и сам не понял, от чего проснулся. То ли от холода – костёр прогорел до углей, то ли от повисшей вокруг звенящей тишины… Продрав глаза, он не сразу понял, что видит – свалявшаяся шерсть сливалась с серостью утреннего леса.

Он завопил, озвучив очевидное:

– Волк!

Зябкие сумерки лопнули мыльным пузырём от этого крика. Сонные ребята повскакивали, а Костя поднял палку из почти затухшего костра и принялся размахивать ею перед мордой зверя.

– П-пшёл отсюда, с-скотина! – заорал Гоша изо всех сил, также выхватывая тлеющую головню. – Пшёл, сволочь, к-кому говорю!

Опущенная голова, поджатый хвост. Волк следил за ребятами, скаля зубы. Он не выл, не рычал, а беззвучно выжидал, отчего становилось ещё страшнее.

Все сбились в кучку возле костра, обступив Костю.

– Чего ему надо? – спросил Марат. – Волки же обычно на людей не нападают.

– Бешеный может… или из стаи погнали, – тихо ответил Илья. – Такой ни людей, ни огня не боится. Сам не отвяжется. Плохо дело…

Гоша не отступал. Размахивал тлеющей палкой, отгоняя хищника. Тот, будто нехотя, пятился, продолжая скалить зубы.

– Уходит! – обрадовалась Дина.

– Это он к прыжку готовится, – упавшим голосом возразил Илья.

И, действительно, под густым мехом перекатывались напряженные мускулы. Глаза зверя едва открывались от покрывавшего их гноя, по усеянной насосавшимися клещами морде стекала густая пена.

– Ребят, уходите! – вдруг подал из-за их спин голос Костя, роясь в своём мешке.

– Ты что буровишь?! – не оборачиваясь выкрикнул Марат. – Пионеры своих не бросают!

Палка в руках Гоши окончательно потухла, и волк это почувствовал. Задние лапы упёрлись в землю, поджатый хвост ушел между ног.

– Ой! Мама! Сейчас прыгнет… – пролепетала Дина.

Коротким рыком волк оторвался от земли, целя зубами Гоше в шею. Тот от испуга рухнул наземь, выставил вперёд руки, защищаясь от зверя…

– Разойдись! – крикнул Костя во всё горло. – Живо!

Чиркнуло, раздался оглушительный грохот. Волк, взвизгнув от боли, извернулся в прыжке. Всё заволокло едким сизым дымом. Запахло серой. Лёжа в удушающем облаке, Гоша ждал, когда же сомкнутся на шее жёлтые слюнявые клыки, и думал, что спасатели, скорее всего, никогда не найдут их тел. Но вскоре в дыму захрустели ветки и зашелестели кусты – подстреленный волк сбежал.

Дым рассеялся, обнажив поле битвы и сидящего на земле Костю. Тот глупо улыбался, лоб и щёки испачканы сажей, одна бровь опалена. В опущенной руке подрагивал самодельный «поджиг» на деревянной ручке. Немудрено, что волк выбрал бегство. С такого расстояния все дробинки в заряде попали в него, преимущественно в морду…

– Кажись… – пролепетал Костик, не прекращая улыбаться, – переборщил с порохом. Цельный коробок извёл…

Четверо друзей кинулись обнимать контуженного спасителя. Хлопали по плечам, трепали волосы, дружно смеялись.

– Я, как участник совета пионерской дружины, подобное увлечение одобрять не могу, – высказался Марат. – Но ты, Костян, настоящий герой!

Последним подошёл Гоша. Без слов, до хруста в костяшках пожал руку. По измазанному сажей лицу катились скупые слёзы.

*

Валино пробуждение тоже было не из приятных. Спасибо, хоть выходной, на работу не вставать. И в целом можно не вставать – даже корма кошкам хватит на полгода. Никогда она не думала, что превратится в ту самую чудную кошатницу, над которыми сама потешалась в юности. Но вот она – одна в пустой квартире, по которой расхаживали единственные её подруги – чёрная дворовая Пакля и сиамская голубоглазая Лотта. Обе подобраны на улице. Одна, судя по переломам, задремала в жару под машиной и попала под колесо; вторую – явно домашнюю – Валя отбила у собачьей стаи. Обеих, с разницей всего в год, подобрала и вылечила, мазала линиментом Вишневского, зашивала, перебинтовывала, кормила со шприца, делала уколы.

«Ординатура» в детском саду, когда она пришивала оторванные лапы плюшевым медведям и вставляла новые глаза куклам взамен выпавших, дала свои плоды – в свои тридцать шесть Валя была одним из лучших пластических хирургов области. Был у неё и кот, но не прижился – сбежал, как и прочие её мужчины. Оно и ясно – кому охота жить с бабой, у которой на уме одна карьера, операции, курсы повышения квалификации и семинары? И уж, тем более, много ли радости делить постель с той, кто через день ночует в клинике после многочасовых операций? Сама Валя под нож лечь не решилась, так что могла похвастаться глубокой межбровкой. Что-либо исправлять она не планировала – ради кого?

Как ни хотелось остаться в кровати, мяуканье питомцев выдернуло из-под одеяла. Экран телефона моргнул. Валя сощурилась – без линз она почти ничего не видела. Неужели Буров?

«Надо было с ним уехать вчера. В кои-то веки проснулась бы не одна…»

Но Валя снова, как и в десятом классе, поставила не на ту лошадь. Женя красиво обещал, красиво ухаживал, писал красивые письма из армии. А дембельнулся некрасиво – напился до скотского состояния и на глазах Вали утонул лицом в декольте какой-то малознакомой хабалки. С тех пор, до Симиных поминок, они не виделись. И вот, встретившись спустя пятнадцать лет, он даже не посмотрел на неё, сбежал, прикрываясь делами. А может, и правда, дела? Или семья? Валя не могла вспомнить, носил ли Женя обручальное кольцо.

Надев линзы, разблокировала телефон и вздохнула. Не Буров, и не Женя. Сообщение на автоответчике, от Сережи. Этот тоже всегда смотрел на неё с придыханием, но никаких активных действий не предпринимал. У него теперь семья, дочери-близняшки.

«И он туда же?» – хмыкнула Валя, открывая сообщение.

«Привет, Валь, ты извини, что я так сразу… Зря я вчера эту тему поднял, и с Бурым нехорошо вышло. Не подумай чего, я из-за Симы. Вот ты представляешь, человек о высоком думал, о великом. Мечта у него была – археологом стать. Не как Индиана Джонс, с кнутами-пистолетами, а настоящим, понимаешь?»

