. табачный дым заполнял воздух с особой нервозностью, уничтожая спокойный чистый кислород. казалось, рассекая воздух всё быстрее и быстрее, сигарета сгорала активнее, чем обычно. казалось , что все чувства, что исходили из сердца, распространялись по кровавым сосудам до кончиков пальцев и до самого бумажного цилиндра.
казалось, он так много хочет сказать. больше, чем сможет.

в поддержку с собой тетсуро захватил самых преданных друзей - кенму, в первую очередь, само собой, а тот уже, основываясь на логике « ну не я один же буду страдать », обманом затащил и яку.
тот не хотел.
но всё равно, сгорбившись, волок колонку и комбик.
— да куда ты, блять, так несешься?
— лучше не спрашивай, — заткнул яку кенма, — как ты думаешь, зачем парню, в возрасте полного осознания своих поступков, между прочим, — кодзуме, нахмурившись, косится на куроо, — тащить колонку и гитару под окна объекта своего обожания ночью?
мориске, без всякого удивления, вздыхает, по глазам понимая план действий "он начинает играть, и мы моментально съебываемся" кенмы.

эмоции и чувства с такой жестокостью распирали грудь тетсуро. протекали глубоко в сознание, не давая и шанса избежать попадания. он действительно так долго решался, так старался выдавить хотя бы слово, когда смотрел на него. в этой жизни всё было так просто, всё казалось таким незаслуживающим внимания, что резкая симпатия, выстрелившая стрелой в самое сердце заставила его, самого куроо тетсуро, великого соло-гитариста некомы, бегать за ним словно маленькая первогодка-девчонка.
а он ведь бегал. проходил, будто ненароком, мимо на улице, ходил на каждые концерты, подкалывал.

а на вопрос « да что тебе от меня надо? » заветное « всё потому, что ты мне нравишься » выдавить не смог. стоял и хлопал глазами.

поэтому сейчас он стоит вновь. не перед ним, а под его балконом. подключает гитарный провод в колонку, да попасть не может. пальцы трясутся, а сердце бешено стучит.
яку хлопает его по спине. « дерзай чувак, ты ведь всегда добивался всего, что хотел » . никогда он ничего не добивался. но тетсуро лишь улыбается и показывает большой палец вверх.
напомните ему, нахуя он задумал всё это?

— ещё не поздно пойти обратно домой, — говорит ему кенма, стоящий сзади вместе с мориске.
но куроо знает. застывшие в горле слова все равно будут раздирать его дальше.

arctic monkeys - fluorescent adolescent

первые аккорды. и губы куроо касаются микрофона, когда он начинает петь.
люди слышат, просыпаются, открывают окна, выходят на балконы, воодушевлённо снимают, как парень, чьи волосы сливаются с общей ночной темнотой поёт своё признание. это же ебать как захватывающе.

— and those dreams weren't as daft as they seem, — и даже он тоже выходит на балкон. и смотрит только на тетсуро. его волосы мило растрепаны после сна. он не сильно хмурится, — aren't as daft as they seem, my love, — куроо внимательно наблюдает. на этих словах уголки его губ вздрагивают вверх, — when you dream them up.

идут строчки с именем. тетсуро без стеснения меняет на его имя.
а потом завершающие аккорды. пот, стекающий по вискам прилипает к волосам, впитывается в кожу.
музыка затихает.

и голос в микрофон.
— ты действительно нравишься мне, ***.

. уже несколько месяцев он не занимался музыкой. не держал в руках бас гитару, не разучивал новые партии, не заставлял убирать весь хлам других музыкантов в клубной комнате, не развешивал рекламы новых конкурсов по всем билбордам и стенам в школе, в конце концов, почти не виделся с ним.
сначала хаджиме не почувствовал особой тоски по клубу и басу. просто после уроков он сразу же шёл домой, а не за инструментом, чтобы пойти потом на репетицию, просто он больше не стоял на различных сценах перед сотнями незнакомых зрителей, которые согревали воздух и душу громкими аплодисментами и улыбками, просто он больше не не спал ночами, из-за невыученных нот, когда узнавалось, что в этот раз с папкой на сцену нельзя. да и тогда ему особо ничего учить и не требовалось. он же, всё таки, басист. а сейчас он, казалось , совсем уж позабыл что такое ноты.

