Книга оказалась довольно сложной для чтения, и к середине мне пришлось переключиться на аудиоверсию. Ближе к концу, я как бы уловила метод построения описаний, основанный на «втором видении» Саттри, как называет его Мисс Мать в книге.

История блуждает, иногда кажется, что эпизоды не связаны между собой. А ближе к концу понимаешь, что книга напоминает промелькнувшую перед глазами жизнь в мгновениях перед смертью, в невероятно замедленном темпе, перемежающуюся деталями и контекстом, запечатленными «вторым видением» Корнелиуса Саттри.

Я говорю, что это видение самого Саттри, потому что ближе к концу то, что видит главный герой начинает отсылать к введению в книгу — о кошке и улицах — так я и предположила, что именно через его призму мир и выглядит настолько богатым. И когда я подумала об этом таким образом, всё как будто сошлось воедино. И сошлось воедино то, что эта книга, к сожалению, об умирании, причём целого мира сразу — мира городка Ноксвилл штат Теннесси 1950х годов.

Фоточки для вдохновения:

Сам Корнелиус Саттри, главный герой, чей брат-близнец умер при рождении, — это своего рода душа, или, возможно, сердце этого мира, по крайней мере, последний свидетель, вечно стоящий на границе между миром живых и мертвых. Именно Саттри видит этот мир во всем его многообразии, не закрывая глаза ни на что, ничего не осуждая, но относясь даже с любовью к самым, казалось бы, низким и падшим людям, какими бы они считались в общепринятом смысле.

Там, где обычный человек видит только лачуги, серость и бессмысленную жизнь и смерть безымянных бедняков, образованный Корнелиус Саттри (который и сам не святой: он по неизвестной нам причине бросил жену с ребенком и отказался от общения с богатыми родителями) улавливает детали, каждая из которых имеет и свою историю, и поистине библейское значение.

Но к концу и сам Корнелиус меняется, словно теряя силу, которой питало его это место. Брюшной тиф — это символическая смерть героя, а вместе с ним и души, и памяти об этом мире, каким он является нам в начале. Впрочем, введение к книге сразу задает перспективу, что этот мир и сам стоит на останках прежних миров, и лишь путаные истории стариков кое-как сохраняют настоящую память о прошлом. Тут становится ясно, что автор как будто смиряется с тем, что даже самое дорогое рано или поздно обречено на смерть.

Хотя Саттри, кажется, не умирает окончательно, после болезни он сильно меняется, слабеет, становится похожим на призрака прошлого и в конце концов покидает старый Ноксвилл, где уже укладывают новый асфальт посреди разрушенных старых домов. А в голове его мелькает мысль о «том другом Ноксвилле, которому никогда не будет угрожать прокладка новых дорог», отсылая ко «второму зрению».

И теперь, закончив книгу, я могу сказать только: «Вау!» Я так впечатлен, что мне трудно подобрать слова, чтобы описать это. Уверен, я еще несколько недель буду размышлять над этой книгой.

Отдельно хочу отметить язык Маккарти! Мне нужно слово, выходящее за рамки «богатый», чтобы подобрать ему определение, которого он заслуживает. Какой-то мультимиллиардерно сверхбогатый язык. И я не уверен, что когда-либо читал современную книгу, настолько наполненную жизнью. В этом отношении «Саттри» можно сравнить с классической литературой.

Я уже прочёл «Кровавый меридиан», «Старикам здесь не место» и «Дорогу» Маккарти, и все три определенно вошли в мой список любимых книг. Теперь я с удовольствием добавляю к нему и «Саттри». И несмотря на трудности, с которыми я столкнулся во время чтения, я уже подумываю о том, чтобы начать книгу заново, но теперь с более ясным пониманием сюжета.

Что интересно, если вышеперечисленные книги задаются общечеловеческими серьёзнейшими, что называется "последними", вопросами о нашем месте в мире, о человеческой натуре и всяком таком, то Саттри — это во многом очень личная, и даже вроде как отчасти автобиографическая история, в которой, что называется, больше всего «сердца». И поэтому книга ещё так держит и заставляет вернуться, даже когда от неё устаёшь. В интернете мне встречались люди, которые называли Саттри своей любимой книгой ever.

Я также предполагаю, откуда могла прийти к Маккарти эта история. Он уловил, что смотрит на место, откуда он родом, «вторым зрением», видя его сразу и сейчас, и в прошлом, и в то же время наблюдая за собой в контексте этого места, видя и себя таким, какой он есть сейчас, и таким, каким он был тогда. Он знает, что никогда больше не станет тем «я» из прошлого, как будто его прошлая версия «я» — это его умерший брат-близнец, который никогда не состарится до нынешнего его возраста.

Очень поэтично. И эта поэзия распада пронизывает книгу. Что на самом деле помогает избежать дешевой ностальгии, показывая тот старый Ноксвилл 50х годов, стоящий на останках прошлых миров, и обреченный на неизбежную смерть, одновременно вечным и мимолетным. И на фоне всего этого упадка он выглядит очень живым в краткий момент своего существования.

Но что интересно, и Маккарти аккуратно обращает на это внимание, фотографии — это не живой мир. Живой мир остаётся в памяти. И во время чтения книги ты воспринимаешь всех персонажей очень живо.

Короче, прочтите Саттри, даже если прочли все спойлеры тут. Они не испортят вам впечатления.

И подписывайтесь на мой канал НЕСЁТв телеграме, если ещё не

Сюжет очень простой: Феррис Бьюллер прикидывается больным, чтобы прогулять школу. С собой он берёт лучшего друга и свою девушку. А противостоят Феррису его собственная сестра и грозный усатый директор.

Уровень юмора отчасти как в Ералаше, но не в ужасных тупых сериях, а в том смысле, что очень невинный. Хотя с некоторых сцен реально выносит, потому что уже пробивает сквозь скептицизм и реально с них ржёшь.

Очень классные актеры и особенно яркий конечно Мэтью Бродерик в роли титульного персонажа, который все время ломает четвёртую стену, чтобы поделиться видением жизни.

Ну казалось бы... почему вообще такой фильм стоит внимания?

А потому что за беззаботными шутками в нём кроется тёплое и очень душевное высказывание, даже напутствие от сценариста и режиссёра Джона Хьюза.

Чтобы его разглядеть, достаточно обратить внимание на то, кто переживает самое сильное изменение в сюжете, а это совсем не сам Феррис Бьюллер: это его лучший друг Кэмерон и сестра Ферриса — Джини.

Сам Феррис находчив, харизматичен, его любят родители, он абсолютно популярен в школе, у него есть любые "игрушки": компьютер, дорогой синтезатор — что угодно. Но при этом он честен, альтруистичен, любит розыгрыши и не слишком серьезно относится к жизни, но серьёзно — к своим друзьям. И свой выходной решает провести так, чтобы порадовать своего лучшего друга. К концу фильма Феррис не меняется совершенно, да и директор не представляет серьезной угрозы ему.

В чем смысл его персонажа тогда? А смысл во взаимодействии с настоящим героем истории, который всё это время немного на втором плане. Это друг Ферриса — Кэмерон.

Кэмерон начинает как депрессивный ипохондрик. Живет он более чем в достатке, но родители его не любят. А дом для него — музей, где ничего нельзя. Мы даже не видим его родителей в кадре ни разу, но из реплик становится ясно, что Феррари отцу дороже ребёнка.

Кэмерону и бежать-то от своего положения некуда, кроме подавленности и болезней. А потому в начале идеи Ферриса кажутся угрозой его существованию, хоть они и друзья. Кэмерон боится всего, а за чередой его страхов кроется ещё больший кризис — как жить-то вообще? Скоро кончается школа, и это конец известному ему миру, а опереться и не на что дальше.

Согласитесь, довольно мрачно для подростковой комедии. Но фильм умудряется сохранить свою лёгкость и с таким сложным вопросом, неиллюзорно поставленным перед героем.

И вот Феррис является здесь не столько реальным героем, сколько идеей, катализатором. Он подчеркнуто нереалистичен. Подчеркнуто слишком любим, слишком находчив, слишком хорош, слишком уж у него всё получается. В реальной жизни такому герою нужно было бы быть психопатом, одержимым почему-то вдруг альтруизмом. Но последствия его авантюр для окружающих были бы просто чудовищными.

Но в фильме он раз за разом стучится в голову Кэмерона и пробуждает его наконец для жизни. Пусть и с трудом, но даёт несчастному другу нужный заряд, чтобы сдвинуться с мёртвой точки. И в то же время в ключевых сценах демонстрирует искреннюю эмпатию.

Кэмерон вдруг понимает, что он не вещь и не собственность, не безголосое продолжение своего отца. Он отдельный взрослеющий человек. И он наконец выпускает наружу копящуюся в нём годами токсичную злость. Прежде она разъедала его изнутри, а теперь, выплеснувшись, выделяет его в более цельную личность. И уморительно смешной эпизод с клоуз-апами в картинной галерее не просто так в фильме. Это зеркало персонажа.

И Кэмерон замечает, что может шутить и импровизировать (мы видели, он ведь и раньше так делал), и что может решать наконец, что отпускать, а что принимать близко к сердцу. А главное, что сквозь свои страхи он осознаёт вдруг, какой же прекрасный день он провел с лучшим другом и Слоан, девушкой Ферриса. Как заметили и использовали на все сто этот волшебный момент, когда детство уже закончилось, а взрослость только маячит на горизонте, и можно позволить себе не быть уж слишком серьёзным.

Да и в дальнейшем пример Ферриса Бьюллера похоже останется для Кэмерона ключом, как не быть раздавленным чудовищным весом огромного мира, который вот-вот распахнется уже перед ними. В конце концов символическое перерождение в фильме Кэмерон переживает в бассейне, а значит больше не будет прежним.

Тема личных границ касается и сестры Ферриса, которую бесит чрезмерная популярность и безнаказанность брата. Но в полицейском участке на скамье для задержанных именно для нее появляется упоротый Чарли Шин и на всякий случай проговаривает ей в лоб, что хорош уже, мать, отвалила бы ты от брата, займись уже своей жизнь. Джини-то ещё способна понять это и не стать ещё одним безнадёжным директором школы. И все её попытки разоблачить брата лишь отводили ее внимание от собственной клетки "примерной отличницы".

Такие дела.

И это, без шуток, искусство, my dudes and dudettes, а еще очень доброе, искреннее и немного дурацкое во всех самых хороших смыслах кино.

Посмотрите его обязательно, если ещё не видели. Как говорит Феррис Бьюллер: "Life comes at you fast!"

P.S. Фильм был так популярен, что в догонку ему даже сняли одноименный ситком сериал, в котором даже снялась молодая Дженнифер Энистон в роли Джини. Но насколько я понял он посвящен исключительно гэгам, а потому мы не будем о нём говорить

P.S.S Сцена с Дедпулом в халате была прямой отсылкой к сцене в Феррисе Бьюллере после титров

Всё, пока

Делитесь разбором с друзьями и подписывайтесь на мой канал НЕСЁТ, там и не такие разборы бывают. Всех обнял!

ЧАСТЬ 1. КОНЕЦ

Аудиодневник Ричарда Грея

==0000 — 0004==

«Я умираю. Постараюсь записывать всё пока боль меня не отключит.»

ИНТРО 1. ВЕСЬ ЭТОТ ДЖАЗ

Вот старик. С него и начнём.

Старику хорошо за сорок. Среднего роста, даже чуть ниже, высохший, жилистый, в шрамах. Многолетний загар его въелся в обветренную будто дубленую кожу. Выглядит старик плохо, всякого повидал, но живой ещё. Хоть и подводят глаза, а сознание путается.

Воспоминания старика как рухнувший дом: обломки одного, осколки другого, обрывки третьего. Перемешано, взболтано, да и вывалено как попало — полной картины уже не собрать.

Вот он прилаживает провода к малому энергоблоку и нервно оглядывается. На левом запястье неудобное и громоздкое устройство-браслет с экраном, треснутым перекрестьем, и затёртыми надписями. Этой рукой старик прижимает медные жилы к полюсам батарейки красного цвета, правой трёхпалой лепит поверх серую изоленту. Уверен, что ничего не получится, но старается всё равно. И в этот раз получается.

Внутри проигрывателя из голубого плексигласа, покрытого пустошной пылью, с шипением оживает мотор, вспыхивает подсветка на четырёх клавишах управления из пяти, а пошарпанная пыльная же пластинка приходит в движение.

Старик тупо глядит на чёрный крутящийся диск, будто глазам не верит. Сколько проходит времени — непонятно. Наконец он дует на неровную шероховатую плоскость винила, струя воздуха сбрасывает с чёрной тверди песок. Он бросает тонарм на поверхность пластинки свободной рукой. Динамик взрывается оглушительным треском. А старик втягивает голову в плечи, нервно сглатывает и чешет линялую бороду.

Потом происходит то, чего он как будто совсем не ждёт: треск затихает, и дрожащие звуки гитары проникают из динамика в комнату. Присоединяется пианино, а следом вступает высокий мужской голос.

Адреса нет, не осталось следа твоего,

Всё бы отдал, чтоб увидеть твоё лицо.

Что за дурак я, что не был рядом с тобой всегда.

Ах если б я знал, что однажды ты просто уйдёшь…

Старик медленно пятится будто видит что-то противоестественное, спотыкается и плюхается задом в покрытое дырами древнее кресло. Музыка обрывается. Он тут же вскакивает и вертит смешно головой с непонимающим видом как обезьяна, которой только что показали фокус. Но проблема проста: соскочила грязная изолента с энергоблока в руке, и провод отстал. Старик чертыхается скомканным голосом, кашляет и, недовольно сощурившись, поправляет контакты.

Мотор аппарата вновь набирает скорость, и въезжает обратно в мир музыка. Старик не дыша кладёт малый энергоблок в изоленте на ореховый столик рядом с голубым плексигласом проигрывателя. Опускается в кресло и слушает, что есть сил, будто боится, что сейчас он проснётся и навсегда потеряет чудесный сон.

Адреса нет, ох каким же я был слепцом,

Думая, что найти тебя будет легко.

От родных мест твоих и до края земли

Я искал, но лишь нашёл, но лишь нашёл, что адреса нет.

Чуть повыше проигрывателя висит ореховая полка со старыми фотографиями. На снимке слева мужчина в авиационной форме у кабины тёмного вертибёрда, справа портрет женщины — блондинка, вылитая Ким Новак — даже смотрит так же чуть мимо кадра. Посередине фото, где оба вместе. Полку и стол обрамляют тёмно-зелёные обои с цветами. Бархатистые звуки музыки обволакивают старика, и на секунду вдруг кажется, что прежний мир наконец вернулся, как будто и не было с ним ничего.

Как будто слева всего в трёх футах от проигрывателя окно не выбито взрывом, а входная дверь не валяется на полу среди осколков стёкол и битой посуды. Будто журналы и книги еще не истлели, а кресло под стариком не сгнило. Как будто мебель вокруг не сломали и не растащили немногочисленные уцелевшие, которые и сами скорее всего давно уже умерли от радиации или голода. Или от рук других выживших.

И будто бы сам этот дом не стоит посреди городка-призрака. А вокруг него не безжизненная серо-жёлтая Пустошь, полноправно проникшая внутрь строений слоями песка и пыли, словно траурный жнец, уже возложивший костлявую длань на плечо умирающего и ожидающий терпеливо. Он знает: агония миновала, конец неотвратим и скор.

Городок называется Уэнсли. Старик находил это имя на картах когда-то, но не знает, что сейчас оказался в нём. А сказать ему некому. Городок-новодел, наскоро выстроенный до войны на земле, откушенной у заповедника. В Калифорнии их немало. Как большинство остальных населённых пунктов Уэнсли пуст и давно разграблен. Пустой город глядит как пустая глазница. Всегда ждёшь опасности из-за угла.

Как выжил здесь уголок довоенного мира?

В этот угол старик и пялится будто в нём привидение, что в сущности не так далеко от правды. Надевает, снимает очки, что висят на тесёмке. Щурится близоруко и делает над собой усилия. Хочет взять и по волшебству провалиться в беззаботную прошлую жизнь. Только в Пустоши нет волшебства.

Хочет вспомнить название группы, что играет сейчас. Поднимает с пола конверт от пластинки: вытертый, выцветший, выгоревший, неоднократно промокший, покрытый пятнами. Буквы стерлись — ни имён, ни названия не разобрать. Лишь размытые пятна чернил типографской печати смотрят на старика с потрепанного картона.

Он вытягивает руку и аккуратно переставляет иглу на другую дорожку. Снова звуки гитары, снова подыгрывает пианино, а следом вступает голос. Песня другая, а вступление то же — визитная карточка группы, чтобы слушатель узнавал. Во времена этих парней чёрных не объявляли по радио. По крайней мере старику кажется, что он где-то слышал об этом ещё до войны. Но их это не останавливало, и даже сейчас они поют и играют из прошлого (позапрошлого, поправляет себя старик) двадцатого века.

Сами конечно умерли. А старик жив себе и сидит по-хозяйски в чужой гостиной на первом этаже, слушает чьи-то пластинки. Будто бы сам он не мародёр и не был им никогда. А сейчас не первое десятилетие двадцать второго века, а лет хотя бы на пятьдесят раньше. Будто бы нет вокруг Пустоши, которая слышит всё!

СЛЫШИТ!

Морок тут же сошёл. С ужасом и отвращением старик скинул тонарм с пластинки. Музыка затормозила словно машина и врезалась в стену. Тишина сперва оглушила, а потом старик понял, что сердце его дико колотится, а в голове шумит кровь.

Шум крови сменился на заунывный шум ветра снаружи — обвалившиеся стены и разбитые окна пустых домов превратили весь город в исполинскую безголосую флейту. Потрескивал счётчик Гейгера, тихо шипел проигрыватель под напряжением. Вот она — твоя музыка!

Старик откинулся в кресле и попробовал отдышаться. Пульс успокаивался, но встать пока не было сил. Не хватало ещё тут инфаркта. По привычке проверил в устройстве на левой руке Счётчик Гейгера — вроде сносно.

ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА!

О чём только думал он? Музыка… Старик поёжился, опёрся на ручки кресла и встал-таки на ноги, стараясь по возможности не шуметь. Прижался к стене у окна, оглядел одну сторону улицы — пусто. Пробрался под подоконником и проверил другую — и там никого. Допустим. Что его беспокоит?

Он аккуратно вылез в окно и беззвучно спустил ступни на песок. Неслышно прокрался к углу и выглянул. Прямо у двери дома стоял мужчина и разглядывал содержимое одноколёсной тачки.

ПРИПЁРСЯ КОПАТЬСЯ ТУТ!

Это злило. Чужак был в зеленоватом жилете браминовой кожи и таких же штанах. Хорошая же защита… Старик позавидовал. Под жилетом синие дырявые рукава с жёлтыми истёртыми оторочками. Незваный гость потерял пока интерес к содержимому тачки и медленно подошёл к двум бетонным ступенькам, служившим крыльцом.

Ногу поставил сразу на верхнюю и стал заглядывать внутрь. Развернулся. Синие были не только его рукава, но и у горла синело что-то. Комбинезон Убежища? Думать некогда. Футов десять сейчас до него. Лица не видать, и не видно левую руку, но в ней будто бы что-то есть. Кровь снова хлынула к голове, сердце бешено заколотилось.

Старик напряг сразу все мышцы, чтобы остаться в сознании, и прильнул к стене. Снова выглянул. Мужчина заглядывал в дверь, но никак не решался войти, хоть и не видел внутри никого. Похоже гадал, где хозяин тележки. Сам прижался к тёмно-серой стене плечом и ждал — прислушивался, собирался с духом.

НЕРВНИЧАЕШЬ, СУКИН СЫН?

Может просто понаблюдать, что он будет делать? Может он не опасен? С другой стороны, весит он фунтов двести и дюймов на десять выше старика… И что у него в руке? Чужак вдруг с силой выкинул воздух из лёгких и двинулся внутрь. Пора, десять футов!

Мысли неслись в голове незамеченными, а старик уже крался к крыльцу быстрым шагом. Мужчина поднялся уже на вторую ступень и шагнул было в дверь, но в последний момент, видно, заметил движение в периферическом поле. Неуклюже затормозил и на долю секунды замешкался, разворачиваясь и метя в ступеньку ногой. Хватило как раз.

Каштановая спутанная борода, рот раскрыт, нитка слюны меж зубами, глаза синего цвета распахиваются широко, в глазах страх, а в шее нож старика. Грохот выстрела. Фонтан бьёт из шеи. Незнакомец захлёбывается. В левой руке его серебристый большой револьвер, но ему теперь не до него. Он медленно оседает, зажимая правой рукой извергающуюся кровью брешь и пытается заглотнуть воздух, но гортань затапливает беспощадно. На руке его точно такой же громоздкий браслет, как и у старика, но буквы свежее — «Pip-boy 2000» — и экран ещё цел, хоть и покрыт уже кровью.

Прицелиться он не успел, рука зацепилась в дверной коробке, и палец спустил курок, когда нож вошёл ему в горло. Револьвер выстрелил в дом. От грохота звон в ушах. Кровь незнакомца на старике: на правой руке, на груди, на лице и даже во рту сладковатый привкус с оттенком металла. Мужчина уже на земле и пытается что-то сказать, но только булькает и не может откашляться, замедляется, затихает. Песок вокруг его головы набрал кровь и становится всё темней. А старик уже тащит тележку в дом по бетонным ступенькам, а та выскальзывает из окровавленных рук. Он дёргано отирает ладони об и так перепачканную холщовую куртку и пробует снова.

ВЫСТРЕЛ ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА ТОЧНО!

Затащил и вернулся и вытащил револьвер из руки незнакомца. Тот был против, в глазах еще теплилась жизнь, но противостоять больше не мог. Сердце у старика колотилось в грудную клетку, кровь шумела в ушах, и всё валилось из никак не отчищающихся липких и скользких рук. Расстегнул поясную сумку пришельца, сорвав пуговицы, нашел два патрона и мелкое барахло. Надо потом обыскать, когда всё точно утихнет. Снял бы броню, да в крови она будет гнить и вонять. Отмыть нечем и некогда.

Вот старик уже в доме и думает, что ему делать со входом. В конце концов приставляет саму дверь к проёму и креслом придавливает изнутри. Так себе баррикада, но может выиграть пару секунд, чтобы прицелиться.

Почти полегчало. Ничего не забыть! Подобрал обрез у проигрывателя и случайно увидел себя в осколке зеркала на полу: клокастая бесцветная борода, выцветшие глаза прежде карие, потемневшее обветренное лицо, и не морщины на нём, а борозды с застрявшей в них почерневшей от пота и времени грязью. На лице и на всей лицевой растительности кровь злополучного незнакомца.

Шатаясь, взошёл кое-как на второй этаж. Распахнул двери в комнаты. В одной снова хлам. Во второй на полу в беспорядке пара скелетов в истлевших одеждах. Видно, хозяева наглотались таблеток ещё перед ядерным взрывом и уснули здесь навсегда. Он такое уже встречал. Иногда они оставляли записки. Кому?

По иронии судьбы дом их выстоял, тела сохранились, хотя разложились со временем до костей. Потом кто-то скинул их на пол, а кровати забрал — скорее всего на дрова. Несмотря на лютый жар днём, ночью в Пустоши холод пронизывает насквозь.

Он улегся на пол за внутренней балюстрадой так, что видны были оба окна и дверь. Ну, а если вдруг кто-то войдет через кухню и выскочит из-под балкона, старик встретит на лестнице. Вопрос в том, кто придёт.

ИЛИ ЧТО!

Будто в ответ его мыслям утробное рокочущее дыхание невидимого исполина послышалось с улицы. Совсем близко! Издалека к нему примешались тяжелая поступь и неразборчивый механический шум. Старик затаил дыхание. Может мимо пройдут? Не пойдёт никто внутрь? До того, как невиданное им прежде оружие очередями располосует весь дом и обрушит его, оставались минуты тихого, почти панического ожидания. Но огромным стрелкам не был нужен старик. Они встретились с тем, кого он боялся.

ИНТРО 2. ВЫДЕРЖКА ИЗ МОНОГРАФИИ

«The Nuclear state of America»

В редакции 2071 года

«Война… Война никогда не меняется!»

По-прежнему встречаются те, кто держится за это абсурдное утверждение. Наверняка у каждого из наших читателей найдётся знакомый, разделяющий эту устаревшую точку зрения. Однако наш авторский коллектив в результате проведённого обширнейшего исследования вынужден не согласиться.

Меняются времена, неизбежно меняются технологии — военные, информационные. И сегодня полномасштабные военные действия, которые прежде действительно могли создавать определенные гуманитарные неудобства, наконец уступили место точечным военным операциям. Они проводятся в соответствии с жесткими требованиями ООН и практически никогда не затрагивают мирное население. И мы уж не говорим о том, что потери среди личного состава теперь минимальны, а процент успеха стремится к максимуму.