Сообщение было длинным. Серый болтал, пока Валя чистила зубы, пока готовила кофе, пока кормила кошек, пока сидела на унитазе.

«Сима хотел стоянки вымерших цивилизаций раскапывать, а сам черепки от горшков на полках переставлял. Или капсулу эту... Она же, всего лишь шестьдесят второго года. И ста лет не прошло. А тоже – вымершая цивилизация… Кто мы? Вымершее поколение? Последние динозавры? Ты извини, Валюш, расчувствовался я, мне даже не с кем… Жена не поймет, она меня на десять лет младше…»

Валя успела пожарить яичницу, и без аппетита ковыряла свернувшийся белок, а бывший одноклассник все нудел, окутывая её мертвящей, неизбывной тоской, что звенела в голосе на фоне тарахтящего двигателя – видимо, Серый записывал из машины. Только звуков дороги слышно не было.

«Я ж помню, ты с этими бинтами-шприцами носилась. Помнишь, у тебя кукла была – “мама” говорила, ты ей пузо разрезала и зашила, потом родители выбросили, чтоб никто не подумал, что в ней фарцу привезли. Всех вылечить хотела. “И тебя вылечим!” Ха! Я же в этой капсуле… Ну, в общем, там пупс этот, с кишками наружу… Тоже, наверное, кто-то врачом мечтал стать, космонавтом… А мы, Валюш, кем стали? Кем?»

Заканчивалось сообщение смазанно, будто Серый потерял нить рассуждения, твердил что-то о «потерянном поколении», начинал петь – «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом». Потом разрыдался:

«... Валюш, мы же реально не знаем, зачем живем. Сами не знаем, кем с-с-стали. Куда шли, и куда идём. Я думал, и на Марсе будут яблони цвести…»

Серый всхрапнул и сообщение оборвалось.

«Напился, что ли? Блин, он же за рулем!» – запереживала Валя, попыталась перезвонить, но абонент не брал трубку. Решила было набрать Серёжиной жене, но спохватилась – ещё невесть что подумает. Три таблетки валерианки не помогли, зато взбодрились кошки – лезли, лизали руки.

Так, на нервах, и прошёл весь день. Валя то начинала прибираться, то листала каталоги маркетплейсов – обычно это успокаивало, но не сегодня. Бокал вина тоже не помог, наоборот, разбудил странную плаксивость: хотелось рухнуть на пол, разрыдаться в полную грудь, выплеснуть накопившееся с Симиных похорон, но глаза оставались сухими. В голове вертелось сказанное Серым: «Кем мы стали?» Второй бокал ухнул как в сухую землю. Валя привычно отщелкнула крышку таблетницы с упаковки бромазепама и заглотила две капсулы. Прислушалась к ощущениям: тревога не отпускала.

Вспомнилось, как маленькая Валюша, играя в доктора с Женей, скормила ему половину домашней аптечки. Мама тогда на месяц заперла её дома, назвав в сердцах «Айболитшей недоделанной», а Женю увезли на скорой – промывать желудок. После, Вале для «игры в доктора» купили банку желтых аскорбинок, и, вскоре, «Айболитша» залечила весь двор до ярко-красной сыпи.

Бромазепам начал действовать, но вместо спокойствия на Валю накатила апатия. Она рухнула на диван и налила третий бокал. Заплетающимся языком скомандовала умной колонке:

– Алиса, включи телевизор!

В зашторенной спальне вспыхнула плазма, по экрану поползли предложения от стриминговых сервисов: сплошная пошлятина – какие-то бандиты и менты, «Бывшие», «Изменники», «Беспринципные»...

Валя горько усмехнулась: девочка, мечтавшая стать доктором, пришивает сиськи и накачивает задницы, а Алиса Селезнёва по заказу включает хоть «Слово пацана», хоть «Беременна в шестнадцать». Заноза тоскливой ностальгии засела под сердцем, как осколок тролльего зеркала. Повинуясь неведомому порыву, Валя вновь обратилась к колонке:

– Алиса, включи «Гостью из будущего».

К третьей серии опустела вторая бутылка. Валя не была склонна к распитию в одиночку, и грешила на кончину Симы – мол, выбило её из колеи. Девочка из так и не наступившего будущего наставляла соседку по палате:

– …берешь обыкновенный мангустин и жаришь его на петеяровом масле!

Мангустинов Валя не пробовала, а схожие по звучанию лангустины оказались обычными морскими тараканами. Лотта запрыгнула на журнальный столик, едва не смахнув хвостом бутылку, и требовательно замяукала. Где-то у ног ошивалась более терпеливая Пакля. Валя взглянула на время – неужели уже вечер? Пора кормить кошек. Поднявшись на ноги, она качнулась, лишившись на секунду равновесия, и глупо хихикнула – это ж надо было так надраться, ещё и в одиночку.

Решительно тряхнула головой. Пожалуй, мешать седативы с вином было не лучшей идеей, тем более на голодный желудок. Надо покормить котов и поесть самой. Но сначала привести себя в порядок. Умыть рожу, опухшую от слёз жалости к себе, согнать водой чугунную тяжесть бутылки сухого красного, снять мицеляркой остатки вчерашнего макияжа. Валя открыла дверь в ванную и остолбенела…

Вместо итальянского, под лазурит, кафеля ванную комнату покрывала казенная больничная плитка – стерильная до кипенной белизны. На ней особенно ярко выделялись окровавленные щипцы, зажимы, куски пропитанной багряным ваты.

А ещё этот операционный кафель создавал прекрасную акустику для оглушающего детского плача, доносившегося со всех сторон разом.

– Что же вы… Кто ж вас так? – спросила Валя, но прикусила язык – ответ на этот вопрос она знала.