но потом. тоска проснулась в его сердце. тоска по незабываемым эмоциям после концерта, тоска по вечно быдлячему коллективу, что и нравилось ему больше всего, на самом деле. тоска по чаепитиям и вечным « НУ ЗАКАЖИТЕ КТО НИБУДЬ МЯЯЯСО » и постоянно-голодным матсуну и макки. в конце концов, тоска по нему.
конечно он видел всех в школе. но кусок , который оторвали от сердца, когда он наконец то понял, кто и что являлось его постоянным вдохновением - никак не пришивался от коротких взглядов и коротких разговоров.

иваизуми давно знал - первоначально он был влюблён в него, а потом уже в музыку. в его взгляды, улыбки, касания, мимику. в то, что его образ всегда преследовал его в голове, и справляться с трудными событиями становилось проще. раньше он был рядом и не только в виде копии в воспоминаниях.

а потом хаджиме обидел. и ушел.
отвратительно, он знает.

все эти мысли больше не могли терзать его душу. вся эта тоска больше не могла давить на сердце, все эти желания больше не могли взрывать весь разум. он хотел обратно. тянулся руками к заветному кабинету клуба, хотел просыпаться и каждый день тащить за спиной тяжёлую бас гитару. хотел идти после уроков не домой, а на репетицию. смеяться, злиться на всех и уплетать мясо. закрывать глаза, когда свет на сцене светит прямо в лицо, кланяться навстречу аплодисментам. стоять рядом с ним и знать, что он любит его с каждым днём всё больше.

звонок.

— хаджиме? — трубку взяли.
— привет, — невзначай отвечает иваизуми, будто не не звонил уже несколько месяцев. совесть гложит, что всё так резко и без объяснений, что они правда избегали друг друга, потому что иваизуми правда подумал, что не имеет права любить его. признается, сдерживаться было трудно, — я долго думал и принял решение. я возвращаюсь, — молчание в ответ. но трубку не сбрасывают, — а ещё я люблю тебя, — молчание продолжается, — хочу играть для тебя одного.

в ответ ещё долго молчат, добавляя шуршание и тяжелые вздохи перед тем, как наконец сказать « я сейчас приду » .

. по своей натуре, он на всех и всегда в этом мире смотрел с безразличием. даже если глаза и блистали от наступающих эмоций - уловить это можно было лишь приглядевшись в сами зрачки. он был недосягаем и закрыт. холод, заполонивший тело и душу, впитался так глубоко , что стал неотъемлемой частью его характера, добавляя к привычной серьёзности дополнительную серьёзность, что было, признаться честно, слегка невыносимо.
кенджиро был достаточно далёк от других музыкантов, но слишком привычен, чтобы не считаться родным. шираторизава, как музыкальный бэнд, сама по себе, славилась особой серьёзностью. как в её составляющей, так и в музыке.

но каким бы холодным не был ширабу, он всегда принимал всё близко к сердцу. его роль - скрипка, была ответственной, его партии были одними из самых сложных партий на весь коллектив, его движения всегда должны были быть отточены, а руки расслаблены. он требовал от себя полного погружения в струны, когда касался их смычком или пальцами - неважно, он просто чертовски любил производить музыку, ощущая рядом привычный бэнд и его .
его едкие фразочки, которые тот бессмысленно выбрасывал каждый раз, будто бы специально, чтобы сбить весь настрой; его громкий голос, возмущающийся и разрывающийся от разочарования при проигрыше; его внимательный взгляд, изучающий , в каком то смысле даже смущающий. и его невероятный тембр, который подхватывал микрофон, когда он убирал свой инструмент из рук. 
произведения, где у него есть строчки - редкие, но кенджиро предвкушает это каждый раз, каждый раз ловит себя на этом, смущается и стыдливо заставляет себя переставать думать и вспоминать о нём.

но каждый раз, стоя на сцене перед зрителями, не получается. не получается, в принципе, никогда.