Война обретает новое — приемлемое и человечное — лицо, к которому обществу адаптироваться гораздо легче. Более она не затрагивает чувства и быт рядовых обывателей. Сводятся к минимуму все негативные последствия, а значит снимается с чаши весов груз поверхностной сердобольности, что облегчает принятие решений лицам, на которых народ демократическим способом возлагает такую, давайте признаем, весьма непростую ответственность.

Последние годы наша страна крайне успешно демонстрирует подобную практику ведения специальных операций в самых разных частях света, чем, казалось бы, создаёт положительный прецедент для всего человечества. Но к сожалению, некоторые другие государства отвергают вышеописанные позитивные изменения. Выражают активное несогласие, обесценивают безусловную пользу от наших действий для мирового сообщества. Но самое неэтичное то, что они безответственно позволяют себе размахивать ядерной шашкой на всю планету, будто это каким-либо образом придаёт вес их позициям.

По счастью, человек в развитом обществе, подобном нашему, гибок, и как мы уже сказали, легко адаптируется, особенно когда смотрит на жизнь здраво. Вспомните постепенный и повсеместный отказ от электроники и возврат к аналоговой технике. Что это, если не адаптация нашего общества к ядерной угрозе, то и дело исходящей от коммунистического блока?

Причины просты. Как известно электромагнитный импульс (ЭМИ), излучаемый при ядерном взрыве, перегружает слаботочные микросхемы электронных приборов, выводя их из строя. Аналоговая техника проявляет себя гораздо устойчивее в подобных условиях.

Но если применение её вышло столь далеко за пределы военных нужд, что вновь оказалось в моде у мирного населения, то это один из самых очевидных признаков того, что мир изменил своё отношение к военным действиям.

Да, размеры привычных стационарных устройств снова выросли, а портативные — стали редки и очень дорогостоящи, но они существуют, во многом благодаря элементам питания на контролируемом ядерном распаде. Но главное: мы перестроились и пошли дальше, потому что жизнь всегда продолжается, несмотря ни на что, и находит пути для развития, даже если некоторые со своей левой повесткой продолжают бороться с неизбежным прогрессом.

К счастью, спор этот не является объектом нашего сегодняшнего исследования. Нас интересуют подробности и детали влияния ставшей теперь постоянной (если не сказать обыденной) ядерной угрозы на наше мирное общество, то есть на рядовых жителей США.

Мы постарались не упустить ничего и затронуть все основные аспекты, чтобы помочь вам увидеть сегодняшний мир с куда более позитивного и, смеем сказать, зрелого ракурса.

Так что хватит уже наконец показной добродетельности! Теперь можно с лёгкостью оставить в прошлом, где ему самое место, закоснелый и старомодный тезис, что звучит всегда так многозначительно, с придыханием и драматической паузой, якобы:

«Война… Война никогда не меняется!»

А теперь перейдём непосредственно к теме исследования.

ИНТРО 3. ХАННА

— Джеймс! — она открыла глаза и позвала его. Голос был слабым.

В хижине на поверхности он разделывал огромного таракана, выковыривал мясо и не услышал зов. Чёртова тварь, когда в Пустоши он вынимал её из капкана, сумела вырваться и пройтись по нему агонизирующим обезглавленным телом. Он чуть не сблевал прямо там.

— Джеймс! — повторила она, но тщетно.

Он спустился зачем-то из домика в бункер минут через десять и только тогда расслышал её слабый голос. Бросился в спальню:

— Ханна! Давно зовёшь?

— Да уж давненько…

Он аккуратно присел с краю нижнего этажа её койки. Душно и пахнет болезненным потом. Вентиляция тянет все хуже и хуже.

— Господи, извини, я там по уши в тараканьих кишках, — он мотнул головой, указывая наверх. — Снова приступ?

— Я умираю…

— Не умираешь. Тебя нужно к врачу.

— И на скорую, и в больницу… — согласилась она. — Лучше с мигалкой.

Он не ответил, лишь опустил взгляд.

— Извини, я пытаюсь бодриться, — сказала она. — Мне кажется, тебе нужно идти одному.

Он помог ей подняться и медленно повёл к автодоку. Тот уж почти ни на что не годился, мог лишь погрузить её в сон, в котором не было боли. И то ненадолго.

— И одну тебя тут оставить?

— Да, твой план с телегой ужасен, прости… — она ковыляла, держась за него. Совсем невесомая.

— Ханна…

— Не спорь. Ты весь дух из меня на ней вытрясешь. А так я запрусь в бункере, ты оставишь припасы. Месяц-два я уж как-нибудь протяну. Если не будет приступов, поднимусь и проверю ловушки…

Нежно он усадил её в капсулу автодока и нажал клавишу перевода в лежачее положение.

— С тобой или без тебя от них всё равно помогает лишь эта штука, — взглядом она указала на верхнюю крышку прибора.

Он молчал и жевал губу. Она смотрела на него снизу вверх и с трудом говорила:

— Помнишь? Город Убежище, Доктор Моро, о котором нам говорил торговец. Он вылечил многих. Может он сможет помочь и мне… Тебе нужно найти его и как-нибудь привести, чтобы он осмотрел меня.

— Ну, а если он не захочет сюда идти? Или не сможет?

— Ну, а я-то сама точно добраться до него не смогу… Надо хоть попытаться…

Он сомневался и смотрел в сторону.

— Джеймс! Послушай меня! Это возможно единственный шанс мне помочь. Каждый приступ становится хуже. Сделай это, прошу! Хотя бы попробуй. Найди доктора Моро!

Он погладил её по плечу и глядя в сторону аккуратно закрыл автодок. Через стекло проследил, как она закрывает глаза и с облегчением засыпает. Индикатор лекарств устройства был предательски близок к нулю.

Тяжелой поступью вышел в холл бункера и оперся руками на старый верстак. Над столешницей на голубой металлической стенке была заботливо установлена пластиковая панель со слесарными инструментами. Посреди на скобе пришпилена стопка листов с текстом, набранным на печатной машинке.

Сверху на скрепке выцветшее под лампами дневного света, но довольно удачное фото мужчины с широким мягким лицом. Чёрные редеющие волосы зачёсаны на угадывающуюся лысину. Чёрные же глаза вглядываются в объектив, в них читается беспокойство. Он будто следит за каждым, кто минует верстак. Позади него белые стены дома, в котором раскрытый гараж, внутри атомный минивен винного цвета. В углу кадра ветвь сикомора в расфокусе — прежде зелёная, ныне от времени поголубевшая.

После долгих лет в бункере Джеймс старается избегать взгляда мужчины. Если не удаётся, грустно вздыхает. Фото матери у него нет. А у Ханны совсем ничего от родных не осталось. Он обернулся в отсек автодока. Мученическое выражение на её спящем лице.

Вновь поглядел на стопку бумаги и в который раз перечитал надпись на верхнем листе чёрной ручкой. Ему помогало от спутанных мыслей.

Мистер Харбор,

я заранее хочу извиниться за то, что вы встретите в материале. Я о пометках редактора — тех, что красной ручкой на полях, в пробелах абзацев и даже поверх текста статьи. Но вы человек умный. Может быть самый умный из всех, кого мне довелось встречать в своей жизни, и безусловно отдаёте себе отчёт в том, что думают о вас люди, так скажем, несведующие, а потому не принимаете их опрометчивые суждения на свой счёт.

В любом случае, вот первый вариант материала только для ваших глаз. Не считая пометок, он ровно в том виде, в каком вышел из барабана моей печатной машинки. В публикацию его не взяли. Вместо него вышла известная вам маленькая заметка на 1/8 полосы под названием «Местный механик против Красной угрозы».

Да, она не содержит ничего компрометирующего вас. После небольшой битвы в редакции мне пришлось всё свести до крайне сухого описания технических деталей вашей работы. Но очевидно, что ради выхода материала пришлось безжалостно кастрировать саму суть нашей беседы, из-за чего потерялся масштаб замысла и, что печальнее, масштаб вашей личности, которые бесконечно меня восхищают. Считаю это несправедливым.

Добавлю ещё, что довольно давно пишу в «Футхилл Гроув Ньюз». И должен признаться, что общение с вами стало вероятно любимым эпизодом за все прошедшие годы моей работы. В качестве благодарности за то, что вы вообще согласились участвовать в интервью, я и хочу вручить вам исходный вариант статьи — какой я видел её изначально, пусть она и полна шероховатостей первого черновика и удушающих, а порой даже и оскорбительных пометок редактора.

И за первое, и за второе прошу покорно меня простить.

С уважением, Джаспер Гладуэлл

21 июня 2077 года

НОЕВ КОВЧЕГ ОТПРАВЛЯЕТСЯ С ЛИНКОЛЬН-СТРИТ

Машина нашей редакции прибывает на Линкольн-стрит. Сегодня мы встречаемся с мистером Ноа Харбором, чтобы лично поговорить о его подготовке к возможному ядерному удару.

(пометка редактора: окей, Джаспер, я бесконечно ценю твоё стремление к честной журналистике, но у нас утренняя газета, так что умерь алармизм. Попробуй избегать таких фраз как «ядерный удар» и перестрой повествование в позитивном ключе)

У крыльца аккуратного двухэтажного дома, выкрашенного белой краской, нас встречают нежно-лиловые маргаритки на продолговатых клумбах — чувствуется заботливая рука хозяев. Лето в самом разгаре, солнце палит нещадно, и мистер Харбор, отирая лоб носовым платком, с радостной улыбкой шагает от гаража к нам навстречу, протягивая руку.

Рукопожатие — роскошь после эпидемий. У мистера Харбора оно дружеское и очень крепкое. На нем льняной брючный костюм бежевого цвета, коричневые летние туфли и красный галстук, который он с облегчением стягивает с себя вместе с пиджаком как только Майк, наш фотограф, делает портретные снимки.

(пометка редактора: про «эпидемии» убери. И начало уже слишком размазанное, это не лонгрид для Таймз)

Если коротко, то сегодня мы здесь, потому что мистер Ноа Харбор кажется вкопал на заднем дворе целую подводную лодку, на которой он подобно его библейскому тёзке собирается в случае чего спасти всю свою семью и может быть ещё пару каких-нибудь везучих тварей.

— Нет, это не подводная лодка, — поправляет меня наш сегодняшний герой, услышав мои слова в диктофон. Говоря, он смеётся и жуёт зубочистку. — Но внешний вид схож, тут вы правы… Юность на флоте, — добавляет он помолчав. — Да и практические соображения. Я строил из того, что удавалось достать. Как вы понимаете, это недёшево, а я не Рокфеллер.

Вряд ли мистера Харбора можно отнести к миллионерам, хоть он и владелец мастерской «Харбор чинит» — возможно самого известного городского ремонта атомной и другой техники. Так что если у нас в Футхилл Гроув вам доводилось обслуживать атомокар, чинить мистера Хенди, или что-то попроще вроде микроволновки или телевизора, то вы скорее всего бывали у мистера Харбора. А может быть даже общались с ним лично. Потому что несмотря на то, что на него работает с дюжину мастеров, мистер Харбор не только не гнушается сам принимать заказы, но и лично их исполнять наравне с обычными работягами.

(пометка редактора: сократить, мы не делаем бесплатную рекламу)

— Да я и есть простой работяга, — подтверждает мне Мистер Харбор, и его большое рябое лицо озаряет широченная почти что мальчишеская озорная улыбка. Огоньки в чёрных глазах вспыхивают. — В том, чтобы приводить вещи в порядок, есть что-то… не знаю… правильное. Я это люблю и делаю с удовольствием. Когда-то весь штат моей мастерской только из одного меня и состоял. Да и название «Харбор чинит» невыдуманное — так говорили заказчики обо мне.

В зелени Линкольн-стрит белые стены дома с бордовой крышей из полимерной черепицы выглядят уютно и опрятно. Почтовый ящик с красным язычком исправен. Гаражная дверь открыта, и оттуда блестящими фарами глядит на нас чистенький Атомик Мьюл бордового же цвета с хромированными деталями. В тени гаража на боковине фургона угадываются белые и оранжевые буквы рекламы мастерской Харбора. Ноа примчался с работы прямо к началу нашего интервью.

(пометка редактора: ты всё-таки решил сделать лонгрид? Сокращай!)

— Да, это не Корвега. Говорю же, я не Рокфеллер, — смеётся он. Автоматические ворота гаража медленно ползут вниз со звуком хорошо отлаженного механизма. — Да и в работе нужнее мне минивен. Вот в таком же, кстати, гараже я и начинал свою мастерскую. Корпел с утра до ночи над соседскими тостерами и радиоприемниками.

Мистер Харбор хоть и любит поговорить, но очевидно не любит терять время, а потому мы сразу же огибаем дом и оказываемся на заднем дворе прямо возле дверей его бункера, выстроенного собственноручно. Но у задней двери нас перехватывает его жена Мардж с ароматнейшим пирогом в руках и ведёт нас дальше.

Мы замедляем шаг, минуем небольшой отрезок идеального газона по мощеной дорожке и оказываемся посреди цветника в беседке, которая главенствует на заднем дворе, скрытом от взоров соседей живой изгородью из воскового мирта и благородного лавра.

Миссис Харбор торжественно ставит пирог на стол:

— Последи, чтобы белки не влезли, милый.

Лицо мистера Харбора выражает немой протест, но она добавляет с лёгким укором:

— И прояви уже гостеприимство, пожалуйста! — на что он послушно кивает, хотя и не без вздоха. — Он всегда сразу к делу, — говорит она уже мне, и непонятно, извиняется она или хвастается.

Миссис Харбор миниатюрная леди в гипюровом платье цвета морской волны и мягких домашних туфлях с аккуратно уложенными рыжими кудрями. Она производит приятное впечатление уверенной в себе женщины, которая знает, что делает. С ней мы и договаривались о встрече с мистером Харбором.

Я смотрю на газон с восхищением, она перехватывает мой взгляд:

— Ноа сам о траве заботится. Как и обо всем остальном в доме.

— Не доверяет мистеру Хенди?

— Хах! Наш мистер Хенди в ремонте в его мастерской уже месяцев восемь. Можете себе представить? Как говорится, ребёнок сапожника босиком ходит, — смеётся она.

— Мардж, пожалуйста… — мистер Харбор очевидно смущён и краснеет уже не от калифорнийской жары.

— Милый, не обижайся. Я лишь хотела сказать, что работу по дому ты делаешь за двоих, — произносит она смеясь и скрывается в доме, за ней хлопает сетчатая дверь.

Мистеру Харбору под пятьдесят, и надо сказать, что гигант он каких поискать. Шесть футов семь дюймов роста и больше двухсот фунтов веса. Сам он слегка неуклюж, но руки его — большие под стать хозяину — двигаются с виду небрежно, но очень точно.

Мистер Харбор разрывается между желанием скорей показать нам бункер и оставленным гостеприимной супругой пирогом на столе. Белки и правда снуют по деревьям и недовольно галдят, что мы, люди, не даём им наброситься на орехи из пирога.

(пометка редактора: интересные детали, Джаспер, но ты же не книгу пишешь!)

— Загляните пока хоть что ли, — наконец произносит Ноа и распахивает стоящие отдельно от дома двери подвала — врата в подземелье. Под ними чуть в углублении открытый люк — тяжёлый и круглый наподобие тех, что на флоте. Ряд металлических скоб, утопленных в бетон, ведёт по стене вниз, где теряется в темноте.

— Люк запирается изнутри. Если не повезёт, то может оплавиться. Но внизу я заготовил полный набор инструментов на все случаи жизни, — мистер Харбор говорит это с гордостью. — Дальше за люком лестница десять футов и ещё три фута до пола. Сверху семь футов бетона со свинцовыми и цинковыми листами и шесть футов земли. Вход в бункер чуть в стороне, не в прямой видимости отсюда. Защитит [от всего] как вы понимаете.

Мы глядим в темноту.

— Свет внизу включается автоматически, — говорит Ноа, будто читает мои мысли. — Потом покажу вам.

Я всё ещё осмысляю масштаб конструкции.

— Сколько вы его строили?

Он поднимает взгляд вверх и прикидывает.

— Непосредственно стройка шла года полтора. Сначала нанял экскаватор и выкопал котлован. Мардж тогда взбеленилась, я же по сути уничтожил наш задний двор, но что тут поделаешь, — он становится очень серьёзным. — Потом залили основу бетоном. Потом сделали водохранилища, стены и двери. Потом верхняя часть — крыша, она же щит от [замарано и неразборчиво]. Так в три этапа это и было, после каждого перерыв. Ждали, когда усядется в земле каждый слой. Год назад завершили. А потом уже вот газон, беседку построил, ну и Мардж вроде подотпустило, — вновь озорная улыбка. — Но внутри ещё много работы, делаю вот.

Белки во время его монолога пробираются всё же в беседку, но Майк, наш фотограф, вовремя их замечает и помогает изгнать.

— Спасибо! Сам я, бывает… увлекаюсь, — говорит ему виновато Ноа. — Хорошо, что Мардж не заметила.

— Не боялись, что можете не успеть? — спрашиваю я.

— Боялся. — он отирает вспотевший лоб бумажной салфеткой со стола. — Но как тут поймёшь, к чему успеешь или не успеешь? Даты никто нам не назовёт. А так сами знаете, каждый год уже этот кризис. […] Надоело уже бояться, бомбоубежища на карте искать, думать, куда бежать. А что, если мы на работе, а если у сына ребёнок родится, и будет в саду…

(пометка редактора: Джаспер, просто убери эту часть диалога)

— У вас сын?

— Да, Джимми… Джеймс! Восемнадцать ему. И девушка есть… — он явно гордится, но осекается почему-то. — У меня в его возрасте не было девушки. Были лишь физика с математикой. Я до конца колледжа их, девушек, будто не замечал. Потом во флот, а как вернулся, так и все… пропал, — взглядом, в котором сквозит восхищение, он встречает жену. Та выносит поднос с чайными принадлежностями.

— А сын учится?

Ноа хмурится.

— Джимми сдал успешно вступительные, но в этом году, сами знаете, никто детей не отправил ни в колледжи, ни в университеты. Мало ли что…

— Тоже оставили дома?

— Да, пока в мастерской у меня подрабатывает. Что-что, а стараюсь, чтобы без дела малец не сидел. Ну, а на следующий год уж, глядишь, и поедет в свой колледж.

— А в программу Убежищ вам не дешевле было вписать семью? У нас тут доступны двенадцатое и тринадцатое…

— Пятнадцатое ещё. Не доверяю я им… Да и… Двенадцатое! Сколько отсюда до Бейкерсфилда? И пятнадцатое далеко. Когда счёт пойдёт на минуты, я не верю, что кто-то из Футхилл Гроув успеет добраться в какое-нибудь из них.

(пометка редактора: про Убежища убери всё!)

После чая и восхитительного орехового пирога мы наконец отправляемся в бункер, и надо сказать, что на полный желудок спускаться по лестнице из металлических скоб весьма и весьма непросто.

(пометка редактора: избавь читателей от подробностей своей физиологии!)

— Вот так и держу себя в форме, — смеется Ноа. — Пока бегаю вниз-вверх по делам.

Внизу нас встречает металлическая корабельная дверь в металлической же стене, изнутри она запирается вентилем. Но сейчас она приоткрыта, и свет внутри действительно загорается автоматически, стоит нам оказаться напротив.

Ноа распахивает тяжелую дверь полностью и совершенно бесшумно — явно держит петли в порядке. Пригнувшись, шагает внутрь, приглашая и нас за собой.

— Пришлось попотеть, чтобы раздобыть несколько таких люков, — говорит он. — Но здесь трудно представить что-либо более подходящее. В некоторых случаях незачем изобретать велосипед, верно? А бонусом ещё атмосфера подводной службы… Будь она неладна, — тихо добавляет он, помолчав.

Он объясняет, как и зачем стены внутри обшиты оцинкованной сталью. А я невольно пытаюсь представить этого здоровяка молодым в атомной субмарине.

— Такие стены во всём бункере. И в некотором смысле это конечно же перебор, учитывая глубину и слой бетона над нами, — говорит Ноа. — Но у меня была возможность [сделать так], и сожалений я не испытываю, — он улыбается, но улыбка уже не такая озорная, как была наверху в беседке.

При входе в шкафу висит пара защитных костюмов и несколько противогазов. На другой стене шланг с краном. Тут же вторая дверь в бункер.

— После прогулки по зараженной поверхности, защитные костюмы нужно обработать и снять. И только потом входить дальше в бункер, чтобы не занести радиацию в жилое пространство, — голос его становится твёрдым, а наша беседа окончательно теряет лёгкость. Мы в камере деконтаминации, как её называет сам мистер Харбор, и на нас буквально обрушивается понимание, насколько серьёзным может оказаться вдруг всё.

(пометка редактора: это никуда не годится. Убери свои оценочные суждения.)

Здесь же в камере на стенах полки для инструментов.

— Что за инструменты, — интересуюсь я.

— Строительные, например, для работы снаружи. Мало ли что понадобится на поверхности. Пускай тут лежат, чтобы быть под рукой, а не в жилом отсеке. Да и грязь опять же, — он тычет пальцем в потолок. — Оттуда…

Тут мы понимаем, что очень замерзли. Внизу холодно. И теперь особенно ощущается, что на поверхности остался весь Футхилл Гроув… да что там — вся Калифорния, вся Америка и вообще вся планета Земля остались сейчас наверху, как будто в другой вселенной. Нас одновременно охватывает и ощущение нереальности происходящего, и в то же время чрезвычайной осязаемости, даже некоторой неизбежности применения бункера мистера Харбора по прямому его назначению.

(пометка редактора: Джаспер, да что за ужас? Убери это!)

— Замерзли? Прошу прощения, отопление пока выключено.

Из входного отсека мы идём в холл. Свет включается также и здесь. Холл довольно просторный, несмотря на невысокие потолки — всего футов семь. Тут мистер Харбор кажется особенно гигантским. Вспоминаю, что подобные голубоватые стены я встречал лишь в военных сооружениях. По бокам шкафчики с дверцами, в левом дальнем углу большая тумба компьютера (выпуклый монитор его тёмен), в правом — компактная беговая дорожка, рядом с ней в стене перекладина.

— Воздух сюда поступает снаружи. Система очистки сейчас работает вполсилы, но когда… если, — поправляется он. — Если включится на полную, то со временем конечно придётся менять, но у меня есть запас, которого должно хватить лет на двадцать.

— Двадцать? — не выдерживает мой фотограф Майк. Обычно он молчалив.

— Да, — совершенно серьёзно говорит ему Ноа. — Надеюсь, это не пригодится… Надеюсь, ничего из этого не пригодится, — он несколько раз вращает запястьем, обводя пальцем стены и потолок. Но мы все сейчас не уверены…

(пометка редактора: сам понимаешь, что последнее предложение надо убрать)

В левой стене коридора проход в небольшой спальный отсек: три двухэтажных кровати, чуть меньше сотни квадратных футов. Я не решаюсь спросить, на кого рассчитаны эти шесть мест.

— Двери нет, чтобы не было душно.

Следующая дверь в маленькую кухню: плитка на две конфорки, микроволновка, раковина, небольшой раскладной столик.

— Непросто тут будет устроить семейный обед, но для этого можно использовать общее помещение, — Ноа обводит рукой холл. — Вообще пришлось поморочиться с планировкой, с учётом того, сколько заняли ферма, я сейчас ее вам покажу, склад, холодильник, и два водохранилища — для питьевой воды и для технической. Но у меня даже есть небольшой медицинский отсек, правда пока пустой.

— А шкафы в коридоре зачем?

— Книги.

— Книги?

— А чем вы, думаете, здесь ещё заниматься годами?

В небольшой кабинке унитаз и маленькая душевая. Я пытаюсь на глаз сравнить габариты Ноа и размер душевой:

— Вам неудобно наверное будет…

— Ну да, непросто. Ну, а что делать. Экономия места. Да мне может и не пригодится, — он усмехается.

— Надеюсь!

— Нет, в смысле, я могу не пережить ядерный удар.

— Ну… как и мы все, — мы с фотографом неловко улыбаемся.

— Дело не в этом, — он аккуратно хлопает себя по нагрудному карману. — У меня кардиостимулятор. ЭМИ… электромагнитный импульс при взрыве может поджарить его.

— Он что, электронный? Мне казалось, что уже…

— А как же, иначе он был бы размером с доброе яблоко, и мне пришлось бы таскать его в сумке, — он разводит руками. — А ещё из меня торчали бы провода.

Повисает неловкая пауза. Я прокручиваю в голове всё, что увидел и услышал сейчас…

— Ладно, я не хотел, чтобы было так драматично, — говорит мистер Харбор извиняющимся тоном. — Если я окажусь в бункере до взрыва, то скорее всего мне повезёт, — улыбка вновь озаряет его лицо. — Ну пойдёмте, я покажу вам ферму.