Кукла Маша, лишённая платья, сидела, широко раскинув ноги, демонстрируя отсутствие какой-либо анатомии. Её вспоротый живот блестел пластиковой пустотой. Рядом лежала на боку неваляшка с пробитым днищем. Однолапый заяц грустно взирал с раковины отвисшими глазами-пуговицами. В голове раздалось: «Ай-ай! Мой зайчик попал под трамвай!». Но, не оказалось поблизости доброго доктора Айболита, чтобы пришил оторванную лапку на место. «Телеграмма от гиппопотама» затерялась в потоке рекламных листовок и бесплатных газет и была выброшена в картонку под почтовым ящиком, а потому несчастные зверята выли и стенали, страдая от ангины и скарлатины, дифтерита и аппендицита, зияли страшными ранами, исходили кровавыми пузырями. Некому было ставить им градусники и потчевать гоголем-моголем, а потому Валя воочию могла видеть, «что сталось с ними, с больными, моими зверями лесными». Искалеченные пупсы, медведи-инвалиды и прочие изувеченные её равнодушием игрушки – все они страшно мучались, выли, рыдали, всхлипывали в унисон, заставляя дребезжать не только кафель, но и мозг Вали в черепной коробке.

Она споткнулась, сильно ударилась коленом. Теперь слёзы катились по лицу градом. Валя тянулась то к одному, то к другому пациенту, не зная, за что браться; а за спиной, в соседней комнате, Алиса, запертая в пластиковую темницу, провозглашала:

«Нельзя быть такими занудами, как вы, взрослые. Нужно уметь мечтать и верить в чудеса!»

Но в этой проклятой ванной чудесам места не осталось.

*

К полудню Костина нога стала совсем плоха. Он просил передышки каждые десять минут. Ребята тащили товарища по очереди, меняясь после привалов, но силы таяли.

– Нам бы только из леса выйти, – цедил Илья, закидывая на плечо левую руку Кости. – Тут километра полтора, не больше. До ночи успеть…

Брошенные мешки остались далеко позади. Ребята брели, понурив головы. Пока, наконец, на очередном привале Костя не упал лицом в землю и не зарыдал.

– Не могу идти, правда! Больше не встану! Оставьте меня тут!

Все молча встали вокруг. Нужных слов не находилось. Бросить товарища – невозможно, но и как помочь, ребята тоже не знали. Пока Дина хлопотала над Костей, трое мальчишек отошли в сторону, посовещаться.

– Илюх, – прошептал Марат, – придумай, блин, что-нибудь.

– М-можно сделать волокушу из веток, – неожиданно выпалил Гоша. – Я ч-читал, что во время войны п-партизаны так раненых вытаскивали…

– Ай, голова! – радостно потрепал его по плечу Марат. – И как я сам не додумался…

Из наломанных с молодого клёна длинных ветвей удалось изготовить простецкое средство передвижения: стянули бечёвкой толстые основания, а тонкие концы, покрытые листвой, оставили свободными на манер полозьев. Костя к тому времени мало что соображал от боли, его водрузили на волокушу, для надёжности привязав ремнём.

Движение сильно замедлилось. Неровная земля и торчащие корни затрудняли и без того непростую задачу. Но четвёрка, обливаясь потом, упрямо тянула за собой раненого друга, точно бурлаки. Деревья стали реже, промеж их стволов забрезжил где-то впереди солнечный свет.

Метров сто-сто пятьдесят.

Дина споткнулась и упала, отбившись от группы. Илья бросился помогать. Гоша выпустил ношу, измождённо замотал головой.

– Не могу бо-больше, – простонал он. – Н-ни ног, ни спину не ч-чую.

– Ребят, держитесь! Мы же пионеры! – попытался всех подбодрить Марат, не подавая виду, что тоже держится из последних сил. Волевым усилием он разогнулся, выпрямил спину, широко расправил плечи. Вытер пот со лба и неожиданно запел. – Нам нет преград ни в море, ни на суше!

Одному за другим он помог встать товарищам. С улыбкой на лице. И его улыбка, как знамя, ободряла, даруя силу и терпение. Вдохновлённые песней голоса поддержали Марата:

Нам нет преград ни в море, ни на суше, Нам не страшны ни льды, ни облака. Пламя души своей, знамя страны своей Мы пронесем через миры и века!

И они тащили дальше Костю, не переставая петь. Тащили туда, где кончался лес и начиналось шелестящее колосьями поле. Марат гордо смотрел на товарищей и пел громче всех. Пел гимн свободных людей, гимн несгибаемых героев и счастливых мечтателей.

И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.

– Вон они! Нашлись! – закричал вдруг чей-то голос вдали. – Сюда! Нашлись!

Взрослые, в серо-зелёных накидках, с собаками на поводках, бежали к ребятам. А те, обессилев, падали на землю, улыбаясь своей победе.

*

С поминок прошло меньше недели. Женя старательно не вспоминал о неловком воссоединении с одноклассниками. Открывал в телефоне контакт Вали, палец замирал над кнопкой звонка, но не опускался. Закрутились, завертелись рабочие будни, с карточки сняли очередной платеж по кредиту и, в результате нехитрых калькуляций, Женя пришёл к выводу, что придется работать в ночь. Когда его, невыспавшегося после смены, разбудила трель звонка, он, не глядя, до хруста зажал кнопку отключения на телефоне, пока тот не вырубился. Звонок повторился. Женя разлепил глаза: звонили в дверь. Для ясности еще пару раз вдарили ногой. Коллекторы?

Вскочив, Женя натянул джинсы, включил телефон, сразу переведя его в режим камеры, и пошел к дверному глазку. Облегчённо выдохнув, защёлкал замками.

– Бурый! Ты чё так пугаешь?

– Живой, сука!

– Я тут не живу, это так, временно…

– Да насрать. Собирайся, криптомиллионер. Оденься только поприличней. Прокатимся, – Бурый нервно дёрнул подбородком.

– Слушай, Андрюх, сейчас не в тему. Сам видишь, я…

– Валя умерла. – сипло перебил Бурый.

– Как?

– Вот так. Таблеток наелась. Когда хату вскрыли, ей кошаки всё лицо обглодали.

Женя рухнул на край кровати.

«Как же так, недавно виделись же, все в порядке было, зачем…» – все эти глупые, набившие оскомину слова застряли в глотке. Сказать было нечего.

Буров вдруг обернулся, точно кто-то его позвал из подъезда, рыкнул:

– Ты собираешься или как?

– Да-да, минуту…

Сели в машину. Женя погладил кожаное сиденье – не чета его занюханной бэушной «Киа». Буров молча завел двигатель и выехал из двора, уставился на дорогу. Даже радио включать не стал. Тишина угнетала. Женя поинтересовался:

– Мы к ней едем?

– К кому?

– Ну… к Вале.

– Нет, – Буров потянулся на заднее сиденье, вынул оттуда папку. – Вбей адрес в навигатор, там на стикере.

Женя ввёл в телефоне улицу и номер дома.

