— Вишь, не зря чюрмяков вчера накопали.

Я, ещё сонный, хихикнул. «Чурмяками» Дед называл червей, которых мы вчера старательно вскапывали с грядок, роясь в жирной земле. Бабушка ещё ругалась на нас, чумазых, и ворчала, что «небось всю моркву потоптали».

Дед много чего называл по-разному, не как все. Бабушку звал только «Лювкой», огород «кучками», моего отца – «алкашом неотёсанным».

За завтраком из двух яиц и одной помидорины Дед наставлял:

— Щас придём, только тихо себя веди. Рыба не твоя бабушка, шуму не терпит. Чурмяка на крючок насадил, закинул, и следи за поплавком. Бушь ныть – заставлю сомов из ила вручную вытащивать, усёк? А они, меж прочим, вот-такенные! – он развёл руки.

— А что они там делают?

— Спят. Разморило усатых. Жара щас, мало что клевать будет, но раз обещал…

Дед хекнул и подмигнул бабушке. Та закатила глаза – вот бы кто так по дому помогал! – но улыбнулась.

— Чтоб без полных вёдер мне не возвращались, ясно, добытчики? – пригрозила мне бабушка пальцем. – Хоть заморожу, хоть продам кому.

Я закивал. За окном проорал, надрываясь, Митька – наш петух – и Дед пошёл в сени, проверять удочки.

Уже спустя пятнадцать минут я шёл, созерцая из-под нахлобученной панамки пыльную дорогу. Снасти нёс на манер зонтика, на плече – и те быстро натёрли сквозь футболку. До речки было топать сначала на пригорок, затем через просёлочную дорогу, а следом в сторону шебуршащихся деревьев. Туда мне ходить одному запрещали, но друзей в переулке хватало и так. Я гостил у бабушки с дедушкой уже несколько месяцев – мама отправила, ещё до начала лета, – а потому успел со всеми перезнакомиться.

Тут было лучше. Я уже раньше приезжал на выходных – но так долго жил с бабушкой и Дедом впервые. Дед учил водить «Оку», усаживая на колени, показывал как рубить курам бошки, знакомил со смешными соседями. Домой возвращаться не хотелось. Дома пахло помойкой, и мама с папой были вечно шатающимися, мутными.

На полпути я устал. Потянул Деда за рукав широкой рубашки, заканючил:

— Долго ещё? Я пить хочу.

— На, – он протянул мне бутылку воды. — Ишь, рыбак! Скоро дойдём уже.

Среди деревьев оказалось прохладнее. Тень падала на реку, большую-большую, даже больше, чем бассейн, который я однажды видел в городе, ветки тянулись к воде, а Дед, разложив раскладной стульчик, мотал леску. Наконец, приготовив удочку, подал мне банку с червями.

— Бери. У них тенёк тут, клёв должен быть.

Я так и не понял, у кого тенёк – у рыбы или у «чурмяков». На всякий случай выбрал самого жилистого – тот вертелся в пальцах и гадил серым. Вздохнув, насадил его на крючок – червяк подрыгался уже не так весело и замер.

— Ну, закидываем, чего вола пинать, – Дед размахнулся, свистнул леской за моей спиной, забросил снасть в воду. Синий поплавок с жёлтым ободком «клюкнул» и застыл чуть поодаль от берега.

Я попробовал так же – и чуть не зацепил свою футболку. Тогда дед поставил свою удочку на рогатку, подхватил мою, показал, как нужно. Со второй попытки вышло – и мой, зелёный, как бабушкины грядки, поплавок, тоже нырнул в реку, чтоб следом выскочить наружу.

Сидели долго. Сидели скучно, нудно, душно. Пищали комары под ухом, поплавки совсем не двигались, тенёк рассеялся, и мне быстро надоела рыбалка. Я и представлял это занятие совсем иначе – что рыба выскакивает, а ты её сразу в вёдра. Ждать, пока клюнет, слишком утомляло.

Спустя полчаса я вытащил удочку. Червь на крючке совсем скукожился и стал похож на сморщенный заусенец. Дед хмыкнул:

— Вот тебе невтерпёж, солдат.

Я, стараясь доказать, что мне втерпёж, закинул удочку обратно – и уцепился за корягу, торчащую чуть поодаль от берега. Подёргал на себя, надеясь выцепить – но застрял ещё сильнее.

— Де-е-е-е… – начал я уже ныть. — Оно само-о-о…

— Полезай вытаскивать, тут неглубоко совсем, – ответил он. — Рыбак из тебя, конечно…

Я захныкал ещё сильнее. Лезть в мутную воду сейчас хотелось меньше всего. Мне не нравилась рыбалка, я боялся сомов, затаившихся в иле, а червяки больше не казались такими смешными, как вчера.

— Я не могу-у-у, я…

Дед рассердился, заворчал:

— Ну а кто, я полезу? Дим, давай. Туда-обратно, отцепишь и всё. Домой пойдём, ладно уж, не клюёт сегодня.

Я наотрез отказался плыть за застрявшей снастью – и тогда Дед, сняв штаны, зашёл в реку сам.

На небе как-то стемнело. Подул противный ветер. Дед долго копошился, залезая в воду всё дальше и дальше, а я одновременно сгорал со стыда и был рад, что мне не пришлось мочить ноги и шарить руками по склизкой коряге.

Наконец, уже стоящий по пояс, Дед развернулся.

— Ну и зацепил ты… – успел прокряхтеть.

А затем выпучил глаза, захлопал губами, словно попавшаяся рыба, и ушёл под воду.

Я закричал. Тут же над рекой вздыбилась рука, затем ещё одна – и они снова пропали. Дед барахтался рядом со мной, хрипел, булькал что-то, а я дрожал на месте, не в силах броситься ему на помощь, боясь этой реки, которая словно начала бурлить сильнее, злобнее.

— Ди… – расслышал я пузырящееся. Лицо Деда показалось из воды. — По…

И пропало навсегда.

Зашумело листвой наверху. По воде побежали круги, словно клевало. Один, второй, третий. Дождь. Дождь пошёл стеной, разогнав солнечный день, Дед больше не барахтался в воде недалеко от берега, а я стоял, ошарашенный.

Шлёпнулось совсем рядом. Затем ещё. Я поднял глаза – и увидел, как с неба в воду и на землю падает рыба. Мелкая, с ладонь, трепыхающаяся. Тогда я дрожащими руками начал собирать всех окуней и краснопёрок, всех карасей и лещей, совершенно не отличая их, и закидывать в ведро.

А рыбный дождь всё шёл и шёл.

Когда я, мокрый и продрогший, вернулся домой с полными вёдрами в руках, то молча поставил их перед бабушкой. Та начала спрашивать что случилось, где Дед, а я просто молчал, пока, наконец, не заплакал.

***

Потом Деда искали с водолазами и не нашли. Потом за мной приехали мама с папой несмотря на то, что отправляли меня к бабушке с Дедом очень надолго. Папа, небритый и желтоватый, совершенно не плакал, и я, до их приезда молчавший, сказал ему наконец, что он «неотёсанный алкаш»; мама охнула, а папа посмотрел на меня глазами мёртвой рыбы. Потом были поминки и осетинский пирог, от которого меня вырвало. Потом меня увезли с Длинного переулка обратно в городскую вонючую квартиру, и я старался не вспоминать о нём.

Про рыбный дождь мне, конечно, никто не поверил. И про то, что Деда утащили в воду затаившиеся илистые сомы, а самый большой из них притворился корягой. Я ведь потом возвращался на то место с мужиками с переулка – никакой коряги там не было. Рыбы тоже. Только плавающие у берега удочки да сваленный набок раскладной стульчик.

С того дня привычная жизнь канула поплавком на дно, да так и увязла в непроглядной тине, словно я что-то нахимичил с грузилами. Мама стала пить меньше, но папа теперь пил и за неё. Бабушка звонила нам домой, меня звали к домашнему телефону, я нехотя подносил к уху трубку – и слышал шипение и бульканье:

— Димуш-ш-шка, – пускали мне в ушную раковину грязные речные пузыри. — Димуш-ш-шка, когда приедеш-шь? Бабушка соск – буль! – чилась.

Я лепетал что-то бессвязное в ответ и возвращал телефон маме.

Приехать пришлось спустя несколько лет. Мне было четырнадцать, и отец, ворча, повёз нас за город.

— Ничё, ёп, с ней не сделается, – спорил он с мамой по дороге. — Подумаешь, давление подскочило. Сейчас вспышки на солнце, слышала? Бензин только попусту тратим. Лучше б бахнули за здоровье, да и…

Он говорил это и сжимал до белых костяшек руль с облезлым покрытием, похожим на недочищенную чешую. Мама кричала на него и плакала. Я старался не слушать их разговоры, включив в наушниках музыку, но всё равно слышал.

Бабушка напоминала камбалу. Толстая, придавленная, развалившаяся на кровати с кучей подушек. Лицо её белело, со лба сходил пот, мама суетилась рядом, пока отец гремел на кухне банками с соленьями и громко спрашивал про «дедовы запасы». Наконец, бабушка протянула ко мне руки, зашептала. Мама подтолкнула – обними, мол.

Поцелуй в щёку был противным. Словно комок чурмяков резко мазанул серым по щеке – и теперь на ней родимое пятно, грязное, чужое, которое не отмыть ни мылом, ни водой. Бабушка пахла потом и илом, хрипела что-то, спрашивала, а я сидел рядом и старался не думать ни о чём. Ни о рыбалке, ни о Деде, ни о детстве, окончившемся здесь же. Просто комкал ладонью край одеяла, пока мама наконец не отправила меня из комнаты.

Той же ночью бабушки не стало. Мама, просидевшая у неё до утра, плакала навзрыд. Отца я встретил в коридоре. Тот лениво прошёл в туалет, а возвращаясь, мазнул по мне мутным взглядом, спросил:

— Ну как? Отмучилась старая?

От него разило перегаром. Мне впервые захотелось ударить его – но тут же представилось, как кулак вязнет в его студёнистом теле, липком и противном. Тогда я вышел на улицу и долго вглядывался в знакомый пригорок. Спустя время вышла мама. Выудила пачку сигарет, закурила, дрожа. Из приоткрытого окна раздался отцовский храп.

Мама выдохнула и сказала:

– Да чтоб он сдох. Ненавижу.

И, затушив бычок подошвой, ушла в дом.

***

Мама умерла первой.

Нашёл я её в свои семнадцать, утром, когда зашёл на кухню. Она спала, облокотившись на стол, неестественно и криво; тогда я посмотрел на мокрый асфальт за окном, вдохнул запах рыбы с улицы – та тянулась и молчала громадным сомом, – и пошёл будить пьяного отца. Недавно мама говорила мне, что собирается развестись с ним, что мы вместе уедем в новый город, подальше от его осточертевшей неотёсанной хари и постоянных запоев, но теперь всё это потонуло и растворилось. Мы не успели. Она не успела.

Во мне больше не осталось ничего, кроме ила. Я начал искать в интернете всё, что связано с рыбным дождём – наткнулся только на статьи о явлении в Гондурасе и других городах, перешерстил кучу сайтов, боясь, что совсем не просыхающий отец отнесёт мой старенький ноут в ломбард, как много вещей до этого. Я перестал выходить из дома, с опаской посещал ванную – в журчании воды мне слышались голоса Деда, мамы и бабушки, что зовут меня в реку. Выдранные волосы мочалки топорщились, отсыревшие, напоминая сомьи усы. С ужасом я смотрел на тучи, ожидая, что по отливу за стеклом вот-вот зашлёпают, разлетаясь на кровавые ошмётки, мальки.

— Ты чё там ищешь, а, ёп? – подошёл ко мне бухой отец в один из вечеров. Напрягся, сощурился. – …рас. Вон оно… В-вон оно чё. Ты это… Из этих, да? А я думал, чё с тобой не так. Чё с вами всеми не…

В тот вечер я впервые его ударил. Посмотрел на свой кулак, на его горящее лицо, на плавающие зрачки. И ударил ещё раз.

Отец хрипел и лениво защищался от ударов, отползая, как червяк, в зал, а я бил и бил, не в силах остановиться. За маму и за бабушку, за Деда и за испоганенное детство. Что-то внутри меня хрипело, что отец не виноват в смерти Деда, что он ни разу не поднял на нас с матерью руку, что он просто мудак, а не тиран, но я едва слышал этот голос сквозь мутную речную пелену, залившую мой череп до краёв, и продолжал. Пузо отца, словно желе, дрыгалось, а он всё выл и полз, пока я уже пинал его вслед. Наконец, он кое-как поднялся, закрылся в своей комнате, начал орать оттуда – но я уже не слушал.

С того вечера он не трогал меня. Пил исключительно в своей комнате, врубал телевизор, громко храпел по ночам, выдувая пузыри. Во мне, наоборот, бурлило и вскипало, будто я совершил что-то, что требовалось сделать давно.

А потом, умываясь перед сном, я услышал.

Шумели за стенами трубы. Журчало шепчуще из крана. И решётка слива, похожая на решётку телефонной трубки из детства, наконец шамкающе выплюнула:

— Невтерпёж-ж-ж.

В голове булькнуло, и мысль ушла вниз, глубже. Тогда я сжал руки до крови, поцарапав ладони, и направился в отцовскую спальню.

Тот не успел ничего понять – я несколькими ударами вырубил его, с трудом взвалил исхудавшее тело на плечи и потащил вниз, к машине. На двор падали сумерки. Я с трудом закинул отца на заднее сиденье и помчал к Длинному переулку. По дороге плыл, словно по течению, зная, что на пути не будет никаких коряг, никаких водорослей, никакого песка и камней, ничего, что остановит меня сейчас.

Подъезд к реке я нашёл не с первого раза – пока плутал по просёлочным закоулкам, уже совсем стемнело. Отец на заднем пришёл в себя, потрогал разбитый нос, застонал.

— Почему ты такой? – спросил я тихо. — Всегда таким был.

— Ты чё… Ты… Э, я тя… Ди…

Я саданул по тормозам – и отец приложился лицом о сидушку. Вскрикнул. Тогда я вылез из машины, открыл пассажирскую дверь и, вытащив его, повёл к реке.

Ночью она напоминала космос. Бездонный и бесконечный. Я, подсвечивая фонариком путь, схватив отца за шкирку тащил его сквозь кусты к берегу. Тот пытался отбиваться, но шатался и только умолял о чём-то. Затем посмотрел на моё лицо, едва различимое в отблесках света, и заткнулся.

Место словно не изменилось. Будто темнота скрывала от меня раскладной стульчик, пару удочек, и фигуру Деда, застывшую в ожидании клёва. Я подтолкнул отца в спину, он поскользнулся и свалился на четвереньки, плюхнувшись в воду. Обернулся на меня, отполз, замычал. Тогда я направил на него свет, кивнул в сторону реки, прошептал, чтобы не спугнуть рыбу:

— Лезь.