Всё ещё ошарашенные мы с Майком плетёмся за Ноа. Осматриваем многоэтажную гидропонную ферму, слушаем, как он создал систему переработки экскрементов жителей бункера в удобрения. Как рассчитывал объём водохранилищ, исходя из потребностей человека, и ставил систему фильтрации для переработки использованной воды в техническую… Но меня всё не отпускает, что в случае чего он может и не увидеть свой бункер в действии. Не будет уверенности, что всё получилось, что спаслась семья…

(пометка редактора: напиши тут больше про ферму и поменьше размышлений)

— Вы говорите про годы. Не зацветёт ваше водохранилище-то? — Майк прерывает мои раздумья вопросом. Он парень практичный, вырос на ранчо. Я тоже вспоминаю, как по молодости драил огромные бочки от водорослей за полдоллара в час.

Мистер Харбор смотрит на него, потом на меня, а потом говорит заговорщически:

— Вы мне нравитесь. Мне кажется, мы поладим, — а после рассказывает про обеззараживающий агент и прочее.

(пометка редактора: да вот лучше бы ты про прочее расписал поподробнее!)

Вскоре мы выбираемся на поверхность и привычный Калифорнийский воздух кажется жарким и неуютным. Посреди заднего двора скрытые от взоров соседей живой оградой мы усаживаемся в уютной беседке и тихо общаемся с Ноа Харбором.

— Получается, бункер сейчас под нами?

— Да. Логичнее было бы под домом конечно, но тогда пришлось бы и дом разбирать… — молчит пару секунд и добавляет. — Этого Мардж бы не допустила.

— Хорошо бы оно вообще не пригодилось, — повторяю я сказанную ранее им фразу.

— Хорошо бы. Но… — он прерывается, потому что из дома выглядывает миссис Харбор, а когда она закрывает заднюю дверь, продолжает понизив голос. — Дело ведь не только в бункере. Нужно ещё и уметь кое-что, и иметь привычку работать руками. Вы думаете, почему я не чиню Мистера Хэнди?

(пометка редактора: ха-ха)

Понимание пронзает меня. Он продолжает:

— Сердце бункера — ядерный реактор. Он должен проработать лет пятьдесят. Надеюсь, что к тому времени… ну… — он смущается, — появится новое поколение. Но через пятьдесят лет из бункера придётся уйти, остановившийся реактор может и… — он разжимает огромные кулаки, изображая взрыв.

(пометка редактора: Джаспер, вот здесь нужно поставить точку, а всё, что до неё сократить. Выкинуть твои домыслы, алармизм и всё прочее не по делу. Я даже не понимаю, зачем ты принёс мне всё остальное. Мы же не хотим показать, КАК Ноа Харбор свихнулся. Лучше добавь сюда, как соседи подтрунивают над ним. Он же теперь почти городская легенда, а ты так пишешь, будто сам веришь в его философствования)

Тут мистер Харбор вздыхает и склоняется ко мне через стол и начинает почти тараторить:

— А знаете, Гладуэлл… Можно вас называть Джаспер? — и не дождавшись моего ответа кивает фотографу, — Майк? Я вам еще кое-что расскажу, если вас не утомила моя болтовня… — говорит он и, прежде чем я набираю воздух в лёгкие для ответа, продолжает. — Впрочем я все равно расскажу… Хаха. С вами приятно иметь дело…

Он как будто боится, что я прерву его речь. Но я о том даже не думаю. Пальцем он показывает на едва проявившиеся огоньки в темнеющем небе:

— Видите это созвездие? Знаете, что это?

Мы с Майком оба отрицательно качаем головой.

— Это Орион. Был такой охотник в древнегреческой мифологии, великан, сын Посейдона. Еще в начале XXI века астрофизики измерили излучение вон той звезды в левом плече Ориона, она называется Бетельгейзе — это арабское слово. И пришли к выводу, что звезда эта на грани смерти. И в ближайшее время её ждет перерождение в сверхновую…

— Я кажется что-то слышал об этом… Ненси Уестон из новостей науки делала маленькую заметку, потому что ей не хватало тысячи слов или что-то такое…

— Тогда вам будет ещё интереснее то, о чем я вам тут толкую. С тех пор прошло чуть больше пятидесяти лет, а значит мы можем застать взрыв Бетельгейзе в ближайшее время…

— Кажется об этом и была заметка…

— Может лет через пятьдесят, а может через сто тысяч лет — в космических масштабах это погрешность… Ну не суть… Смотрите: от Земли до Бетельгейзе 500-600 световых лет. Это значит, что расстояние до нее так велико, что свету требуется пять-шесть сотен лет, чтобы добраться до нас. Свет, который мы видим сейчас, Бетельгейзе испустила примерно, когда Колумб только причалил к Америке, а Гутенберг напечатал первую Библию…

Я не понимал, куда он ведёт, и мы с фотографом просто сидели и слушали его речь. Включенный диктофон лежал у меня в нагрудном кармане рубашки, микрофон смотрел прямо на Ноа, будто его тоже загипнотизировали слова огромного инженера.

Ноа осмотрел нас с Майком и с легкой улыбкой продолжил:

— Возможно звезды уже нет прямо сейчас. Она взорвалась, и на её месте сверхновая. Но свет ещё не дошёл, и мы её просто не видим. А когда он достигнет Земли, на небосклоне появится новый Владыка Ночи. Свет взорвавшейся Бетельгейзе будет равен свету Луны. Это продлится несколько месяцев. Луна несколько раз сменит цикл от полнолуния к полной невидимости и обратно. А Бетельгейзе будет светить — станет новым Владыкой Ночи. Даже днём её будет видно…

Он помолчал. Мы не решались вставить ни слова. И он продолжил:

— Так вот к чему я это всё веду: ядерная атака, которую мы ожидаем тут — она в некотором роде уже неизбежна, потому что война началась давно. Не один год назад, не одно десятилетие даже — вы не хуже меня это знаете. То, что СМИ представляют как отдельные якобы точечные конфликты — это одна большая Мировая Война. WW3. Бетельгейзе давно взорвалась, что-то чудовищное мы уже совершили… И как будто бы новый Владыка Ночи уже родился, мы просто пока не знаем, какую форму он примет.

— Господи… что это значит? — выдавил я пересохшим горлом.

— Хотел бы я знать, Гладуэлл.

— Вы говорите о… предзнаменовании?

— Ну нет, что я, шаман вам какой что ли? Это просто системный взгляд на причинно-следственные связи, — мистер Харбор выглядит так серьёзно, что я вдруг на секунду думаю, не сумасшедший ли этот владелец самой известной в городе мастерской.

(пометка редактора: я даже хочу это безумие опубликовать, но он меня засудит!)

Ноа продолжил:

— Так вот я о чём: Владыка ночи уже рождён, мы лишь ожидаем его пришествия. Вопрос не в том, будет оно или нет. Вопрос в том, когда. Мифологический Орион породил пятьдесят дочерей. Что породит новый Владыка Ночи — вопрос времени.

(пометка редактора: ааааа! Какой же он псих!)

— Это что же, пророчество? — я даже смог улыбнуться.

Мистер Харбор в свою очередь улыбнулся в ответ и опустил голову, будто подумав, что переборщил. После короткой паузы я снова спросил его:

— Вы уверены, что это неизбежно?

— Что?

— Ну, ядерный удар…

— Вон он, ответ на ваш вопрос, — Ноа вытянул руку в сторону бункера. — Однако я говорю сейчас даже не о ядерном ударе. Я боюсь, что нас ждёт нечто похуже после него…

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю. Но мы можем только гадать, что творится в недрах правительственных организаций. Что нас ждёт, когда эти военные сооружения будут повреждены или найдены кем-то, не имеющим представления о том, что в них кроется…

Видимо я глядел на него с ещё большим непониманием, потому что он продолжал:

— Ну представьте себе: ядовитые газы, бактериологическое оружие, вирусы — что там еще может быть… Что если кто-то из знающих, что это, использует их чтоб захватить власть? Вообразите количество всевозможных сценариев, что всё пойдёт не по плану.

Он откинулся на спинке стула и уставился вверх, словно задумался вслух:

— Конечно правительство поселится в отдельном от людей бункере или вообще где-нибудь подальше от материка. Но как им тогда контролировать, что здесь творится? Что они будут делать, если вдруг президент просто умрёт до момента, как можно будет вернуться? Люди же любят выбирать президентами стариков. Что за грызня, что за хаос начнётся… — он замолчал, потом пробормотал. — Вряд ли нас ждёт что-то хорошее… — и со смешком добавил, — иной раз даже задумаешься, не проще ли просто погибнуть от ядерного удара.

(пометка редактора: ну-ну…)

Я не знал, что ему ответить. Майк сидел, раскрыв рот. А он снова заговорил:

— Цезарь уже перешёл Рубикон. Третья Мировая идёт уже лет пятьдесят, просто выглядит чуть иначе. Каждую из стран участников поддерживают союзники — накачивают оружием, кто-то идёт в добровольцы, но никто не ввязывается открыто… Почему? «Чтобы избежать Третьей Мировой», — смеясь, Ноа поднял обе руки и пару раз согнул и разогнул указательные и средние пальцы. — И как вы сами видите, мы привыкли. Живём себе дальше как ни в чём ни бывало. Ходим в магазины, салоны красоты, покупаем стиральные машины, стараемся не читать новости… Правительство постоянно воюет, а мы всё время ждём ядерного удара. Люди даже перестали это обсуждать, чтобы не ругаться хотя бы дома…

Мы закивали с Майком, слишком уж было знакомо. Ноа кивнул нам в ответ.

— Шутка ли? Теперь твоя позиция: за войну ты или против — считается поддержкой политической партии, а не проявлением гуманизма. Как так-то? А ведь теперь это ещё и бизнес… Вы-то, кстати, купили место в каком-нибудь из Убежищ?

(пометка редактора: мыслитель, вы посмотрите…)

Я отрицательно покачал головой, а Майк тихо сказал:

— Нашей семье это не по карману.

— Понимаю… Но может оно и к лучшему. Я не доверяю программе Убежищ… Не бывает так, что правительство и корпорации делают что-то масштабное — и для людей…

— Ну они немалые деньги за этот берут, — возражает Майк.

— Да, — соглашается мистер Харбор. — Но работает это по принципу страховщиков. Пятнадцать тысяч мест продают, а вместимость там — полторы. А там они просто захлопнут дверь у тебя перед носом, потому что кто-то приехал раньше, и иди подавай на них в суд пока с неба валятся ядерные боеголовки.

Мы молчим. Он возвращается к прежней теме:

— Так вот, я к чему: теперь Соединённые Штаты вышли на прямой конфликт с Китаем, Канада якобы присоединилась к нам, хотя по сути ее аннексировали, чего толком и не скрывают. Помните этот чудовищный репортаж?

(пометка редактора: мы не новости политики. Зачем ты вообще это добавил?)

— К сожалению, помню… — отвечаю я.

— О, господи… — говорит Майк.

— Похоже, что мы на финишной прямой. Китайцы уже на Аляске. А когда война приходит на наш континент, это становится реальным для каждого американца. Но хуже другое: проигрыш любой из сторон приведёт к последнему залпу. А навстречу ему понесётся ответный… Автоматически, — он сделал акцент на последнем слове. — Запустит его искусственный интеллект. Это уже не Карибский кризис, где на кнопку жал человек из плоти и крови, который в тот раз подумал и не стал эскалировать… Да вы и сами всё понимаете… В общем, успеть бы закончить, — он улыбнулся, но как-то невесело, и вновь показал рукой в сторону бункера. Жест его вышел усталым, будто все силы ушли на долгую речь.

— Мне кажется, мистер Харбор, ваш бункер — произведение искусства, и он более чем готов, — робко говорю ему я.

— Спасибо вам, Гладуэлл… Но видимо каждое произведение искусства обречено на доработки, пока жив художник, — он вновь улыбается и добавляет, — можно просто Ноа.

Мы всё ещё в уютной беседке в городе Футхилл Гроув, штат Калифорния. И нет ни Владыки Ночи, ни ядерного удара. Хотя сейчас мне требуется внутреннее усилие, чтобы увериться снова в комфортной реальности. Но ароматный пирог и такой тёплый вечер, что улыбается нам светящейся физиономией полной Луны, здорово помогают.

Мы вскоре прощаемся с гостеприимной четой Харборов, впечатлённые до глубины души. И я очень надеюсь, что встреча с таким невероятным героем — хозяином ремонтной мастерской, инженером, философом, отцом, самым настоящим человеком эпохи Возрождения — была не последней.

Живи он в античные времена или в Средневековье, сегодня мы изучали бы Ноа Харбора в школах. Таково моё твёрдое убеждение, дорогие читатели.

(пометка редактора: или его бы сожгли на костре как еретика. Джаспер, какого хрена? К чему этот панегирик? Сам-то с ума не сходи. Пожалуйста, дай мне нормальный материал, который мы сможем опубликовать. Этот я печатать не буду.)

МЕТАНИЯ

Ханна может проспать в автодоке не один час. Джеймс поднялся из бункера в дом, сколоченный из разнородных и неодинаковых досок. Там закончил рубить таракана и спустил мясо вниз в холодильник. После вышел наружу, сел на крыльце под ветхим навесом и уставился в серо-жёлтую пыль, не впервые задумавшись, что однажды придётся стать её частью.

В каком-то смысле это даже случилось с ними. Пыль Пустоши была всюду: от крыльца и до горизонта в любом направлении, под ногами на досках, повсюду в их с Ханной деревянном домишке, на кухне и в гостевой, в кроватях вверху и даже в бункере под подвальной крышкой. Мети не мети — бесполезно.

Пыль стояла во рту, покрывала тела их, была на ладонях, в карманах выгоревших штанов и в седой и клокастой его бороде. Пыль была даже в редкой еде, которой всегда не хватало. Всё как полагается в мире, сгоревшем когда-то. Прах к праху, пепел к пеплу.

Мир умер, и Джеймсу казалось, что пора бы уже и ему отправиться следом. Вот уже много лет он втайне мечтал о том. Но смерть всё не шла к нему, и приходилось жить дальше. А вот спина и ноги болели всё чаще, но особенно беспокоило, что подводили глаза.

Он ещё в детстве по телеку или в каком-то журнале вроде бы видел, что с возрастом люди нередко становятся дальнозоркими. Правда это или нет — теперь не узнать. Но при мыслях об этом его начинала глодать обида, что в этом вопросе с ним вышло иначе. Последнее время он становился всё более близорук и размышлял, как принимать решения, если видишь не то, что на самом деле.

Положим, окрестности дома Джеймс знал как свои пять пальцев. Знал каждый из редких кустарников, что росли вплоть до далёких холмов. Огород, где они с Ханной отвоёвывали каждую чахлую веточку у серо-жёлтой и полумёртвой Пустоши. Колодец, который Джеймс выкопал своими руками. Навес на заднем дворе, под которым столярничал. Могилы неподалёку, где лежали кости его матери и отца. Несколько километров коросты оплавленного стекла там, где когда-то стоял, а потом испарился их город.

Цвет стекла был слоистым и неоднородным, от зелёного тринитита до рыжины меди и чёрных включений асфальта и битума — всё смешалось в причудливую поверхность озера бурых разводов, навеки застывшего в память об адском пламени, поглотившем здесь тысячи человеческих жизней и их обиталищ. Озеро, впрочем, давно уже было покрыто песком и пылью, но угадывалось в ландшафте бескрайней Пустоши безошибочно, потому что ничто живое на нём не могло уже более произрасти. Просыпался и счётчик Гейгера, стоило Джеймсу ступить на поверхность, и он обходил замаскированное стекло стороной.

В общем, многие мили вокруг были исхожены ради припасов, лекарств и материалов для стройки. Но даже в знакомой местности иной раз случались с ним происшествия — и всё от растущей его близорукости.

Как-то раз он был далеко от дома. Тащил гружёную тачку. В ней среди деревянного лома, осколков стекла и обрывков тряпья лежали и несколько труб для его примитивного водопровода. Головой вертел на автопилоте, не видя вокруг ничего. Мыслей не было, по крайней мере внимание не цеплялось за редкие и незначительные былинки, подобные тем, что встречались ему по дороге.

Если ты близорук, то Пустошь всюду примерно похожа, меняются лишь рельеф да очертания гор и холмов вдалеке. За полчаса ты не просто теряешь бдительность — ты вообще перестаёшь что-либо понимать. Можешь думать, что ты начеку, но твой разум давно отключился и где-то блуждает. Так Пустошь обманывает тех, кто попал в её лапы.

Когда-то она была безобидна. До войны пряталась в пустыне Мохаве, между разросшимися городами вокруг федеральных трасс, по которым неслись атомокары и электромобили. А после войны города опустели, и Пустошь набросилась на Калифорнию и захватила всё, пометив свои территории пылью.

Джеймс как раз двигался в сторону одной из заброшенных старых трасс, чтобы часть пути проделать по полиасфальту. Покрытие неизбежно хирело с годами, но катить нагруженную тележку по твёрдому было куда веселей. Очки, что отец его прежде использовал в мелкой работе, болтались на шейной тесьме. В Пустоши от них толку мало, а в старых домах для собирательства — лучше, чем ничего. Все остальные очки, что он пока находил, разбил ядерный апокалипсис. Джеймс обливался потом, с которым смешивалась вездесущая пыль и натирала словно наждак подмышки и между ног и оставляла разводы на коже лица, на руках и по всему его телу.

Что-то двинулось по правую руку. Он тут же остановился, левой рукой выхватил пистолет и прицелился. Что-то пряталось в редких кустарниках. Джеймс усмотрел там неясный тёмный клубок. Целился левой рукой, а правой на переносицу нацеплял очки.

Перекати-поле, он улыбнулся. Тут что-то коснулось правой ноги. Джеймс подскочил и не глядя лягнул ногой в сторону, развернулся в прыжке, упал спиной на тележку, свалил её, ободрал спину и расстрелял почти всю обойму. Второе перекати-поле остановилось, но с новым движением ветерка покачнулось и двинулось дальше.

Сердце билось в грудную клетку, пытаясь сбежать. В голове шумело, ноги и руки его стали ватными. Джеймс сидел у опрокинутой тачки не в силах никак отдышаться. В кровотоке бурлил испуг, уходя, а на место его пришли слёзы. Господи, как же глупо! Выстрелы могут привлечь неизвестно кого, он потратил патроны, порезал спину, порвал одежду и рассыпал свои находки. Чудовищно глупо!

Он потёр пыльной рукой лицо. Нельзя быть таким беспечным… Лишний шум может стоить жизни ему, а следом и Ханне, которая дома одна. Потому что их дом тоже в Пустоши! Глупо, ну как же глупо-то, чёрт подери!

Посидел еще минут пять, или ему показалось, что столько. Сердце его успокаиваться не желало. На шум никто не нагрянул, но сидеть тут весь вечер небезопасно. Перевернулся на четвереньки и попытался поднять тележку. Ему удалось. Руки будто чужие, но слушаются. Оглядываясь, он медленно собирал рассыпанное добро. Останавливался поминутно и, аккуратно опёршись о тачку, переводил дух. Вернулся домой уже затемно уставший, грязный и злой на себя как чёрт.

Конечно, зрение портится не одним днём. Годы идут, и видимый мир постепенно сжимается до размеров собственной головы. Что творится вокруг, всё хуже угадывается через мутную призму догадок и прошлого опыта. Пустошь теперь не Пустошь, а серо-жёлтое марево, в котором не то пробуждаются, не то чудятся новые, неизвестные прежде опасности. На жаре воздух плавится, из-за чего постоянно мерещится, что вдалеке кто-то двигается. И мутнеющая картинка во взгляде не помогает. Не успеешь и глазом моргнуть, а мозг уж достроил страшное из всего, что не смог разглядеть.

Прежде Джеймс был не слишком пуглив, но теперь очень тревожился от растущего недоверия к собственному восприятию. А особенно в часы крайней усталости, когда дни напролёт приходилось искать припасы или тащить тяжёлое добрый десяток миль.

Умереть было бы проще. С другой стороны, после войны он уже натворил такого, что покоя ему не видать на том свете. Он решил, что будет разочарован, если загробная жизнь действительно существует. Ад здесь или ад там — что меняется? Тут у него хотя бы есть Ханна. Так что ему не хотелось её оставлять. Пока жив он, жива и она. И обратное тоже верно: Джеймс Харбор без неё не имеет смысла. Значит нужно ему отправляться на поиски доктора, будь он неладен. Знать бы ещё, где этот город Убежище…

Странствующий продавец, что был у них несколько лет назад (Джеймс позабыл его имя) говорил, что идти аж в Неваду. Сам торговец до туда не добирался, но чудесный доктор Моро то и дело всплывал в историях тех, кто приходил с севера — вот и он в свою очередь поделился рассказом.

Джеймс зашёл в дом, развернул на столе пожелтевшие старые карты и напялил очки.

Город Убежище наверняка где-нибудь неподалеку от крупного населённого пункта. Но вариантов не то чтобы было много. Рино? Осталось ли от него что-нибудь? Торговец упомянул бы тогда, что в Рино или окрестностях…, а севернее только пустыня Блэк Рок.

Джеймс стянул очки и вздохнул.

Он знал, что на юге есть Хаб — город торговцев. Они караваны водят по Пустошам и уж наверное знают маршрут. По всем прикидкам Хаб получается ближе, чем город Убежище. Может и врач у них есть хороший… конечно не как мифический доктор Моро с довоенными знаниями и технологиями, но практикующий опытный врач… С другой стороны, если нет его там, то через Хаб выйдет крюк, и Джеймс потеряет время, которое Ханна здесь проведёт в одиночестве и без помощи. Мать его, что же делать?

Вся затея с его путешествием выглядела не очень. Начать хоть с припасов. У них ведь пустой холодильник не потому, что они не делают заготовки. Сколько вырастят овощей в бункере и огороде, сколько мяса удастся добыть — столько и есть. И тает добытое быстро.

Потом — город Убежище. Где он вообще? За годы в бункере он не раз уже «исходил» старую карту шаговым циркулем. До Рино миль триста десять от бывшего Футхилл Гроув. А если рельеф и опасности? С дорогой почти никогда не везёт. И сколько он будет идти? Месяц, если не два, только до Рино, если он вообще ещё существует — и всё ради слабой надежды спросить, где искать Город Убежище. А если в Рино не повезёт, то потом неизвестно сколько кружить наугад по Неваде и надеяться на удачу пока Ханна тут в одиночестве.

Хаб наоборот почти все время на юг лишь чуть отклоняясь на запад. Чуть меньше, чем девяносто миль ходу. Он мог бы напрячься и преодолеть этот путь дней за пять-шесть. При неудачном раскладе конечно дольше, ведь нужно искать съестное и спать по возможности не под открытым небом. Но ближе к Хабу больше шансов наткнуться на караванщиков, что может ускорить дорогу и обезопасить сон… да и врач может в Хабе найтись — Джеймс очень хотел в это верить.

В общем, надо идти в Хаб, не теряя ни дня на «заготовку припасов». Там он либо найдёт врача, либо караван, идущий в Неваду, ну, а в худшем случае просто узнает, где этот город Убежище. А по дороге на север заглянет к Ханне и оставит еды, закупленной в Хабе. Может даже найдутся лекарства для автодока. Где ещё, если не в городе-рынке? Тоже облегчит ей жизнь.

Нужны будут деньги. Для этого он возьмёт из дома что-нибудь ценное и продаст подороже в Хабе. Джеймс не был уверен, что сможет тягаться с торговцами, но вознамерился попытаться, чего бы это ни стоило. Может снова придётся идти с тележкой… Это всё осложняет, но и так выглядит реалистичнее первоначального плана. Значит, Ханна проснётся, и он ей всё объяснит. Он потёр переносицу и пошёл проверять ловушки.

Гигантские кислые муравьи, омерзительно ломкие тараканы, уродливые многоглазые скорпионы, злобные вечно голодные кротокрысы с розовой неприятно морщинистой влажной кожей, покрытой редкими чёрными колючими волосками — всё идёт на еду, если разделать и бросить в огонь или сварить. Он оставит ей всё, что добудет сейчас. Если Ханна поэкономит провизию, то может быть ей не придётся слишком уж часто покидать бункер пока Джеймс попытается обернуться в Хаб и обратно.

НЕВИННАЯ ЛОЖЬ

— Ханни, милая, просыпайся!

Ханна и не спала, но из комнаты не выходила. Она не хотела с родителями к океану. То есть если задуматься хорошо, то хотела очень, но ещё сильнее хотела провести день с Джимми. Так что отъезд родителей и младшей сестры подходил как нельзя кстати.

Но маму, Джин Моррис, не проведёшь просто так. Пришлось ей соврать, что внепланово начались месячные, и не хочется в первый день сидеть целый день на жаре, не купаясь. Ханна врать не любила, и решила, что только сегодня позволит себе такое, а в следующий раз поедет с семьёй обязательно. Прямо в следующую же субботу!

— Ханна, мы скоро едем. Позавтракаешь вместе с нами?