– Что там, на Котельнической?

– Ты знаешь, что Серый тоже умер? – выдал Буров.

– Он тоже? Они что, вместе…?

– Нет. Серый у себя в гараже утром того же дня. Машину завёл, выхлоп шлангом в салон вывел и…

– Но почему?

– Вот это мы и едем выяснять. Открой папку.

Женя послушно раскрыл сшитые файлы. Газетные вырезки, пожелтевшие справки, распечатки с досье и фотографиями.

– Это что?

– Стажёрки мои накопали. Сумку вишь спортивную? – кивнул Буров назад. – Только не трогай.

– Что там?

– Капсула эта сраная, которую Сима домой притащил.

– Не понял. Причём тут капсула-то?

– Притом. Подумай сам. С ней сначала Сима контактировал, а потом она дома у Серого оказалась.

– А Валя?

– Не знаю, может, и она тоже. Мы ж все тогда в Симиной комнате были.

– И что?

– И то! Я, Жекон, в МЧС больше десяти лет оттрубил и в совпадения не верю. И что трое нормальных здоровых людей на ровном месте руки на себя наложили один за другим, у меня в башке, извини, не укладывается.

– Думаешь, она… отравлена? – спросил Женя и сам усмехнулся от невероятности такого предположения.

– Я тоже грешил на какой-нибудь галлюциноген или психотроп. – кивнул Буров. – Когда про Серого узнал, сам на место приехал. Захожу, а эта лярва ржавая стоит на почётном месте, закрученная, всё содержимое внутри. У меня что-то ёкнуло. Дай, думаю, проверю. Забрали, в лаборатории вскрыли под наблюдением, анализ провели…

– И что?

– Да ничего. Ни вирусов, ни ядов. Обычная капсула времени. Внутри – детский хлам какой-то – дощечка, ракета, пупс плюшевый… Таких на просторах бывшего Союза под каждым гипсовым пионером знаешь сколько?

– Тогда зачем всё? Куда мы едем?

– Говорю ж, в совпадения не верю. Решил копнуть – что за капсула такая, да откуда. Её, оказывается, под Тверью заложили, в пионерлагере «Искра». Поднял базы данных, газетные архивы, нашел кое-как.

– Чего нашел?

– Пионеров, ясен хрен, что эту капсулу зарыли. Не всех, конечно. Сам глянь, – Буров заложил резкий вираж и свернул на Садовое, подрезав «Газель». – Георгий Числов, пятидесятого года рождения. Этого долго искать не пришлось, засветился больно. Отслужил в десанте, в годы перестройки сколотил ОПГ, попал под внимание спецслужб и… обзавелся гранитным памятником. Листай дальше.

Женя перелистнул на следующее досье, не понимая, к чему ведет Буров.

– Динара Гайнуллина, пятидесятого года. По мужу – Орлова. Работала детским врачом. После девяносто первого выскочила за заграничного хлыща и свинтила в Канаду, там её след, к сожалению, и теряется. С мужем тоже оказия вышла: Илья Орлов, и снова пятидесятого, бывший сотрудник НИИ. Жена, когда свалила, квартиру ему оставила. Он то ли разменять хотел, то ли к родителям поближе переехать, но, по ходу, нарвался на чёрных риелторов. Дальше – сам видишь…

Женя видел. Последней записью за 93-й год числилось «без определённого места жительства».

– Этого под теплотрассой искать толку мало. С Константином Дашкевичем тоже промашка вышла. Найти не трудно – вон, на Волковском лежит. В авиаучилище не поступил, не прошел по здоровью – с ногой у него там что-то было. Пошел на инженерное, по специальности проработал недолго. В девяносто втором скончался от передоза. Тогда «хмурый» знатно народу сгубил.

– Ты это к чему? Что передохли они как мухи? А мы причём? Куда мы едем? Хорош интригу наводить!

– Во! Эт самое интересное! Едем мы к пятому члену этого экипажа – Марату Бакиеву, пятьдесят первого года. Ушлый говнюк! – цокнул Буров. – По комсомольской линии клещом к партии присосался – не оттащишь. Сначала секретарём комсомола заделался, потом выслужился до райкома ВЛКСМ, а там до партийной номенклатуры рукой подать…

– Андрюха-а, капсула тут причем? Валя, Серый, Сима? На кой ляд ты это рассказываешь?

– Чтоб ты, Жекон, контекст улавливал, и понимал, к кому едем, и как себя ставить надо. Марат Забирович одной рукой активы в кооперативы переводил, а другой – законы о собственности проталкивал. К Шеварнадзе, на минуточку, без стука в кабинет... Когда в девяносто первом жареным запахло, он с ГКЧП слился, артрит, видите ли, уехал лечить на Минводы. А вернулся уже под Ельцина. Его, Борис Николаич, правда, быстро раскусил и на пенсию отправил от греха подальше, но этот старый ящер ещё не все зубы растерял. Так что – смотри в оба, клювом не щёлкай. Говорить буду я, а ты…

– Что я? Я тебе зачем?

– Затем. Вдвоем надёжней. Ситуация стрёмная вырисовывается. Приглядывать надо друг за другом. Нас двое осталось… – Буров выпучил глаза и резко дал по тормозам. Сзади сигналили. Никакого препятствия на дороге не было. Буров помигал поворотниками, заворчал. – В хер себе подуди, полудурок…

– Ты трогал капсулу! – поразила Женю догадка. – Ты её открывал!

– Конечно, открывал! Со всеми предосторожностями – в респираторе, в перчатках…

– И? Тоже что-то чувствуешь? Слышишь голоса?

Буров молча мотнул головой – точно прогонял из ушей посторонний шум.

– Ага. И зовут они не в райские края… Ты знаешь, Жекон, я в мистику верю меньше, чем в совпадения. Но факты – вещь, сука, упрямая. Может, комбинация предметов вызывает когнитивное искажение. Или хитрый гипноз какой. А, может, советская магия. Слыхал про исследования биоэнергетики: поле сознания, Нинель Кулагина там... Пентаграмма из высоток опять же! – нервно хохотнул Буров. – Дурка, мля. Может, наш функционер на пенсии что-то да знает. Может и нет. Но вариантов у нас нема.

Женя опасливо отодвинулся от бывшего одноклассника, нёсшего явную чушь. С сумасшедшими лучше не спорить, а общаться с ними в пределах их же логики бреда. Потому поинтересовался:

– Андрюх, если ты тоже «законтаченый», может, мы лучше на метро поедем? Вдруг тебя эта капсула заставит, вон, в столб въехать?