И пошёл на него.

Отец фыркал и плескался, пытался выбраться из воды, но я наступил ему на ногу, затем пнул, подтолкнул. Наконец, отбросил фонарик в сторону берега, ухватил его, кричащего, за плечи, потащил глубже.

— Дима-а-а, не на… Я же не сделал ничё, я…

Я резко погрузил его под воду. Затем поднял обратно – тот кашлял и раздувался, словно мерзкая жаба.

— Ты ведь не любил нас никогда, – тихо говорил я, продолжая окунать отца. — Ни маму, ни бабушку, ни меня. Ни Деда. Всю жизнь только и бухал. Почему? Почему ты такой? Словно рыба гнилая?

Вместо ответа отец барахтался и захлёбывался.

— Почему? Скажи, почему? Я отдам тебя им – а они отдадут его. Вернут Деда. Вернут моё детство. Вместо тебя. Вместо тебя, слышишь?!

Он всё глотал воду и хрипел, силясь закричать.

А потом тело под моими руками перестало дёргаться.

Отец уплывал на глубину, сливаясь с местной тиной, становясь самой грязной, древней и кривой корягой, пока я дрожал, стоя по грудь в воде, и ждал. Завыл ветер, зашелестела листва, загромыхало вдали. Плеснулось рядом. Я попытался рассмотреть источник звука, но так ничего и не увидел.

Наконец, выдохнув, я полез на сушу. Уже выходя, обернулся – но река молчала.

Щёлкнуло мокрым по носу. Я поднял взгляд – сквозь листья пробивались, стуча, первые капли.

Громыхнуло уже ближе. Шёл дождь.

Самый обычный.

С каждым утром просыпаться становилось всё труднее; монотонно ныли колени, предчувствуя плохую погоду; пальцы, до этого склепавшие сотни оберегов и ни разу не подводившие, будто впитали в себя тонну влаги и дрожали; всё тело, весь организм работал как на автопилоте, то и дело подавая сигналы, что заряд его, как в старенькой «Нокии», скоро иссякнет.

— Дела-а, — протянул в один вечер Саруханов, уронив кружку с горячим чаем. Рука мелко подрагивала, словно желая открепиться от старого немощного тела, убежать в приоткрытую форточку. Саруханов с трудом унял дрожь и пошёл за метлой. — Да-а…

Врачей Саруханов не любил — в молодости здоровье не подводило, а идти в больницу сейчас смысла не было. Да и что ему скажут? «Старость, Пётр Васильевич, старость»? Саруханов и сам прекрасно понимал причины своей неуклюжести, возникающих болей и — иногда — провалов в памяти.

Нет, поход к врачу точно бы не помог.

В ход пошли отвары из ромашки. Затем — на основе полыни. Саруханов лишь плевался — при мерзком вкусе они не приносили никакого толку, а во рту лишь застаивалась горечь, которую он потом долго пытался сглотнуть. Когда отвары уже не лезли в глотку, решил греть поясницу поясом из овечьей шерсти. Стало чуть полегче, но кашель так никуда и не делся, а по вечерам так и вовсе появились головные боли, заставляющие Саруханова вертеться на кровати до поздней ночи, не дающие уснуть.

Перепробовав почти всё, что было у него в арсенале, и проснувшись в один день полностью разбитым (встать с кровати получилось лишь после полудня), Саруханов понял — пора. Раз старость так сильно вцепилась в него, словно чертополох (отвар из которого был редкостной дрянью), стоит принять неизбежное и встретить грядущее с честью.

Всю последующую неделю Саруханов обзванивал контакты из записной книжки — да, приболел, нет, средства не помогают, спасибо за участие, скорее всего продолжит дело кое-кто другой, да, как подготовлю, сообщу, нет, можете не беспокоиться — до тех пор, пока перед единственным целым глазом на посеревшем потолке не видел отчётливо цифры очередного номера. Звонки так утомили Саруханова, что впервые за долгое время заболело под повязкой — глазница пульсировала, неприятно отдавая ещё и в зубы.

К субботе боль стала сильнее, и Саруханов решил принять обезбол. Нужно было обзвонить ещё несколько страниц, а от мигрени путались, перекручиваясь в ноющий нерв, мысли. Дома обезбола не оказалось, идти до аптеки было далеко, а потому Саруханов тяжело вздохнул и пошёл к соседу.

Гриша Машков, совсем юный пацан девятнадцати лет, жил этажом выше — Саруханов, помнится, навещал его родителей, когда те были живы. Тогда ещё маленький Гриша прятался за папой, глядя снизу вверх на незнакомого седого дядю, бросающего сухие фразы и хрипло смеющегося в ответ на папины шутки.

Дверь Машков открыл не сразу — Саруханов придерживался за дверной косяк, так как от головной боли начала кружиться голова. Когда по ту сторону раздалось заспанное «Кто там?», а глазок заволокло чернотой, цепочка лязгнула, и старая дверь наконец открылась.

— А, дядь Петя. Простите, сразу не услышал, — зевнул заспанный Машков. — Вы что-то бледный, хорошо всё?

— Гриша, — почти прошептал Саруханов. — От головы есть что?

— От головы? — почесал Машков редкую щетину. — «Цитрамон» был. Щас найду. Вы заходите, дядь Петь, чё в проёме-то стоять. — И пошёл вглубь квартиры.

В квартире пахло затхлостью и пылью; тут и там были раскиданы вещи — какие-то с пятнами, какие-то просто так; на полу в коридоре Саруханов приметил пару жестяных банок из-под пива.

Он прошёл на кухню, сел на потрёпанную табуретку. Успел заметить, что в раковине полно грязной посуды.

— Вот! — наконец вошёл в комнату Машков, протягивая Саруханову наполовину пустой блистер. — Держите, дядь Петь. Вы это… простите, что у меня так грязно, я после смены на учёбу сразу, всё никак прибраться не успеваю, да и сил нет, — начал оправдываться он, усевшись на стул рядом.

— Да ничего, ничего… — пробурчал Саруханов, осматривая кухню в поисках воды. Глотать таблетку насухую не хотелось.

Машков проследил за его взглядом, достал откуда-то фильтр, выудил из шкафа чистую — насколько могла быть она чистой в этой квартире — кружку и налил воды. Протянул Саруханову. Тот улыбнулся благодарно и запил таблетку.

Может, сам себе внушил, но будто сразу стало получше.

— Ты как тут? — выдавил из себя, массируя лоб над повязкой. — Справляешься? С родителями беда, конечно, случилась, вот так вот бывает, живут люди, а потом бац — и всё.

— Да пойдёт, — уклончиво ответил Машков. Вспоминать о ДТП ему было неприятно. — Тяжело, правда, но жить можно. А вы как, дядь Петь?

— Хреново, Гриша, хреново, — решил не таить Саруханов. — Старость мучает. Чую, недолго осталось…

— Да бросьте, дядь Петь. Вы ещё вон молодой совсем, ещё бегать…

— Ты не перебивай, — шумно выдохнул Саруханов. — Договорить дай. Не буду я бегать уже. И прыгать, и на велосипеде кататься, и в казаки-разбойники, как в детстве с друзьями, тоже не поиграю. Да и не с кем уже — померли все. Я к чему это… Умирать мне скоро придётся, чую. Вот веришь, нет — с каждым днём всё гаже.

Машков слушал внимательно, кивал. Понимал — старику хотелось выговориться.

— Так вот, о чём я. Я смотрю, у тебя с финансами всё не шибко хорошо. А мне всё равно помирать скоро. И я что надумал — родственников у меня нет, схоронить некому, чай, горевать никто и не станет. А так умру — и всё, что знаю, с собой заберу. Негоже это. Я что предлагаю — давай ты меня схоронишь как подобается, а я тебе за это помогу. Не придётся грузчиком горбатиться, заживёшь на широкую ногу. Ну, что думаешь?

Машков молчал. С дядь Петей они раньше пересекались совсем нечасто — и пускай тот не был каким-то злым дедом, который звонил в полицию из-за громкой музыки по вечерам, но и тёплыми их отношения назвать можно было лишь с натяжкой. Да и что он ему может предложить? Многолетнюю мудрость?

— Да не бойся ты, не обману, — расценил его молчание Саруханов по-своему. — Никто ж тебя ко мне не приковывает. Значит, так — на неделе ко мне приходи, я тебе расскажу, что почём. Там и решишь уже — нужно ли тебе со мной возиться или дальше будешь тяжести таскать и в сраче жить. Идёт?

— И-идёт, — неуверенно ответил Машков. Последние слова дядь Петя произнёс с нажимом — словно брал на слабо.

— Ну и всё, — встал Саруханов с табуретки. — Ладно, пойду я. Дела не ждут. За таблетку спасибо. Я, если что, ещё зайду, хорошо?

— Хорошо, — кивнул Машков, а затем, задумавшись, протянул дядь Пете блистер. — Берите. У меня голова не болит, а вам щас нужнее.

Саруханов окинул его оценивающим взглядом, улыбнулся, но отказываться не стал. Сунул упаковку в карман трико и зашаркал к выходу.

Когда Машков закрыл за ним, в голове, как жестяные банки на полу коридора, начали одна за другой дребезжать навязчивые мысли. О какой помощи говорит дядь Петя? Почему решил выбрать именно его — из-за того, что нет своих детей? Может, втереться в доверие, чтобы дядь Петя вписал в завещание? А что — жил он в достатке, в большой квартире, в деньгах, насколько помнил Машков, тоже никогда не нуждался. Да и когда у Гришиного папы прогорел бизнес, а в их дверь по ночам стучались коллекторы, дядь Петя пришёл на помощь, бескорыстно заняв отцу крупную сумму, потом месяцами не напоминая о долге.

— В жопу, — прошептал сам себе Машков, мельком взглянув на часы. Скоро нужно было идти на смену, следовало бы поесть. — Попробую. Не понравится — не буду, чё бы это ни было. Один раз живём. — И зашагал на кухню.

***

Когда Саруханов встретил Машкова за дверью ранним утром, то не удивился — знал, что пацан согласится. Был в его глазах какой-то азарт, желание улучшить своё скудное положение — и Саруханов знал, что может дать ему эту возможность.

— Пришёл? Ну заходи, чего уж, — бросил он Машкову и пропустил внутрь.

Квартира у Саруханова была просторной, трёхкомнатной. Лакированный паркет, резная мебель — всё вокруг говорило Машкову о том, что дядя Петя в молодости либо «двигался с братками», либо был важной шишкой.

— За выслугу лет дали, — мимолётом буркнул Саруханов, проводя его по коридору. Словно прочёл мысли. — Ну и свои накопления были, чего уж. Ничего, щас тебя обучу — похлеще зарабатывать будешь.

Комнату Саруханова Машков бы мог описать лишь одним словом — «благородная». На стене висела медвежья шкура, у окна стоял крепкий стол из красного дерева и винтажное кресло, под потолком висели чьи-то рога.

Саруханов кивнул на кресло — садись, мол, — а сам пошёл на кухню заварить чай.

Машков садиться не спешил — решил изучить помещение. Увидел высокий застеклённый шкаф, за дверцами которого виднелись странные побрякушки. Подошёл рассмотреть поближе — оказалось, Саруханов был заядлым коллекционером амулетов. Причём, судя по всему, из костей животных — Машков точно определил чьи-то зубы и кусок позвоночника.

— Изучаешь? — отвлёк его голос. Машков дёрнулся, обернулся — в проёме стоял Саруханов с чашками. — Правильно, изучай. Как раз рассказывать буду.

— Дядь Петь… — неуверенно начал Машков, садясь в кресло. Из ниоткуда появилось ещё одно — Саруханов сел напротив. — Вы… Вы браконьер, что ли?

— Акстись! — то ли серьёзно, то ли шутливо отмахнулся Саруханов. — В жизни животинки не обидел! Связи просто есть. С егерями, лесничими. С браконьерами тоже. Ну и работа такая.

— Какая?

— Обереги делать, Гриша. О-бе-ре-ги, — произнёс он, выделяя каждый слог, и пристально взглянул на Машкова. Остался доволен тем, что тот даже не улыбнулся, и продолжил: — От хвори, от сглаза, от нечистых сил. Ты думаешь, раз у нас и интернеты-телевизоры, то народ меньше интересоваться защитой стал? Да как же!

Саруханов встал, прошёл к шкафу, открыл дверцу. Начал доставать оттуда обереги, показывая по одному.

— Вот этот — с когтями рыси, ценится у охотников. Этот — из костей бобра, этот из черепа куницы… — продолжал он демонстрировать разные куски зверей в виде амулетов удивлённому Машкову. — Есть и совсем редкие вещи — такие, как обожжённый свиной пятак. Тоже продал однажды. Такие вещи спасают от нечисти либо перенаправляют нечисть на недруга. Чаще всего подобные обереги долго не задерживаются — платят за них много, заговаривать нужно быстро и отдавать в кратчайшие сроки.

— Заговаривать? — перебил Машков. Он отчаянно пытался запомнить всё, но голова переполнялась новой информацией — обереги, нечисть, заговоры…

— Заговаривать. Я тебе объясню как. И в целом расскажу, где обереги брать, в каком виде отдавать покупателю, сколько за них требовать. Как хранить – тоже. Кладовка с формалином есть, всё в банках хранится, чинно, по стандартам. Как выучишься — будешь бизнесом заниматься вместо меня. Заказов хоть отбавляй, а в могиле они мне ни к чему. Ясно?

— Ясно, — воодушевлённо ответил Машков.

Пускай в обереги и их магические силы ему не верилось, а Саруханов казался стариком с возрастной придурью, получить готовый бизнес без вложений прельщало — приходилось лишь кивать, запоминая.

После того дня походы к Саруханову стали регулярными — под вечер они пили чай, обсуждали новости, и Машков постепенно вникал в бизнес старика. Порой Машкову казалось, что всё это выдумки и Саруханову просто одиноко на старости лет, вот он и выбрал его в качестве собеседника — но надутая, как брюхо медведя, записная книжка дяди Пети с телефонами поставщиков и клиентов да богатая обстановка квартиры напоминали, что всё взаправду.

— К выбору сырья для оберега нужно подходить с умом, — рассуждал в один вечер Саруханов, разложив на столе несколько оберегов. — Вот, например, кусок лосиной шкуры ни с чем не спутаешь. Мех твёрдый, прочный, но короткий совсем — важно взять именно его. Бывало и такое, что могут напутать и продать медвежий — тот шерстистее и совершенно для другого нужен. Могли как-то и намеренно обмануть — был у меня такой один знакомый, хотел мне брак сбагрить. У меня тогда влагалище волчицы срочно запросили в качестве оберега…

— Влагалище волчицы? — Машков аж поперхнулся чаем.