его разгоряченное лицо, щеки и подбородок, заливающиеся потом и безумно-горящие глаза - ширабу думает об этом, проводя смычком по струнам , стоя недалеко. он смотрит только на него и сглатывает. прекрасен. как и всегда. и кенджиро знает. каким бы бесячим он не был, как бы он не отталкивал его от себя - их объединяло много вещей - восхваление скрипки, струны, хорошо натянутые, и его инструмент, настроенный по инструменту самого ширабу. они были так рядом, пока он делал вид, что они так далеко. пока он делал вид, что он именно этого и хочет.

его соло.

чувства былые, закопанные, затолканные так далеко, просыпаются вновь и вновь, как только уши слышат именно этот отрывок именно этой песни. ширабу проклинал ушиджиму, проклинал тендо, проклинал, блять, всех на свете.
он действительно поцеловал бы его прямо сейчас. действительно был готов променять скрипку на него; отказаться от всего на свете, лишь бы всегда слушать, как он играет. лишь бы он играл для него одного.

всё это бред.
особенно то, что после концерта, запыхавшийся и оставшийся последний в раздевалке, пока ребята дерутся за кофе перед автоматом, он пишет на его нотах кривое признание.
карандаш нашёлся только на половину сломанный, линии получаются толстые и неаккуратные.
перечеркивая ноты, надрывая бумагу, ширабу собственными руками выводит « ты нравишься мне больше, чем играть на скрипке » , подписываясь коротким « кенни » - ласкательным сокращением его имени.

а потом, оглядываясь, заталкивает эти ноты в его папку и в его рюкзак. и идёт разнимать кофеманов.

спасибо за прочтение! кейв, спасибо за коллаб!

ну да, блять. неповторимый. самое правильное слово для его описания. 
внутри все разрывает, стоит только услышать звуки фоно, которого касаются пальцы коуши. его стиль игры можно различить из тысячи и, самое смешное, дайчи искренне верит, что это каждый замечает, и он не озабоченный фанатик. ну уж нет. хештег соперникам-жопы-не-лижем. сугавара - кто угодно, но если неповторимый, то только неповторимо-бесячий. 

— и вот нравится же тебе говорить мне это из раза в раз, — савамура тяжело вздыхает, скрещивая руки на груди. он и у
утида сидят в концертном зале. каждый раз украдкой смотря на приятеля-одноклассника - видит восхищение в глазах. бесится само собой, — он неплох. но не неповторимый. слишком яркий эпитет, — дайчи хмурится, но внимания подсвечиваемой сцене не уделять все равно не может. 

хочется признать. действительно неповторимый. каждое движение, каждая нота - отточена, словно этот парень и фортепиано - одно целое. и это бесит больше всего. он не выглядит как тот, кто придает действительно большое значение делу музыки, просто ему повезло, что все из под пальцев получается так, как хочется. везение, хорошая генетика - вот, что главное, а техника, динамика, эмоции, чувства, особое настроение, которым наливаешься, слыша исполнение коуши - все это бред и самовнушение. слышали? опасная штука. 

— да, нравится, — кацу ( все тот же одноклассник ) усмехается, — ты же из раза в раз не можешь признать того, что прекрасно понимаешь, — смотрит на савамуру. и так пристально, будто стыдит, — почему ты вообще к нему так относишься? 

так, ну, слушай, чувак, это блядски скучная история. 
серьезно.

музыка - его жизнь, его отдушина, вещь, ради которой хочется вставать с кровати каждый день в каждом месяце в каждом году; хочется добиваться, наслаждаться, доверять ходам и скачущей мелодии в каждом произведение; хочется видеть свои чувства в разноцветных тактах, проживать свою жизнь, каждой клеточкой чувствуя натиск нот в венах. 
и он думал так всегда. родился вместе с музыкой, рос вместе с музыкой, никуда без наушников. 
одурманенный безумным увлечением, он занимался тем, чем хотел. 
музыкальный клуб - место, где дайчи мог жить, нередко оставался на ночёвки, приходил на каждой перемене. он тянулся к месту, откуда сочилась атмосфера ему родная и понятная. к месту его первой искренней любви.