Буров расхохотался:

– Слушай, Колосс, когда ж ты таким ссыклом успел стать, а? Не бздо, я вторые сутки держусь. Как видишь, в петлю не лезу. Чай и тебя с собой не утащу. Тут ехать-то осталось...

И, действительно, высотка на Котельнической набережной вырастала из-за дворников лобового стекла.

– Кучеряво устроился, а? – кивнул Буров. – На совесть делали. Нас переживёт.

Образец сталинского ампира горделиво возвышался над Яузой, поблёскивая звездой на шпиле. Женя засмотрелся на наружные барельефы, а оттого вздрогнул, когда Буров зарычал, вновь резко ударяя по тормозам:

– Какого хрена?

Дорога расцвела алыми огнями стоп-сигналов. Чуть поодаль что-то густо дымило белым. Буров выглянул из-за опущенного стекла:

– Машина перевернулась. Каршеринг по ходу. Дебилы малолетние, прав понакупят и…

Прочие водители тоже высовывали головы из окон, некоторые вышли поглазеть на аварию.

– Встряли мы, Жекон! – крякнул Буров. – Пока пожарка доедет, пока скорая…

– Помогите! – перебил его отчаянный крик. – На помощь! Здесь ребёнок!

Буров сжал руки на руле; заиграл желваками.

– Слушай, а она не рванёт? – опасливо спросил Женя.

– Какой «рванёт»? Это ж гибрид, лопух. Батарея у них хлопнула, цепная реакция пошла. Нам ничего не угрожает. А вот они скоро всю таблицу Менделеева вдохнут, включая изотопы… Где, мля, пожарка? – Буров завертел головой, потом, дёрнув рулем, съехал на обочину. Высунулся из машины, прокричал другим водителям: – На тротуар съебали! Живо! Куда повылазили, черти?

Кто-то послушался, кто-то махнул рукой, один послал Бурова на три буквы. Тот побагровел, выскочил из машины, но морду бить не пошёл. Приложил мобильник к уху, слушая гудки, а из дымящего автомобиля звали на помощь:

– Помогите, пожалуйста! Почему вы стоите? Я не могу выбраться, не могу-у-у…

– Хер ли они не едут? – прорычал Буров, бросив мобильник на водительское сиденье, и застыл, глядя в клубы дыма, высматривая там что-то. В глазах его полыхнул неведомый огонь. Взгляд вдруг обрёл гранитную твёрдость. Голова склонилась, точно он пытался уловить слышимую только ему одному мелодию.

Вдруг Буров отчеканил:

– Бутылку с водой подай. Там в бардачке.

– Андрюх, не надо, ты же сам сказал…

– Быстро! – приказал тот. Голос звенел сталью.

Плечи его расправились, а спина выпрямилась, как на линейке; даже лицо разгладилось, налилось героическим монолитом. Женя не посмел перечить. Подал бутылку. Буров скинул пиджак на асфальт, оторвал рукав рубашки, полил водой и намотал на лицо. Осознав, что тот собирается делать, Женя схватил товарища за оставшийся рукав, выпучил глаза:

– Не вздумай!

Тот и не повернулся – со странной улыбкой он смотрел на место происшествия, точно оттуда махал ему старый знакомый. Даже голос стал другим, когда Буров громыхнул:

– Не бздо, Жекон! Я ж в ГДЗС служил. Не учи дедушку кашлять! – и добавил совсем уж чужим, зычным басом. – «Нет нам преград на суше и на море…»

Вырвав руку из пальцев Жени, Буров рванул к дымящемуся гибриду. Гаркнул:

– Лица закрыли!

Мощным ударом ноги Буров выбил боковое стекло водителя и бесстрашно полез внутрь, а поток белого дыма все усиливался. Женя выскочил из машины, застыл, не зная, что делать дальше.

Тем временем, с водительского сидения перевернутой машины, надсадно кашляя, выбралась девушка. Ей едва хватило сил, чтобы отползти метра на полтора, после чего она рухнула плашмя на асфальт. Тут к ней подбежали доброхоты из водителей, загремели аптечками. Кто-то достал огнетушитель, хотел броситься к машине, но его осадили:

– Куда, дурак? Траванешься!

Девушка отталкивала руки помощников, рвалась, билась, кричала:

– Лёша! Лёшенька! Помогите! Он еще внутри! Лёша!

Валивший из батареи ядовитый чад скрыл машину почти целиком, не было видно, что происходит внутри. Девушка рыдала, размазывая кровь по иссечённому битым стеклом лицу. Вдалеке завывали сирены пожарки.

– Давай, Андрюха, чего ты там? – шептал Женя. – Давай, братан!

Наконец, из дымного облака вылетело детское кресло. Малыш был жив. Месяцев шести-восьми максимум. На голове плотно намотана мокрая повязка из Буровского рукава. Кричать малютка не мог – воздуха не хватало, лишь истошно кашлял. Следом из смога показались и богатырские плечи самого Бурова. Одежда дымилась, лицо пунцовое, но поступь – тверда и решительна, а в слезившихся глазах застыл подвиг; всем видом он напоминал бронзовую статую героя-пожарника, ещё не остывшую после литейной. Никакой повязки на лице не было. Буров кивнул Жене, прохрипел:

– Как два пальца…

Последнее слово вырвалось наружу писклявым свистом. Лицо Бурова побледнело, он пошатнулся и рухнул на асфальт. Женя устремился к нему. Буров пучил налитые кровью глаза, хватал ртом воздух – как рыба, выброшенная на берег. Выдавил:

– В лёгких… Как стекловата… Помнишь, в детстве…

Губы его распухли и посинели, глаза закатились. Женя разорвал на груди Бурова рубашку и пытался вспомнить – как там делать искусственное дыхание – но его оттеснили подоспевшие медики.

Натянули на побелевшее лицо Бурова кислородную маску, но было поздно. Богатырская грудь дёрнулась пару раз и застыла, тело затрясло мелкой дрожью – система пошла в отказ. Из-под маски текла кровавая пена.

Подбежавший фельдшер принялся было давить тому на грудину, но второй махнул рукой. До Жени донеслось:

– Без толку! Он через переднее влез. Там не лёгкие, а каша. Иди, этими займись…

И оба медика споро вскочили, поспешили к виновнице аварии и дохающему малышу. А Буров остался лежать на асфальте. Конечности его скрючились, как у мёртвого насекомого. Женя, охваченный ступором, до слёз вглядывался в остекленевшие глаза бывшего одноклассника, в надежде найти на дне хотя бы искорку жизни, но выпученные глазные яблоки закатились и взирали куда-то внутрь черепа.