Голос матери утонул в помехах. А может в шкворчании блинчиков на сковороде. Ханна нажала кнопку домашнего передатчика и ответила:

— Да, мам, сейчас иду!

Она села за письменный стол. Джимми ужасно смешной, когда бесится. Но Ханне его было жаль. Он много злится последние дни, да и кто бы не злился на его месте, когда дразнят вот так. Ей хотелось обнять его крепко-крепко в надежде, что это его успокоит.

От руки она по линеечкам записала каждую из беспокоящих её мыслей в дневник и поставила сверху число «23 октября 2077 года». Закрыла тетрадку и заперла на замочек. После сменила фланелевую пижаму на голубое домашнее платье. Вышла из комнаты и направилась к лестнице, чтобы спуститься на завтрак. Главное не торопиться сейчас, не выдать ничем своего возбуждения.

В коридоре работал их Мистер Хэнди по имени Дживс — похожий на осьминога робот-консьерж от Дженерал Атомикс Интернейшнл. Вообще-то скорее он домработник, консьержем его называла мама, ей больше так нравилось. Шарообразное его тело с большими глазами-камерами почти что бесшумно плыло над узорным оранжево-чёрным ковром. Двумя из пяти многосуставных щупалец Дживс ловко орудовал пипидастрами, обрабатывая настенные фотографии сразу с обеих сторон коридора. Ещё одно щупальце двигало пылесос перед роботом.

— Доброе утро, юная леди! О… Я прошу прощения… Я сейчас…

Щупальца опустились вниз. Дживс услужливо пропускал Ханну мимо, став в этот момент еще больше похожим на осьминога. Именно так Мистеры Хэнди и выглядели чаще всего в жизни, в рекламе и на бортах ремонтных грузовичков.

— Спасибо, Дживс! Только не называй меня так.

— О, простите, мисс Ханна, ваша мама вклю…

— Включила пуританский режим, — поспешила закончить за него Ханна со смехом, проходя мимо.

— …родительский поведенческий контур, — ответил ей уже вслед Дживс, изображая смущение.

— Ничего страшного, Дживс, я поняла, — Ханна сбежала по лестнице вниз.

Парадная дверь хлопнула.

— Уолт, это ты? — мамин голос из кухни.

— Да, Джин! — отец скинул ботинки для работы в саду и остался в домашних туфлях. — Доброе утро, Ханна! Позавтракаешь с нами?

Папа подчеркнуто добр. Не удивительно. Ханна представила, какие глаза сделала мама, говоря отцу «у Ханны эти дни» или «Ханна не может по женским причинам» или даже «Иногда девушка просто не может поехать». Ханне стало одновременно смешно и стыдно. Она не хотела обманывать, но видимо таковы правила, что дети вынуждены нарушать родительские запреты в начале самостоятельной жизни. Как ещё она станет самостоятельной?

Мама похоже всё понимает, но виду не подаёт и неукоснительно следует родительской роли. Хотя никаких «женских причин» у Ханны и нет. Кстати, давно ли? Ладно, об этом можно подумать и завтра.

— Папа, ты поливал гиацинты в саду?

Каждый год Уолтер Моррис высаживал новые луковицы под конец октября. Отец посерьёзнел:

— Нет, дорогая, помогал мистеру Мэтьюзу вернуть на место забор. Кто-то сломал его ночью.

— Опять?

— Нет, в прошлый раз сломали забор Беннетов через дорогу от Мэтьюзов.

— И опять неизвестно кто?

— Нет, к сожалению, нет.

— Точно! А разве Беннеты теперь не отправляют своего Мистера Хэнди патрулировать двор по ночам? Может быть его камеры что-нибудь сняли?

— Вы умны и сообразительны не по годам, юная леди! Разрешите ухаживать за вами сегодня за завтраком, — он сделал жест, приглашая пройтись с ним под руку в кухню. С улыбкой Ханна ответила:

— Что ж, я соглашусь, добрый сэр, но только с одним условием: никогда и ни при каких обстоятельствах не зовите меня юной леди. У меня всё же есть имя.

Музыка на кухне прервалась выпуском новостей: «Наши войска на Аляске…», но мама переключила канал.

— Уговор, — он ответил почтительно, и Ханна взяла его под руку на старомодный манер. Уолт обратился в дверь кухни, — Ну Джин, ну зачем же ты выключила?

— Потому что суббота сегодня, семейное время, так что за завтраком никаких войн! — отрезала миссис Моррис. — Где вы вообще? Всё готово!

Мистер Моррис кивнул с пониманием. Младшая дочь их уже была за столом.

— Рут, ну отложи ты книжку, почитаешь в машине, — сказала ей миссис Моррис.

— Мама, я осторожно, — не отрывая глаза от страницы, ответила Рут.

— Мне иногда кажется, что мы перебираем со строгостью, ребёнок в тринадцать лет жертвует завтраком ради чтения… — он скрючился, опустив голову, чтоб рассмотреть обложку у книги, — Достоевского, прости господи!

— Не начинай, Уолт, никого ты не держись в строгости, — Джин поставила блюдо с блинами на стол. — Ты и строгость, это… — она не закончила, только заулыбалась себе.

Рут издала смешок.

— Ты надо мной или над Достоевским? — спросил мистер Моррис.

— Чего? — Рут не слышала никого за столом.

— Ну понятно, — подытожил с плохо скрываемой гордостью мистер Моррис и потянулся за блинчиками.

Невинная ложь удалась. Ханну не донимали вопросами, но ей было не слишком радостно. Чувства её смешались, и она не смогла бы ответить себе, счастлива она или нет, что всё получилось. Она высидела семейный завтрак, проводила родителей до машины и направилась в дом. Теперь нужно было уйти, не попавшись на глаза Дживсу. Но это несложно.

По скоростному шоссе родители долетят до пляжа чуть больше, чем через полтора часа. В машине у папы есть телефон, и они позвонят убедиться, что у Ханны всё хорошо. А после она свободна.

Ханна отправилась собираться и постаралась подумать о Джимми. Скоро они увидятся, и тогда ей уж точно удастся согнать эту неясную хмурость.

СТРОГО НА ЮГ

Первую ночь в пути Джеймс спал на пустой желудок. Но усталость пересилила голод. Он встретил огромный валун у подножья холма, закатил за него тележку, залез на неё аккуратно, с трудом перебрался на камень. На вершине нашёл относительно плоское место, где завернулся в старое одеяло, видавшее виды. Рюкзак подложил под голову, а рядом с собой потерявшую форму широкополую шляпу, что спасала его днём от солнца. Так и выключился до рассвета.

За ночь камень остыл, и одеяло спасло не сильно. Затёкшее в холоде тело наутро ломило. Еле сполз с валуна и, пока квёло потягивал окоченевшие руки и ноги, увидел у тачки следы на песке, пятипалые небольшие. Пальцы то собирались в одном направлении, то раскрывались чудным цветком вокруг центра конечности. Шляпа ночью свалилась на землю, и её попытались жевать, но видно недолго — не попортили сильно. Он поднял её, отряхнул и водрузил на макушку.

Неспешно пошёл по следу, стараясь не потерять, и на холме обнаружил геккона фута четыре длиной. Тот копался в земле, бледнокожий и одинокий. Облако сухой пыли вздымалось от его лап и рассеивалось ветерком.

Солнце светило в лицо и слепило и так близорукого Джеймса. Он попытался чуть обойти и подкрасться поближе к зверю, вытянув с пояса пистолет. Ящер вдруг обернулся и уставился на него. Чёрт! Пистолет был уже в руках, Джеймс медленно поднимал его, чтобы не напугать зверя резким движением. Но геккон подскочил вдруг и бросился удирать на двух лапах, гневно щёлкая на ходу.

Он не стал стрелять вслед. Слишком боялся промазать, а потому не хотел шуметь почём зря. Джеймс ничем его не спугнул, просто тот его, видно, учуял, да и не стал нападать в одиночку. Вдалеке зверь остановился и издал несколько звуков, похожих на крик гигантской кукушки, наглотавшейся гелия. Джеймс было побрёл в его сторону, но ящер рванул от него, вздымая след пыли, и Джеймс больше не стал его догонять.

До войны маленькие гекконы лазили по любым стенам и даже по стёклам. Большие так разучились. Джеймсу не раз они попадались в ловушки и на охоте. И он с интересом рассматривал их изменившиеся лапы. Структура щетинок осталась и их количество было прежним, но сами они стали больше и огрубели. А потому, видимо, потеряли способность присасываться и удерживать выросший вес на наклонной поверхности. А иначе бы ящер забрался на камень, чтобы отъесть кусок спящего Джеймса.

Он собрал вещи, отхлебнул из фляжки воды и двинулся в путь голодный. Может ещё повезёт. Ноги вздымали пыль и то и дело вязли в песке, тележка еле ползла, и он искал, где потвёрже земля, чтобы не застревать. А как нашёл, зашагал быстрее, вертя головой. Не хотелось внезапно наткнуться на стаю бледного утреннего зверька.

Гекконы вообще здорово изменились. Обозлились, отрастили себе воротник наподобие плащеносной агамы и чаще стали ходить на двух лапах. Собирались группками по четверо-пятеро, иногда больше, и нападали толпой. Кожа их стала бледной, и оттенки её не различались так хорошо как прежде. Как-то один торговец ему говорил, что есть ещё золотые гекконы, хоть сам их не видел. И Джеймс решил пока что не верить слухам. В мире Пустоши тоже должны быть легенды вроде комиксов про археологов или варваров, что ему попадались в детстве.

Изменились не только гекконы. Фауна в целом стала крупнее. Но были и плюсы. Каждый зверь или насекомое — это еда. Пусть убить их стало сложнее, но и награда обрела смысл. Так что Джеймс был отчасти тому благодарен. Он помнил, как было невыносимо голодно, когда все ещё были мелкими как до войны. Слишком многое помнил. Хоть и старался забыть, что есть сил.

Во второй половине дня наткнулся на четырёхфутового скорпиона. Тварь пыталась напасть, но он дал подойти ей и выстрелил прямо в голову. Отскочил и дождался конца агонии, чтобы случайно не получить ядовитым жалом. Потом затащил замерший труп на тележку, отъехал подальше, то и дело оглядываясь. И когда убедился, что шум никого не привлёк, сделал длинный привал, чтобы зажарить мясо.

Удалил аккуратно тельсон с ядовитыми железами. Нарубил сухой мелкой юкки и сделал угли. После готовки камнем разбил пооранжевевший от жарки и окончательно затвердевший хитин и ножом выковырял побелевшую плоть из хвоста, брюшка и оснований ног. Поел заодно. Саднящий желудок приятно унялся.

Солнце было ещё высоко, и он пошёл дальше. Разложил мясо поверху тачки, чтобы вялилось на безжалостном солнцепёке. Если так не испортится, то хватит на пару дней, а может дотянет до самого Хаба.

Вышел на трассу, и тачка пошла бодрее по полиасфальту. Тёмная лента траченного десятилетиями запущения шоссе стремилась вперёд, размывалась в глазах и казалась трещиной, что располовинивала вдалеке рябую серую землю. Направление прояснилось, вес тележки облегчился, и неясная прежде задача отыскать загадочного Моро тоже стала казаться подъёмнее.

Ещё чуть-чуть и серо-жёлтая Пустошь по сторонам станет ему совсем незнакомой. Впрочем, с его близорукостью он всё равно не увидит эту границу. Гряды тёмных гор и холмов на востоке и западе служили ему ориентиром. Судя по картам, они образовывали коридор — очень широкий, неровный, но всё же идущий на юг, куда надо. Знай себе топай.

Если он не ошибся дорогой, то по ней удастся пройти ещё долго. Если ошибся, она запетляет и уведёт его в сторону на восток. Так что Джеймс регулярно сверял с положением солнца время и направление. Потел он нещадно, и ноги гудели, но надо было идти, и он шёл.

Животных встречал всё больше, но старался их по возможности избегать. Мяса было с запасом, а вступать в схватку с каждой стаей себе дороже. Может завтра он пожалеет, когда дожуёт последний кусок скорпиона, но решил, что пусть это будет завтра.

Миновал огромное озеро, часа два с половиной шёл мимо, и солнце заметно сместилось к закату. Хотел подобраться наполнить почти опустевшую флягу, но счётчик Гейгера встрепенулся и показал, что не стоит. Пошёл дальше.

Радиоактивное озеро не смущало животных. Напротив, оно привлекало их почему-то. Несколько больших розовых кротокрысов собрались на берегу среди мёртвых растений и вели свои брачные игры. У мескитового дерева поодаль замер в охотничьей стойке огромный ярко-зелёный богомол-мантис, видимо ожидая, когда один из зверьков поменьше отобьётся от стаи. Были там и ленивые скорпионы, и ещё кто-то, кого Джеймс не мог разглядеть. Он больше угадывал знакомые очертания.

Интересно, все они перемрут завтра от радиации? Больно уж хорошо им. И не похоже, что звери вот только сейчас собрались у водоёма. Что-то с ними нечисто. На всякий случай Джеймс приложил счётчик Гейгера к скорпионьему мясу на вершине тележки — вроде сносно. Не сбавляя ходу, пожал плечами. Надо убраться отсюда, пока его не заметили и не попытались съесть. Патронов на всех не хватит.

Вскоре набрёл на останки города. Пошёл осторожно искать ночлег. У дороги стояла большая гостиница «Уиллер хаус инн». Джеймс поразглядывал четырёхэтажное здание, поразмышлял и решил посмотреть ещё что-нибудь.

С шоссе он углядел водонапорную башню. Надо наутро к ней подобраться и попробовать как-то наполнить фляги. Интересно, не из озера ли там вода… Но сначала нужно найти ночлег. А назавтра может удасться чем-нибудь поживиться в городском магазинчике, если он ещё не разграблен.

В конце концов спрятался вместе с тележкой с другой стороны шоссе от отеля на втором этаже с виду полуобрушившегося домика. В нём он наткнулся на чудом уцелевшую комнату, да ещё и с замком в двери. Вытряхнул ветхую простынь и одеяло от пыли и осторожно выбил подушку на улицу. С наслаждением вытянулся на кровати и заснул как король.

Ночью проснулся от выстрела. Соскользнул на пол, подполз на четвереньках к выбитому окну, выглянул. На дороге напротив отеля стояла группа людей в разношёрстной одежде, в руках факелы и фонари. Перед ними другие в лохмотьях, петли на шеях, петли на их запястьях, все связаны между собой, жмутся друг к другу со стонами и причитаниями. Одна из петель пуста, на дороге лежащее тело.

— А ну заткнулись! — раздался нетерпеливый голос сбоку шеренги. Пленники не замолчали, но стали тише.

Разведчики разошлись по домам. Сердце у Джеймса рухнуло в пятки. Если его найдут, с такими он вряд ли договорится. Эти стрелять не боятся. Их много, с оружием все.

У входа в гостиницу разводили костёр. Двое подняли тело с дороги и поволокли к огню. Подробностей Джеймс не видел, но был уверен, что собрались готовить свежеубитого из петли. Слышны были смех, какие-то будничные разговоры, но он почти что не мог разобрать слов.

Вернулись разведчики, их, видно, устроил отель у дороги. Джеймс не стал пытаться разглядывать дальше. Лёг в кровать, но какой уж тут сон. Снаружи тянуло дымом. Кто-то ходил вокруг дома, шумел. Раздалась ещё пара выстрелов. Он не пополз смотреть. Всё вертелся в кровати, стараясь ей по возможности не скрипеть. Пистолет держал на полу под рукой.

Вскоре всё стихло. Он снова выглянул. Два часовых у дороги. Может уйти сейчас? А если заметят? У него и патронов всего ничего, и шум перебудит всех. Разве что застрелиться на их глазах. Только ждать и надеяться, что утром они двинутся дальше и не найдут его.

Он проснулся от криков на улице. Скрючившись, он, видно, заснул у окна. Всё ломило. Мысленно обругал себя и перебрался в кровать. Лежал, чувствуя, как легчает в конечностях и спине. Снаружи шум не утихал. Кто-то опять ходил возле дома. Джеймс лежал, держа пистолет на груди. Не желал он смотреть. Не идут в его дверь — и на том спасибо!

Снова уснул и проснулся к обеду. Город снова был пуст, и шумел в нём лишь ветер. Только следы от костра и разбросанные вываренные кости не давали увериться, что Джеймс видел страшный сон. Одна из костей заканчивалась обожжённой кистью руки. Он понял, что видит предплечье, отвернулся и двинулся побыстрее прочь. Есть не хотелось, и фляги наполнить забыл. Нужно убраться скорее из этого городка. Он вспомнил, как тот назывался ещё до войны, но отогнал имя прочь.

Шёл почти целый день, не останавливаясь, и не встречал никого. Допил последние капли, что оставались во флягах, и тысячу раз укорил себя, что забыл и про магазин, и про водонапорную башню. Но назад ему не хотелось сейчас ни за что, и он мерял шаги как будто его подгоняли. Дорога брала всё влево, и когда он упёрся в каменную гряду, понял, что выбрал не то шоссе, убегая из города. Выругался.

Назад идти не хотелось, и он решил срезать. Повернул вправо, спустил с полиасфальта тележку и побрёл через Пустошь, запинаясь и с силой толкая тачку с вязнущим колесом всем уставшим за день ходьбы телом. Горы на западе были совсем далеко, значит есть ещё время до темноты. Может удастся найти местечко для сна.

Он набрёл на дорогу в одну колею из древнего ещё асфальта, от которого давно уже отказались в пользу более долговечного. Но идти по ней было всё веселее, чем по пустошной пыли. Впереди замаячили очертания огороженной территории. Джеймс узнал их даже размытыми: свалка старых бензиновых автомобилей.

Он бывал на ней в детстве с отцом. Тот приезжал покопаться в деталях и выкупить что-то у сторожей. На машине они долетали из Футхилл Гроув сюда очень быстро. И всегда поездка на свалку сулила весёлый день. Маленький Джеймс, тогда ещё Джимми, бродил среди остовов прежних моделей двадцатого и раннего двадцать первого века и поражался разнообразию.

Одни напоминали ему ракеты, другие были похожи на нынешние атомокары. Он любил забираться в один из них и рулить и бибикать. Отец улыбался тогда и махал ему издалека. А сторожа недовольно поглядывали. Но ожидая, что Ноа заплатит им, не говорили ему ничего.

Показалось, что двигался кран, но Джеймс списал это на проделки своей близорукости. Может ветер качает стрелу или что-то ещё. Впрочем, решил всё равно проявить осторожность.

Солнце тем временем село, и к стенам свалки Джеймс подошёл уже в темноте. Луны не было, а в свете звёзд много не разглядишь даже с хорошим зрением.

Долго прислушивался — ничего. Наконец оставил тележку и двинулся было к воротам. Но не успел сделать и пары шагов, как что-то предательски громко щёлкнуло у него под ногой.

Джеймс застыл, холодок пошёл по спине. Донёсся из темноты мужской голос, спокойно и громко:

— Наступил?

— Угу.

— Ну стой тогда. Если не дёргаться, ничего не случится.

Джеймс снял фонарик с пояса и посветил себе под ноги. Не дёргаться было трудно. Голос продолжил:

— Полевая мина. Поосторожнее с ней, а иначе с ногами прощайся. И со стручком своим заодно… Ты один?

Джеймс вспотел, хоть и не думал, что можно сильнее, чем за день под солнцем в Пустоши.

— Ага.

— Оружие есть?

— Куда без него.

— Ты бы бросил его подальше. Только лучше назад, а то мало ли что заденешь ещё.

Невидимый собеседник говорил буднично, повышать голос ему было не впервой. Джеймс медлил. Со свалки опять донеслось:

— Я-то не тороплюсь никуда…

Джеймс сглотнул и нехотя вытащил револьвер, швырнул его за спину. Сейчас незнакомец легко может снять его из любого оружия. Впрочем, зачем, если он уж и так не жилец.

— Чего, один пистолет? Даже ножа при себе нет?

Джеймс бросил и нож. Тот глухо бумкнул о тачку.

— Это что сейчас было?

— Пожитки мои.

— Там телега у тебя что ли?

— Вроде того…

— А куда направляешься?

— В Хаб.

— Все идут в Хаб… Торговец?

— Нет…

— Если так и придётся клещами тянуть из тебя, братец, то стоять тебе тут до утра.

— Я ищу врача или попутный караван до города Убежище.

— Ну и дилемма же у тебя. Зачем врач? Ты заболел?

— Это не мне. Для жены.

— А она где?

— Дома, в Футхилл Гроув… Три дня ходу на север.

— Не знаю я никакого Футхилл Гроув.

— Потому что его больше нет. Мы последние с ней.

— Что с ним случилось?

— То же, что и со всем остальным.

— О…

Оба помолчали. Наконец голос гаркнул из темноты:

— Звать-то тебя как?

— Джеймс.

— Джеймс какой?

— Джеймс Харбор.

Тишина. Джеймс начинал мёрзнуть в мокрой от пота одежде.

— Ладно, Джеймс Харбор, если ты не собираешься выкинуть какой-нибудь фокус, то я пожалуй тебе помогу. Ты же не собираешься?

— Нет, я хотел заночевать на свалке, а утром уйти.

— Понял. Только это не свалка теперь, а город Даркуотерсвилль. Усёк?

— Спорить не буду.

— Это правильно.

У ворот вспыхнул потайной фонарик. Хозяин его не пошёл прямо к Джеймсу. Он выписывал немыслимые загогулины по песку будто двигался через невидимый лабиринт. Наконец он приблизился и остановился футах в пяти.

Крепкий мужик, повидавший. Волосы стрижены коротко, на голове камуфляжная кепка. Военная выправка. Квадратная челюсть. Пара армейских жетонов в растворе рубахи, застегнутой до середины.

— Закурить-то не будет?

— В тележке, — со вздохом ответил Джеймс. Он не хотел, чтобы кто-то копался в его вещах.

— А сам ты не против?

— Ну, выбора у меня нет.

— Пожалуй, что так… Ну я посмотрю?

— Валяй.

Мужик на расстоянии обогнул Джеймса, приблизился к тачке и аккуратно поднял холстину, покопался и извлёк упаковку. Достал сигарету, неспешно её закурил и оглядел с фонариком вещи внутри. Усмехнулся:

— Да ты богач, я смотрю, братец. Думаю, сигарета в обмен на пару твоих старых верных ног не слишком тебя разорит… Ладно, давай только без выкрутасов. Понял меня?

— Угу.

Он приблизился и присел у ноги Джеймса.

— Свети мне.

Джеймс направил фонарь себе под ноги. Незнакомец порылся в песке под подошвой ботинка Джеймса. Внизу снова щёлкнуло.

— Свободен, братец. Давай мне только без глупостей, — в очередной раз предупредил он. И выпрямившись добавил, — звать Даркуотер. Усёк?

— Да.

— Я мэр этого города, — он протянул Джеймсу правую руку. — Давай-ка я проведу тебя через минное поле. Добро пожаловать в Даркуотерсвилль!

ВЫДЕРЖКА ИЗ МОНОГРАФИИ

«The Nuclear state of America»

Редакция 2071 года

Безусловно интересным вопросом остаётся реакция моды на сложившуюся в нашей стране ситуацию с отказом от электроники.

Как мы писали уже, увеличились размеры ежедневно используемой техники. Но кроме того, сами производители устройств и особенно автомобилей обратились к ностальгическим дизайн-решениям, соединив их с современными трендами.

Конечно, в этом нет ничего революционного. Визуальные элементы из прошлого не раз уже захватывали современность, становясь отличительной доминантой того или иного десятилетия. Но в этот раз промышленные дизайнеры будто бы сговорившись, добавили буквально во всё отличительные элементы, которые видимо ассоциировались в их представлениях с техникой на уменьшенных ядерных реакторах, и стали эхом славной эпохи нашей истории.

Рядовой покупатель справедливо решил, что смотрится неуместно в среде, визуально оформленной подобным образом. Никто ведь не хочет в собственном автомобиле казаться каким-нибудь малолетним панком, что эту машину угнал.

Вот рынок одежды и отреагировал соответствующим образом, предложив переосмыслить образы прошлого, что на наш взгляд только сыграло нашему обществу на руку и преобразило его в лучшую сторону.

Сегодняшняя Америка наконец снова выглядит респектабельно!

ВСЁ ПО-НАСТОЯЩЕМУ

Он был рад! Как он был рад! Ханне хотелось скорей написать именно эти слова в дневник. Но она уж дождётся вечера. Ханна часто думала о происходящих событиях письменным слогом. С детства она вела дневники, изредка их называя журналами.

Джимми будто не видел её добрую сотню лет. Так каждый раз. Их отношения начинались с взаимной неловкости, но то была неловкость приятная, обещающая. Они, кажется, всё ещё преодолевали её к обоюдному удовольствию.

Да, встречаются они лишь полгода, но Ханна уверена, что всё у них по-настоящему. Пусть подруги, а особенно Ребекка Уильямс ей говорят, что это когда-нибудь да пройдёт. Но Ханне плевать. Она хочет жить нынешним днём. Тем более, что в эту субботу у них с Джимми есть такая возможность.