— Всё так. Знаешь, как выбрать настоящее влагалище волчицы и не купить собачье? Вульву, само собой, не “внутрянку”. Во-первых, никакого бугорка на меху — такое только у самцов. Во-вторых, шерсть вокруг мягче. В-третьих, можно иногда заметить аккуратный порез от ножа — когда шкуру снимают, заканчивают часто на влагалище, но стараются не повредить. Собаку кто ж так резать будет? Её на запчасти расчекрыжат, да и всё — одни обрубки. Ну вот он мне и собирался продать тогда собачье, а я понял, что не оно, и не взял — потом у другого охотника нашёл.

Спустя месяц Машков нашёл Саруханова лежащим без сознания посреди зала — как выяснилось, у того закружилась голова и он упал, ударившись ногами о стул. С того момента Саруханов совсем слёг. Машков посещал его всё чаще, уже забив на работу и пропуская учёбу: приносил и готовил еду, давал лекарства, помогал ходить в туалет.

По вечерам старик всё ещё рассказывал об оберегах — заговаривать можно не во всех церквях, а лишь в некоторых, где батюшка согласен за отдельную плату отмолить оберег, но бывают и обереги, которые нужно заговаривать у бабок-ведуний в дальних сёлах, ты когда поедешь к ним, то обязательно скажи, что от меня, они не будут задавать вопросов, ты внимательно слушай, оно же потом пригодится, а без заговорённых оберегов дел у тебя не сложится, и к чему тогда я передавал тебе все эти знания — и так до темноты, пока не засыпал тяжёлым, прерывистым сном.

Через пару недель боли под повязкой стали невыносимыми — Саруханов выл, сжав простыни, а Машков дрожащими руками вкалывал ему обезбол. Одним вечером взгляд старика вдруг стал чистым, и он, крепко схватив Машкова, произнёс:

— Как хоронить будешь — возьми чёрный куриный глаз из третьего ящика снизу, в мешочке, и в карман пиджака мне положи. Если позвонят и попросят влагалище волчицы-альбиноса — ни за что не продавай. Без него худо будет. Обычное продай — там не заметят. Усёк?

— У-усёк, — нервно ответил Машков, и Саруханов откинулся на подушку, часто дыша.

Той же ночью он скончался. Умер тихо — просто в один момент прикрыл глаз и перестал дышать.

Машков нашёл тело к утру — и, пощупав пульс, ещё несколько минут сидел молча рядом.

***

На похоронах Машков был единственным гостем; помня наказ, нашёл нужный мешочек, вложил в карман пиджака; дождался отпевания; бросил в могилу комок земли, взглянул на крест — и, расплатившись с могильщиками, ушёл.

Дома собрал вещи, перенёс в квартиру Саруханова — тот незадолго до смерти оставил её в наследство Машкову. В квартире было непривычно много места — а ещё, без дяди Пети, было очень тихо. Как если бы Машков оказался в глухом лесу в поисках оберега, где чаща настолько непроходимая, что не слышно ни звука.

— Надо будет купить телевизор, — пробормотал он сам себе.

Первый звонок на телефон Саруханова раздался к вечеру — Машков поколебался, но ответил.

— Пётр Васильевич, здравствуйте, я к вам за…

— Умер он, — решил не церемониться Машков. — Здравствуйте.

— Как умер?

— Сердце остановилось.

— А как же…

— Если вы по поводу оберегов — говорите. Он на меня оставил своё дело, всему обучил. Григорий. Приятно познакомиться.

— Ужас, конечно… — протянули по ту сторону. — А так и не скажешь, что больное сердце было у Петра Васильевича. Ладно, Григорий, оставим сантименты. Мне нужен лосиный язык. Само собой, заговорённый. Расценки те же?

— Сейчас, — Машков пролистал записную книжку Саруханова. Лосиный язык был вещью нечастой, но оплачивался сполна. — Да, всё верно, двадцать пять тысяч.

— Отлично. Тогда рассчитываю на вас. Связаться со мной можно будет по этому номеру. Детали встречи обсудим после появления у вас товара.

— Без проблем.

— Приятно иметь с вами дело, Григорий. До скорого. — И собеседник повесил трубку.

После разговора ухо пылало — будто лизнул лось своим шершавым языком. Тому, что собеседник не назвал своего имени, Машков даже не удивился — дядь Петя говорил, что его бизнес не терпит имён, и всё, что известно о клиентах, это номера телефонов в записной книжке.

Машков ещё раз полистал записи — и, вздохнув, набрал нужный номер.

Дядя Петя не обманул — после его смерти звонки полились как из рога изобилия. Покупатели просили как и простые обереги, часть которых уже имелась в наличии — человечек из куриных костей, высушенный куриный гребень, — так и редкие, которые приходилось доставать через браконьеров и егерей. Машков только и успевал записывать заказы да ездить в близлежащие сёла заговаривать самодельные вещицы — всевозможные амулеты скупались мигом.

Спустя месяц продаж изрядно уставший Машков, принявший очередной заказ на кусок шкуры рыси, решил смухлевать — слишком утомило постоянно ездить по городу и области, развозить посылки, встречаться с высушенными старухами и мшистыми попами. Возвращаясь домой под вечер, он увидел у мусорных баков дохлого кота — тот, судя по виду, умер совсем недавно, скорее всего съев какую-то отраву. Вороны ещё не потрепали тушку, а потому Машков, нервно оглянувшись по сторонам, подхватил трупик с асфальта и, закинув в рюкзак, заспешил домой.

Уже дома, в ванной, пару раз проблевавшись, Машков всё-таки решился — нашёл самое целое место на дохлом коте и как мог аккуратно срезал часть шкуры. Кот уже начинал вонять и таращился затухшими глазами, будто смотря с осуждением, — добыв нужный кусок, Машков поспешил запихнуть труп в пакет и ночью отнёс его обратно на мусорку.

Шкуру Машков промыл и обработал, местами подкрасил в нужный цвет, залакировал — и только после этого принял душ и лёг спать. Ночь была неспокойной — снился кот с порезанной шкурой и лицом бабки-ведуньи, к которой Машков ездил в последний раз; на глазу у кота почему-то была повязка, и он расхаживал по квартире, останавливаясь у шкафа с оберегами, а затем шёл в ванную и ложился под горячую воду.

Машков вскакивал несколько раз за ночь.

Сделка на удивление прошла хорошо — толстый мужик, покупавший оберег, не заметил подвоха и выплатил наличкой обговоренную сумму. Возвращался домой Машков со смешанными чувствами — с одной стороны, дядя Петя часто говорил, что в его деле репутация важнее всего и обманывать клиентов зазорно (разве что в исключительных случаях); с другой — Машков понимал, что очень сильно упростил себе очередной заказ, сэкономив время и деньги.

Для успокоения он подождал с неделю — но обманутый покупатель так и не позвонил ему с претензиями. В конце концов жажда выгоды победила — и теперь Машков стал мешать «честные» заказы с «халтурными». Где-то не утруждал себя заговорами и отдавал «пустые» обереги; где-то приобретал у егерей-браконьеров похожее сырьё, но дешевле; свиной пятак так и вовсе срезал с купленного в мясницкой лавке порося и обжёг самостоятельно — хотя по правилам свинья для оберега нужна была особенная, специально выращенная, купленная у одного из стариков, указанных в Сарухановской записной книжке.

В один вечер Машкову позвонили на его телефон — звонил неизвестный номер. Это было странно — обычно с клиентами он общался через телефон дяди Пети. Немного нервничая, Машков всё-таки поднял трубку.

— Григорий? — раздался сиплый голос.

— Слушаю.

— Мне ваш номер дал Пётр Васильевич. Он тогда ещё говорил, что от дел отойдёт, рекомендовал к вам обращаться. Заказ срочный и особенный.

— Говорите, — Машков занёс ручку над бумагой. Должно быть, очередное копыто горного козла или медвежья лапа. С таким не схалтурить.

— Влагалище волчицы-альбиноса. Нужно через пять дней. Плачу двойную ставку. Годится?

— Г-годится, — сглотнул Машков. — А вы…

— Жду звонка, — покупатель не дослушал и повесил трубку.

Машков прекрасно знал, где хранится нужный покупателю оберег, — но, помня о разговоре с дядей Петей, не собирался продавать его. Обойдётся обычным влагалищем волчицы, с клиента не убудет.

Следующие дни прошли в созвонах — как назло, все знакомые поставщики ссылались на то, что волчиц в округе давно нет, и достать не можем, но вот через месяц, когда сезон охоты начнётся, тогда звони, брат, ты же знаешь, я Петру Васильевичу как родному, но сейчас даже в запасах не осталось, ничего не не поделать, извини, — и с каждым неудачным звонком Машков сжимал телефон в руке всё сильнее и сильнее, борясь с желанием швырнуть его в стену.

Нужно было выдохнуть. А лучше — пойти проветриться.

Машков накинул ветровку и, проверив в кармане пачку сигарет, вышел из квартиры. Стоило что-то придумать — потерять заказ на такую огромную сумму было бы катастрофой.

На свежем воздухе стало чуть легче — петляя по дворам, Машков убеждал себя, что у кого-то точно осталось влагалище волчицы и ему точно перезвонят, да и нужно ещё раз прошерстить записную книжку, вдруг где остался номер, набрав который всё-таки получится добыть нужную вещь.

Ноги сами привели Машкова в гаражный кооператив — уже собираясь возвращаться, он вдруг услышал странные звуки за одним из гаражей. Заглянул из любопытства — их источником оказалась дряхлая скулящая собака. Увидев Машкова, она приветственно завиляла хвостом и пару раз слабо тявкнула.

В голове Машкова щёлкнуло.

— Сиди тут! Не уходи никуда! — зачем-то сказал он собаке и побежал в магазин.

Собака и впрямь не ушла — вернувшийся с палкой колбасы Машков оторвал кусок и бросил псине. Та, принюхавшись, съела подачку — и завиляла хвостом ещё активнее. Кидая по кусочку, Машков повёл собаку в сторону дома, молясь про себя, чтобы не испугалась и не убежала. Вопреки опасениям, та его не боялась и, прихрамывая, шла следом, поедая с земли колбасу.

Уже в подъезде Машков подтолкнул собаку — мол, идём ко мне, ещё покормлю, и она, позабыв о хромоте, резво побежала вверх по лестнице. На площадке между третьим и четвёртым начала лаять, но Машков прикрыл ей пасть рукой — и всё-таки завёл в квартиру.

Пока собака обнюхивала коридор, Машков разулся и прошёл на кухню. Выбрал из кухонного гарнитура небольшой топорик, нож, разложил на столе. Руки предательски дрожали.

Убивать решил не сразу — сначала стоило накормить, подождать, пока собака уснёт. Иначе та будет визжать, если не убить за один удар — соседи точно услышат, позвонят в полицию, и тогда…

Машков откинул дурные мысли из головы, открыл холодильник, достал запечатанный стейк. Разрезал упаковку, поманил собаку, положил мясо на тарелку и поставил на пол. Псина накинулась на еду, словно до этого не съела целую палку колбасы. Машков стоял рядом — наблюдал, трогая руками топорик.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, идя к шкафу в спальне. — Где же были… Вот! — выудил он из закромов одной из полок аптечку. Открыл — есть! Лежат, родненькие, ампулы со снотворным и шприцы. Остались после того, как колол их дяде Пете.

Машков отломал у ампулы носик, вставил шприц, втянул содержимое. Потом, секунду подумав, отломал носик у второй — вроде животным нужно больше.

Собака всё ещё уплетала еду, когда Машков подошёл сзади. Припав на колено, он замешкался, но почти сразу вогнал шприц в заднюю лапу, стараясь быстро вдавить снотворное.

Собака взвыла, дёрнулась — и с лаем накинулась на Машкова. Тот еле успел выставить вперёд руку — кисть почти сразу пронзила тупая, тягучая боль.

— Сука! — крикнул Машков и чуть не завалился назад. Собака вцепилась в ладонь, мотая головой по кругу, и не отпускала. — Сука! — Машков пнул псину, но та лишь ещё сильнее сомкнула челюсти, не прекращая рычать.

Понимая, что в глазах уже темнеет от боли, Машков из последних сил пошарил свободной рукой по столу — пальцы нащупали рукоять топорика. Он не глядя схватил и нанёс несколько ударов по голове собаки.

— Сука! Сука! Сука!

Брызнула кровь. Тупые бельма псины сначала разъехались в разные стороны, словно она пыталась найти еду сразу с двух сторон, а затем от удара один глаз и вовсе вытек. Машков бил, и бил, и бил — пока в трещине черепа, измазанной в крови и шерсти, не показалась вязкая жёлтая жижа. Собака уже давно перестала скулить, ещё раньше отпустила руку Машкова — теперь на месте её головы было сплошное месиво, как если бы один из покупателей захотел себе оберег из расплющенного арбуза.

— Мразь, — выдохнул Машков и осел на пол.

Укушенная рука ныла, из неглубоких дырок на кисти сочилась кровь вперемешку с чем-то белёсым. Нужно было обработать рану, перевязать и затем закончить с собакой.

Собравшись с силами, Машков наконец встал. Пошёл в ванную, промыл руку, затем вернулся в комнату. Хорошо, что далеко не убирал аптечку — зубами сорвал крышку с бутылька перекиси водорода, перевернул на укушенную кисть. Прикусил губу, чтобы не заорать.

Наконец, наложил на рану ватные диски и перевязал руку. Под слоем бинтов пульсировало. Пальцы сгибались не полностью — должно быть, шавка задела нерв. Ладно, потом. Всё потом.

Сейчас же — к делу.

Машков вернулся на кухню. Виновница торжества всё так же лежала, растопырив лапы, на паркете, воняя. Машков ещё раз взглянул на почти что размозжённую голову псины, посмотрел на осколки черепушки и кровавые подтёки на кухне.

— М-да-а-а. — Обойдя труп собаки, подхватил его и, стараясь не смотреть в сторону свисающих ошмётков, ещё недавно бывших головой, потащил тело в ванную. Там скинул дохлую собаку, посмотрел на неё ещё раз — будто впервые увидел — и пошёл на кухню за ножом.

Начать решил с брюха — резал аккуратно, стараясь не задеть нужную часть. Нож вошёл легко — будто чувствовал, что псина уже испустила дух. Когда на эмаль ванной вывалились связки кишок, Машков чуть не блеванул — от дохлой собаки нестерпимо смердело. Сдержав рвотный позыв, он брезгливо отодвинул внутренности в сторону — и начал срезать вульву. Нож, до этого легко вспоровший живот, теперь то и дело застревал, увязая в шерстистом теле. Машков, продолжая сдерживать рвоту и придерживая пальцами раненой руки труп, упорно вырезал нужную ему часть. Спустя пару минут получилось — кривой, оборванный обрубок, испачканный в крови и дерьме, лежал на ладони у Машкова.