*

Газетчики фотографировали без устали: подле знамени отряда, на центральной лагерной аллее, напротив статуи Ленина, рядом с директором лагеря, отиравшим пот с блестящей лысины. Ребята волновались – шутка ли, попасть на первый разворот «Пионерской правды». Дина краснела и оправляла юбчонку, а Гоша пыхтел, постоянно приглаживая непослушные волосы. С Ильи сняли очки с разбитым стеклом, и теперь он близоруко щурился в объектив. Костя шатался на костылях с загипсованной ногой, и только Марат был единственным, кто грелся в лучах славы, наслаждаясь шумихой.

Директор лагеря внезапно объявил, что в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации в «Искре» будет заложена капсула времени – послание пионерам грядущих поколений. Планировалось помимо письма вложить туда лучшие поделки, изготовленные на лагерных кружках, но директор настоял, чтобы именно пяти храбрецам выпала честь сохранить в металле предметы, хранящие память их подвига. Всё это – под прицелом неутомимых столичных газетчиков.

Костя, грезивший полетами к далёким планетам, вложил внутрь миниатюрную ракету, вылепленную из глины и обожжённую в печи на занятиях по лепке. Завернул для надежности в бережно сохранённую вырезку из прошлогодних «Известий», заголовок её гласил: «Советский человек в космосе».

Илья оставил собранный им вручную радиоприёмник, настроенный на Москву. Дина, отчаянно смущаясь, принесла сшитую на занятиях «Юных санитаров» плюшевую модель человека. Расстегнёшь пуговицу на животе и увидишь миниатюрные органы: печень, лёгкие, сердце, желудок.

Гоша никакие кружки, кроме занятий по гражданской обороне и «юных туристов» не посещал, а потому, вздыхая, вложил в капсулу своё главное сокровище – перочинный нож «Турист».

Замыкал Марат. Он оставил фанерную дощечку, с выжженным рисунком и глянцевым лаком поверх. Рисунок представлял Солнечную систему, между планетами которой были перекинуты исполинские мосты. Победа советского человека, покорившего просторы космоса.

Торжество и дерзость детской мечты.

*

Гранитный исполин на Котельнической – триумф советского зодчества – приближался. Прижатая к Жениной груди сумка с капсулой становилась тяжелее с каждым шагом. Впрочем, неудивительно – внутрь Женя забросил заодно и папки из Буровской машины, на всякий случай.

Миновав шлагбаум, Женя взбежал по ступеням. С трудом приоткрыв тяжеленную створку высокой двери, скользнул внутрь. Светлый мрамор, бронзовые светильники на стенах – всё это больше смахивало на убранство музея, чем подъезд. Шмыгнув мимо консьержки, зашёл в лифт. На двадцать третьем, Женя вышел и отправился на поиски нужной квартиры. Наугад свернул направо и оказался на площадке с массивными дубовыми дверями, на одной из которых блеснули медью заветные цифры.

Новый, с камерой, звонок отозвался трелью в недрах квартиры. Время текло медленно, никаких звуков за дверью не доносилось, отчего по спине пробежал холодный пот – вдруг этого дряхлого пионера нет дома, а смерть уже ждёт, в подъезде, в лифте, за каждым углом…

Щёлкнул динамик – Женю рассматривали через камеру. Из домофона раздалось:

– Вам кого?

– Я к Марату Забировичу.

– Минуту…

За дверью раздались шаги, а вскоре – звук, будто по полу катили что-то тяжёлое. Динамик ожил:

– Андрей Семёнович, вы?

– Да, – соврал Женя.

– Я вас по голосу совсем иначе представлял. Сейчас…

Лязгнули замки и дверь приоткрылась. Раскосая девчушка – видимо, домработница – тут же отступила в сторону, чтобы не загораживать хозяину квартиры обзор. Теперь Женя понял, что катили к двери. Седой как лунь старик взирал на гостя снизу вверх из кресла-каталки. Изрезанное морщинами лицо, внимательные глаза, ехидная улыбка.

«И правда, ящер!» – вспомнил Женя слова Бурова. Старик молчал, выжидая. Пришлось проявить инициативу.

– Здравствуйте, вы – Марат…

Отчество вылетело из головы.

– Забирович, – подсказал старик. – Рад познакомиться лично. Вы говорили по телефону, что у вас ко мне… деликатное дело.

Отъезжать в сторону, чтобы пропустить Женю, он не спешил. Стараясь не касаться руками железных краёв, Женя раскрыл сумку и продемонстрировал старику капсулу.

– Эта штука вам знакома?

Марат Забирович бросил взгляд на цилиндр, и что-то неуловимо дрогнуло в его лице.

– Вот это да! – выдохнул он. – Откуда… Да что ж я вас на пороге держу? Проходите-проходите!

Разувшись, Женя последовал за стариком в гостиную. Взгляд невольно задержался на колонках аудиосистемы, угнездившейся в советской лепнине, на полированной мебели красного дерева, на плазменной панели в полстены, в которой отражался сервант, полный «подарочных» коньяков.

Старик указал на кожаное кресло у окна, его самого домработница «припарковала» напротив и ретировалась. Женя уселся на краешек, чувствуя себя посреди этой роскоши не в своей тарелке.

Ношу свою он примостил в ногах. Старик жадно глядел на капсулу. Женя подал сумку.

– Марат Забирович, это вы заложили капсулу?

– Я, Костик, Динка, Илья и… как его, господи. Гоша! С ума сойти… сколько времени прошло…

– Рас… – во рту у Жени пересохло. – Расскажите, пожалуйста. С самого начала. Это очень важно…

И старик поведал ему историю, случившуюся летом далёкого шестьдесят второго. Об отважной пятёрке пионеров, потерявшихся в походе. Рассказал про вывихнутую ногу Костика, про ночёвку у костра, про схватку с волком. Про репортаж в «Пионерской правде» о юных героях, не бросивших товарища в беде. И про капсулу, заложенную в честь памятной пионерской даты. Трясущимися пальцами извлекал он на свет детские сокровища – глиняную ракету, пупса, с кишками из медицинского жгута, самодельное радио, ножик «Турист» и дощечку с выжженным рисунком, на которой нежно погладил линии, оставленные больше полувека назад собственной рукой…

– Да, сейчас бы я даже так не смог, – скрипнул Марат Забирович, приподнял руку, поясняя. – Подагра. И последнее…

Из капсулы показался свёрнутый в трубочку жёлтый конверт.