Он спустился из своей комнаты, чинно встретил её у входа на улице. И только когда за спиной закрылась парадная дверь, бросился и обнял свою милую Ханну, будто встретил её в последний раз. Каждый раз, как она вспоминала об этих его объятиях, она будто взлетала.

Туча, скрывшая было радость её с утра, сразу рассеялась. Стало совсем не страшно, что сегодня она обманула родителей и, улучив момент, ускользнула от Дживса, пока тот спускался в подвал развесить бельё из стиральной машины — объятия Джимми этого стоили. Да и звонок папы с пляжной парковки её успокоил. Добрались, идут к океану, всё хорошо.

Они поднялись к Джимми в комнату.

— Ханна, ты пришла? Здравствуй! — снизу донёсся голос мистера Харбора. Какой он всё же смешной, но по-доброму. В городе люди украдкой подшучивают над ним, хотя некоторые и в лицо зовут его «старый добрый каждой-твари-по-паре». Но его это веселит, а вот Джимми злится. И всё из-за бункера во дворе.

Джимми во многом не как отец. Ноа Харбор такой высоченный, а Джимми её ниже среднего роста — скорее в маму. Но Ханне всё нравилось в нём сейчас. Так удобно смотреть в глаза ему, не задирая голову вверх. Да и в других интересных делах удобно…

— Здравствуйте, мистер Харбор! — крикнула Ханна в ответ через дверь.

На катушечном магнитофоне играл регтайм, и оба они повалились в кровать, смяв покрывало и обнажив белье с бело-синей полоской. Ханна купалась в счастье. Наедине с Джимми в такие моменты ей становилось как никогда легко. После он сбегал вниз и принёс парочку Нюка-колы. А дальше они болтали, не покидая его мальчишескую постель, на которой могли поместиться только в обнимку, но так было даже лучше.

— У нас на улице так и ломают заборы, — сказала она.

— Не у вас хоть на этот раз?

— Нет, в этот раз Беннетам не повезло.

— А в прошлый раз?

— В прошлый раз Мэтьюзам.

— Папа предполагает, кто это может быть, но доказательств нет. Соседи у вас вызывали полицию?

— Мэтьюзы вроде да, а про Беннетов я не знаю. Но у них по ночам патрулирует мистер Хэнди, так что может быть будут записи с его камер.

— Обмануть мистера Хэнди несложно…

— Именно поэтому я и здесь, — она засмеялась. — Но для чего кому-то ломать заборы?

— Папа говорит, это может быть Хоггс из его мастерской.

— Дейв Хоггс? Он живёт на соседней улице. Когда я была маленькой, он был к детям добр.

— Видимо те времена прошли. Он работает в мастерской папы водителем на доставке. И последнее время всё чаще закладывает за воротник, даже на работу как-то раз заявился пьяным, и отец отправил его домой. А ещё он стал грубо общаться с клиентами…

— Почему твой отец не уволит его?

— Он хочет, но… в общем, жалеет его. Говорит, что работа хоть как-то держит его в узде.

— Ох…

— Ну да. Но я не договорил: Хоггс, кроме всего прочего, очень неадекватно стал реагировать, если кто-то высказывается против войны…

— Это как?

— Ну он считает, что это неуважение к нашим солдатам.

— Почему?

— Да откуда ж я знаю. Почему-то.

— Как будто солдаты сами толпой идут воевать по собственному желанию…

— О том и речь.

— Я знаю, что и Гленн Мэтьюз, и Сол Беннет оба не рады происходящему. Папа общается с ними. То есть ты думаешь, что он… — Ханна не закончила вопрос.

— Скорее всего просто был пьян и выместил злобу на соседских заборах…

— Но если Мистер Хэнди заснял его, то его посадят?

— А может и не только его. Вряд ли засранец бухает один.

— Джимми! — она протянула его имя с шутливым укором. — Ты говоришь как мужлан в автосервисе!

— Технически я и работаю у отца в мастерской, мэм, — он ответил ей с полуулыбкой, изобразив Элвиса. Элвис, конечно, не получился, но Ханну он всё равно насмешил.

— Иди-ка сюда, ты, грязный мальчишка, — она притянула его и впилась в его губы губами.

Входная дверь хлопнула, и голос Марджори Харбор прервал влюблённых:

— Ноа, Джимми, вы где?! — очень тревожный был голос. Было слышно, как она торопливо бежит на второй этаж, запинаясь, крича «Джимми! Джимми!»

В комнату сына миссис Харбор влетела без стука и обмерла, увидев обоих в кровати. Доля секунды понадобилась ей, чтобы собраться:

— Боже, Ханна, и ты здесь! А где родители твои и сестра?

— Уехали на побережье… — ответило Ханна растерянно. Волнение миссис Харбор её заражало.

— О господи, господи… Ну одевайтесь скорее, идём!

Оба были уже на ногах. Что-то в голосе Мардж заставляло их выполнять всё как можно скорее. В этот момент и завыли сирены. Звук был знакомым, учения проводили раз в пару месяцев как обязательный ритуал. Но сейчас вдруг проснулись динамики на фонарных столбах в углах улиц, прежде всегда молчаливые:

— Внимание, жители Футхилл Гроув, это не учебная тревога! Повторяем, это не учебная тревога…

— Ноа, о, Ноа! — завопила что было сил миссис Харбор и в узеньком коридоре на бегу подвернула ногу. Но даже хромая, она не сбавляла напора и аккуратно, но твёрдо подталкивала Джимми и Ханну по лестнице вниз.

ДАРКУОТЕРСВИЛЛЬ

В безлунной черноте ночи Джеймс не мог видеть в городе ничего. Катил аккуратно тележку, и сам от усталости шаркал за ней по твёрдой земле, припорошенной вездесущим песком.

Даркуотер проводил его до невесть откуда возникших в свете фонарика аляповатых бараков из разнородных досок и ржавых листов и сказал занимать любую свободную койку.

— За вещи не бойся, мы тут не воры… Да и сами не рады ворам, — добавил он просто, будто сказал «свет включается у двери».

Света, впрочем, в бараках не было. И если на улице звёзды на небосклоне ещё вырисовывали силуэты неясных строений, то в помещении было хоть глаз выколи. Джеймс посветил фонарём. Ближайшие к входу нары из дерева и какой-то ржавой железной рамы были свободны, и он решил устроиться прямо здесь. В темноте дальше кто-то сопел, и он не хотел потревожить случайно спящих.

Вытянулся на матрасе, набитом какой-то соломой — жестковато, но даже уютно по-своему — и только задумался о своих ощущениях в новой кровати, как сразу же и уснул.

Спал беспокойно. Снова являлись ему во сне пленники, связанные верёвкой в чудовищную гирлянду, и их мучители. Только рейдеры в этот раз знали, что Джеймс наблюдает за ними и преследовали его в ночном городе. А он прятался в тёмных домах и среди угрожающих стен опустевшего поселения.

— Братишка, да у нас всё готово! — звали они. — Ну куда ж ты?

Стены домов сдвигались и нависали над Джеймсом, будто город и сам был живым чудовищем, стремящимся поглотить его, одинокого и беспомощного против бескрайней Пустоши.

Чёрные окна следили за ним, а отсутствие населения будило в его голове чувство пугающей безнаказанности. Можно брать что угодно, облазить здесь всё, но сейчас было не до того. Эта самая безнаказанность в данный момент как палка о двух концах грозила ему выйти боком, если жуткие рабовладельцы в кожаных зеленоватых жилетах настигнут его.

Наконец, он уткнулся в тупик, что не желал раздвигать свои стены и выпускать его. Прятаться было некуда. Не было выступов и ступеней, чтобы вылезти вверх. И назад было поздно, звук близящейся погони не оставляли в том никаких сомнений. Он достал револьвер и проверил патроны: из шести было только четыре — значит три для ублюдков, один для себя, если те не завалят его быстрее.

— Почему ты бежишь? — снова звали они. — Пойдём с нами! Ты же один из нас!

Но он не хотел слушать их. Аккуратно вщёлкнул на место барабан револьвера и приготовился к встрече. Но в момент наивысшего напряжения, когда первый из группы преследователей должен был показаться из-за тёмного каменного угла, проснулся со страхом, что сволочи могут найти его бункер и Ханну. Полежал так чуть-чуть, мысленно отделяя реальность от морока ночи. В дверь барака, впрочем, светило солнце, и паранойя его постепенно сходила на нет.

Под скрип нар он спустил отдохнувшие ноги к ботинкам, посидел так и засобирался. Открыл барабан револьвера — четыре патрона. Вздохнул. С улицы вдруг ворвался в барак низкий гул исполинского механизма. Он обулся и вышел.

Тачка стояла нетронутая там же у входа, где и осталась вчера. Он откатил её к створу ворот и остановился, оглядывая Даркуотерсвилль. Но то ли зрение подводило, то ли и впрямь автомобильная свалка не сильно-то изменилась. Жёлто-ржавый кран, впрочем, и вправду работал — теперь он мог разглядеть его в узкой просеке меж пирамидок машин. С другой стороны города выглядывало нечто вроде большой наблюдательной вышки, крытой от солнца остовом ржавой машины.

Стрела крана, пронизанная треугольниками рёбер жёсткости будто длинная шея жирафа, вознесла на железном тросе остов древнего автомобиля, затем повернулась неторопливо и под непрерывные крики снизу, перемежаемые ругательствами, медленно опустила машину куда-то вниз. Звук мотора прервался.

— Эй, — донеслось со стороны крана. — Как тебя… Харбор, куда ты собрался-то? Погоди уходить!

Он испугался на всякий случай. Из ржавой кабины крана выбрался сам Даркуотер и быстро пошёл в направлении Джеймса. К нему присоединились двое мужчин позади в грязных кепках, футболках и грязных штанах. Господи, как во сне…

— Пойдём поедим! — крикнул Даркуотер. — Это Грант, это Закари, — мужчины кивнули приветственно. — Прости, если разбудили. Грант недавно нам починил кран. Мы хотели успеть поработать, пока солнце не встало в зенит… Но теперь прервёмся. А, мужики? — он бросил взгляд в сторону парочки позади.

— Да, конечно, — с энтузиазмом закивали они.

Население города Даркуотерсвилль составляло одиннадцать человек. Сам Даркуотер с семьёй, Грант и Закари с семьями и ещё Даг — за завтраком его не было. Жёны накрыли на стол. Дети им помогали. Джеймс смотрел на них, полный забытого чувства, которое не получалось назвать.

— Мы с ребятами добрались сюда с Аляски, — начал Даркуотер. — Служили там погранцами. В начале замеса с китайцами нас перебросили на Атту Стейшн, самый западный остров дядюшки Сэма. Он до этого много лет был заброшен, нас и отправили сигнализировать, если вдруг русские захотят под шумок нашей земли… Это нас и спасло, никто ж не бомбит необитаемые острова… — он повертел головой. — Даг, не знаю, придёт или нет…

— Да из него слова не вытянешь, — сказал Закари.

Грант хмыкнул.

— Это правда, — сказал Даркуотер. — Так-то стояли мы с частью то в Фейрбэнксе, то в Анкоридже, в Номе — много где, в общем. Приятно там…

Жена Даркуотера усмехнулась:

— Сейчас бы морозца нам, а?

— Да уж, Сэнди, сейчас бы морозца… — протянул мечтательно мэр и уткнулся в тарелку.

Кормили тут просто, но сытно — каша да мясо.

— Овощей пока нет, мы доели, ждём новые, — сказал Грант.

— Ну, а ты кто, откуда? — спросил Закари Джеймса.

— Я Джеймс Харбор, иду в Хаб, а потом возможно в город Убежище, чтобы найти для жены врача, — и он поведал им о проделанном за последние дни пути, умолчав о работорговцах.

— А как, говоришь, назывался твой город? — спросил Даркуотер.

— Футхилл Гроув…

— Точно. И что, совсем от него ничего не осталось?

— Только корка оплавленного стекла. Радиацией там фонит, и не растёт ничего до сих пор.

— Ну, а вы-то как выжили?

— Спрятались в бункере на… — Джеймс осёкся, но всё же решил продолжить. — На почти двадцать лет.

За столом ахнули.

— Бункер построил отец, они… не выжили с мамой. Нам с Ханной было по восемнадцать, когда всё случилось.

— Двадцать лет… — повторила жена Даркуотера.

— Да, — сказал Джеймс. — Сейчас в бункере уже почти ничего не работает, так что мы построили домик поверху. Я обычно не ухожу дольше, чем на день-два, чтобы не оставлять её… Ханна давно… тяжело больна.

— Чёрт, мужик, это сложно, — произнёс, помолчав, Даркуотер. — То есть ты впервые забрался так далеко?

— Да, сэр, впервые.

— О, ну ты немало узнаешь нового. Мы вот с Аляски пешком добирались. Были в Вайоминге и Колорадо. Всё мертво…

— С Аляски пешком?

— Да, брат, почти десять лет занял путь. Мы конечно не по прямой шли, помотало нас… Многие наши на севере по сей день. Ну, а мы решили отправиться поискать счастья где-то ещё. Искали, где можно осесть. Ну и вот мы тут. Может дальше когда-нибудь двинемся, но пока так…

— Да куда дальше-то? — спросил Закари.

— В Мексику? В Венесуэлу? — добавил Грант. — Хочется на своей земле как-то…

— Угу, — отозвался Даркуотер. — Тут, как ни странно, довольно чисто, радиации нет. Никто не бомбит пустыню. А вот города, плодородные земли — всё накрыло там, братец… Была же ещё зима, когда всё погибло… в смысле, ядерная зима. В общем, вам повезло, что вы переждали те годы в бункере.

— А Канада что?

— И Канада, брат, тоже всё. Как к Штатам присоединили её, так подписали и ей приговор.

— Господи…

— И не говори. Мы думали, сложно выбраться с Атту… Катер во льдах затёрло. Шли пешком по мёрзлому морю как древние эскимосы. Только это, брат, были цветочки. Потом забирали жену мою с северного побережья, потом семьи парней, — он кивнул на Гранта и Закари. — Многие поуезжали как только китайцы полезли в Анкоридж. Ну, а семьи ребят ушли на побережье на север, подальше от линии наступления. Мы даже пожили там одно время, только там ничего кроме рыбы и нет… Ну и оленей ещё с собаками… а так русские и китайцы живут себе с нашими и остатками местных племён…

— Русские? — переспросил Джеймс. Он ещё до войны не то чтобы часто слышал про них. Но отец говорил, до Китая русские были Красной Угрозой, потом сдулись и отошли куда-то на третий план. А сейчас Джеймс слышал о них второй раз за последние десять минут.

— Ну да, русские… и китайцы, — Даркуотер нисколько был не удивлён.

— И как они?

— Да нормальные все ребята… Живут там друг с другом, на таком уже месиве из языков говорят, — он усмехнулся. — Русско-английско-китайский с алеутскими их словечками… Ну, а люди…

— Да люди как люди, — сказал Закари и положил ложку.

— Ну, — покивал Даркуотер и потёр руку о руку, локтями стоящие на столе.

— Пока правительство не начинает творить херню… — Грант со вздохом откинулся на стуле.

— Киллиан, ты б поел. Всё остыло пока ты болтаешь, — сказала жена Даркуотера.

— Да что остывает в такую жару? — спросил мэр и взялся за ложку.

Помолчали.

— Знаешь, братец, я-то солдат, мы тут все… — продолжил, управившись с кашей, Даркуотер. — Война вроде наша стихия. Но вот что они в этот раз сделали… правительства, я имею в виду — это полный кошмар. Это, брат, не война…

— Да геноцид это… — вставила Сэнди Даркуотер.

— Людей, — добавила миссис Грант.

За столом зазвучали вздохи. Кто-то качал головой.

— Ну, — согласился опять Даркуотер. — ничего благородного. Так что, знаешь… я вот именем Эйзенхауэра могу поклясться, что такого не допущу в этом городе! — и повторил. — Не в моём городе, не в мою смену!

Джеймс не знал, что ответить. Он оглядывал десятерых за столом: женщин, мужчин, детей. Маленькая, но община. Проделали путь через весь континент и точно знают, зачем они здесь. Он позавидовал им.

— Так что знаешь, Джеймс Харбор, вылечишь жену, приходите к нам в город селиться. Ты вроде мужик путёвый, я-то людей насквозь вижу. Мы тут тоже умеем за себя постоять. Дети-то есть у вас?

Джеймс отрицательно покачал головой.

— Жаль, братец… ну всё равно. Переезжайте в Даркуотерсвилль, мы здесь надолго… Может быть навсегда!

Закари с Грантом тихо смеялись, слушая мэра.

— Ну что, вот опять вы… — сказал Даркуотер. — Не при гостях бы хоть…

— Да не приживётся Даркуотерсвилль твой, — сказал Закари, улыбаясь.

— Будет Джанк Ярд Таун, вот как пить дать, — добавил сквозь смех Грант.

— Джанктаун, — громко крикнул один из детей.

— Город, один хрен, на свалке, — добавил Закари.

За столом стало весело. Даркуотер покачал головой и улыбаясь сказал Джеймсу:

— Дураки! Не понимают, как важно иметь мечту. Мы ведь с женой только здесь и смогли завести ребёнка. Не в дороге же по радиоактивной Америке… Вот увидишь, тут будет хороший город!

— Да это хорошее место уже, братан, — посерьёзнел вдруг Грант, обращаясь к мэру. — Только не приживётся Даркуотерсвилль твой, сам увидишь вот!

— Мы ж не высоколобые богачи-пердуны, — поддакнул ему снова Закари.

— Кстати, насчёт врача, — Даркуотер сменил вдруг тему. — Жене моей помогал родить доктор Грей в Хабе. А то мы ж не молодые с ней уже оба. Он вроде толковый мужик. Только четыре года с тех пор прошло, мало ли что с ним… Но если он ещё там, то вдруг и жену твою сможет вылечить.

Джеймс задумался. Он уже слышал раз это имя.

— На то и надежда, что не придётся идти за врачом в город Убежище…

— Мы были в Убежище, но лет уже десять назад. Ничего про врачей их не знаю. Нам они не нужны были. Но знаешь, местные там не любят пришельцев. И лечить не возьмутся скорее всего. Нам вообще повезло, что мы сами армейские. Это они уважают… я могу показать тебе город на карте, но если хочешь знать моё мнение — иди сперва в Хаб.

После завтрака пошли показать Джеймсу город. Свалку и впрямь потихонечку разбирали, строили из остовов автомобилей и листового металла стены, расширяя пространство. Выкопали колодцы, засеяли поле и подвели орошение. Джеймс наполнил в колодцах фляги. После Даркуотер всучил ему свёрток с едой.

— Что я должен вам за гостеприимство? — спросил Джеймс, ожидая оставить добрую половину пожитков.

— Ну, если есть ещё сигарета… — сказал Даркуотер.

— Конечно, — Джеймс откинул холстину с тележки и вытащил пачку, протянул Даркуотеру. Тот достал сигарету, по одной взяли Грант и Закари. Даркуотер помялся и вынул ещё одну:

— Это для Дага, — мэр вернул Джеймсу пачку.

— А где он, — спросил его Джеймс.

— Да вон, — и Даркуотер ткнул пальцем в вышку, торчащую над домами.

Джеймс взглянул, но верх вышки казался размытым. Кивнул мэру:

— В дозоре сидит?

— Ну вроде того.

Джеймса вывели через минное поле наружу, и жители вышли с ним попрощаться. За минным полем стоял большой знак, который Джеймс пропустил в темноте: «Осторожно, мины! Кричите, чтобы пройти».

— Если встретишь хороших людей, расскажи им о нас, — попросил Даркуотер. — Белые, чёрные, красные, жёлтые — примем всех. И торговцам про нас расскажи. Нам нужны жители и торговля. А дорога твоя на Хаб там, — мэр показал рукой. — Ну, а потом, глядишь, сам переедешь с женой...

Джеймс снова кивнул и покатил тележку по Пустоши прочь. Наступал пик жары, и дышать пыльным воздухом стало сложнее. Он снял шляпу и обмотал вокруг головы ткань, закрыл нос и рот, завязал, надел шляпу и постарался держать взятый темп.

Когда преодолел уже ярдов семьсот или восемьсот от ворот, за спиной его свистнуло, послышался мощный шлепок и тут же мучительное верещание под запоздалый звук выстрела. Джеймс в ужасе обернулся и увидел, что футах в пятнадцати от него корчится раненый кротокрыс, пытаясь подняться. Ещё одна пуля припечатала голову зверя к земле, оторвав кусок черепа и расплескав шматы потерявшего форму мозга. И опять с запозданием дошёл грохот винтовки.

Джеймс осмотрел лежащего хищника. Потом повернулся к городу и помахал. Но ответа конечно же не увидел своими глазами в кипящем от жара воздухе. После взялся за ручки тележки и продолжил дорогу. Сообразил наконец, что не просто дозорный засел на наблюдательной вышке в Даркуотерсвилле или, как они говорили, в Джанктауне.

Таинственный Дагги был снайпером. И превосходным, чёрт побери!

РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА

Под мажорный аккорд джазового оркестра посередине экрана возникает Волт-бой, смешной мультяшный человечек с круглой башкой в синем костюме. Он широко раздвигает руки, между которыми появляется титр «Vault-tec представляет!» и логотип компании: круг с точкой в центре и лучами, отходящими вправо и влево как крылья, по три на каждую сторону.

Импозантный ведущий в чёрном костюме, белой рубашке и чёрном же галстуке, похожий на Рональда Рейгана в молодости, появляется в кадре и декламирует:

— Итак, ядерный апокалипсис на носу…

Меняется кадр. Человечки, нарисованные в стиле Волт-боя, в городской одежде толпятся на тротуаре.

— …но вы заблаговременно приобрели себе место в одном из Убежищ от Vault-tec.

К человечкам подъезжают микро-атомобусы. С синих бортов подмигивает Волт-бой.

— «Но почему МИКРО атомобусы вместо больших и комфортабельных?..» — спросите вы меня, — весёлый свинг сопровождает видеоряд. — Отличный вопрос! Смотрите!

Микро-атомобусы слипаются в один двухэтажный омнибус. Круглоголовые человечки выстраиваются в длинную очередь. По одному они медленно исчезают в дверях. Ведущий не мешкает:

— Видите, как медленно происходит посадка в огромный атомобус! — камера берёт общий план. — А что же у нас здесь?

Снова кадр с тремя микро-атомобусами. Те быстро вбирают толпу по частям и отъезжают. Юрко петляют по горной дороге, минуя камни и трещины серпантина, въезжают в пещеру и, наконец, в огромную круглую дверь Убежища. Поездка их занимает не более трёх-четырёх секунд.

— Какие же микро-атомобусы быстрые и манёвренные! — в углу кадра в кружке возникает ведущий. Он искренне восхищён. Закрывается гигантская шестерёнка двери Убежища с большим логотипом Vault-tec.

Ведущий вновь появляется в кадре и продолжает:

— Мы продумали всё, чтобы вы оказались в безопасности вовремя! А что же наши любители комфортабельных поездок? Да вот же они — устраиваются поудобнее!

Огромный атомобус наконец закончил посадку. Но позади него вырастает огромный гриб ядерного взрыва. Автобус в огне, человечки смешно разлетаются в стороны. Они весело умирают чудовищными смертями: головы, руки и ноги разбрасывает, глаза сменяются крестиками, а языки вываливаются изо рта. Кто-то скачет объятый пламенем, а после сгорает и осыпается чёрным пеплом. Белые кости и трупы усеивают городской тротуар.

— Упс… Не очень-то! — умело смакует сочувствие диктор. — Похоже, ускоренная посадка действительно сохраняет жизни людей. А комфорт ожидает вас совсем скоро прямо в ближайшем Убежище от Vault-tec, надёжно защищенном от ядерного апокалипсиса и его последствий!

На последних словах его появляется кадр со счастливыми жителями в коридоре Убежища, переодетыми в сине-жёлтые трико. Они улыбаются и болтают друг с другом радостно будто в кафе.

Кадр меняется на большой убедительный логотип Vault-tec. Рядом подмигивает и показывает большой палец всё тот же улыбающийся мультяшка в сине-жёлтом костюме — Волт-бой. А ведущий заканчивает:

— Позвоните в Vault-tec и закажите место в ближайшем Убежище уже сейчас! Vault-tec. Ваше место в Америке будущего!

Под логотипом проходят спасшиеся в комбинезонах Убежища. Женщина произносит:

— Я жива и так счастлива даже после ядерного апокалипсиса!

ХАОС

— Я должна позвонить родителям!

Ханна кричала пока Джимми и Марджори Харбор наперебой пытались сказать ей про бункер.

— Я должна… Нет, я лучше пойду домой!

Она вдруг выскочила из парадной двери. Джимми бросился следом. Марджори попыталась его ухватить, но не успела. В ужасе запричитала и захромала к двери, ведущей на задний двор, снова и снова выкрикивая имя мужа.