савамура опробовал множество инструментов. был помладше - славился импульсивностью в выборах нового хобби. сначала он горел гитарной музыкой, потом инструментами духового оркестра ( пыльная труба до сих пор ждёт своего часа, завалявшись глубоко в недрах шкафа ), потом его внимание 24/7 занимала одна только скрипка ( травма на всю жизнь ), и, наконец, определившись, он и по сей день посвящает всего себя одному лишь фортепиано. 
выражать эмоции через игру, выносить все чувства на кончики пальцев - настолько въелось в жизнь, что даже музыкальные конкурсы внутри школы, на которых давали бумажные медали и шоколадку, как победный приз, стали тем, что могло серьезно задеть эго дайчи. все эти медали заслуженно висят на стенке над кроватью. а разноцветные фантики бережно вклеены в личный альбом памяти. 

его жизнь была размеренно-идеальной. рутина делала савамуру поистине счастливым. каждый день приходить в музыкальный клуб после нудных уроков — в его собственный райский уголочек — было событием, что он, словно пятилетний мальчик, который ждёт своего дня рождения, ждал с трепетом сердца. 

теперь история не будет такой скучной, ведь однажды савамуру дайчи - ученика средней школы - отправили на межшкольный музыкальный конкурс « проведать, как там все поживают », так сказать. это больше не было бессмысленным участием против собственных друзей пианистов из все того же музыкального клуба, где он видел их каждый день. это было чем то большим. чем то более ответственным и важным. чем то, где он мог проявить и показать себя.

он мог играть перед настоящими зрителями на настоящей сцене. он мог показать все свои чувства, все, что он ощущает каждый раз, как касается приятных гладких клавиш. любовь всей его жизни - музыка - действительно то, ради чего он живёт - сможет полюбить его в ответ, когда он почувствует лучи света на своем лице и вздохнет приятный запах дорогого рояля. 

все казалось так просто. 

но первым стал не савамура. не его знакомые из других школ, которых он искренне яростно поддерживал. стал он. сугавара коуши. человек, который моментально приковывал внимание, играл так, как никто другой никогда не играл. да он, блять, и не играл, он жил. проживал каждую эту ноту, чувствовал так, как будто бы это не реально-очень-дорогой-рояль, а его собственное сердце, что он держит в своих руках. 

дайчи закусило даже если бы это был не сугавара. он видел его впервые, и его глаза так увлеченно горели. никогда еще савамура не чувствовал того, что он чувствовал в тот момент. казалось, что этот парень стоял преградой между ним и любовью к фоно. казалось, что он отбирает любые шансы в этой жизни, эгоистично присваивая все заслуги своему имени. они были ещё в средней школе и дайчи верил, что играть так невозможно. 

а потом, дома, поставив на полку статуэтку жалкого третьего места, он попытался исполнить программу вновь. подумал, что прямо сейчас сделает все идеальнее, изобретет то, что будет способно сравниться с тем парнем блондином. и у него не получилось ничего. ни динамики, ни чувств, ни эмоций. ничего из того, что он вкладывал в игру на сцене. казалось, сугавара коуши действительно умеет высасывать таланты.

потом он подумал о нем. и фортепиано запело под пальцами савамуры. 

он помнил тот безумный взгляд, наполненный любовью, мерцающими звёздами, которые искрились с каждой нотой все больше. 

играл дальше. 

его поджатые губы, когда мелодия переходила в траур. намокшие глаза, эмоции, которые разрывали его сердце и которые было так хорошо видно невооруженным глазом. 

кульминация. 

его длинные пальцы и ровную спину, свободные движения, когда он чуть ли не прыгал на стуле. все выглядело так хорошо, будто он оттачивал когда и во сколько будет поворачивать голову и закрывать глаза. 

утихающая мелодия и конец на форте. 

эти глаза, пленящие, которые моргали в такт произведению. все это бред и выдумки. такое ведь невозможно? 

савамура тяжело дышал, опустив вольно пальцы так, что они создали диссонанс, режущий уши. 

поэтому сугавара и правда неповторимый. но дайчи не признает это. пока что не признает. 

продолжение следует. . .