Он посмотрел на изувеченное тело собаки, взглянул ещё раз на добытое влагалище — и улыбнулся.

Выносил остатки на мусорку Машков ночью, в нескольких чёрных пакетах. Для верности закинул мешки по разным бакам — благо в такое время на улице никого не встретилось. Остаток ночи надраивал кухню и ванную комнату — кровь оттиралась с трудом, но спустя несколько часов удалось привести квартиру в божеский вид.

Вырубился Машков под утро, уставший, перед этим заботливо промыв и положив собачье влагалище в банку с формалином. Рука продолжала нарывать, но было всё равно — хотелось лишь лечь и проспать несколько суток. Позабыв о собаке, об обереге из влагалища волчицы, о покупателе — обо всём на свете.

***

Врач, которого посетил Машков на следующий день, сделал укол, и заверил, что с рукой всё будет в порядке. Не теряя времени, он сразу после больницы поехал отдавать заказ.

Встретиться клиент позвал на территории заброшенной промзоны на окраине — Машков не сразу нашёл нужный вход среди бетонных махин оставленных заводов и почерневших углов уже нежилых бараков.

Найдя нужный, Машков встал рядом с выкорчеванной из земли лавочкой. Та напоминала недавно освежёванную собаку — торчали в разные стороны ножки-лапы, доски были разломаны, часть лавки была вырвана с мясом и торчала из ржавого остова. Машкова передёрнуло, и только затем он заметил, как словно из ниоткуда напротив оказался человек.

— Григорий? — раздался противный, хрипящий голос.

Машков вздрогнул от неожиданности и взглянул на собеседника. Лысый полноватый мужик с проредью волос на голове, в потрёпанной кожанке и в пластиковых очках смотрел на него и глупо улыбался. Зубы у мужика были жёлтыми.

— Здравствуйте, — выдавил из себя Машков.

— Поранились? — кивнул мужик на его перебинтованную руку, не прекращая глупо улыбаться.

— Порезался, когда готовил, — уклончиво ответил Машков. — Держите. — И, достав из кармана мешочек, протянул его клиенту.

Мужик вырвал товар из рук, развязал тесёмку, заглянул внутрь — и Машков увидел, как лицо его, лоснящееся и противное, залилось пунцом.

Стало неуютно.

— Вот оно, солнышко моё, лапочка моя, находочка… Вот она, красивая какая, ах какая небольшая, но такая прекрасная, вот… — бормотал мужик, продолжая рассматривать покупку.

Машков кашлянул — и тот, опомнившись, прекратил, поспешив спрятать покупку во внутренний карман кожанки. Оттуда же достал пузатый, как сытая перед убоем собака, конверт — и протянул.

— Держите. Спасибо за сотрудничество, — бросил и, пока Машков открывал конверт чтобы пересчитать сумму, уже успел куда-то смыться.

На удивление мужик не обманул — пятитысячные купюры лежали плотным строем и грели Машкову и сердце, и руки. Особенно покалеченную — всё было не зря.

Вечером, когда он принимал ванную, раздался звонок. Затем ещё один. Звонили долго и настойчиво — настолько, что Машков, чертыхаясь, вылез из тёплого лона и пошёл узнавать, кому понадобился оберег под ночь.

Пиликал его телефон — Машков уже знал, кто был по ту сторону. Подождав, пока звонок закончится, он, не дожидаясь следующего, добавил номер в чёрный список.

Мужик сам виноват — нужно было проверять товар перед покупкой.

Машков уже собирался вернуться в ванную, как телефон ожил вновь — на этот раз мужик набирал с другого номера.

— Самый хитрый, что ли? — усмехнулся Машков и, сбросив звонок, добавил в чёрный список и этот контакт. Затем, подумав, выключил телефон. Пускай хоть обзвонится.

После ванной резко захотелось спать. Настойчивые вызовы больше не досаждали, а потому Машков с удовольствием нырнул в постель — и почти сразу же отключился.

Проснулся он в темноте. Сначала не понял, из-за чего. Дошло спустя секунду — в глубине квартиры слышались перешёптывания.

Тело покрылось мурашками и одеревенело. Машков с трудом приподнялся на кровати, стараясь не шуметь, — звуки доносились с кухни. Забыл закрыть дверь? Воры? Мужик узнал, где он живёт, и пришёл за своим товаром?

Машков, крадучись, схватил со стола увесистую статуэтку из кости какого-то животного и, медленно ступая, покрался на кухню. Уже в коридоре решился — и щёлкнул выключателем. Свет озарил… ничего. Кухня была пуста.

Но шёпот никуда не пропал.

Машков сначала подумал, что ему померещилось — возможно, собака всё-таки была бешеной и теперь у него бред со слуховыми галлюцинациями. Но шёпот завораживал, звал к себе, и он, не в силах сопротивляться, стал искать его источник.

Шептали из слива в раковине.

Машков припал ухом к отверстию.

— Лапошкасонышкособачечкаволчичечка… — беспорядочно шелестели из канализации.

Тогда он решился — и, прислонившись к сливу, начал высматривать во тьме то, что шепчет.

Вопреки ожиданиям, в конце трубы было светло — Машков увидел вдалеке собаку. Кажется, та была на сносях — псина тяжело дышала, вывалив из пасти синий язык. Наконец она взвыла, шёпот усилился, словно обволокнув уши, — и тут же из её влагалища, разорвав дворнягу напополам, вылез мужик-покупатель. Он протёр линзы очков от крови, а затем пристально взглянул на Машкова.

Мужик больше не улыбался.

— Зачем же обманывать? Ай-яй-яй, Григорий, — пригрозил он пальцем и затем, словно схватившись за края Машковского обзора, пополз вверх по трубе, оставив мёртвую разродившуюся собаку там, внизу.

Машков заорал и упал навзничь. Из слива полилось бурое, булькнуло, но затем шёпот наконец стих.

В квартире раздался звонок.

Машков, дрожа, отыскал (он же был выключен!) телефон и, тяжело сглотнув, принял вызов.

— Ну что же вы, Григорий? — раздался хрипяще-гавкающий голос по ту сторону. Машков на секунду подумал, что с ним говорит та собака, которую он распотрошил. Болела рука под бинтами. — Я-то думал, что вы честный предприниматель, а вы, извиняюсь за каламбур, ссучились! Хах.

— Я… Простите, я не знал, я… — пролепетал Машков, но его перебили:

— Ну не нужно оправдываться, Григорий, в самом деле! Мы же взрослые люди. Вот и решим вопрос по-взрослому.

— Я вам отдам, можете приехать, я вот прямо…

— Ну нет, Григорий, — так дела не делаются, — усмехнулся мужик. — Я вам уже доверился — и куда меня это привело? Вот собака, которую вы на запчасти пустили, в отличие от вас была хотя бы верной. Собаки же — они все верные. А вы подло поступили, Григорий. Предали доверие потребителя. Но, так уж и быть, сойдёмся на небольшой неустойке.

— Н-неустойке?

— Именно! Записывайте: теперь, помимо волчьего влагалища, вы должны мне… Записываете?

— Я… Я з-запомню.

— Ну, смотрите сами. Итак, мне нужна россыпь детских зубов — само собой, свежих. Но постоянных, не молочных! Далее — чёрный куриный глаз, уверен, для вас, как для аса в своём деле, не составит труда достать его. А, ну и сердце.

— С-сердце?

— Сердце.

— Ч-человеческое?

— Нет, блин, собачье. Шарикова отыщите, — ехидно бросил мужик, а затем мерзко захихикал. — Конечно, человеческое! Но спешу вас обрадовать, Григорий, — подойдёт орган и умершего человека.

— Я… Я не…

— Не пытайтесь юлить, Григорий, — всё вы можете! На всё про всё даю вам три дня с момента звонка. И ещё. Сбежать не получится. Даже не пытайтесь. До скорого, Григорий. — И мужик бросил трубку.

Машков ещё с минуту смотрел на потухший телефон, пытаясь унять дрожь во всём теле. Три дня? На зубы, глаз, сердце? Где он достанет всё это за такой короткий срок?

Нужно было бежать. Плевать, что сказал мужик, — если быстро уехать в другой город, замести следы, взять несколько билетов, постоянно менять место…

Машков спешно кидал вещи в рюкзак, стараясь брать только необходимое. Денег хватит, должно хватить. Собравшись за несколько минут, он направился к выходу, но у двери встал в ступоре.

Вместо замочной скважины в неё было врезано влагалище. То самое, собачье, которое Машков собственноручно вырезал у дворняги. Влагалище приоткрылось, и оттуда показался иссиня-чёрный и влажный, как собачий нос, человеческий глаз.

— Но-но-но, Григорий! — раздалось от глаза знакомым голосом. — Никаких побегов, я же предупреждал. Я вас везде достану. Сумочку на место верните. — И глаз закатился обратно внутрь.

Машков опёрся на стену и, не в силах переварить увиденное, потерял сознание.

Очнулся утром — лучи солнца неприятно грели лицо, как если б горячим шершавым языком лизала собака. Машков окинул взглядом себя, дверь напротив — кроме валяющейся на полу сумки, ничего не напоминало о ночных событиях.

Привиделось?

Затрезвонил телефон, лежащий в кармане. Машков вынул его — и застонал.

— Да помню я! Помню! — закричал он. Вызов тут же прекратился — словно мужик по ту сторону услышал. Хотя, Машков был уверен, он и впрямь услышал.

С трудом Машков поднялся с пола. Рука болела, его самого лихорадило. Нужно поскорее выполнить поручения мужика, какими бы они ни были, — и прочь, прочь из города, прочь отсюда, начать новую жизнь на накопленные деньги, продать обе квартиры и больше никогда не вспоминать об этой работе.

Первым делом он проверил влагалище волчицы — то всё так же покоилось в мешочке в одном из ящиков шкафа. Отлично. Часть заказа уже есть. Что там дальше?

Машков не успел додумать — вновь раздался из кармана уже тошнотворный рингтон. На этот раз «помню» не сработало — мужик продолжал названивать. Помешкавшись, Машков ответил.

— Григорий, забыл сказать, — бодро заявил по ту сторону покупатель. — Влагалище волчицы — то самое, которое вы должны были мне продать, — нужно будет заговорить.

— Хорошо, я съезжу к знакомому батюш…

— Нет-нет-нет, Григорий. Нужно заговорить в конкретном месте и конкретными словами. Заговаривать будете у ведуньи, она недалеко от города живёт. Адрес скину в сообщении, нужные слова тоже — ей просто покажете, она сама всё сделает. Понятно?

— П-понятно.

— Вот и отлично! Как, кстати, продвигается сбор «продуктовой корзины»? — мужик усмехнулся. — Помните, заказ срочный.

— Я… Я всё сделаю, — уже равнодушно бросил Машков. — Только оставьте меня в покое.

— Мне нравится ваш настрой! Жду от вас хороших новостей, — радостно прохрипел мужик и закончил вызов.

***

Начать Машков решил со сложного — на заговор к бабке ещё съездить успеет, а вот достать детские зубы будет непросто. Сначала решил посёрфить интернет — помнил, что существует его тёмная сторона, где при наличии денег можно достать всё. Но почти сразу же столкнулся с проблемой — никаких сайтов с Даркнета он не знал, а время нещадно поджимало.

В конце концов Машков решился на неизбежное.

Вечером, когда уже начало темнеть, пришёл, петляя дворами, к ближайшей школе. Долго стоял неподалёку от ворот, смотрел на разбредающихся в разные стороны учеников. Наконец, заприметив одинокого школьника, решившего срезать через гаражи, двинулся следом.

Пацану на вид было лет двенадцать-тринадцать — тот ловко петлял по кирпичным коридорам кооператива в наушниках, не замечая преследования. Машков же, то нагоняя, то немного отдаляясь, пытался собраться с мыслями. За пазухой уже лежал молоток — нужно лишь приблизиться, загнать, желательно в тупик, словно он охотник на дичь, и тогда…

Резкий крик вырвал Машкова из мыслей. Кричали за поворотом — там, куда свернул школьник. Машков ускорился, подбежал к углу, аккуратно заглянул — какой-то хрыч, явно бухой, схватил пацана за шею и бил его свободной рукой.

— Развел-лись петухи, мля! Чё, гн-нида? А? Будешь ещё так х-ходить? А? — громко возмущался мужик, продолжая наносить удары уже рыдающему пацану. Тот упал на землю, и мужик уже начал пинать его. — А, с-сука?

— Отошёл от парня! — показался наконец Машков из-за угла. Демонстративно вытащил под свет одинокого фонаря молоток, покрутил в руке. Мужик хоть и пьяный, но должен понять, что с кулаками переть на него не выйдет. — Слышь? От пацана отошёл, говорю.

— Э-э! — мужик действительно сделал пару шагов назад и поднял руки в примирительном жесте. — Л-ладна, чё, ты не это давай. Не бу… Не бузи, короче! А чё он сам, а? Видал, как ходит?

Машков мельком окинул того взглядом — ко лбу пацана прилипла фиолетовая чёлка.

— Его дело. Сдрыснул отсюда, и чтоб я тебя тут больше не видел. Ну! — замахнулся Машков молотком. Мужик дёрнулся и, продолжая лепетать что-то неразборчивое, всё-таки начал отходить. Сначала спиной, но затем развернулся — и припустил в темноту.

— С-спас-сибо, — еле выговорил школьник, лежа на земле и оперевшись на изгвазданные в грязи руки.

Машков не ответил. Лишь подошёл к нему сзади, потянул за волосы и замахнулся молотком.

Раздался глухой, будто резко закрыли двустволку, хруст. Следом за ним — дикий, ревущий вой, как если бы Машков только что одним выстрелом поразил всё волчье семейство и теперь мать-волчица оплакивает своё потомство. Машков, дрогнув всем телом, ударил в лицо пацану ещё раз — и тот затих.

Осколки зубов (только бы подошли!) Машков собирал в темноте, ощупывая землю и отбрасывая в сторону мелкие камешки. Для надёжности аккуратно выбил молотком ещё несколько, стараясь сохранить их в целости. Школьник не реагировал — лежал на земле падалью.

Уже уходя, Машков подумал проверить пульс — но одёрнул руку. Не его дело.

Вышел из кооператива, предварительно попетляв меж почти одинаковых рядов гаражей — если за ним кто и следил, лучше замести следы. Молоток выкинул в ближайшую канаву.

Дома пересчитал добычу — зубов, если считать с кусками, оказалось семнадцать. Россыпь окровавленных осколков лежала на столе, поблескивая в свете лампы, похожая на прикорм для рыбы.

Должно хватить. Точно хватит.

С утра Машкова разбудил звонок.

— Часики тикают, Григорий! Дал бог навар, даст и товар, — вновь кашляюще рассмеялся мужик. — Надеюсь, вы успешно добываете мне всё необходимое? Времени осталось совсем немного.