На Линкольн-стрит тем временем было столпотворение. Разношёрстные люди, кто в чём, с чемоданчиками, саквояжами, а некоторые и даже с большими тележками, полными сумок. Многие были в домашней одежде, в тапочках, несколько женщин с цветастыми полотенцами на голове. Все толкались и лезли куда-то вперёд, не давая пройти остальным. Кто-то тащил птичью клетку. Животные, что оказывались невольно рядом друг с другом, лаяли и шипели друг другу на всех звериных наречиях, поддавшись тревоге хозяев.

«Боже мой, откуда они? Тут и людей-то не жило никогда столько…» — подумал в ужасе Джимми. Ханна уже затерялась в толпе. И он протискивался сквозь бесконечные руки и лица, тела и вязкие чемоданы, стремясь найти её след.

Сколько у них времени после сирен? Счёт на минуты ведь!

Голос в динамике повторял:

— Успокойтесь, без паники!

Но паника лишь усиливалась.

На перекрёстке чуть поодаль уже выруливали синие микро-атомобусы Vault-tec, но не могли продвинуться сквозь толпу к обозначенной выше по улице точке посадки. Водитель переднего громко бибикал, орал что-то людям перед капотом, размахивая руками — требовал отойти. Было видно, что сам он взолнован, речь ведь шла и о его жизни тоже. Но никто и не думал послушать его. Тогда он решил напугать галдящее месиво из людей. Резко дал по газам и тут же остановился. Атомобус сделал рывок, но его тихий двигатель остался неслышен за уличным гвалтом. Он повторил. И ещё раз.

Рывки наконец возымели эффект. Несколько человек дёрнулись и переключились с криками на водителя. Он заорал им в ответ, что не может пробиться к точке посадки и подпустить остальные автобусы, чтобы их же, людей, увезти. Волт-бой на борту маленького атомобуса возвышался над истерящей толпой. Улыбаясь, он азартно подмигивал и показывал большой палец, словно радовался происходящему.

В этот момент Джимми и обнаружил Ханну. Её захватило течением из людей и медленно несло к центру беснующейся человеческой массы. Он заработал локтями, протискиваясь в её сторону. Кто-то в ответ возмущался, но он никого не желал сейчас слышать. Он смотрел лишь на светлые её волосы, то и дело тонущие в толпе. Ханна его не видела и не слышала его криков, хотя Джимми кричал её имя ещё от крыльца и почти уж сорвал голос. Впрочем, он и себя не слышал.

— Господи, Джимми! Это так страшно! — крикнула ему Ханна. Взгляд ее был стеклянным, зрачки сужены. Джимми наверное выглядел так же, но он схватил её руку и орудуя свободным локтем перед собой потащил из толпы.

Он всё боялся, что время выходит. Ханну сбил с ног Элмор Фини — мужик из дома на перекрёстке. Он помог ей подняться и опять потащил в дом. Она сопротивлялась.

— Джимми, мне нужно домой! Нужно предупредить маму, папу и Рут!

— У них же в машине был телефон? Сможешь от нас позвонить?

Они наткнулись на чей-то атомокар, что пытался отъехать через толпу и водитель, лицо которого они не рассмотрели, громко их обругал, что мешают ему отъезжать. Но Джимми глядел лишь на Ханну. А Ханна молчала. Взгляд её был стеклянным, будто она не отрываясь на что-то смотрела перед собой.

— Ханна, скажи что-нибудь, прошу, у нас же минуты! Позвонишь с нашего телефона?

Она зарыдала, когда он, не дождавшись ответа, потащил её к двери дома. А внутри — к аппарату. Вздрагивая и всхлипывая, она сдёрнула с телефона трубку и сделала пару глубоких вдохов, чтобы собраться. Но позвонить не получилось, линии были сейчас перегружены. Все звонили друг другу. Она разрыдалась опять. Он потащил её к бункеру на задний двор. Теперь она шла безвольно и плакала.

Ноа стоял у распахнутых врат подземелья и ссыпал вниз ботинки с одноколёсной тачки. После крикнул:

— Взяла?

— Да, — торопливое копошение и голос Марджори Харбор снизу были едва слышны, гул с улицы даже на заднем дворе никуда не девался.

— Давайте скорее вниз! — закричал Ноа Джимми и Ханне, увидев их.

— Вы не против, если мы тоже присоединимся? — неожиданный и незнакомый голос не очень-то спрашивал.

Четверо незнакомцев возникли будто из ниоткуда на заднем дворе. Впрочем нет, одного из них они знали — это был Хоггс.

— Дэвид? Кто эти люди? Что ты здесь делаешь? — Ноа напрягся. Напряглись все.

— Эээ… мистер Харбор, это мои друзья. Вы же нам не откажете? — Хоггс был смущён, но старался не подавать виду и улыбаться своему работодателю.

— Извини, Хоггс, я не знаю, кто эти люди. Дети, давайте вниз! — сказал Ноа.

— Нет, вы не поняли, сказал самый рослый из четверых с красным лицом и светлыми волосами, — это был не вопрос. Он поднял ружьё с двумя большими стволами, которое Джимми и Ханна сперва не заметили. Однако Ноа не мог отвести от оружия взгляд с самого появления незваных гостей.

— Бункер на столько людей не рассчитан… — попытался протестовать Ноа.

— Тогда мы займём его вместо вас, — сказал рослый просто. Остальные заулыбались, но видно было, что им не до смеха. Время уже поджимало.

— Это бессмысленно, — ответил им Ноа. — Только я могу включить вентиляцию, свет и всё остальное. Может быть, вы и спасётесь от взрыва, но задохнётесь внизу уже через пару часов. Можете, впрочем, оставить открытым люк и проветривать…

— Тогда ты пойдёшь туда с нами.

— Я не пойду без семьи. Дети, идите сюда!

Ханна и Джимми будто очнувшись отошли к люку.

— Ну где вы там? — Марджори Харбор показалась из люка. — О господи… Дэвид, это что, ты? Кто с тобой? Почему вы с оружием?

— Добрый день, миссис Харбор, — ответил Хоггс.

— Мы идём с вами вниз, — произнёс рослый блондин с двустволкой.

Миссис Харбор непонимающе посмотрела на Ноа. Тот смотрел на незванных гостей.

— Я всё-таки не хотел бы… — начал он, но рослый уже потерял терпение и спустил сразу оба курка.

Грохот, глубокий и мощный, оглушил Джимми. Он не слышал, как кто-то на улице завизжал, и не видел, насколько усилилась паника. Люди приняли выстрел за первый взрыв и что было силы ломились в микро-атомобусы, с купленными билетами или без них. Кто-то просовывал в транспорт Убежища плачущего младенца. Набитые атомобусы никак не могли отъехать, им не давала пути обезумевшая толпа.

Люди плакали или злобно кричали, заламывали жалобно руки. Кто-то пристраивался на подножку, но его спихивали, чтобы занять его место. Кто-то залез на крышу, не отдавая себе отчёт, что на скорости просто слетит, не найдя за что взяться. Но ни один из атомобусов по-прежнему не стартовал.

Внутри каждого люди кричали не меньше, чем люди снаружи. Одни требовали, чтобы водитель скорее ехал, а другие — наоборот. Наконец, первый в колонне транспорта поддался истерике и двинулся с места, стараясь не думать сейчас ни о чём, кроме заветной дороги к Убежищу номер тринадцать. Он старался смотреть сквозь людей и не думать, на чём сейчас так подбросило их атомобус. Может на брошенных чемоданах? Только люди на улице в ужасе бросились вдруг от капота, и атомобус наконец набрал скорость. За ним потянулась и остальная колонна транспорта.

Ничего из этого Джимми не видел. В ушах его стоял свист, слух медленно возвращался. Он увидел, что Ханна схватилась за бок, а потом, что в бункерном люке всё забрызгано чем-то вроде вишнёвого сока. Руки матери его, тоже покрытые красным разжались и через секунду что-то гулко стукнуло где-то внизу о бетонный пол. Но в последний момент он успел заметить, что между красных плеч Марджори Харбор почему-то нет шеи и головы. «Очень странно, » — пронеслось у Джимми в мозгу. А дробью задетая Ханна меж тем медленно оседала на землю. Платье её на правом боку краснело всё шире и шире.

— Наверное спорить не будет теперь никто, — сказал рослый и двинулся к двери в бункер. Ноа бросился наперерез ему и оттолкнул что было сил. Тот отлетел и врезался в стену дома, но двое схватили мистера Харбора за руки. Рослый поднялся и приложил Ноа прикладом по голове. Хоггс стоял ошалело, не двигаясь с места. Вдруг закричал:

— Мозес, да ты чего? Мы же не договаривались так!

— Ну оставайся тогда тут и сдохни, — сказал ему рослый.

— Мисс Ханна! — внезапно на задний двор влетел Дживс, мистер Хэнди семьи Моррис.

— Дживс! — она будто проснулась. — Дживс, помоги! Они убивают нас!

Робот выставил фокус на окровавленный бок хозяйки и в долю секунды принял решение. Он схватил ближайшего к нему Хоггса и бросил в кусты. Один из незваных гостей выстрелил в Дживса из револьвера несколько раз. Робот дёрнулся и издал электрический нечленораздельный звук. Несколько пуль вошли в него и повредили что-то внутри.

— Протокол защиты хозяина, — донеслось из него и на двух щупальцах наконечники сменились на садовый секатор и дрель. Робот сбил на лету стрелка, откусив на правой руке мизинец и безымянный палец, револьвер выпал. Сверло вошло мужчине в лицо чуть ниже левого глаза и застряло в скуловой кости. Дживс затряс манипулятором с дрелью, разрывая лицо мужчины, и щёлкая непрерывно секатором, перекусив тому вены на сгибе локтя, прокусив на боку пиджак, и наконец вонзил лезвия в шею. Дрель тем временем видно достигла мозга, и бывший стрелок обмяк на щупальцах Дживса. Кровь хлестала фонтанами в стороны, смешиваясь у врат в бункер с кровью Марджори Харбор и тёмными каплями покрывая зелень травы.

Ноа тем временем спускался по лестнице и страховал Ханну. Джимми поддерживал её сверху. Рослый пытался в панике вновь зарядить ружьё, но дрожащие пальцы его не желали удерживать пластиковые патроны, и те сыпались в траву, а он их не мог найти. Хоггс выбрался из кустов, но не решался напасть на Дживса. Робот пытался стряхнуть с дрели труп и щёлкал секатором то в сторону Хоггса, то в направлении Мозеса, то на четвёртого нападавшего. Последний был как и Хоггс безоружен, и когда робот всё же порезал ему предплечье секатором, было рванул бежать, но рослый, всё борющийся с дробовиком, заорал ему в спину:

— Стой! Не пускай этих в бункер! — а потом Хоггсу. — А ты отвлекай пока эту консервную банку!

Безоружный остановился за спиной Хоггса, зажимая кровоточащее предплечье рукой. Хоггс поднял с земли камень и швырнул его в робота, тот развернул в сторону Хоггса секатор. И Хоггс, отшатнувшись, снова упал назад. А Мозес закрыл наконец дробовик и разрядил оба ствола в тёмно-серую шарообразную голову Дживса.

Джимми вновь оглушило, а робот затрясся, когда в мозгу его закоротило, и с металлическим грохотом рухнул на землю. Ханна уже не видела его смерти. Не видела и как Дживс полоснул напоследок рослого по колену сверлом, а тот заорал.

— Подбери пистолет, — прохрипел наконец рослый Хоггсу, сжимая колено руками. Тот повиновался. Мозес дохромал до люка и отпихнул Джимми прикладом. Сам заглянул внутрь. Ханна была уже глубоко. Ноа почти достиг пола. Рослый погрозил ружьём младшему Харбору и стал осторожно спускаться в люк, то и дело ругаясь на робота и собственное колено.

— Если хотите торчать тут, то оставайтесь! — бросил он соучастникам напоследок.

Те как-то неловко минуя Джимми, сидящего в шоке на смятой и грязной траве, полезли в люк следом. Наконец и Джимми поднялся и словно на автопилоте спустился ноги в зияющую дыру. Всё вокруг было залито кровью. Он встал на ступеньки и стоял теперь в люке по пояс, будто забыл, что теперь делать дальше. Взялся за крышку рукой, развернулся. Вдруг заметил какую-то точку, падающую с небес. Всё не мог понять, что это. Совсем крошечная та приближалась к земле будто в замедленной съёмке. А он то терял её из виду, то находил снова.

Наконец он инстинктивно закрылся свободной рукой от неё и закрыл глаза. В этот момент Футхилл Гроув превратился в огромную белую яркую вспышку, и все, кто увидел её, бесповоротно ослеп. Ослепли водители микро-атомобусов и многие пассажиры. Транспорт слетел с горной дороги и до Убежища номер тринадцать из Футхилл Гроув не добрался никто.

Чудом оставшийся зрячим первый в колонне водитель — тот, что поехал по людям через толпу — ещё продолжал движение, но в укрытие не успел. Огненный смерч потом поглотил и его. Впрочем, он не успел бы, даже отъехав вовремя. Хорошо, что успели другие из других городов, что поближе. И Убежище номер тринадцать закрылось с полным комплектом жителей, как и планировалось.

Джимми не знал ничего об атомобусов. Во время чудовищной вспышки он разглядывал свою руку через закрытые веки. Кости запястья и пальцев, предплечья — на короткий момент проявились будто в рентгеновском снимке, и отпечатались на его зрении яркими фотопсиями.

«Как же странно, » — снова подумал он и понял, что падает. За собою он потянул люк, за который держался, и тот захлопнулся. А Джимми продолжил полёт и внизу столкнулся вдруг с чем-то липким и не таким уж и твёрдым, как ожидал от бетона. Ушибся ужасно, дыхание сбил, да и упал неудачно прямо на подогнувшуюся под спину правую руку. Но вопреки опасениям не расшибся, не зная, что это Марджори Харбор телом своим спасла его от почти неминуемой смерти в последний раз.

Его сразу же потянули куда-то по полу быстро. Больно перетащили через жёсткий порог и через ещё один. Он открывал глаза и закрывал, но не видел совсем ничего. Может свет не зажёгся внизу? Рука его ныла, вдохнуть всё не получалось. Рядом тащили что-то ещё.

— Ну нахера ты её-то сюда? — голос был неприятный и прямо над ухом.

Джимми услышал, как хлопнула дверь и судовой замок повернулся. Его вновь потянули, но тут громыхнуло так сильно, как он никогда не слышал. Все вокруг заорали, пол в бункере оттолкнул его, и он снова ушибся о пол спиной и больной рукой. Сам попытался кричать, но после удара не было воздуха в лёгких, и он даже не понял, вышел ли звук из раскрытого и перекошенного в агонии рта. Кто-то упал на него, и стало ещё больнее.

Грохот всё продолжался и превратился в рёв. Стены и пол трясло. Но Джимми и не пытался подняться. Он понял, что люди вокруг кричат. В мужском хоре он слышал и голос Ханны, значит она спаслась. Но почему не кричит сейчас мама? Джимми всё силится это понять, он будто бы знает, но мысль ему не даётся. Он хлопает бесполезно глазами и всё равно не видит, что Ханна, борясь с жуткой тряской и обжигающей болью от дроби в правом боку, подползла к нему и держится как можно ближе.

Бункер трясёт тем временем будто коробку с арахисом. Джимми не видит, как вещи выкидывает со своих полок, а люди падают, кто где стоит, но он слышит шум хаоса внутри бункера, неотделимый, впрочем, сейчас от грохота, врывающегося извне. Обувь, и так лежащая в беспорядке, наоборот взлетает и вновь осыпается на пол. Холл бункера превращается в свалку.

Сколько так продолжается апокалипсис? Несколько длинных секунд? Минут? Или даже часов? Время теряет смысл. Футхилл Гроув в этот момент навсегда исчезает с лица земли. Бетонные ветры ударной волны сносят строения и вырывают деревья из почвы. Им следуют облака беспощадных пожаров и испепеляют на своём пути всё. Они плавят асфальт, электрические провода. Даже песок из земли превращается в этот момент в бурлящую лаву.

Мир сгорает вовне в больших огненных смерчах, то ли гонимых взрывной волной, то ли следующими за ней. Направления тоже теперь не важны, как и причины, и следствия. Там, где некогда был городок Футхилл Гроув всё вздымается вверх или разбрасывается в стороны, чтобы быть тут же изорванным в клочья и щепу, а следом сгореть дотла.

Джимми не понимает сейчас даже где верх и низ. Они будто во чреве кита в разгар шторма. А изолирующие толстые стены бункера не в силах сдержать демонический грохот, будто там наверху разгулялись сразу нечистая сила, вулкан, реактивные двигатели нескольких самолётов и десятки поездов одновременно. А потом всё столкнулось друг с другом, и землю колотят толчки жуткого землетрясения.

Бункер швыряет по этим волнам беззащитным утлым суденышком, брошенным чей-то властной жестокой рукой прямо в разверзшийся ад на последнее плавание. А пассажирам его остаётся молиться, чтобы корпус его и обшивка не треснули и не развалились словно хрупкая и ненадёжная яичная скорлупа, какой они кажутся неподалёку от эпицентра бушующей катастрофы. Но погребение под обломками их означает для ещё более нежных и беззащитных человеческих тел неминуемую, верную смерть.

С распахнутыми глазами Джимми не видит, что в бункере то и дело вспыхивает, а потом опять гаснет свет. Он слышит лишь, как орут в полный голос люди, думая, что апокалипсис пробрался к ним внутрь, но Ноа не замечает сейчас никого. Взгляд его сумасшедший, он шарит по стенам подземной постройки. И хоть с полок слетели все вещи, бункер пока выдерживает, спасает их от того самого ядерного апокалипсиса, которого Ноа так долго боялся и, по правде, немного ждал.

Прямо сейчас его детище свершает свой первый шаг и произносит первое слово. И Ноа не дышит. Растрёпанный как безумный профессор он верит и одновременно не верит своим глазам — многолетний его самый важный проект выполняет своё предназначение прямо сейчас, перед ним.

Ноа чувствует себя на главном экзамене всей своей жизни. И он хочет сосредоточиться. Лишь бы не думать сейчас, кто лежит красной бесформенной грудой в отсеке для дезинфекции без головы и без формы после падения Джимми. Подлетает и падает снова вместе со всем остальным, что есть в бункере.

Если они погибнут сейчас, то не придётся и думать. Нужно всего лишь, чтобы не выдержал бункер. Но к несчастью он строил его слишком крепко. Мысли бушуют в голове Ноа так же, как апокалипсис на поверхности. Но пока что землетрясения отвлекают его от возможности вдумываться подолгу.

Джимми в крови на полу и всё так же не может дышать. Невыносимый грохот радиоактивного ада никак не стихает. Но они сейчас не в аду, они глубже, будто бы навсегда в эпицентре ядерного апокалипсиса.

Каждый из здесь присутствующих всю свою жизнь, сколько бы ни продлилась она, будет чувствовать невыносимые и разрушительные и бесконечные волны от взрывов, которые будто круги на воде будут катиться за ними теперь до скончания дней. Как тиннитус будет шуметь в ушах эхо, доносящееся из 23 октября 2077 года. Бункер спас их тела, но их души с тех пор навсегда будут заперты в преисподней.

И когда всё стихает (когда?), время будто не продолжает свой ход. Никто не решается восстать с пола. Люди лежат среди всевозможных вещей и ботинок и разных осколков и крови и мусора и других людей. Выжившие не верят, что выжили. Силы ушли.

Бункер выдержал всё.

ВЫДЕРЖКА ИЗ МОНОГРАФИИ

«The Nuclear state of America»

В редакции 2071 года

Иронично, что пакт о ядерном разоружении в большинстве своём поддержали лишь страны, не обладающие подобным оружием. В ООН на аналогичную инициативу было наложено вето со сторон Китая и России одновременно.

В результате чего США пришлось нехотя присоединиться к ним и тоже проголосовать за отзыв столь важного документа по простой причине: нельзя добровольно лишать щита граждан нашей страны и предоставлять вероятному противнику преимущество в виде самого сильного оружия на планете.

С каждым десятилетием XXI века модернизируется арсенал восточного блока, а значит и нам нельзя отставать.

Если всего пятьдесят лет назад мощность тактического и стратегического ядерного оружия исчислялась десятками килотонн в тротиловом эквиваленте, а наращивание мощности упиралось в возможности ракет-носителей, то сегодня порог мегатонны наконец пройден. А это значит, что в случае чего мы готовы к ответу. А главное, можем быть абсолютно уверены, что он незамедлительно произойдёт в любом случае и превысит все возможные пессимистичные ожидания любого противника.

На страже наших ядерных границ уже давно стоит искусственный интеллект и спутниковая сеть. Как и в случае точечного уничтожения, апробированного на Ближнем Востоке, стоит нам задать цель — автомобиль, солдата противника — и подтвердить её, как спутниковая сеть, управляемая искусственным интеллектом, сделает всё остальное, самостоятельно замкнув контур ликвидации настолько быстро, насколько это возможно.

Ядерный щит наш работает аналогичным образом. Только помимо спутниковой сети в ход идут и подземные хранилища боеголовок, и атомные подлодки, и беспилотные атомолёты, и другие средства, существование которых мы разглашать не имеем права.

Так что спите спокойно, граждане США!

В случае чего, вы будете отомщены многократно!

СМЕРТЬ ЗАХОДИТ В ДОМ

Пустошь баюкала восприятие Джеймса. Серо-жёлтая она вновь растеклась мутным маревом во всех направлениях. Он упрямо катил тележку, стараясь держать взятый курс. Дороги всё не было. Но думал Джеймс о другом.

Два года назад ему уже довелось слышать имя Ричарда Грея. Да только тогда не придал он тому никакого значения. Не до того ему было. Слишком много случилось странного.

***

В тот день, он стоял на дощатом крыльце их с Ханной домишки. Вытягивал шею, с опаской глядел в серо-жёлтую даль. Если прищуриться, то у ближних холмов, до которых вообще-то минут сорок пути, всё обретало резкость. И если зрение не врало сейчас Джеймсу, то у подножия их среди редких сухих кустов юкки в пыли замерла подозрительная тёмная точка.

Глаза тогда были не так уж плохи. Но солнце пекло нещадно, воздух кипел и плясал вдалеке. И Джеймс всматривался что было сил — хотел убедиться, что движется исключительно атмосфера у жаркой земли. Штаны его, потерявшие цвет, и белая когда-то футболка взмокли от пота. Он хмурился и чесал седую клокастую бороду, прореживая её тёмными пальцами. Что-то его беспокоило там вдалеке.

Прошло уже много времени, как оно замерло. Появился откуда-то ветерок, закружил пыль и принёс короткое облегчение. Точка не двигалась. Джеймс дал отдых глазам, переломил пополам обрез, извлёк оба патрона, продул стволы, вставил патроны, захлопнул обрез назад. Скорей по привычке, чем из какой-либо надобности. Оружие в его доме всегда содержалось в порядке. Родимая Калифорния снова враждебна к своим обитателям. Будто здесь Дикий Запад, только не тысяча девятьсот второй год, а на двести лет позже. Джеймс слегка усмехнулся и кулаками потёр глазницы. Что там, движется у подножия холма? Кажется, нет.

Серо-жёлтый пейзажи удручал, редкие сухостои лишь добавляли уныния. Может глаза его портятся, потому что устали пялиться в Пустошь? Впрочем, всяко лучше, чем стены бункера.

Всё-таки пропустил момент, когда чёрная точка снова задвигалась. Снова всмотрелся и попытался прицелиться, но стрелять было ещё далеко. Почесав бороду, Джеймс осмотрел и охотничью винтовку. Это его успокаивало.

Может быть там один из больших муравьёв или скорпионов? Каждая встреча с таким существом неплохо решала вопрос с едой. Джеймс приловчился к охоте на них и в ловушках вполне преуспел. Там могла быть огромная крыса — в длину без хвоста фута три с половиной — мяса в ней на неделю. Сплошные плюсы, казалось бы.

Но, с другой стороны, новые калифорнийские существа не просто увеличились в размерах — выросла их агрессия и будто бы некоторые поумнели. Прежние мелкие крысы чурались людей, а муравьи, тараканы и прочие жили собственной жизнью — не трогай и не тронут тебя. Теперь они сами искали встречи, иной раз атаковали даже по одиночке и нередко преследовали.

Джеймс пока что справлялся. Но в супермаркете под названием «Калифорнийская пустошь» цены росли с каждым годом, и мясо всё дорожало. Что если следующий раз вдруг станет ему не по силам? С тех пор как мёртвые земли стремительно ожили, всё изменилось. Раньше ты умирал от голода, а сегодня мог оказаться завтраком сам. Мир становится злее. Джеймс и Ханна — наоборот. И оба не молодеют.