– Мы написали его все впятером. Каждый по куску.

– Что там? – спросил Женя, чувствуя приближение разгадки.

– Послание пионерам будущего, – Марат Забирович хмыкнул. – Будущего, что обязано было стать прекрасным. Здесь наши мечты.

– И всё?

– А этого разве мало?

«Старик не понимает или издевается?»

– Из-за этой. Хреновины. Погибли. Четверо. Моих. Друзей. Что вы туда вложили? Нейротоксины? Галлюциногены? Что? – отчеканил Женя, вскочив с кресла.

– Андрей Семёнович, – старик, казалось, был разочарован, – я, конечно, соболезную, но мне вас представили, как человека серьезного, а вы несёте... какую-то околесицу! Вы знаете, сколько таких капсул закопали в шестидесятых? На крупных заводах, в НИИ, домах культуры, в пионерлагерях. Если бы там был какой-то яд или вирус, представляете, что бы началось? Вам желтой прессы читать меньше надо. А это… память. Несбывшиеся мечты советских людей, веривших в лучшее. Мировой пролетариат, корабли бороздят просторы вселенной… Нате! Читайте сами!

Марат Забирович без сантиментов надорвал конверт и протянул письмо Жене. Тот взял его с опаской. Текст начинался со слов: «Привет вам, пионеры XXI века…». Внизу змеилась вязь подписей.

– Просто письмо?

– Или нейролингвистический вирус, замыкающий синапсы в мозгу и вызывающий сердечный приступ. – старик издал смешок. – Чаю хотите?

– Что?

– Чаю, говорю, хотите? Или чего покрепче?

Женя не ответил. Неужели всё зря? Нет никакой разгадки, нет спасения, да и опасности тоже нет?

Не дождавшись ответа, Марат Забирович позвал:

– Гуля! Гуля!

Домработница не отвечала.

– Извините, я на минуточку…

Марат Забирович заработал руками, елозя колесами по паркету, и скрылся за дверью. Женя даже не проводил его взглядом. Что делать дальше, он не знал. Запереться дома? Забаррикадировать двери и окна? Но Сима был у себя дома, да и Серый, и Валя… Получается, он опасен сам для себя? Может, стоит, наоборот, быть на людях? Если он затеет что-то, его остановят? Но на людях – это где? Посреди улицы? В торговом центре?

«В дурке», – заботливо подсказало сознание.

Да, пожалуй, там ему самое место. Лечь в психушку. Если верить старику – нет никакого проклятия, ядов, НЛП-вкладышей и вирусов. Лишь детские поделки и письмо, полное надежд на будущее.

«А этого разве мало?» – возразило эхо Марата Забировича.

Женя выгреб из сумки собранные Буровскими стажёрками папки. Вывалил на пол некрологи, досье, отчёты вскрытий, фотографии. Сердце кольнуло, когда на одной он узнал Валино лицо – вернее, то, что от него осталось после кошек. Отбросил фото в сторону – должно быть хоть что-то.

Хоть намёк.

Из файла, подписанного «Сима» выпала вырезка «Пионерской правды». На фото гордо выпячивали грудь пятеро пионеров. В центре чернявый, с хитрыми глазами, отдалённо напоминал Марата Забировича. Именно он держал в руках блестящую, ещё не поросшую ржавчиной капсулу. Заголовок гласил: «Настоящие герои нашего времени». Выцветшие буквы гордо возвещали: «…июня 1962 года под алыми стягами в честь сорокалетия Всесоюзной пионерской организации…». Но Женя вперился глазами не в это, а в приписку карандашом снизу – Сима выводил каждую буковку, как первоклашка.

Приписка могла показаться случайностью, пустышкой, будто тот задумался и не заметил, что пишет на газете. Но теперь Женя всё понимал. Он всхрапнул, осел на пол. Мир сжался до пожелтевшего клочка бумаги. Глаза бегали по строчкам:

«Только Надежда одна в середине за краем сосуда В крепком осталась своём обиталище — … Не улетела наружу: Успела захлопнуть Пандора крышку сосуда...»

– Надежда… – усмехнулся Женя. – Ну конечно…

Далеко, в другой вселенной свистел чайник, а Марат Забирович распекал домработницу, однако совсем близко, над ухом, раздавалось гремящее торжественное эхо. Сквозь оконное стекло Женя различал слова:

Создан наш мир на славу. За годы сделаны дела столетий, Счастье берем по праву, И жарко любим, и поем, как дети.

Марш становился громче, ближе, ощутимее. От грохота зазвенели оконные стёкла. Повинуясь неведомому порыву, Женя бросился к окну, распахнул настежь. И обмер.

Он не узнавал эту Москву. Небо бороздили десятки аэростатов, алели гигантские транспаранты. Люди во всём мире сбросили оковы, впервые в истории обретя настоящую свободу, и теперь шли маршем. Десятки тысяч их шагали по улицам. Мужчины, женщины, старики, дети. Реяли красные знамёна; радушно улыбались миру рабочие с плакатов, заменивших привычные рекламные баннеры. Дробь барабанов, гул труб и звон тарелок. Украшенные автомобили в людском потоке сигналили что есть мочи; гудели аэропланы, выписывая вензеля в воздухе. А вдалеке, на горизонте возвышался величественный Дворец Советов, и Ленин из красной меди блистал на солнце так ярко, что глазам было больно, указывал правой рукой мировому пролетариату. Настоящий колосс – не чета Жене.

И звезды наши алые Сверкают, небывалые, Над всеми странами, над океанами Осуществленною мечтой.

Не веря глазам, Женя взобрался на подоконник, чтобы лучше разглядеть необъятный парад, охвативший, казалось, всю Москву. Или даже весь мир!

Всюду червонное с золотом. Там шли и его друзья – Валя, Буров, Сима, Серый. Живые, целые. Махали руками, звали. Кричали лозунги, пели песни и смеялись. Искренне, по-настоящему, как смеются свободные и счастливые люди, чьи мечты наконец-то сбылись… Сердце защемило от светлой грусти, неизбывной тоски – той, которую неизменно испытывает нечто несравненно малое рядом с несравненно большим и важным. Важным для всех и каждого.