— Всё будет, — отрешённо ответил Машков. — Только перестаньте мне названивать.

— Вот и славно. А насчёт звонков ничего не обещаю — моё дело как клиента — проверять качество выполнимой работы. Что ж, жду хороших вестей. — И телефон зашёлся гудками.

Утро после звонка не задалось. Машков долго собирался, медленно завтракал (в кусочках сыра мерещились зубы школьника, и пришлось силой заставить себя доесть), а потом опоздал на рейсовый автобус до Пригарино — следующий должен был приехать только через час.

Машков выкурил полдесятка сигарет, пару раз перепроверил, взял ли он с собой волчье влагалище и точно ли это влагалище волчицы-альбиноса, попытался прочесть текст заговора, который ему успел прислать покупатель (какая-то бессмыслица), сто раз пожалел о том, что не сдал на права и не обзавёлся собственной машиной, — и только тогда, на шестой сигарете, к остановке подкатил очередной автобус.

Спустя несколько часов тряски по колдобинам, во время которых Машков даже задремал и ему снилось, будто он заяц, а за ним бегут целой стаей волки, — автобус доехал до села.

Пригарино словно застряло на отшибе времени и теперь доживало свой век. Не слышно было чужих разговоров и мычания-кудахтания, не лаяли собаки, не сидели на грубо сбитых лавочках около деревянных калиток старики. Машков с раздражением проверил телефон — уже вечерело, и стоило поторопиться, если он хотел вернуться домой.

Дом бабки-ведуньи стоял в конце Расширенного переулка — сам переулок, несмотря на название, был совсем узеньким, и, судя по прямой, без выбоин, дороге, машины сюда не заезжали почти никогда. Машков подошёл к сгорбившемуся ветхому зданию, не огороженному забором и будто слившемуся с поросшими тут и там бурьянами, постоял на месте, затем неуверенно постучал. Подождал немного — и постучал ещё раз.

Наконец дверь приоткрылась — в зазоре показалось старческое лицо со складками выдубленной кожи.

— Хто? — угрожающе спросила старуха.

— Наталья Павловна? Мы не знакомы, я из города, мне заговор нужно сделать, срочно…

— Иди отсюдова. — Наталья Павловна поспешила закрыть дверь, но Машков успел вставить ботинок в щель, остановив.

— Денег дам. Много. Просто заговор, просто прочесть что нужно. Пожалуйста, — умоляюще взглянул он на старуху. Та посмотрела на него ещё немного — но всё-таки открыла.

— Заходи давай. Что на заговор — клади, сам посиди пока, — кивнула она на хромой стул.

Машков закивал, дрожащими руками достал из рюкзака заветный мешочек, протянул бабке. Разблокировал телефон, открыл сообщение от покупателя, дал следом. Та фыркнула, но телефон взяла и ушла в комнату.

Машков с опаской сел на шатающийся стул, осмотрелся. Под потолком висели коренья-кости, в доме было пыльно и затхло, словно в берлоге. Поёжившись, Машков решил встать и подождать снаружи, как из комнаты показалась старуха.

— Сюдова иди, — сухо бросила она и скрылась за дверью.

Машков послушно пошёл за ней.

В комнате, куда он попал, стоял массивный стол, на углах которого горели болезненно-жёлтые свечи. Бабка как раз жгла какую-то сухую траву над одной из свечей, сидя за столом, — Машков почувствовал терпкий хвойный аромат.

— Садися, — кивнула бабка на стул напротив. — Оберех свой бери. Достань, держи в руках и глаза закрой. Услышишь шо — глазёнки не открывай. Ясно всё?

— А… А в чём смысл заговора? — решил поинтересоваться Машков, прежде чем сесть. — Я в том плане, что уже на таком был, но всё без меня проходило… Слова, имею в виду. Что написано-то?

— Что там написано, тебе знать не надо. А если узнаешь — чай ничаво не поймёшь, — усмехнулась бабка, но затем добавила: — Про защиту там. От сил всяких. И про передачу товара. Садись уже.

Машков послушно уселся на стул, обхватил руками меховую вырезку, закрыл глаза. Бабка начала шептать что-то, сначала тихо, затем вкрадчивей, протяжнее, как зажжённая динамитная шашка. Смысл слов всё так же не был понятен — больше походило на смесь собачье-коровьего рычания-мычания. В какой-то момент Машков почувствовал, как на щёки пахнуло жаром — будто огромные волки стоят по обе стороны, тяжело дыша на него, и выжидают момента, чтобы вгрызться в глотку.

Машков лишь сильнее перехватил оберег.

Спустя ещё несколько минут жар прошёл. За ним перестала шипеть бабка.

— Открывай глазёнки свои, — пробурчали по ту сторону стола.

Комната не изменилась. Лишь полностью сгорели, закоптившись, свечи — теперь на их месте виднелись куцые огарки, похожие на чёрные глаза. Машков дрогнул, но поднялся и, шатаясь, побрёл на выход.

Рассчитавшись с Натальей Павловной, он наконец вывалился на свежий воздух. Село встретило тишиной — не стрекотали сверчки в высокой траве, не горели огни в соседних домах, не шелестела листва на ветру.

На небе одна за другой, как свечки на старухином столе, зажигались звёзды.

— С-сука, — прошептал Машков. — Сколько я тут пробыл?

В последний автобус он забежал запыхавшись — несмотря на затянувшийся заговор, всё-таки успел. Машков дрожал всем телом — держался за поручень, пока садился. Горели не только щёки. Он пощупал свой лоб — похоже, температура.

Как добрался до дома, не запомнил. Свалился на кровать прямо в одежде, с трудом добравшись до спальни.

Всю ночь Машкову снилась Наталья Павловна с глазами-огарками, стоящая над мертвецки-тихим селом и поедающая звёзды.

Она продолжала шипеть.

***

Очнулся Машков, когда солнце уже было в зените. Застонал — тело нещадно ломило, словно всю ночь бродил по лесу в поисках дичи. Машков попытался встать — и сблевал на пол. Лицо горело.

— Сука… — протянул он бессильно и, откинувшись на спину, провалился в липкую дрёму.

Разбудил его вновь звонок. Машков взглянул на цифры на экране — и резко подскочил с кровати. За окном теплилось мушкой на целике горизонта закатное солнце.

Сегодня последний день.

Машков принял вызов, прижал телефон к горячему уху.

— Григорий, — вкрадчиво поприветствовали по ту сторону. — Время на исходе. Вы добыли необходимое?

— Я… Я… — Машков судорожно вспоминал, что нужно покупателю. Мозг взрывался дробью и давал осечки. Зубы есть, влагалище есть, осталось… Сердце. И глаз куриный. Чёрный.

Машкова осенило.

— Приезжайте через два часа на Ивановское кладбище, — коротко выплюнул он в трубку. — Всё будет. — И, не дождавшись ответа, сбросил.

Когда Машков добрался до кладбища, небо уже заволокли сумерки. Он пару раз прошёлся вдоль забора, посмотрел, есть ли кто на территории, подёргал резные ворота, закованные замком. Было тихо. Машков оглянулся — нет ли ненужных глаз — и перекинул заранее купленную в хозмаге лопату через забор. За ней полетел рюкзак с оберегами. Следом, с трудом подпрыгнув и подтянувшись, Машков перелез сам.

Могилу Саруханова он нашёл быстро — помнил место с похорон. Дядь Петя будто укоризненно глядел на него, дрожащего и лихорадочного, с чёрно-белой фотографии на кресте. Машков не удержался — и плюнул в снимок.

— Всё из-за тебя, с-сволочь, — пробурчал. — Жил же себе спокойно.

В конце концов, уняв дрожащие руки, воткнул лопату в землю — и начал копать.

Земля была рыхлой и влажной, но Машков всё равно быстро выдохся. Грязными, уже покрытыми мозолями от непривычной работы руками он достал телефон — время поджимало, скоро придёт покупатель. Машков выругался и ускорился.

Наконец под очередным пластом земли показалась знакомая бордовая крышка. Машков раскопал гроб, насколько позволяла земля, вечно ссыпающаяся по стенкам могилы, — и, перехватив лопату поудобнее, ударил.

Лопата звякнула и отскочила в сторону. Машков ударил ещё раз — и услышал заветный треск. Уже в остервенении, проделав дыру, он отбросил лопату и начал отрывать куски крышки руками — лёгкое дерево ломалось, обнажая тело Саруханова.

Дядя Петя словно не изменился с момента их последнего разговора. Та же седина, тот же бледный вид, та же повязка на глазу. О том, что он труп, напоминали лишь строгий костюм да размякшее тело. Машков, поморщившись, ощупал нагрудный карман покойника — и, выудив оттуда мешочек с чёрным глазом, отложил его в сторону. Затем, взяв лопату, с силой ударил по грудной клетке.

Противно чавкнуло. Машков занёс дрожащими руками лопату ещё раз — и обрушил на грудь дяди Пети. Под рубашкой разлилось гнилостно-чёрным. Машков бил дальше, расширяя себе пространство, ломая старческие сухие рёбра, пытаясь добраться до сердца.

Оно показалось не сразу — Машков сначала не заметил потемневший жухлый кусок, запрятанный в подрёберных сводах, как самый священный оберег. Машков отбросил лопату в сторону, упал на колени — и схватился за нужный орган, намереваясь оторвать его и закончить с заказом раз и навсегда.

— Какой вы молодец, Григорий, — раздался над могилой знакомый голос. Машков дёрнулся, обернулся — а затем руки пронзила боль.

Он замычал, глянул на свои кисти — те утопали в теле Саруханова, зажатые обломанными рёбрами, как капканом. Машков дёрнул раз, другой — труп не хотел отпускать его. Сердце всё ещё было у Машкова в руках, но он просто был не в силах их вытащить.

В могилу сверху упали обереги — Машков вспомнил, что оставил рюкзак с ними наверху. Когда сверху вразнобой, будто звёзды с неба, свалилась россыпь детских зубов, раздался шёпот.

А затем Машкова начало всасывать.

Руки горели огнём, сердце, зажатое в них, будто раскалилось и притягивало Машкова к себе. Он, едва не теряя сознание от боли, наблюдал, как в тело Саруханова уже погрузились локти.

Зубы, лежащие на дне могилы, внезапно взмыли в воздух — и залетели Машкову в глотку. Тот закашлялся, попытался выплюнуть, но лишь громко срыгнул, пытаясь ухватить крупицы воздуха. Следом за зубами вниз по горлу проскользил склизкий куриный глаз. Машков хотел сблевануть — не вышло. Последним было влагалище — воспарив на пару секунд, оно резко залепило Машкову рот.

Он замычал в агонии — а мёртвый Саруханов продолжал поглощать его.

Наверху шептали, лаяли, рычали. Машков в ужасе понял — что-то пошевелилось. Пошевелилось что-то внутри него.

Горло раздирало, как при сильной ангине, — кто-то царапал изнутри, стараясь пробраться выше, наверх, пока Машков, агонизирующий, выл на манер волчицы, изредка подёргиваясь.

А затем из влагалища, залепившего ему рот, показался чужой палец. За ним ещё один. Машков скосил правый глаз (левый не подчинялся) вниз, в беззвучном ужасе наблюдая за происходящим, пока нечто раздирало его изнутри. Когда из влагалища показалась целая ладонь, Машков взвыл в последний раз.

Следом за первой ладонью вылезла вторая — и, ухватившись за лицо Машкова с обеих сторон, чужие руки начали тянуть. Рвались уголки рта, трещали связки — а нечто продолжало раздвигать челюсть, пробираясь наружу.

Наконец лицо Машкова разорвалось от начала шеи до носа — и из него, весь в крови и ошмётках, выбрался кривой детский силуэт. Грязный голый десятилетний ребёнок безразлично взглянул на обезображенное тело, из которого только что вылез, — и, цепляясь за землю, полез наверх.

Покупатель подал ребёнку руку, помог взобраться. Потрепал по кучерявой липкой голове, снял с себя плащ, закутал.

— Мы скучали, Пётр, — промурлыкал довольно. — С возвращением. — И протянул ему повязку.

— Заказы уже есть? — закрывая повязкой иссиня-чёрный глаз, поинтересовался вновь юный Саруханов.

— Для вас — всегда найдутся, — заверил покупатель. — Рад плодотворному сотрудничеству, — оскалился.

— И я. Всё прошло как нужно?

— Всё как вы задумывали. Григорий даже оказался смелее, чем я думал. А теперь — прошу, давайте я посвящу вас в нужные мне товары.

И, подняв Саруханова на руки, понёс с кладбища прочь.

– Вроде, Колей звали. С нами тусил?

– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

– Да приснился может? Ты когда в последний раз…

– Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть…

– Может и да… Но знаешь, как будто в реале был. Видел его и…

– Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

– Сечёшь же, и не такое привидится. Электросны, да и…

– Сорок один, сорок два… Вытаскивай!

– Он не откинулся?

– Пятьдесят! Вытаскивай его, говорю!

***

С Немцем Макс пересёкся через общих знакомых. Зависли на одной хате, познакомились, курили на кухне под пьяные выкрики из зала. Немец (называли его так за берцы и лысину) с умным видом вещал что-то про изменение сознания и грани реальности, полупьяно втирал о том, что человечество не может создать такой стимулятор, который подтолкнёт к познанию глубин разума на все сто процентов, уверял что бог всё-таки существует – просто мы не в силах представить его, осознать его, охватить своим крошечным мозгом.

Макс, обычно не любивший подобные философские рассуждения, неожиданно для себя проникся. Хотелось ненадолго впасть в это дурманящее беспамятство, пропахнувшее дешёвой водкой и сигаретами; забыть о том, что совсем недавно от инсульта умер отец, а мать, свихнувшаяся, теперь орёт по ночам и ссыт под себя; не думать о Свете, которая ушла к другому, заявив, что Макс “нищий неудачник”.

Хотелось задышать. Задышать сигаретным дымом, спёртым воздухом на чьей-то квартире, прохладной июньской ночью, чем угодно – лишь бы не возвращаться в привычную реальность хотя бы ещё немного.

– А самое клёвое… – Немец затянулся, выдохнул, завис, наблюдая за кольцами, рассеивающимися под потолком.

– Что?

– А?

– Что самое клёвое? – Макс еле держал нить разговора. Перед глазами плыло, лицо Немца смазало, но нужно было ухватиться за последнюю фразу, не дать себе потерять себя, растворившись.

– А. Самоё клёвое – для эйфории, для полного потока сознания, раздвижения мыслезора… Нет такого слова, вроде. Короче, ты понял. Для того, чтобы почувствовать всё, познать всё, пропустить всё через каждую клеточку, каждую фибру в своём теле – для всего этого нахрен не нужна ни алкашка, ни наркота. Всё уже заложено в нас. Наш мозг, наши нейронные связи… Мы и есть наркотик. Мы просто не понимаем, как раскрывать наши возможности до конца. Точнее, они не понимают. Я понимаю.