Сегодня гигантские муравьи. А что дальше? Гигантские осы, гигантские сколопендры? Джеймс сглотнул сухую слюну. Калифорнийские сколопендры были ужасны и до войны. Мальчишками они натыкались на них за пределами города. Жаль, друзья Джеймса сгинули навсегда. Но он надеялся, что и сколопендры тоже. Метаморфозы фауны и так доводили его до бессонницы. С чего эти мелкие ублюдки вообще так выросли?

Он вспомнил, как был уверен в тот день, что хера с два его смогут сломать, и вздохнул. Он хоть и мог за себя постоять, по возможности избегал конфликтов. Не только ради себя, но и ради Ханны. И что бы ни шло к ним сейчас из Пустоши — хорошо бы оно прошло мимо.

Он будто нащупал тонкую грань между вечными поисками припасов и нелюбопытством. Нередко это спасало жизнь. Если глаза не врут, то чёрная точка всё ещё там, где и раньше.

Это и не торговец. Их видно задолго с их вьючными больными животными. Нередко и с вооружённым сопровождением, и, бывало, с таким, что Джеймс задавался вопросом, зачем им вообще торговать. Могли бы просто поднять оружие и забрать у него всё бесплатно. Впрочем, торговые отношения вселяли в него надежду. Чувство нормальности, возникающее после каждого бартера, будто бы исцеляло что-то в душе.

Жаль, нет оптического прицела. Вроде тех, что он видел по телеку до войны на лазерных винтовках у снайперов. Бьют они далеко, и, кажется, отдача у них небольшая. Наверное, не без нюансов, но он разобрался бы. Почему нет? И прицел бы помог. Но лазерного оружия не было. Был только порох. И благодаря пороху-то они до сих пор и живы. Только сейчас Ханна спит внутри дома, и Джеймс не хотел разбудить её выстрелом.

Сомнений было всё меньше: чёрная точка была человеком, но вёл человек себя очень странно. И Джеймсу не слишком хотелось знать, почему. Господи, сколько же страхов и мыслей неслось в голове его в тот чёртов день… И какая же каша варилась на солнцепёке в мозгу сейчас. Он словно не отдавал отчёта, катит ли он тележку в направлении Хаба, или ждёт сейчас на крыльце одинокого домика там, где раньше был Футхилл Гроув. Руки и ноги были будто бы не свои.

Нет, Ханна совсем не беспомощна. Там, где Джеймс сохраняет спокойствие, Ханна яростна словно дикая кошка, которых Джеймс встречал до войны, но ни разу не видел после. И наоборот, если он теряет рассудок, она хладнокровна и собрана.

На домик их нападали. Всего один раз, но хватило им навсегда. Целая банда — семеро. Ханна сновала меж окнами будто в Вегасе в казино посреди одноруких бандитов, предупреждая, если кто-то из рейдеров поднимал голову или перебегал. Джеймс подходил и старался прицелиться поточнее, борясь с зашкаливающим адреналином, чтобы сдержать огнём натиск пришельцев. А Ханна тем временем заряжала и подавала оружие.

Почти сутки осады она оставалась рядом. Только благодаря ей Джеймс словно обрёл глаза на затылке и удержал оборону на все четыре окна. По её зову он поворачивался в нужную сторону, прилежно выцеливал крошечную, как игольное ушко мишень и слал туда пулю. Нервы накалены, нужно быть аккуратным, как в групповой игре в шахматы, только за проигрыш — смерть. До войны в парке Футхилл Гроув Джеймс продул бы все партии до одной. Но здесь у него была Ханна. А проблем со зрением ещё не было.

Троих рейдеров, девушку и двух молодых парней, Джеймс убил из охотничьей винтовки. Потом одного — из обреза у дома. Ещё двое, мужчина и женщина с грязными лицами, угодили в капканы. Их Джеймс добил молотком. Последнего целые сутки гонял по Пустоши. Преследовал по сгоревшему низкогорному лесу Сьерра-Невада всё выше сквозь чёрные остовы огромных когда-то секвойядендронов, сосен и калоцедрусов. Там на одном из тёмно-коричневых с рыжиной склонов рейдер и оступился. Джеймс нашёл его переломанного и исцарапанного в жухлом подлеске и завершил мучения камнем.

Только ад на этом не кончился. Хват преисподней крепко сомкнулся на шее Джеймса и Ханны. Год выдался трудным, лёгких в общем и не было, но именно тот был одним из самых тяжёлых. Гигантские звери и насекомые ещё не заполнили Пустошь. А остатки больных животных почти уже не встречались. И после долгих раздумий на страшной жаре, досидев до солнечного удара, обессилевший Джеймс огромным ножом стал отпиливать у бандита голову, ступни и кисти рук — всё, что напоминало о человеческом. Кости пришлось доломать большим камнем. Второй камень побольше он приспособил под наковальню. И при каждом ударе орал будто били его самого. Не думал, что шумом может кого-то привлечь. Срывающийся его крик заглушал невыносимый хруст мучительно долго дробящихся предательски крепких суставов. Когда наконец всё закончилось, отделённые потерявшие форму части он просто оставил в горах и поволок домой тело.

Не раз заблудился и даже терял сознание кажется, но наконец добрался с ободранным трупом до их жилища. В несколько ходок перетаскал остальных. Руки, ступни и головы шестерых отнял пилой и закопал далеко за холмами. Она поняла, что он делал так долго за домом, но промолчала. Поджала губы. Мясо завялили и засолили. Мясо и мясо… Старались не думать, что вышло вкусно. Стыдно было признаться в таком себе.

Ещё им достались разбитая обувь, изношенные лохмотья с пустыми карманами, ржавое порченное оружие почти без патронов. Ничего больше не было при нападавших. Только голод и призрачная надежда в виде маленького неприметного домика в Пустоши из разнородных брусков и досок.

Джеймс нахмурился и принялся в очередной раз проверять оружие. Они зареклись вспоминать об осаде. Только Ханна с тех пор прихрамывает, а плечо Джеймса стало определять погоду. Он не питал иллюзий, им повезло тогда выбраться из передряги живыми. Второй раз удача может не улыбнуться… Удача, ну-ну. Он сплюнул и дрожащими пальцами закурил. Чёрная точка двинулась снова.

— Да иди же сюда или проваливай уже на хрен! — выругался он еле слышно и выронил самокрутку. Та приземлилась на левую руку. Скривился — скорее от досады, чем от ожога, и раскурил заново.

Как по заказу чёрная точка зашевелилась и начала приближаться. Джеймс уже видел, что человек этот одет в лохмотья, один рукав сорван. Сам он какой-то грязный будто бы обожжён и в полусознании. Шатался, но шёл всё равно. Что же за чертовщина?

В сорока ярдах от дома человек вновь упал и остался лежать без движения. Джеймс ещё поразглядывал Пустошь. Хвоста вроде нет. Он медленно встал, натянул бесформенную широкополую шляпу и с обрезом в руке медленно двинулся к телу. Ещё издалека он заметил, что парень заметно крупнее и так небольшого Джеймса. Если это ловушка — придётся туго.

***

За несколько шагов до упавшего Джеймс вдруг замер и снова сглотнул сухую слюну. Волосы позади шеи зашевелились. Если бы незнакомец не двигался только что, Джеймс мог бы поклясться, что тот уже несколько дней как мёртв — вот настолько он плохо выглядел. Как лежалый труп он будто разбух, а следом усох обратно и начал в конце концов разлагаться.

Джеймс попытался принюхаться. Пахло и правда странно. Будто гниением, но с незнакомыми примесями, словно болотом, где вонь разложения мешается с бурной жизнью невидимых глазу существ и растений.

Джеймс Харбор, пожалуй, привык ко многому в Пустоши, но то, что лежало сейчас перед ним, было уже за гранью. Что за ужас? Тело задвигалось. Ободранная рука в волдырях вытянулась, пыльное лицо поднялось, и бродяга пополз в сторону Джеймса, бормоча что-то невнятное. На запястье незваного гостя было устройство с экранчиком и зелёными символами.

— Что? Господи боже мой… — Джеймс отпрянул, готовый уже пристрелить незнакомца в упор. Но тот оставался в полусознании и продолжал неразборчиво говорить. Глаза незваного гостя были открыты, но не видели ничего. И вот тут-то Джеймс и услышал то самое имя. Бродяга сказал:

— Ричард… Ричард один… Ещё там…

— Что? Какой ещё Ричард? Это твоё имя? — голос Джеймса был неожиданно хриплым. Он откашлялся и отступил на шаг. На всякий случай наставил дрожащий обрез на парня.

— Отвечай! Тебя зовут Ричард?

— Ричард… Ричард там внутри…

— Где внутри? Ты его съел что ли? — через силу попытался шутить Джеймс, но шутка ему самому не понравилась. Он окинул тревожным взглядом серо-жёлтую Пустошь позади незнакомца, будто «там» могло быть где-то поблизости.

— Джеймс! — крикнула Ханна с крыльца. — Кто это?

— Ты проснулась? Тут полумёртвый бродяга какой-то, я в жизни подобного не видал.

В летнем выгоревшем платье и смешном чепце, скрывающим редкие волосы Ханна спустилась с крыльца и направилась к мужу, чуть припадая на левую ногу.

— Не расходилась ещё после сна, — улыбнулась она в ответ на его обеспокоенный взгляд, но изменилась в лице, увидев лежащее тело. — Господи, Джеймс, когда ты сказал «полумёртвый», я и не думала, что всё так буквально.

— Во-во! Ты не стой так близко, мало ли…

— Давай занесём его в дом!

— Ханна…

— Что Ханна? Ты сам посмотри: это он обгорел что ли так?

— Не знаю, никогда я такого не видел. Может это химические ожоги или радиа…

— Давай может в тень положим его на веранде? Бери, я возьму его за ноги! — Ханна называла небольшую площадку крыльца верандой.

Жара и правда была нестерпимой. В Калифорнии вечно пекло, а после войны солнце каждый день стало палить будто сам ад опустился на эти земли. Джеймс стиснул обрез в потной подмышке и поднял парня за плечи, Ханна взялась за ноги и уронила их, громко охнув. В руках остался большой кусок кожи с лодыжек сероватого цвета.

Она ругнулась и вытерла руку о землю. Джеймс опустил бродягу, но поймав укоризненный взгляд Ханны, вновь поднял его за подмышки. Вдвоём они оттащили его на крыльцо и опустили в тени на скамейку.

— Принесу воды, — Ханна скрылась в дверях.

Джеймс снял счётчик Гейгера с крючка за дверью и поднёс к незнакомцу. Ну чуть-чуть больше обычного, но вроде бы ничего странного. После уселся в свободное кресло и стал крутить новую самокрутку, разглядывая странного гостя. Ну и страшный же — будто мертвец, ей-богу. Ханна явилась с ковшом воды и взялась обтирать лицо парня тряпицей.

— Боже, Джимми, — её голос дрогнул. Казалось, она сейчас выронит ковшик, но она собралась и аккуратно поставила его на серые доски крыльца. Отошла в сторону, не сводя глаз с бродяги на лавке.

На лице оставались следы, будто тряпица была наждачной бумагой. Там, где Ханне удалось аккуратно убрать кровь и гной, проглянула серая уже кожа, которая легко отделялась со щёк и лба. Незнакомец открыл глаза и сказал:

— Ричард… Где… Ричард?

Ханна вздрогнула.

— Здесь нет Ричарда, — ради эксперимента ответил Джеймс.

— Да, — сказал бродяга, но будто не Джеймсу, а кому-то другому. — Ричард там, внутри.

— Собственно, вот и всё, что он говорит, — сказал Джеймс, разводя руками.

— Он бредит, — Ханна концами пальцев аккуратно пощупала его лоб. — Ну конечно же, у него жар! Я принесу лёд… Хотя нет, давай сначала занесём его в дом.

— Ты серьёзно?

Она приложила пальцы к губам и, подумав, быстро нашла решение:

— Ну пристрелишь его, если что… Только… — она покосилась на обрез в руках Джеймса. — Возьми что-нибудь поменьше, пожалуйста. Не то будешь сам отмывать гостевую.

***

Домик их был однокомнатным. А гостевой звалась кладовая слева от входа, где Джеймс сбил из досок топчан. Гостей в ней никогда не было, зато часто скапливались непортящиеся припасы и неразобранные, может уже навсегда, коробки со всякой не первой необходимости всячиной, которую Джеймс приносил из Пустоши. Комната была очень маленькой.

Бродягу уложили на узкой кровати, на лицо ему пришёлся островок света из пыльного, ставшего почти непрозрачным оконца. Пару часов Джеймс сидел в дверях, но гость так и не просыпался. Иногда бормотал неразборчиво, снова звал Ричарда. Потом к Ричарду присоединилась Франсин и ещё какое-то имя, но ненадолго. Несколько раз бродяга произносил: «Вот здесь!» — и казалось, что он очнётся. Но состояние его не менялось.

Ханна умудрилась влить в него немного воды, аккуратно обмыть и даже слегка обтереть самогоном, не ободрав сильнее лицо. А на руках гостя и так не осталось живого места. Кожа сходила с него лоскутами будто обрывки одежды. Ханна хотела снять с парня лохмотья, но побоялась, сняла лишь устройство с запястья и положила рядом на стул у кровати. На лоб положила свёрток со льдом.

В конце концов Джеймсу надоело сидеть в гостевой. Он закрыл дверь и запер её на ключ. Прошла ночь. Потом день. Потом ещё одна ночь. А наутро Ханна в очередной раз тихонько открыла дверь и застала гостя сидящим.

— Джееееймс! — закричала она, не двигаясь, словно увидела гигантского скорпиона. Он сразу возник подле неё с обрезом в руках.

— О! Значит, доброе утро… — скорее вопросительно бросил он гостю.

— Где я? — спросил бродяга, не реагируя на приветствие.

«Как после пьянки проснулся в незнакомом месте, » — подумал Джеймс и ехидно ответил:

— На окраине Футхилл Гроув, но не думаю, что тебе это как-то поможет.

— Окей… — бродяга задумался.

— Ты пришёл к нам с севера два дня назад. Бредил. Звал какого-то Ричарда. — продолжал Джеймс.

— Ричард? Это мой друг, — оживился вмиг незнакомец. И вот, в этот момент произнёс имя Ричарда целиком. — Ричард Грей! Он врач… Мы… — он будто вспомнил что-то мучительное и с горечью хлопнул себя по лбу, кусок кожи остался в его ладони. Бродяга застыл, уставившись в свою руку.

— Господи, что же это… — Ханна вжалась в дверной косяк и просочилась из комнаты, не сводя глаз со странного незнакомца из-за спины Джеймса. Когда он двигался, то выглядел ещё более жутко. Лежачие трупы, даже бормочущие — это ещё терпимо, но вот когда они поднимаются и говорят…

— Даже почти не больно, — пробормотал с удивлением гость и продолжил, в его голосе появился напор. — Дело видимо в этом месте, что мы нашли! Это… — он указал на участок без кожи на лбу. — Это не было раньше так. И Ричард остался внутри один. Мне нужно назад, помочь ему! Я должен вернуться! — парень вертелся на месте, не зная, куда деть лоскут кожи. Не на кровать же класть в самом деле. Он продолжал:

— У вас есть карта? Мне нужно знать, где я. Мне нужно назад! — он вскочил, не устоял на ногах, рухнул на бок и об подоконник содрал ещё кусок кожи — теперь со щеки.

Ханна ахнула. Джеймс впился руками в обрез. Бродяга глупо глядел на них. Крови в ранах его почти не было, но до сего времени лицо гостя хранило хоть какую-то человечность. Теперь незнакомец выглядел отвратительно — по-прежнему как лежалый труп, но который погрызли собаки. Все трое молчали ещё с полминуты. Наконец, бродяга взял себя в руки и сделал шаг к Джеймсу:

— Карта… есть у вас карта?

— Тихо-тихо, парень! Здесь не картографическое бюро, — холодно отчеканил Джеймс, не опуская обрез.

«Загрызёт Ханна за крупный калибр!» — пронеслось в голове. — «Но для трупа парень уж слишком рослый.»

Взвёл курок и добавил:

— Но твоему желанию уйти я не стану мешать.

Незнакомец остановил взгляд на обрезе и смутился.

— Я не хотел пугать вас… Спасибо… Что дали переночевать… — глядя на два ствола, он медленно приближался к двери. Ободранные руки держал на виду.

Хозяева медленно отступили от дверного проёма, давая бродяге пройти. Движением головы Джеймс указал на входную дверь. Гость кивнул и вышел на улицу. Джеймс с обрезом медленно прошагал следом, не отводя напряженного взгляда. Он будто бы прогонял саму смерть из их с Ханной дома.

Но Ханна вдруг вынырнула из-под руки и оказалась вблизи незнакомца. Джеймс дёрнулся безуспешно, но не успел её ухватить.

— Вот. Если ты не соврал, то иди и помоги своему другу! — твёрдо сказала она и всучила бродяге мешочек. — Джеймс, дай, пожалуйста, что-нибудь парню от солнца надеть.

Джеймс не двигался и держал незнакомца на мушке.

— Джеймс! — голос Ханны вдруг зазвенел. — Ну хватит уже ей-богу!

Он выругался и скрылся в дверном проёме. Бродяга открыл мешок: фляга с водой и несколько сморщенных твёрдых кусков вяленого мяса.

— Спасибо! Вы слишком добры… — от неожиданности он нерешительно мямлил.

— Пожалуйста, всё хорошо, — ответила Ханна.

Бродяга всё мялся:

— А… откуда я пришёл?

Джеймс тем временем вышел из дома и вместо ответа ткнул кульком одежды в сторону севера. Бродяга накинул пиджак с поехавшим швом на плече и надел старую засаленную кепку. С головы отошла часть кожи, и съехали волосы вместе с ней, но в отличие от Ханны и Джеймса он этого не заметил. Джеймс протянул ему побелевшую по краям и расползшуюся на сгибах карту.

— Мы здесь, — ткнул он грязным ногтем, — а это вон та гора. — он кивнул на возвышенность и добавил будничным тоном. — Только если вдруг после тебя к нам заявятся какие-нибудь говноеды, я убью их… А после найду и убью тебя. Даже не сомневайся!

Незнакомец кивнул ему сверху вниз. Покрутил, поразглядывал карту и вернул её Джеймсу.

— Да, сэр. Жаль только, нечем отблагодарить вас, — сказал он. — Но, если вдруг встретите любого торговца из Хаба, скажите, что знаете Гарольда. Я караванщик, они ходят по всей Калифорнии и в Неваду. Почти все меня знают и сделают вам хорошую скидку.

Будто в подтверждение бродяга кивнул и, кажется, даже хотел протянуть на прощание руку, но не закончил движение, увидев свои ладони. Редкие лоскуты теряющей цвет кожи больше не прикрывали красное мясо на розовевших сухих костях, и оно будто вялилось на обжигающем солнце. В волокнах видны были вены и капилляры. Джеймс машинально дёрнул правой рукой навстречу, но тоже остановился. Ханна спрятала слёзы. Гарольд поджал бескровные серые губы, вздохнул и закончил неловкий момент:

— Прощайте. Спасибо за всё! — он решительно двинулся прочь.

Привычные к долгим переходам ноги его вздымали над пустошью серую пыль, которая, впрочем, быстро ложилась обратно. Хозяева дома молча уставились ему вслед и не могли отвести взгляд почему-то. Джеймс стоял, а Ханна ушла на крыльцо и уселась на лавку. Где-то сорок минут спустя Гарольд исчез за ближайшим холмом в северном направлении. Джеймс с шумом выдохнул, подошёл и присел рядом с Ханной:

— Я устал…

— Да уж, мы оба устали.

— Он, думаешь, долго протянет?

— Ну, если это и есть жизнь после смерти… — Ханна оборвала мысль.

«То мы, верно, уже в аду, » — закончил про себя Джеймс. Он повернулся с тревогой к ней, но заметил хитринку в её глазах, быстро сменившуюся озабоченностью:

— Как думаешь, мы могли бы… ну… быть… хорошими людьми?

Он долго думал, что ей ответить, а в результате спросил:

— А что это значит?

Они так и сидели до вечера на крыльце, словно застыли на старой сепии из потерянного сундука прошлого — двадцать первого века. И сейчас, упрямо толкая тележку, Джеймс будто со стороны видел себя и её в блекнущем воспоминании поверх серо-жёлтой бескрайней Пустоши.

***

Поздно вечером он, как и рассчитывал, нагнал на разбитом шоссе караван, направлявшийся в Хаб. Погонщики гнали больших двухголовых животных, похожих на буйволов или коров, гружёных товарами.

В конце длинного перехода люди только и думали, что об отдыхе, и были неразговорчивы. Остаток пути Джеймс проделал с ними. Содержимое тачки навьючили на брамина — так погонщики называли странных животных. И через два дня поздней ночью они без особенных приключений добрались до Хаба.

Джеймс вместе со всеми зашёл в круглосуточную контору, где регистрировали караваны. Там в свете лампочки без абажура за протёртой бурой столешницей сидел небритый и плотный лысеющий человек в тёмно-зелёной рубахе. Меньше всего походил он на привычного довоенного клерка. И всё же в разлинованной ручкой тетради он вёл прилежно учёт приходящих и уходящих торговцев и сопровождающих. Имя его было Брэди.

Он шумно приветствовал караванщиков, те устало ему покивали в ответ. Джеймс пристроился на углу стола в ожидании, когда Брэди освободится, оглядывая полутёмное помещение, клерка и вереницу людей, стоявших на неметёном сером пластиковом полу. Караванщики подходили и называли фамилию, а Брэди искал их в своей тетради с махрящимися уголками листов и помечал, что ушедшие месяц назад вернулись обратно живыми.

Наконец Джеймс не вытерпел и спросил поверх очереди, где найти Гарольда или доктора Ричарда Грея. Офис притих, и он ненадолго стал центром недоумённого интереса присутствующих. Караванщики переглядывались, и клерк наконец сказал:

— В Хабе нет ни того, ни другого. Оба ушли, да и не один уже год назад.

Потом помолчал и добавил:

— Гарольд ещё возвращался, но долго не пробыл и ушёл вроде бы насовсем в сторону бывшего Бейкерсфилда. Может тебе попытать счастья там? Но я не советовал бы…

— Что не так с Бейкерсфилдом?

— Оооо… — караванщики зароптали и заулыбались.

— Как бы сказать тебе… место плохое, мёртвое… — сказал Брэди.

— А в Хабе есть ещё врач?

— Не-а. После доктора Грея никого у нас не было. Если нужна первая помощь — это можем и сами. Пулю вытащить, зафиксировать перелом. В городе можно купить стимпак и аптечку, таблетки какие-нибудь. Химии вообще много, а вот дипломированного костоправа в Хабе с тех пор и нет. Где ж их взять-то теперь…

Джеймс всё стоял в нерешительности. Клерк сказал ему:

— Ты зайди может завтра, на свежую голову поговорим. Или пошляйся по магазинам тут днём, в аптеку зайди. Глядишь и найдёшь, чего ищешь…

— А не идёт ли в Город Убежище караван? Говорят, что у них был хороший врач. Доктор Моро…

— О, вчера пришёл караван из Убежища. Отсыпаются. Приходи завтра, увидишься с ними. Только сразу скажу тебе, не возьмётся никто в Убежище лечить пришлых, — клерк покачал головой.

— Скорее на солнце тебя там высушат на потеху себе, — вбросил кто-то из караванщиков.

— Ещё денег возьмут за постой, — добавил другой, и все устало заржали.

Джеймс не знал, что сказать им на это. Делать-то что теперь? Ханна неделю в бункере без него. А надежды, одна за другой, рухнули за минуту.

— Но… Вы сказали, что Гарольд вернулся. А почему он ушёл-то опять? Да еще в Бейкерсфилд, если там всё так плохо…

Но на последний вопрос почему-то никто ему не отвечал. И сколько бы Джеймс ни пытался расспрашивать, клерк и все остальные в конторе лишь мялись да отводили взгляд.

Он выбрался в темноту города и сел на остывший песок подле двухголовых браминов. Те покорно стояли всё ещё с грузом на тёмных спинах и обмахивались хвостами от невидимой ночью мелкой мошки. Ближайший брамин равнодушно взглянул на Джеймса одной из голов и продолжил жевать ей жвачку. Животные шумно дышали и прядали ушами в ожидании караванщиков, что снимут навьюченное и зададут наконец им воды и корма.

Джеймсу следовало бы перегрузить свои вещи обратно в тачку и пойти поискать ночлег. Но он всё сидел на песке, уперев лоб в ладони, а локти в колени ноющих от долгого перехода ног.

На улицу вывалили погонщики и торговцы. Он так и не поднимался. Тогда они сами спустили с брамина его пожитки и переложили в тележку. Вышел Брэди, поглядел на сидящего и со вздохом отправил его ночевать на казённой кушетке в конторе. А когда ранним утром явился сменщик, наказал ему по возможности не будить обессиленного, крепко уснувшего путника с севера из погибшего городка Футхилл Гроув.