Из другого мира, как сквозь вату, до Жени долетели слова:

– Молодой человек, вы куда? Убьетесь!

Женя улыбнулся – зачем этот глупый старик задает такие детские, бессмысленные вопросы? Неужели он не понимает – куда? И шагнул вперед.

«В прекрасное далёко я начинаю путь…»

Авторы – Герман Шендеров, Марк Адам

Приложение к делу № 80686 от 21.08.1988 года, криминальная полиция штата Теннесси, округ Мемфис. Расшифровка записок, снятых с холодильника в доме, принадлежавшем семейству Палмеров.

Записка №1.

"Говард, поедешь в город, вот список покупок:

1. Яйца

2.Молоко

3. Памперсы ( большую упаковку, размер 5)

4. Супы в консервах ( на твой выбор)

5. Безглютеновое мороженое

6. Новую подстилку для Глупыни"

Записка №2.

"Скарлетт, сегодня буду поздно, ложись без меня. Не забудь помыть Глупыню - она страшно воняет, наверное из-за жары. Промой ей рану и хорошенько осмотри. Если загноится - дождись меня, не предпринимай ничего сама. В прошлый раз бедняга осталась без уха по твоей милости. Поцелуй малышек от меня. Целую, Говард"

Записка №3.

Счета за воду и электричество. Приписка в углу "Оплатить до начала августа".

Записка №4.

"Говард, забеги после работы за:

1. Дезинфицирующим средством.

2. Шпагатом

Найди уже, чем починить клетку Глупыни - иначе я буду запирать ее в подвале. Сегодня она зарычала на Маргарет. Не хочу, чтобы она свободно разгуливала по дому, пока девочки не подрастут"

Записка №5.

Детский рисунок. Предположительно изображены члены семьи - рисунок слишком схематичен. Под фигурами есть подписи взрослым почерком:

1. Высокая рыжеволосая фигура с бородатым лицом и огромными глазами, предположительно - очки. Подпись - "Папа."

2. Pыжеволосая фигура пониже в схематично изображенном платье. Подпись - "Мама".

3. Пятно розового цвета в коляске. Подпись - "Маргарет".

4. Маленькая рыжеволосая фигурка с улыбающимся ртом. Подпись - "Кати".

5. Четвероногая фигура с черным квадратом вместо головы. Подпись - "Глупыня".

Записка №6.

Распечатка из центра гинекологии в Мемфисе, выписанная на имя Скарлетт Палмер. Судя по тексту, очередная попытка зачатия закончилась для Скарлетт Палмер безрезультатно. Подтвержденный диагноз - непроходимость фаллопиевых труб.

Записка №7.

"Милый, если ты сегодня поторопишься с работы, я уложу детей пораньше и мы можем славно повеселиться вечером. Целую, Скарлетт"

Записка №8.

Чек из аптеки "Роджерс", Мемфис на сумму 56$ и 53 цента. В чеке присутствуют пренатальные препараты, тесты на беременность, анестетики и антибиотики.

Записка №9.

"Говард, нам что-то нужно делать с Глупыней. Она становится все агрессивней. Боюсь, гормональные препараты могут ей навредить, может посоветуешься с кем-то из врачей?"

Записка №10.

"Говард, мать твою, когда ты уже починишь клетку Глупыни? То, что ты проводишь целые дни на работе не означает, что тебе можно забить на домашние дела, а наши девочки должны из-за этого страдать"

Записка №11.

Счет за доставку товара из каталога Otto. Полный хирургический набор и отдельно набор гинекологических инструментов.

Записка №12.

"Глупыня сегодня целый день чесалась и странно себя вела. На девочек рычит. Тебе нужно ее осмотреть. И почини уже клетку"

Записка №13.

"Дорогой, все тесты отрицательные, так что девочки сегодня снова идут спать пораньше, а мы с Глупыней примем душ и ждем тебя".

Записка №14.

Видимо, написана ребенком. "Пап, купи марожинова и клет для Гупын, пожажа!"

Записка №15.

"Уважаемые Скарлетт и Говард Палмеры. Мы очень рады соседствовать с вами участками и не желаем ни в коем разе вас обидеть, но ваша собака воет почти каждую ночь и под это совершенно невозможно уснуть. Мы были бы искренне благодарны, если бы вы приняли какие-то меры. С уважением, ваши соседи Мики и Анна Уолтер." Приписка рядом другой ручкой "Говард, найди уже способ ее заткнуть"

Записка №16.

"Поздравляю, Говард, кажется, ты снова станешь папой. Надеюсь, это будет мальчик. Предлагаю сегодня это всем вместе отпраздновать. Купи нам шампанского и чего-нибудь вкусненького для Глупыни."

Записка №17.

"Скарлетт, пожалуйста, проследи за Глупыней. Ее иммунитет сейчас ослаблен, любой из порезов может загноиться в любой момент, новую ампутацию мне бы проводить не хотелось. Пожалуй, на некоторое время придется перестать использовать плетку и

лезвия"

Записка №18.

"Эта сука отказывается есть. Заставь ее поесть, Говард."

Записка №19.

Чек из супермаркета "Волмарт" на сумму 18$ и 25 центов. В чеке присутствуют воронка, консервы с супами "повышенной калорийности" и мультивитаминный комплекс"

Записка №20.

"Скарлетт, я осмотрел Глупыню, она выглядит здоровой, но я хочу быть уверен. Поищи в каталогe недорогой аппарат УЗИ. И не наказывай ее сильно. Если запрешь в подвале - поставь туда тепловую пушку, а то она замерзнет."

Записка №21.

"ГОВАРД! КЛЕТКА".

Записка №22-38.

Записи расположены на нескольких листах А4. Почерк неразборчивый, как будто писали не руками, бумага в потеках крови и слюней, чернила расплываются.

"...сделала это! Вцепилась суке в глот...задыхается. Дождалась Говарда и, пока этот...лег на меня...разорвала лицо...истекать кровью... называли меня Глупыней...нe поумнела, годами ломая клетку на голове об стену...- ...отобрали все - язык, руки, свободу, разум, матку. Остались зубы. Хреново быть младшей...мои дети ...не мучались. Сейчас я...отбеливателя ...осталось недолго... мои последние слова. Говард... тебя маленький член. Скарлетт... на жопе растяжки...даже не рожала, сука. Маргарет, Кати, простите...не нужно жить. Глория Палмер, младшая сестра"