– И… – Макс на секунду застыл, словно муха в липкой ленте – настолько вязкими были слова Немца. – И как же?

Немец не ответил. Вместо этого усмехнулся, достал откуда-то полупустую бутылку водки, налил себе и Максу, пододвинул рюмку.

– А тебе сильно надо? – спросил, выпив. Вся его лёгкость и веселье куда-то улетучились. Теперь он смотрел серьёзно, оценивая.

– С-сильно, – выдавил Макс и залпом выпил. – Ух, с-с…

– Хорошо, – Немец улыбнулся. – Добавь меня в телеге, я напишу тебе, как у нас будет сходка. Там всё и расскажу. Но смотри – если не уверен, не иди. Там всё серьёзно. Вернёшься другим человеком.

– Я готов! – чуть не вскрикнул Макс. – Что угодно, только…

– Да всё-всё. Иди лучше найди куда прилечь, развезло тебя.

Макс послушно поднялся из-за стола, пошатываясь. Уже было направился в зал, но в дверях обернулся.

– А о чём… О чём речь-то по итогу?

– Электросны, – донеслось расплывчатое от Немца. – Электросны.

***

Автобус привёз Макса куда-то на окраину. Он ещё раз достал телефон, проверил адрес – всё верно, остановка “Текстильный комбинат”. Заброшенный завод виднелся напротив, зияя провалами окон словно пустыми ячейками таблеточного блистера.

Макса передёрнуло от ассоциации – матери приходилось запихивать в рот таблетки чуть ли не с боем, а улучшений так и не было.

Стараясь не смотреть в сторону завода, Макс открыл карты и пошёл в нужном направлении.

Навигатор вёл в какую-то глушь. По пути встретилась только старуха, тянущая за собой баул на тележке со сбитым колёсиком, подпрыгивающим на кочках, да и только. Макс ещё раз посмотрел, туда ли он идёт, но курсор маршрута неустанно указывал вперёд, в неизвестность, прочь от городской среды с её бетонными стенами.

Нужное место показалось издалека – за поворотом после очередной рощи Макс увидел простирающееся вдаль поле с россыпью опор ЛЭП, понатыканных тут и там словно использованные иглы.

У одной из таких виднелась группа людей. Макс присмотрелся, разглядел бледное лицо Немца и зашагал быстрее.

Встретили его прохладно. Двое парней – один в очках, второй в короткой шапке – махнули руками в знак приветствия, но не сказали ни слова. Другие, чьи лица Макс забыл сразу, как отвёл глаза, словно вовсе его не заметили. Немец лишь кивнул, быстро проверил что-то в телефоне и только тогда заговорил.

– Все собрались? Можем начинать. Макс, ты пока посмотри, что мы делаем, потом твоя очередь. Если что – не бойся, мы не в первый раз тут, ничего незаконного не делаем. Все же тут по своей воле? – оглянулся на собравшихся.

Гул от проводов высоко над ними прервался нестройными “да” и “ага”.

– Ну вот. Тоха, давай, ты первый. Ромыч, засекай.

Собравшиеся сразу закопошились. Тоха подошёл к ЛЭП, повернулся к ней спиной, начал приседать, заведя руки за голову. Ромыч достал из кармана телефон, открыл секундомер, кивнул.

Внутри Макса словно что-то оборвалось. Было в этих заученных движениях нечто пугающее, ритмичное в своей неправильности.

Тоха уже шумно дышал, когда Макс различил, что Немец тихо считает приседания.

– Девятнадцать, двадцать. Давай, – скомандовал он, тоже подойдя к опоре.

Тоха послушно встал, шумно выдохнул, прислонился к ЛЭП спиной. Немец тут же грубо схватил его, всунул кулаки под рёбра, начал давить. Глаза у Тохи помутнели, на лице застыла глупая полуулыбка – и тот сполз вниз, спиной по ржавому железу. Немец заботливо поддержал его, чтоб тот не упал мешком, пощупал шею, кивнул в сторону.

– Раз, два, три, четыре… – донеслось со стороны Ромыча.

– Страшно? – усмехнулся Немец, глядя на Макса. – А я предупреждал, только если сильно нужно. Ничё, нормально с ним всё.

– А… – Макс не знал, что спросить. – А почему так? Спиной к ЛЭП? Током не ударит?

– …девять, десять, одиннадцать…

– Заземление есть же, не ссы. А так – потому что ток. Я не знаю, как это до конца работает, но, типа, внутренний стимулятор. Тут вон какая тема, – Немец отошёл чуть подальше, достал из кармана нашатырь, потряс в руке. – Ток – он же, по сути, тыкает наши…

– …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

– …нейроны. Как иголками. У меня брат в Карелии служил погранцом. Рассказывал, у них там вдоль границы провода под напряжением. И прикинь, лоси приходили, лизали эти провода, кайфовали. Лоси! А мы чем хуже? Только…

– …тридцать один, тридцать два, тридцать три…

– …мы, конечно, не такой массы, и от тока окочуриться можно. Тут на помощь и приходит “собачий кайф” – ты отключаешься, с током напрямую не взаимодействуешь, но он проникает в твоё сознание, ты чувствуешь его, понимаешь? А дальше – электросны. Тохе щас снятся. Эйфория.

– …сорок четыре, сорок пять…

– Заговорился. Вытаскивать пора, – схаркнул Немец в сторону, и, откупорив пузырёк с нашатырём, присел над Тохой. Подвёл к носу – тот с шумным вздохом открыл глаза. – Добро пожаловать обратно, – гоготнул.

Тоха тем временем лежал на земле, опершись на локти.

И Макс впервые видел человека настолько счастливым.

***

– Готов? – переспросил ещё раз Немец. Макс был не готов – но отступать было поздно.

Вниз-вверх, вниз-вверх, вниз-вверх.

С непривычки лёгкие горели огнём, по спине заструился пот, стало не хватать воздуха. Когда Немец кивнул, Макс выдохнул, прислонился спиной. В теле тут же грубо увязли чужие кулаки – но всё это стало неважным. Вокруг потемнело, лица смазались, небо оказалось под ногами, слева, справа – и Макс улетел.

В окружившем его вокруг небе, то тёмном, то светлом, слышался гул проводов, чувствовались покалывания пальцев. Макс осмотрелся – лось с головой его матери лизал наэлектризованный провод с налипшими таблетками и смешно фыркал.

Буйство красок взялось из ниоткуда, завертело его, разодрало на части – мягко, с любовью – а затем собрало обратно; Макс видел своё детство, поездки на рыбалку с отцом, большую пожарную машину, тихий час в детском саду; видел первую драку, первый поцелуй, первый секс; он проносился между свадьбой со Светой, нет, с девушками в сотни раз лучше Светы, между огромной квартирой и счастливой матерью вместе с живым отцом; Макс чувствовал сразу всё и сразу ничего; Макс внезапно осознал, что вот она,

эйфория.

Та самая.

Он хотел разглядеть ещё – но тут же его грубо выкинуло из морока, как рыбу на песок.

Над ним склонился Немец. Потрепал его за щеку.

– Живой?

И тогда Макс пожалел, что он действительно живой.

***

На собраниях “Собачьего кайфа” Макс стал постоянным гостем. После электроснов обычный мир казался лишённым красок, выблеванным активированным углём; там же, в сознании под мерный гул проводов, Макс жил свою настоящую жизнь.

Состав никогда не был постоянным – разные люди то приходили, то уходили, и только Немец всегда был во главе. В один из дней, после очередного электросна, он посмотрел на Макса серьёзно:

– Тебя больше не пущу.

Затряслись руки. По телу пробежала крупная дрожь. В сердце защемило.

– П-почему? Я же…

– Перебор, Макс. Подсел ты на это крепко. Это же так, разбавить жизнь – но не заменить её.

Хотелось напрыгнуть на Немца с кулаками, начистить ему лицо, разодрать щёки и выдавить глаза.

Макс не подсел! Да и Немец сам говорил, что всё безопасно!

– Мера нужна, брат, – Немец закурил. На фоне кто-то отсчитывал очередной электросон. – Ты ведь уже видел его?

Макс тут же понял, о ком речь.

Он появился в третьем…? В четвёртом электросне. Тёмная точка на фоне буйства красок, неземной радости, полноценного умиротворения. И далёкий-предалёкий крик, будто подпевающий гулу проводов.

Макс не всматривался, кто это или что это. Не хотел всматриваться.

Но в пятом электросне он появился ближе.

– По глазам вижу, видел!

– К-кто это? – Макс зашептал. Немец передал кому-то пузырёк с нашатырём – очередной электросноходец должен был проснуться.

– Бог. Его много. И он не хочет, чтобы мы находились там. Ты увидишь его рты. Ты увидишь его руки. И, если подсядешь полностью, увидишь его. Так что завязывай. Раз в месяц – окей, но не так часто. Увижу тебя на следующем сборе – изобью.

И, затоптав бычок в землю, Немец отошёл к группе.

***

Макса ломало. Закипала кровь, выворачивались внутренности, горел мозг. Глаза лезли из орбит, ногти скребли по одеялу, пока он мучился в попытках успокоиться.

Не думать об электроснах, не думать об электроснах, не думать…

Сообщения Немец игнорил. Когда Макс написал их слишком много – сказал не появляться совсем и закинул в чёрный список.

Тварь.

К месту Макс добрался в сумерках, дрожащий и дёрганый. В кармане стукался о ключи бутылёк со снотворным – стащил из аптечки у матери. Ничего, перетерпит. Ему сейчас нужнее.

Пускай никто не вдавит его в ЛЭП, можно ведь просто уснуть, облокотившись, так ведь?

Провода потрескивали и мычали, словно ожидая. Макс уселся на траву спиной к опоре, закинулся горстью таблеток, запил водой из бутылки, поморщился.

Теперь оставалось только ждать.

Сон всё не приходил. Макс поёжился. Оглядел стремительно темнеющее небо, кусты вокруг себя.

Пока из одного не показалась рука.

Жёлтая, измазанная в земле, она шарилась по траве, словно желая что-то найти, ухватиться. Макс замер, хотел подняться, но понял, что под ним уже ничего.

Электросон вновь ударил красками – но на этот раз они были глубже, мазки стали грубее, и события лучшей жизни промелькнули очень быстро.

Из кустов, теперь зависших в ничём, показалась ещё одна рука. А затем ещё одна. Пальцы их переплетались друг с другом, перескакивали с одной на другую, а на небе, вместе со звёздами, проявлялись один за другим чужие рты.

И они кричали.

Макс заорал – истошно, с надрывом, пока не понял, что из ЛЭП тоже выросли руки, и держат его, а рты полнятся на маслянистой земле, что идёт волнами, и теперь подвывают ему в такт, а из этих ртов появляются новые руки, пытающиеся найти его. Макс дёрнулся – и почувствовал, как что-то ухватило его за ладонь. Повернул голову – из тьмы, поглотившей всё вокруг, появился рот, вместо языка у которого торчала рука, а из неё ещё один рот, и так до немыслимой бесконечности, в которой какой-то изо ртов жрал его, Макса, кисть.

Он потянул на себя – и та с лёгкостью оторвалась от тела, словно ждала подобного.

А рты облизнулись. И захохотали.

Макс очнулся от холода. Стылая земля отдавала в спину. Он попытался приподняться – и с непривычки упал. Поднял правую руку к лицу – и обомлел.

Вместо кисти на ней была культя.

***

Реальность плыла и смешивалась в красках. Мать и немногочисленные друзья говорили, что Макс сошёл с ума, что все его конечности на месте – но он знал, он видел, что их нет. Опираясь на костыли, он в очередной раз шёл к ЛЭП, в надежде на мимолётную, но эйфорию. В прошлый раз Бог забрал ногу, потом вторую руку – а Макс не мог остановиться.

Он зубами откупорил снотворное, запрокинул голову, глотая таблетки – ничего, на ещё один электросон точно хватит! Только бы почувствовать ещё раз, только бы…

Максу снился Бог. Его тысячи ртов, его миллионы рук, его громкий электрохохот и протяжный крик, проносящийся сквозь провода. А потом самый широкий из ртов открылся – и поглотил Макса в себя полностью.

Он летел в чрево Бога, окрашенное в несуществующие цвета и показывающее ему несуществующую жизнь, и смеялся. Смеялся и плакал.

***

– Считай.

– Раз, два, три…

– Слышь, – окликнул какой-то парень в очках.

– Ау? – Немец повернулся.

– Ты помнишь, с нами один чел тусил? Я не помню, вроде Максом звали. Ощущение, будто не было его, но не отпускает. Приснился, может. Зашуганный был такой, и типа…

– …девять, десять, одиннадцать…

Немец потёр подбородок, задумавшись.

– Не-а. Походу, реально приснился. Максов никаких точно не помню.

– Блин, наверное да. Просто знал как будто когда-то. Ладно, забей.

– …двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

– Ты только смотри, не подсаживайся. Мера нужна.

– Ага.

Немец на секунду почувствовал дежавю, но не придал этому значения. В конце-концов, не первый и не последний их сбор – люди вечно меняются, все хотят попробовать на вкус эйфорию.

А какой-то там Макс… Нет, такого точно не было.

– …сорок один, сорок два, сорок три…

И, достав из кармана нашатырь, Немец пошёл будить очередного электросноходца.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 20:00:26 №191345867

анончики, а что вы думаете о такой фигуре, как Сталин? был кровавым тираном или поднял страну с колен ч̶т̶о̶б̶ ̶с̶о̶с̶а̶т̶ь̶ ̶б̶ы̶л̶о̶ ̶у̶д̶о̶б̶н̶е̶е̶ ̶л̶у̶л̶? дискасс

Аноним 07/10/15 Пят 20:00:54 №191345871

Съеби в политач с такими вопросами. Щаз опять развоняетесь в треде на всю борду, нахуй надо

Пропущено 32 поста, 7 с картинками.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 20:01:19 №191345878

ХРАМ КУРИНОЙ ЛАПЫ СТАРТУЕТ ТУТ!

Этот тред - храм Лапы. Нет никакого официального храма, любой тред с Лапой в ОП-пике и кратким описанием и есть храм. Ты можешь в любом храме попросить у Лапы денег, и она даст. Вдруг ты можешь попросить что угодно - попробуй, мало ли получится? Ты можешь поделиться с Лапой тем, что тебя гнетёт, и она уберёт твои печали. Нужно только просить.

Просите, Аноны, и Лапа даст вам то, что вы просите! Никто не уйдёт обделённым! Никто не уйдёт обиженным! Просите, и вам будет дано! Каждому!

Правил всего несколько, и они очень простые.

1. Лапа даёт денег каждому, кто её попросит.