Конец первой части

Идея фильма возникла у режиссёра, когда он проходил терапию и лечился от депрессии. Собственно до 19 века депрессию и называли «меланхолия».

Фильм поделён на две части: «Жюстин» и «Клэр», и повествование в каждой из частей следует за соответствующей героиней. Жюстин (Кирстен Данст) и Клэр (Шарлотт Генсбур) — сёстры.

СЮЖЕТ ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

(Триер же европейский режиссёр, ба-дум-тс)

В первой части у Жюстин свадьба. Проходит она в замке мужа её сестры Джона (Кефир Сазерленд). Жюстин выходит из лимузина и видит в небе яркую звезду. Джон фанат астрономии и говорит, что это звезда Антарес.

Организатор свадьбы просит угадать, сколько бобов в банке. Жених называет предполагаемое число, а вот Жюстин отказывается.

Свадьба идёт чёрт те как. Родители невесты ссорятся, Жюстин увольняется с работы, только получив повышение, и напрыгивает на какого-то мужика на поле для гольфа, из-за чего жених (Александр Скашгод, но он нам больше в фильме не понадобится) бросает её.

Организатор говорит Клэр, что бобов в банке было 678, но точное число никто не угадал. Жюстин тем временем видит, что Антареса в небе больше нет.

Во второй части состояние Жюстин усугубляется. Она почти не встаёт с кровати в замке у Джона и Клэр. Все ожидают прилёт планеты-бродяги (в русском языке они еще называются «планета-сирота») под названием Меланхолия. Слово за слово выясняется, что планета столкнется с землёй. И чем ближе он, тем больше оживает Жюстин.

В конце концов она вообще сообщает Клэр, что люди — зло и так им и надо. А когда погибнет жизнь на Земле, то это будет абсолютный конец, потому что другой жизни во Вселенной нет. Свою уверенность Жюстин аргументирует тем, что просто знает всякое, например, что бобов в банке на свадьбе было 678.

Кефир (Джон) самовыпиливается таблетками. И тут Жюстин приходит в себя, помогает Клэр и её сыну организовать маленький домик, чтобы не напугать мальчика перед смертью, и вместе принять неизбежный конец.

Меланхолия сталкивается с Землёй и разрушает её.

ШО ЭТО БЫЛО

А это была буквально картина того, как работает депрессия.

Сперва мы смотрим на самого человека, и как состояние влияет на него. Жюстин видит происходящие события в основном в негативном ключе: они в лимузине, но дорога грязная, на свадьбе родственники, но ругаются… А после из-за нехватки внутреннего ресурса на «вывоз» происходящего последовательно разрушает свою жизнь, совершая нелогичные и непредсказуемые поступки: увольняется с работы, делает так, чтобы ее бросил жених.

А кроме того, Жюстин отказывается играть в игры, потому что видит их механику, и ей просто не интересно. Это то самое «знание того, как все устроено», о котором позже говорит героиня — в чём-то оно действительно работает, но важно понимать (нам), что это не означает, что «знание» распространяется на все сферы жизни.

Ситуация в том, что состояние депрессии не вызывается мыслями или негативными событиями — тогда это была бы эмоция грусть. Депрессия — это состояние организма (мозга на самом деле), который в силу каких-то причин работает иначе на гормональном уровне, что влияет на эмоции.

Там ещё нередко накладываются устоявшиеся и неконструктивные паттерны поведения. Ситуация усугубляется общим количеством хаоса в жизни. Человек начинает экономить силы, отказываясь от игр и социальных взаимодействий, что ещё сильнее ухудшает состояние.

И вот дальше уже возникают те самые ужасные мысли, негативный фильтр и руминации — но зачастую уже как следствие того, что произошло внутри, и чего человек возможно не заметил. И может казаться, что ничто не имеет смысла, потому что всё равно мир несправедлив, все люди плохие. Хочется, чтобы всё это просто выключилось — и вот как раз обоснование, почему погибнуть должны все.

Звезда Антарес, которая по-гречески именуется ανταρης или «анти-Арес» — против Ареса, это красный гигант и в данном случае (да и во всех остальных) символизирует огонь и конфликт. Звезда, которую видит Жюстин в начале фильма, это предзнаменование разрушительных конфликтов, которые совсем скоро разрушат её жизнь.

Имя Жюстин переводится с латинского как «честная», что вполне характеризует её персонажа, который смотрит в бездну и честно сообщает о вещах, которые знает или думает, что знает, невзирая на социальные договорённости, на которые у неё нет внутренних сил.

Имя Клэр при этом переводится как «чистая», и её история о том, каково жить с близким человеком в депрессии. Если не лечить больного, то можно впасть в состояние созависимости с ним, то есть начать подстраиваться под болезнь с риском тоже заболеть. И Меланхолия в конце концов накрывает всех.

Но в ситуации близкого апокалипсиса с Жюстин происходит казалось бы странное: она мобилизуется. И это тоже известный механизм. Люди с депрессией под давлением действительно могут начать действовать, причём гораздо спокойнее, чем люди без депрессии. Но это не признак выздоровления, а тоже симптом. Собственно он и стал отправной точкой, с которой фон Триер и начал работу над фильмом.

СИМВОЛИЗМ

Ну Триер не будь Триер, если бы не набил свою историю отсылками и прочим безумием, которое работает и на (прости господи) усиление драматического воздействия на зрителя, и на углубление смысла. А ещё помещает Меланхолию в контекст, потому что у искусства должен быть контекст. Выводит историю на космический уровень (как будто планеты нам недостаточно). А ещё там может быть есть некий социальный комментарий от режиссёра. Но соглашаться с ним или нет — это конечно ваше личное дело.

Итак:

«Охотники на снегу» Питера Брейгеля-старшего странная картина. Там много символического на грани с СПГС.

Как видите, зима. Вроде бы есть комьюнити в городе, правда активности опасные. Неизвестно, выдержит ли лёд столько людей. Сами охотники вернулись почти ни с чем, еле тащат ноги по сугробам. Лиса на спине одного из них (но лис и не едят), да что-то в маленьких сумках — может птицы. Собаки понурые. От одного из охотников отходят следы какого-то животного, которое ему видимо поймать не удалось.

Но есть и больше деталей: во-первых, слева горит костёр, и там над ним опасно висит икона или изображение святого. Как будто одно неловкое движение, и икона сгорит.

Птицы из-за перспективы практически размером с людей. Если учитывать, что в то время птицы символизировали человеческие души, то параллель напрашивается сама. Тем более, что прямо по курсу охотников в центре картины находится ловушка для птиц. А она даже в Библии ассоциировалась с Дьяволом, как и сорока во времена Брейгеля — единственная летящая птица на картине.

Кроме того, если посмотреть дальше по взгляду охотников, то видно, что из одной из труб валит огонь, там занимается пожар, но люди веселятся и дурачатся на озере, и никто пожара не видит. Что-то вроде церкви загораживает огонь от людей на озере. А может церковь загораживает людей от огня геенны?

В общем, как будто картина про то, что ловушки дьявола повсюду. Учитывая, что «уныние» — один из смертных грехов, получаются интересные параллели.

А ещё картина роднит фильм фон Триера с «Солярисом» Тарковского. Ну тем самым, где психолог пытался понять, что с людьми на космической станции, а разумный океан планеты тем временем выворачивал их подсознание наружу, сталкивая с чувством вины и другими собственными демонами. Картина появлялась в сцене с парящими в невесомости Крисом Кельвином и Хари — двойником его погибшей жены, воссозданной планетой Солярис. Вообще приём с показом картин как будто от Тарковского к фон Триеру перекочевал.

Ну про Офелию вы наверняка знаете. В пьесе «Гамлет, принц датский» она сошла с ума и утопилась в ручье после того, как её возлюбленный Гамлет убил её отца.

В фильме есть рифмующийся кадр, в котором Жюстин в свадебном платье падает в водный поток.

Ещё одна картина Милле основана на поэме Ковентри Патмора «Дочь дровосека» или как её ещё иногда переводят «Дочь лесника». В общем, там сынишка богатого скваера сначала дружил с бедной девочкой, а потом заделал ей ребёнка и бросил. Она и ребёнка утопила, и сама следом того. В общем и целом это работает на предчувствие катастрофы. Мы видим идиллическую картину, но знаем, что ни к чему хорошему она не ведёт. Там много ещё картин, которые работают на создание этого же ощущения.

Снова Брейгель, но совершенно с другим сюжетом, и самым неоднозначным возможным трактованием: ведь в фильме мы видим героев как бы из высшего класса. У Джона и Клэр замок. Жюстин не работает руками. Она — арт-директор в рекламном агентстве.

Может Триер здесь противопоставляет пресыщенное общество простому с картины «Охотники на снегу»? Там люди борются за жизнь, отвоёвывают у зимы еду, тепло и прочее? А тут лежат, объевшись, а рыцарь в левом верхнем углу ждёт, когда кусок с крыши упадёт ему в рот. Может быть режиссёр предполагает, что избыточность создаёт условия для депрессии? И поэтому Меланхолия накрывает всю Землю?

Как видите тут тоже мёртвая птица, пустое яйцо на птичьих ножках — эти люди пусты, души их мертвы из-за пресыщения тел.

А может быть картина является мета-комментарием, иллюстрирующим взгляды людей, которые считают, что депрессия — от пресыщенности? То есть как человек выглядит для тех, кто депрессией не болеет. Внутренне он пуст, отдыхает и всё такое. Хотя человек ни фига не хорошо проводит время.

А может это Жюстин видит так себе остальных людей (и семью сестры в их числе), находясь в депрессивном состоянии. Она считает их пустыми, но ирония тут в том, что как раз она и лежит в кровати, и болезненно ощущает внутреннюю пустоту, которую проецирует на других. В депрессии так бывает.

Думаю, смысл тут в том, чтобы задать себе все эти вопросы.

Последняя картина, про которую хочу тут написать. Давид с головой Голиафа — известный библейский сюжет, который символизирует победу добра над злом, но выглядит конечно стрёмно. Если по мнению Жюстин люди — это зло, то как будто вот так и выглядит по её мнению победа над ними. И потому она встречает планету Меланхолию с радостью. Но с внешнего клинического взгляда видно, что это конечно её такое странное мнение из-за негативного фильтра.

В общем, там ещё немало есть визуальных символов и картин. Но я хотел зацепить основные. Про съёмку и игру актёров не знаю, что писать, у фон Триера с этим всегда всё безупречно на мой взгляд.

Такие дела. Как видите, механизм депрессии весьма неприятный и в тяжелых случаях действительно переносится с большим трудом, поэтому если сталкиваетесь с чем-то подобным у себя или своих родных, не стесняйтесь обращаться за помощью. Здоровья вам!

Ну и подписывайтесь на мой канал НЕСЁТ. Шерьте, лайкайте, все дела.

— Потом, когда дяде Бобу тоже пришлось помереть, мы с мамой остались вдвоём, и жизнь ненадолго наладилась, — продолжает обрюзглый мужчина с сальными волосами, когда его отпускают слёзы. — Мы уехали в Мексику и первое время скитались. Просто катались из города в город пока не нашли место, где нам понравилось. Ну знаете: пальмы, море, сочные фрукты… И ещё закаты.

В полутемной комнате напротив мужчины скрючился будто горгулья старик в инвалидной коляске. Ему страшно до чёртиков, и он внимательно слушает незваного гостя. Тому уж за сорок, но жизнь была с ним не очень добра. Потёртая одежда, под черными глазами мешки, взгляд пронзительный, но очень усталый. Голос гнусавый и неприятно скребущий как у тускнеющего одинокого алкоголика, говорящего вслух нечасто. Но сейчас слова льются без остановки.

— Мама устроилась официанткой и решила, что мне нужно досрочно в колледж, а после — в университет. Я же был вроде как вундеркиндом… в компьютерных делах, — мужчина улыбается, и в блеске ввалившихся глаз проступает мальчишка. — Она как всегда уперлась. Сама-то бросила Джуниор Колледж, когда… Ну вы знаете, всё это началось.

Старик еле заметно, но вполне привычно кивает, не обязательно соглашаясь, скорее подтверждая, что информация дошла до его ушей. Психиатр давно на пенсии, но вполне ещё жив. Жаль, санитаров на всякий пожарный здесь нет — неизвестно, что выкинет гость. Хотя сейчас он размяк и совсем не походит на того, кто еще полчаса назад ворвался в одноэтажную обитель старика и чуть не выломал дверь к нему в комнату, несмотря на протесты сиделки и угрозы вызвать полицию.

— Как бы там ни было, вступительные я завалил. Я же как минимум не говорил по-испански, — говорит мужчина с невинной улыбкой. — No problemo и Hasta la vista не в счёт.

— Что? — старик вздёргивает кустистые брови.

— Да ничего, неважно, — мужчина смущается и снова серьёзнеет. — Мне сказали подтянуть язык и прийти через год, но я уже не успел. Мама вновь начала готовиться, понимаете? А вы же помните какая она была, доктор Силберман? Наблюдали её в Пескадеро, — гость вопросительно смотрит на старика. Старик тяжело вздыхает, словно нехотя соглашается.

— Вот, — говорит мужчина. — Какой вы её запомнили?

Психиатр смотрит невидящим взглядом куда-то перед собой и тяжело дышит, а потом вдруг осмеливается спросить:

— Молодой человек. Зачем вы?..

— Она умерла. Умерла в больнице! — нервно перебивает гость. И словно в пику старику добавляет, — В психиатрической клинике.

Оба молчат в полутьме. На лысине старика блик от луча меж задернутых штор. Блик дрожит.

— Яростной, — вдруг говорит психиатр. Краем глаза ловит реакцию гостя. Правильный ответ или нет?

— Яростной, — повторяет мужчина и его это будто бы успокаивает, он расслабляется в кресле к облегчению старика. — Похоже на маму. — гость шумно вздыхает и оглядывает комнату.

В общем довольно уютно, хотя обитателю дома должно быть уже всё равно. Старик похоже только и делает, что сидит в инвалидной коляске. Нянька кормит его и выносит судно. На ночь укладывает в кровать. Днём усаживает перед телеком или, может, читает, если есть настроение. Расчитывает на завещание наверняка, если у Силбермана нет, например, детей. Даже если и есть, здесь они не живут. Может они его и поселили сюда, чтобы не наблюдать каждый день увядание.

— Но всё однажды должно кончаться. Вот и райская жизнь закончилась, когда мама решила, что меня попытаются снова грохнуть.

— Попытались? — спрашивает старик, но выходит ехидно и нервно. Хотя гость будто не замечает.

— Нет. Да мы же не знали тогда после всего, через что прошли. Да и маму не остановишь. Как заладила: «Мальчик мой, я должна уберечь тебя. Дядя Боб нам теперь не поможет. Ты — надежда всего человечества!» — мужчина будто бы передразнивает, но у него выступают слёзы, и он отводит глаза и обтирает ладонью открытый рот, потом всё равно продолжает дрожащим голосом. — Каждый день она начала повторять рассказы отца про слепящий свет, про гусеницы машин, что будут дробить черепа живых и умерших. О том, что люди поселятся в норах как грязные крысы и только ценой бесконечных потерь будут сдерживать толпы железных шагающих монстров, созданных на заводах искусственным интеллектом, что когда-то служил человечеству, а потом предал нас… В будущем, — мужчина качает головой и добавляет. — Я верил ей, я ведь тоже кое-что видел… И вы тоже! Помните?

Доктор Сильберман поворачивает голову и кажется впервые за встречу прямо смотрит на гостя, будто только сейчас узнаёт его. Тот продолжает:

— Она стала искать оружие, я взломал для неё несколько банкоматов. Мы угнали машину и поехали снова по Мексике. Только в этот раз всё было иначе. Останавливались в мотелях — чем хуже, тем лучше. Ели чёрт знает что. Дежурили по ночам. Потом ехали дальше, — мужчина задумывается. — Никакой логики, мама будто ловила сигнал — пора — и мы прыгали в тачку с вещами… — он показывает рукой, как машина уносится прочь и вдруг усмехается. — Похоже на приключение, да? Только весело не было.

Его взгляд становится ледяным, а губы — жёсткой полоской. Старик в ужасе сжимается в кресле. «Острый холодный гнев…» — отмечает сквозь внутренний страх психиатр. Будь они в полицейском участке, к гостю бы сразу шагнул офицер, что стоит позади наготове. К несчастью они не в комнате для допросов…

Но мужчина хлопает по колену ладонью и продолжает:

— Вот представьте: каждый день начеку в душной комнате в темноте… Постоянно закрытые жалюзи… — оглядывается. — Да уж, вы-то в курсе, о чём я… И вот в этой комнате я смотрю как по солнечной улице бегают дети пока мама делает свою тысячу приседаний, отжимается без конца, разбирает и чистит оружие, — гость машет руками, начинает загибать пальцы, но тут же о них забывает. — В комнате пахнет потом и оружейным маслом. Не с кем поговорить. Раньше хоть был дядя Боб, но его больше нет. А мама знай себе повторяет как мантру «На тебя вся надежда, мой мальчик. Я должна тебя уберечь!» — мужчина смотрит на психиатра, но будто бы видит сейчас не его. — Потом вылазка в банкомат, за продуктами, снова в мотель. Выходить больше нельзя. В одну из ночей подъём — едем дальше. А ты не можешь проснуться, не можешь собраться, ты на улице не был три дня, у тебя от жуткой еды изжога, а твоя собственная мать теперь только торопит…

Доктор Силберман внимает подростку, который виден сейчас в этом грузном мужчине. Тот не может остановиться:

— И самое в этом обидное — ни одна сука ни разу не попыталась убить нас по-настоящему. Кроме может охраны в мотелях, потому что мы не всегда оставляли оплату, — мужчина шмыгает носом и усмехается. — Как вы понимаете, так не могло продолжаться всю жизнь. Мы попались. И это при том, что никому до нас не было дела. Никому! А мы ведь спасли их! Спасли от конца света каждого, а ещё их детей и внуков! Судный день же не наступил! Но всем наплевать, всем вообще… — мужчина очерчивает рукой дугу в воздухе, словно обводя жестом невидимую аудиторию.

Старик следит за рукой гостя, будто ожидая увидеть зрителей, но в тёмной комнате никого кроме них двоих.

— В общем полиция нас не ловила. Но маму напряг на заправке какой-то мужик — нервы у нас к тому времени были уже на пределе, она в каждом видела киборга. В общем, она залепила ему по лицу, когда тот оказался поблизости, а потом повалила на землю. Я как в замедленной съёмке до сих пор это вижу. Она вскакивает с него и орёт мне «Бегиии!» — гость качает головой. — Мы уехали не заплатив, вырвали шланг из бензоколонки — он так и остался торчать в бензобаке — как в дурацком кино. А мужик оказался ни много ни мало местным шефом полиции. Вёз семью на пикник в выходной. Нас взяли облавой, перекрыли шоссе, и я минут сорок пять уговаривал маму сдаться и не стрелять в толпу копов… Они ведь убили бы…

Мужчина вновь берёт паузу, в глазах его стоят слёзы. Он несколько раз повторяет «Господи, как тяжело» и «Вы не представляете, чего это стоило».

— Она думала, что они, ну… не люди. А такие — как дядя Боб, или хуже того, как тот полицейский, которого вы тоже видели в Пескадеро, — последние слова он говорит с некоторым напором.

— Извини, сынок… Я уже человек старый, — осторожно говорит психиатр и украдкой глядит на гостя. — Я не ручаюсь за то, что видел…

Гость замолкает и сверлит старика взглядом. Потом говорит:

— Главное, что вы видели. Вы не верили маме, но своим-то глазам вы верите…

— Была ночь, и почти тридцать лет прошло!

— Но только вы поняли сразу, о чём я… И там было светлее, чем здесь, а вы бы и здесь не ошиблись, просочись он сквозь стальную решётку. Вспомните! Он остановился и медленно сделал шаг, будто бы перетёк сквозь железные прутья. И ни на секунду не свёл с меня глаз. Не моргнул даже. Помните?

Гость ждёт ответа. Но психиатр должен перехватить инициативу.

— Поэтому вы пришли ко мне? Потому что я… видел?

Мужчина не отвечает. И вдруг взрывается.

— Вы стараетесь мне не поверить? Вы думаете, вам показалось тогда? Выкинули этот маленький эпизод из жизни, и всё. Остались успешным психиатром с прекрасной карьерой, который всегда и во всём был прав, — гость приближается и уже кричит старику почти в ухо. — А Сара Коннор — психичка, которая чуть не убила вас в приступе бешенства. Только она не психичка, а моя мать!

Старик холодеет от липкого ужаса, съёживается в кресле. Дряхлое сердце колотится так, что почти выскакивает через глотку. Но психиатр внутри ещё держится, так что старик, сглотнув, спрашивает, даже ровным почти что голосом:

— Вы убьёте меня, мистер Коннор?

— Я может и должен бы — вы ведь держали мою мать взаперти. Пичкали её наркотиками, хотя она не говорила вам ничего кроме правды… Но, если честно, с ума вы что ли сошли, доктор Силберман? — гость перестаёт сдерживать удивление и с лёгкой улыбкой, будто говорит с неразумным мальчишкой, продолжает. — За кого вы меня принимаете? Я пришел с вами поговорить… И потом, если что, нам нужны будут люди. Все люди будут нужны. Вы же сами всё видели… И остались в живых. Не считая меня, вы последний.

Гость возвращается в кресло и продолжает как ни в чём не бывало:

— В общем, нас тогда загребли, и этот шеф полиции начал искать, что бы на маму такого повесить. Но запросы в окрестные управления шли слишком долго, синяки у него зажили, и через три месяца мы ему надоели, так что он выслал нас в США с запретом на возвращение в Мексику. Вы представляете? — уже будто старому другу рассказывает гость. — На самом деле запретили лишь маме, я-то был несовершеннолетним. Зато здесь в Калифорнии ей припомнили все прегрешения, и я угодил в интернат. В прежние времена я бы тут же сбежал, но теперь я больше уже не хотел… — он делает паузу. — Я ничего не хотел. Если бы в тот момент кто-то пришёл, чтобы меня наконец убить, я бы не сопротивлялся даже.

Гость замолкает. Слышно как на улице шумят дети. Он разводит руками и продолжает:

— А потом маму выпустили. По делам Кибердайн ничего не смогли доказать, записи с камер наблюдения куда-то исчезли. А по остальным обвинениям истекли сроки давности. Маме дали несколько сотен часов общественных работ, после которых она забрала меня. И я взял с нее слово, что мы больше не будем жить как в Мексике прежде — от мотеля к мотелю. Мы поселились в Лос-Анджелесе в пригороде, а потом поехали с ней в пустыню к торговцам оружием. С одним из них мама когда-то… не знаю, встречалась что ли. Мы прибились к ним, там была кое-какая работа. Но меня это больше не интересовало. Мне так надоело слушать, что я надежда всего человечества, и ничуть не меньше мне надоело играться с законом…

— Думаю, я могу понять, — перебивает психиатр. От неожиданности гость замолкает.

— Спасибо… — продолжает он, отдышавшись.

«Одышка ему не впервой, ” — думает Сильберман.

— В общем мы вроде как договорились с ней, что дальше всё будет иначе… Я начал присматривать за детьми — у них там был целый трейлерный парк, где они жили семьями. Они нас кормили какое-то время, — гость будто бы успокаивается, речь замедляется постепенно. — Я тогда много о жизни думал, и в общем… я конечно никогда не хотел, чтобы в прошлом у всех было такое будущее, как… могло бы случиться, если бы Судный день… Но… И я надеюсь, что оно не наступит… Всё ещё…

— Хотите сказать, что есть шанс? — спрашивает вдруг Питер Сильберман.

— Думаю… не уверен…

— Ваша мать называла дату.

— О да, вы помните… 29 августа 1997 года.

— Наверное. Почти тридцать лет назад, верно?

— Да, но ведь может быть новая дата! — гость вдруг оживляется. — Знаете, мы сделали так, чтобы ТОГО будущего не существовало. Оно и правда не наступило. То есть в чём-то вы может и правы, когда думаете, что ничего этого нет. Но тогда это будущее было самым что ни на есть настоящим — не абстрактное, не гипотетическое, мы будто ходили вокруг стадиона и рано или поздно должны были оказаться в этой войне, оно правда существовало! Но мы будто покинули стадион, и оно оказалось для нас ну как бы… в параллельной реальности. Предотвратили мы Судный день. Тот Судный день. И ради этого многие люди и дядя Боб пожертвовали своей жизнью. Но вдруг… если что-то случится опять, то… я не знаю.

— Что вы имеете в виду?

Гость думает, а потом говорит:

— Я… могу быть еще нужен людям.

Седые брови психиатра ползут вверх, но он сдерживает себя снова. Оба еще долго молчат. Сквозь шторы полутемную комнату прорезает луч света. Доносятся детские голоса. Жизнь снаружи идёт как ни в чем не бывало — неумолимо, безжалостно — будто ничто не может ее остановить.

* Duo satis est (лат.) — двух достаточно