2. Если ты прочёл о Лапе, но проигнорировал её, оскорбил, Лапа проклинает тебя нищетой, а твои деньги уходят к тем, кто просит у Лапы.

3. Любой тред с этими правилами и оп-пиком является Храмом Лапы.

ЛАПА, ДАЙ ЖЕ МНЕ ДЕНЕГ !

Аноним 07/10/15 Пят 20:01:19 №191345890

Лапа, дай денег!

Аноним 07/10/15 Пят 20:01:19 №191345893

ЛАПА ДАЙ МНЕ ДЕНЕГ!

Аноним 07/10/15 Пят 20:01:19 №191345896

Лапа, дай здоровья бате пожалуйста

Пропущено 84 поста, 19 с картинками.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 20:03:40 №191345899

Фаптред классический! Трапам сагу, исключительно классика. Шебмы (кроме дарков) в комменты. Бампаем понравившееся.

Аноним 07/10/15 Пят 20:04:31 №191345904

Нет трапов? SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE SAGE

Аноним 07/10/15 Пят 20:04:56 №191345907

Угомонись нахуй, чушка

Пропущен 51 пост, 34 с картинками.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня уныло проскроллил страницу вниз, но ничего интересного на борде не нашлось. В треде о Сталине разгорался утомляющий срач — спорили сторонники коммунизма и его противники, попутно отбиваясь от троллей.

Хотелось ворваться с вопросом «как работают суды при анкапе?», но настроение было на нуле. Ни ржачных паст, ни бугуртов, ни нормальных тянок…

А впрочем…

Кликнув очередной раз мышкой, Лёня приподнял бровь. Шмыгнул носом, вспоминая, заперта ли дверь. Мать с отцом чем-то гремели на кухне, Юльку встречать только через час…

Оглянулся на дверь. Подошёл и проверил — заперта. Ну, раз он один в комнате, можно и вернуться к треду.

На серо-рыжем экране открылась сочная мультяшная динозавриха. В последнее время Лёня слегка пресытился обычными женщинами и стал, гася стыд, посматривать порномульты и комиксы. Часто по диснеевским мотивам. Иногда и пиксаровским, но 2D почему-то доставляло больше.

В голове вспыхнул старый мем: «Правило интернета №34 (rule34): если нечто существует, значит, о нём уже есть порно. Если порно ещё нет, значит, его сейчас рисуют».

Бирюзовая в зелёную крапинку ящерица призывно поднимала хвост, стоя к Лёньке спиной на коленях, и косилась, полуобернувшись, накрашенным глазом. Неуловимо она напоминала дракониху из «Шрека», разве что расцветка другая, да и фигура. Но взгляд — тот же блудный томный блеск…

Уже через минуту Лёня открыл поиск в режиме инкогнито и одной рукой начал набирать «динозавры р34»

— Лёлик, ты про Юльку не забыл? — вместе со стуком в дверь раздался голос матери.

Лёня подскочил на стуле, пальцы дрогнули.

— Не забыл, мам! Через полчаса одеваюсь, встречу.

Мать утопала обратно, Лёлик глянул на экран. И нахмурился, увидев проскользнувшую опечатку: «динозавры Р4р3»

— Рарз… — протянул задумчиво Лёня, вспоминая. — Динозавр раз… р-рарз…

«Рарзик».

Имя из детства. Забытый дракончик из какого-то… мультика? Или Юлькина игрушка?

Напряжение ушло из паха куда-то под затылок. Странная тревога свербила внутри от попыток вспомнить загадочного монстрика. Лёня подтянул спортивки, свернул браузер и заходил по комнате, барабаня пальцами по бёдрам.

— Рарзик-Рарзик, где ты был… нет, не то. Он ещё рычал почему-то постоянно. Р-р-рыком стр-рашен… Так, ща-ща-ща, точно.

Серый динозавр, пухлый, с крупными треугольными зубами, улыбкой до самых глаз. То с лопатой, то с пилой… Откуда же он, что за передача…

— …то-то, то-то, страшен рёвом… — почти вспомнил Лёня. — …что-то там грохочет громом. Скороговорки!

Точно. Юлькины скороговорки.

«Рарзик зверским страшен рёвом,
Рык его грохочет громом.»

Редкие строчки рождались в разуме искрами — и сразу же развеивались. А умный гугл тем временем исправил опечатки и выдал Лёне мозаику заблюренных картинок. Лёня усмехнулся, задвинул поглубже в подкорку стишки про рычащих динозавров, отключил безопасный поиск и минут на пятнадцать выпал из жизни.

…Скомкав салфетки, сунул в карман, отдышался, глянул на часы — как раз оставалось время перекусить, одеться и идти на станцию.

Глотая бутерброды с колбасой под чай с бергамотом на кухне, Лёня пытался выудить из памяти побольше строчек и созвучий. И вроде проступали в мозгу какие-то кадры, теперь уже прояснилось: карточки. Не мультик и не игрушка. Карточки это были.

— Чего встал-то? — усмехнулась мама, заливая яблоки тестом. — Ворон не считай, Лёлик, ну! Полчаса до электрички, а ты б хоть штаны переодел.

Лёня вмял остатки бутерброда в рот, залил начавшим горчить чаем и засобирался. Мать уже успела поставить в духовку шарлотку — к их возвращению та должна будет испечься и чуть подостыть.

Носки-джинсы-ключи-свитер, в прихожей подхватить мусорный пакет, во дворе выбросить и — шлёпать по опавшей листве до станции. Сестра училась на последнем курсе универа, моталась домой на выходные, родители всё время просили её встречать. Как бы Лёлик ни отпирался, говоря, что из него телохранитель как из дерьма пуля, предки оставались непреклонны.

— На парочки реже нападают, — объяснял отец. — Одного поймаешь, второй убежит, срисует — наутро полиция на пороге. Маньяки риск не любят, так что марш на станцию.

— И спину прямее держи, а то сидишь весь день как креветка, — беззлобно посмеивалась мама вслед.

Так что Лёня ходил на станцию по пятницам и неизменно топал вместе с сестрой домой. Говорить им было особо не о чем. Пока он сёрфил Толкач и играл в CS, она ковырялась в томах по клинической психологии и психиатрии. Иногда Лёлик пытался её разговорить, даже нарочно провоцировал. Спрашивал, водили ли их на практике к извращенцам и маньякам, швырялся ли в неё какой-нибудь псих кончой, как в «Молчании ягнят». Юлька смотрела сверху вниз, как всегда, а один раз процедила что-то вроде:

— Да в психушках одни алкаши, ничего интересного. Таких как ты сразу на зону отправляют, чтоб блатных обслуживать.

Лёня тогда даже дёрнулся и спрашивать больше не стал. Всю дорогу думал: забыл почистить историю в браузере? Или что-то увидела? Или салфетка выпала из кармана? Не, салфетка ерунда, он ей мог сопли вытирать… Наверное, всё-таки историю не удалил.

Уточнять, что сестра имеет в виду, естественно, не хотелось.

…Репродуктор над станцией что-то гнусаво пробубнил, хрипя и прерываясь. Электричка подъехала к платформе, и скоро Лёлик высмотрел среди жидкой толпы знакомое сиреневое пальто и помахал. Сестра в ответ кивнула ему. Через минуту они стояли лицом к лицу.

— Привет. — Он по-цыплячьи дёрнул локтями, не вынимая рук из карманов парки. — Как доехала?

— Да ничего. Поспала немного.

Юля пожала плечами, почти копируя жест брата. Со стороны это походило на рефлекторный порыв обняться, погашенный в зародыше. Лёня не помнил, когда они обнимались — разве что если поздравляли друг друга с днём рождения.

К тому, что сестре неинтересны его школьные увлечения, проблемы и мечты, Лёня относился философски: у неё диплом на носу, потом работать, жених на горизонте. Шесть лет — большая разница, что ей до школяра с аниме-плакатами и миниатюрами космодесантников. Но всё-таки иногда не хватало разговора по душам и участливого взгляда.

— Слушай, Юль, — бросил он по дороге. — Ты помнишь, у тебя в детстве что-то типа карточек было? Там ещё какой-то динозавр был странный.

— Карточки?.. — Сестра обернулась, в глазах её мелькнуло удивление, а потом она задумалась. — А, этого… Логопеда дурацкого. Помню. А что?

— Почему дурацкого?

— Да я два года эти скороговорки дебильные учила, ни чер-р-рта не помогло. Пока родители не отправили к хирургу уздечку подрезать. Чего ты ржёшь?

— Кх… Да так, — отмахнулся Лёлик. — А что там за динозавр-то поехавший был? Помнишь, он всё время ещё рычал…

— Р-р-рыком звер-рским? — Сестра фыркнула, впервые за последние несколько лет посмотрев на Лёню не искоса и не снисходительно. — Да, скор-роговорки там были конченные вообще. Стр-ранные, мягко говоря.

Она засмеялась, периодически сбиваясь на нарочитое рычание. Лёня, совсем растерявшись, спросил:

— У тебя эти карточки остались? Мне сегодня в голову торкнуло, там что-то про страшный гром было… Я ж мелкий был, не помню даже. Только ощущение какой-то крипоты, будто я в детстве этого динозавра боялся.

Вместо ответа Юля расхохоталась, сложившись пополам. Сняла зубами перчатку, вытирая выступившие слёзы, которые всё равно тут же высушивал холодный и сухой октябрьский ветер. Сказала:

— Ага, боялся. Я тебе эти скороговорки на ночь бормотала, чтоб ты заснул. А там этот динозавр… Чёрт, как же его…

— Рарзик? — несмело выронил Лёня, ещё не уверенный, что вспомнил правильно.

— Точно! Рарзик! Тьфу, пр-ропасть. Он же идиотский был, я не знаю, откуда Виктор Как-то-тамович эту методичку выкопал, но там скороговорки были одна криповее другой. Ты про корову помнишь?

— Неа.

— Как же там было… Рарзик страшен своим рёвом… он сырую… Не, не так. Он в овраге жрёт корову! Точно!

— Ебануться.

— Не выр-ражайся, — фыркнула сестра. — Так что да, я тебе на ночь эту дрянь читала, и ты аж плакал.

— Так боялся?

— До уср-р-рачки.

***

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:17:05 №191347112

Сап, анончезы. Я тут недавно вспомнил крипотень из детства — скороговорки про стрёмного встратого динозавра с именем Рарзик. Хочу побольше инфы узнать — мб помнит кто? Сестра говорит что в детстве к логопеду ходила и он ей карточки с этим страхоёбиком показывал. Инет ниче не выдаёт. Может кто ещё к логопеду ходил? Помогите найти инфу про Рарзика, анончики

Аноним 07/10/15 Пят 23:17:37 №191347119

скинь фотки сестры на рейт

Аноним 07/10/15 Пят 23:18:01 №191347126

>Сестра говорит
А чё, норм сестра? ебал?

Аноним 07/10/15 Пят 23:18:06 №191347131

Пздц, толкач умирает, какой-то шиз за динозавров вкидывает. Хз, Дроздову напиши, подскажет ченить

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня потёр уставшие глаза, взглянул на время. Обновил тред ещё раз — тот не тонул, но полезной информации в нём не было. Чаще всего спрашивали насчёт моей половой жизни с Юлькой, чуть реже — желали сажи. Один анон написал обнадёживающее «да, чё-т было такое, ща вспомню», но следом отправил «вспомнил своего Рарзика за твоей щекой, проверяй».

Лёня хотел ещё раз подойти к Юльке, расспросить у неё больше — но та уже спала в соседней комнате, уставшая после универа и наевшаяся домашней шарлотки. Боясь потревожить её и показаться на глаза родителям, которые были против его ночных посиделок, Лёня решил искать инфу сам — но всё было бестолку.

Гугл по запросу «Динозавр Рарзик» выдавал лишь статью про динозавров на Википедии и предлагал купить детские раскраски и ранцы. Лёня на всякий случай даже рассмотрел сканы страничек одной из раскрасок — знакомой чешуйчато-улыбчивой морды среди них не оказалось.

Уже отчаявшись и собираясь закрыть вкладку с тредом, Лёня обновил его в последний раз.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:26:35 №191347324

Рарзик трупы режет споро, и кроит из шкур их шторы!

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёню окатило смесью отвращения и радости. Он точно помнил эту двустрочку, казавшуюся в детстве омерзительной — и теперь вспомнил, как после неё по ночам ему снилась спальня, где за бежевой шторой из человеческой кожи проявлялся силуэт длинной зубастой морды Рарзика. В том сне Рарзик начинал рычать — сначала тихо, потом увереннее, громче — и в конце концов, выпрыгнув из-за занавески, нападал на Лёню.

— Ах ты сука… — протянул Лёня, немигающе глядя в экран. — Я же из-за неё тогда плакал по ночам…

И застрекотал клавиатурой, отвечая в тред.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:26:57 №191347329

О, помню! У тебя тоже в детстве сеансы были с логопедом? Ещё что-то помнишь? Хоть кто-то норм в тред ответил

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня продолжил судорожно обновлять тред — пропустил очередную порцию влажных шуток в адрес сестры, выискивая глазами нужное сообщение. Спустя минуту ему ответили — опять скороговоркой.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:28:12 №191347341

Рарзик расстрелял подружек — море крови грязных хрюшек!

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня разочарованно вздохнул. Этой скороговорки он не помнил — даже стал подозревать, что анон по ту сторону просто угадал с первой и придумывает их на ходу, тролля незадачливого ОП-а. Ни на что не надеясь, Лёня всё-таки решил ответить.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:28:44 №191347353

Окей, понял. А по существу будет что то? Такой скороговорки кстати не знал.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

В этот раз анон написал почти моментально — будто только и ждал момента, затаившись за плашкой треда, как за занавеской.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 07/10/15 Пят 23:29:01 №191347359

Знаю ещё много. Можешь сам глянуть — [ссылка]

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня уже занёс курсор над набором букв, скрытых под спойлером. На секунду замешкался — а что, если там троян? Комп ему купили недавно, «для учёбы», и похерь он сейчас Винду со всеми программами, проблем не оберёшься.

Любопытство всё-таки пересилило — и Лёня кликнул.

Он ждал, что его кинет на Ютуб, в очередной раз пересмотреть клип Рика Эстли о том, как он никогда кого-то не бросит. На крайняк, ждал, что антивирусник запиликает об опасности. Но ничего такого не случилось; вместо этого браузер уведомил о начале загрузки файла со странным названием «rar.zip» — словно два архива решили скрепить вместе, пожертвовав содержимым и оставив только форматы. Лёня дождался, пока кружок загрузки заполнится до конца, показав галочку, и, уже не сомневаясь, открыл.

Внутри оказалось несколько документов, помеченных цифрами-буквами. Лёня, не глядя, извлёк содержимое, создав для внутряка архива отдельную папку. На секунду задумался, но почти сразу в голову пришло название.

«Rarzik»

— Рарзик в рарзипе, — усмехнулся Лёня, дожидаясь извлечения. На всякий обновил тред ещё раз, но новых ответов от того самого анона не увидел. Да и сам тред успел подсдуться — даже поутихли шутники с реквестами фоток сестры. Скорее всего, ветке осталось жить совсем недолг и уже спустя час она растворится в пучине таких же анонимных тем и споров.

Компьютер пиликнул, сигнализируя об успешном извлечении файлов. Почти одновременно вжикнул телефон. Лёня взглянул — наступило двенадцать ночи, включился режим сна, значит родители скоро начнут ворчать, что он не спит — и открыл заветную папку.

Первым шёл документ с говорящим названием «пррочесть1.txt». Лёня хмыкнул, но решил послушаться — и открыл файл.

«Рарзик с топором игрался –
до старушек он добрался!
Обескровлены старухи –
Рарзик вспарывает брюхи»

Лёня прочёл, поморщился. Хотел сначала улыбнуться — но отчётливо представил старушку, из живота которой, словно грудолом из «Чужого», прорывается серый динозавр. Рарзик непременно орёт, рычит, топором прорубает себе путь изнутри старого тела. И продолжает улыбаться.

Дрогнув, Лёня окинул взглядом стишок-скороговорку ещё раз. Собирался закрыть документ, но приметил справа серый и длинный — как хвост Рарзика — ползунок.

Лёня проскроллил колёсиком мышки — так и есть, ниже, в конце файла, скрывалось что-то ещё.

«57.789…»

«36.693…»

Ряд цифр, похожий на зазубрины на спине динозавра, что-то напоминал Лёне. Номера телефонов? Да нет, цифры без кода города, и точки в начале… Какой-то пароль? Алгоритм?

Лёня закрыл файл и решил перейти ко второму — возможно, там будет объяснение. Кликнул на «пррочесть2.txt», но тот не открылся — вместо этого на экране высветилась форма с четырьмя пустыми ячейками.

— Вот куда тебя… — прошептал Лёня и вернулся к первому документу. Скорее всего, четырёхзначный код состоял из цифр перед точками.

«5736»

Запароленный файл, вопреки ожиданиям, не открылся. Лёня попробовал ещё раз, затем перебрал другие комбинации: «3657», «7563», «5376»... Всё было безрезультатно.

— Лёня! — Резкий голос со стороны двери заставил его подскочить. — Сегодня что, Рарзик какой-то?

Лёня развернулся — в проёме стоял хмурый отец. Судя по темноте в зале, все уже легли спать.

— Ч-что?

— Сестра приехала — праздник, говорю? Можно всю ночь в компе сидеть? Гаси давай свою шарманку, время видел? Всё, баю-бай. — Отец, сложив руки на груди, кивнул на монитор.

Лёня послушно закрыл документы, браузер и выключил компьютер.

— Чтоб больше такого не было, — буркнул отец, выходя из комнаты.

Уже перед сном, перебирая в голове засевшие там вперемешку с рычащими скороговорками числа, Лёня понял, почему некоторые из них — с точками.

Координаты.

***

Догадка оказалась верной — уже днём Лёня прогуливался вдоль полуразвалившегося забора у здания бывшей поликлиники. Судя по координатам, которые он заранее вбил в карты, что-то (пароль?) должно было находиться внутри.

Лёня обошёл забор по периметру, взглянул на проржавевшие ворота, обёрнутые цепями-змеями, прислушался: на территории было тихо. Не лаяли собаки, не слышалось ни голосов, ни дыхания, ни хруста каменной крошки под чужими ногами. Похоже, заброшка не охранялась. Тем проще.

Обернувшись к улице — нет ли случайных прохожих — Лёня выбрал участок забора, где верхняя часть осыпалась полукругом, будто об неё запнулась нога Годзиллы. Подпрыгнул — и, ухватившись, подтянулся. Ещё раз окинув взглядом «наружу», сиганул на территорию больницы — руками смягчил падение, измазав ладони в белёсой пыли.

— Зар-раза, — недовольно протянул Лёня, и сразу же обтёр руки о джинсы. Пригнулся на всякий — но нет, всё вокруг по-прежнему было тихо.

Длинное здание больницы закрывало собой и так холодное октябрьское солнце. Смотрели на Лёню тёмные провалы окон, похожие на раздутые ноздри. Ему даже на секунду померещилось, будто кто-то промелькнул там, в пустых коридорах с разбитой плиткой и замызганными плакатами о важности грудного вскармливания.

Забрался внутрь Лёня через окно — аккуратно, стараясь не порвать ветровку о торчащие прямо из сгнившей рамы зубастые обломки стёкол.

В тёмном, несмотря на день, здании поликлиники, совсем не было звуков — словно Лёня сам залез в брюхо к Рарзику и теперь плавает среди вязкого желудочного сока, ослеплённый и оглушённый.

Лёня отогнал мрачные мысли и пошёл в сторону регистратуры — по крайней мере, наверное, там раньше была регистратура.

— Так, — тихо прошептал он сам себе, аккуратно ступая на уцелевшие участки пола. — А что я ищу-то?

Затея на секунду показалась бредовой. Ну серьёзно, повёлся на какой-то склепанный за несколько минут документ, и попёрся хрен знает куда искать хрен знает что? Небось кто-то из анонов уже создал тред, где угарает над ним.

Про себя Лёня решил: Рарзик был выдумкой местного логопеда, значит, тот анон тоже из этого города и решил зачем-то поугарать над собратом по несчастью. Зачем это было нужно, Лёня не задумывался: мало ли на Толкаче больных.

Продолжая мысленно спорить с самим собой, Лёня не заметил, как дошёл до широкого дверного проёма, словно зазывающего внутрь.

« _Т_ЕЛ____ ____А____»

Лёня поморщился. Затем вгляделся в выцветшую табличку над проёмом — кто-то старательно закрасил почти все буквы чёрной краской. По виднеющимся краям попытался прочесть истинную фразу — вроде, выходило «Отделение педиа…»..

— Отделение педиатрии, — повторил сам себе Лёня. Сразу стало спокойнее. Он хмыкнул и двинулся дальше, всматриваясь в пошарпанные плакаты на стенах и разбросанную подранную мебель.

В конце коридора оказалась лестница — с обломанными перилами, торчащими словно кривые зубы на массивной челюсти. Лёня окинул её взглядом, замешкался — вот так вот сорвёшься, упадёшь, и ори сколько влезет, никто и не поможет. Затем, не желая уходить с пустыми руками, аккуратно пошёл наверх.

На втором этаже как будто стало темнее. Лёня пошарил в кармане, выудил телефон, включил на нём фонарик. Ходить по темноте было стремновато, но нутром Лёня ощущал: он уже близко. Чутьё манило глубже, пройти сквозь полупустые серые коридоры, перебраться через завалы мусора, найти что-то, указанное в координатах.

Найти пароль.

— Твою ж! — Лёня выругался, когда луч света мазнул по обветшалой стене. На ней отчётливо, даже спустя годы, виднелся рисунок со знакомым динозавром. — Какого хера?

Рарзик с рисунка стоял во весь рост, держа в лапах человеческую фигуру, в улыбке раззявив рот над головой жертвы. Лица у нарисованного человечка, ставшего обедом, не было — вместо глаз-рта-носа виднелась крупная сетка трещин, будто стрёмно улыбающийся серый динозавр уже успел откусить кусок, и теперь лишь игрался с едой.

Лёня не мог оторвать глаз от картинки. В голове сами собой склеились воедино давно забытые отрывки одной из скороговорок:

«Прямо с раннего утра
Закричала детвора:
«Рарзик, поиграйся с нами!»
Рарзик жрёт — ура-ура!»

Пронеслось воспоминание ворохом картинок. Маленький Лёня лежит в кровати, проснувшись. Но за окном ещё темно. Он натягивает на нос одеяло и прислушивается к звукам в квартире: с кухни мерещатся хрумкающие звуки, словно Рарзик усиленно работает челюстями, пережёвывая ребят-жаворонков, и всё ждёт, что Лёня выйдет к нему следующим.

Лёня посветил чуть дальше — сразу за рисунком виднелась почерневшая, будто выгоревшая, дверь. На двери, на удивление, сохранилась табличка — часть надписей выцвела, но номер кабинета и имя врача можно было разобрать.

«Каб_нет 1033. КАР__ЕВ ВИК_ОР _____ОВИЧ. ЛОГ__ЕД»

Всё ещё сомневаясь, Лёня слегка надавил на дверь — та с противным скрипом открылась, являя небольшой кабинет. Железный массивный стол; пустой шкаф с осколками стеклянных дверец; разбитый умывальник в углу. Лёня прошёл внутрь, осмотрелся. Решил подёргать ящики стола — нижний оказался не заперт.

Рарзики. Серые динозаврики из пластилина, высохшего до состояния камня, в разных позах, но с очень похожими улыбками, уставились на Лёню со дна ящика. Его передёрнуло — фигурки будто злобно наблюдали за ним, чужаком, проникшим в их логово, рассекретившим их базу, и теперь с жуткими улыбками раздумывали, кто из них откусит какую часть его тела.

— Охуеть, — не сдержался Лёня, рассматривая целую динозавриную колонию. Промелькнула мысль прихватить одного с собой — но он тут же отмёл её. Прикасаться к ним отчего-то было мерзко.

Вот один Рарзик крушит дом. Вот другой снимает с себя шкуру, словно та — пальто, и он только что вернулся с холодной осенней улицы. Третий Рарзик улыбался шире других — как будто услышал смешную шутку.

— Д-да ну вас н-нахер, — прошептал Лёня и закрыл ящик.

Где-то вдалеке послышался грохот. Лёня подпрыгнул на месте: судя по глухому звуку, посыпалась штукатурка с потолка. Либо…

Громкий шорох, словно что-то рывками волочат по заброшенному коридору.

Уже на деревянных ногах, Лёня бросился из кабинета — прочь, прочь отсюда. Внезапно понял, что за окном до этого серое небо теперь уже окрасилось в чёрное — как долго он пробыл в поликлинике?

Грохот, эхом отлетающий от растрескавшихся стен. Будто гремит мебель и тащат что-то увесистое и длинное, как…

Отзвук откуда-то из дальних коридоров послышался вновь, когда Лёня, чуть не ломая ноги, мчался по выщербленной лестнице. Затем вновь — когда он лез в оконный проём, уже забив на то, что испачкается или порвёт одежду.

Табличка перед отделением педиатрии. Сзади ритмично грохочет, гремит и шуршит.

Последний раз он услышал этот гремучий шорох, спрыгивая с забора на асфальт. Лёня бежал. Бежал, а в голове повторялся грохот, уже не напоминающий звук осыпающейся штукатурки.

Грохотало так, словно там, наверху, шагает большой и неуклюжий динозавр, перебирая тяжёлыми, непослушными лапами.

***

Дома родителей не оказалось. Слава богу — Лёня был весь грязный и пыльный, карман ветровки зиял, как приоткрытая пасть с торчащим языком оторванного лоскута.

— Ты чего, долбанулся?! — вместо приветствия воскликнула Юлька. — Шахтёром устроился на полставки?

— Нормально всё, — буркнул Лёня. По пути домой уже подуспокоился, и услышанное-увиденное казалось продолжением тупого розыгрыша. — Щас застираю. Зашьёшь, пока родителей нет? — Он умоляюще взглянул на сестру.

Та вздохнула, но протянула руку.

— Давай сюда.

Умывшись и закинув вещи в стиралку, Лёня хотел пройти к себе, но Юля перегородила путь.

— Ну и чего?

— В смысле?

— Куда ходил-то?

— А… — Лёня замялся, не зная, что ответить. — Забей, Юль. С друзьями гулял.

Она фыркнула.

— Друзья? У тебя-задрота? Да в жизни не поверю!

— С каэски знакомый, в жизни решили пересечься… — пролепетал Лёня. Посмотрел сестре в глаза и понял, что та не верит. — Ладно. По заброшке одной ходил.

— Детство в жопе заиграло? — презрительно бросила Юлька. — Щас принесёшь домой болячку какую, я потом девчонкам в общагу привезу. Оно мне надо?

— Да нормально всё! — выпалил Лёня. — Ничё я не принесу!

— Ладно, ладно, спокойно. Разорался. Чего ходил-то?

— Ты скажешь, что я дебил, если расскажу.

— Я и так это говорю. Рассказывай давай.

Лёня помялся, но всё же кивком позвал сестру за собой в комнату. Там включил компьютер, дождался, пока тот загрузится, отыскал курсором знакомую папку, и открыл первый документ.

— Видишь?

— Рарзик с топором игрался… — читала Юлька внимательно. Затем нахмурилась. — Ну, было что-то такое. А у тебя это откуда?

— В том-то и прикол! Вчера анон… имный пользователь скинул. С интернета.

Сестра взглянула на Лёню насмешливо, но промолчала.

— И вот в конце были цифры, я сначала думал, что это номер какой-то или пароль, там тем более следующий док запаролен, а оказалось…

— …Координаты, — тихо сказала Юлька, увидев на экране набор цифр. — И ты сегодня по ним ходил?

— Да. Это у нас. Там больница заброшенная. Ну, поликлиника. Нашёл там рисунок с Рарзиком и кабинет логопеда, Виктор который.

Лёня решил умолчать про пластилиновые фигурки и шаги, которые слышал, когда убегал. Уж очень странными они казались на фоне и так стрёмного динозавра.

Юлька побледнела.

— Не смешно, Лёль.

— Да отвечаю! — уже крикнул он, но сестра угрюмо потёрла глаза и вздохнула.

— Короче. Если это прикол какой-то — завязывай. Если не прикол и ты реально носишься по заброшкам из-за каких-то тупых скороговорок — поздравляю, ты дебил, и тоже завязывай. Ясно тебе?

— Юль, но я же… — Лёня сник.

Он только поверил, что сестра поймёт его и заинтересуется, и они вместе попытаются выяснить, что хранится в остальных документах. Но та явно была зла и не хотела больше обсуждать эту тему.

— Никаких Юль. И никаких больше ебанутых скороговорок, понятно? Иначе родакам скажу, где ты вечерами шляндаешься. — И, тяжело вздохнув, Юлька вышла из комнаты.

Лёня обиженно насупился и развернулся к экрану.

— Ну и в жопу тебя, — тихо сказал он. — Сам разберусь.

Кликнул на «пррочесть2.txt» — вновь высветилась плашка с ячейками, требующая пароль. Бумаг в кабинете логопеда вроде не было, надписей на стенах, кроме рисунков, тоже…

Внезапно он понял.

«1», «0», «3», «3»

Плашка на секунду зависла, словно переваривая скормленный набор чисел — а затем исчезла, и на мониторе, как белая больничная стена, проявился документ.

— Есть! — прошептал Лёня и, дрожа от нетерпения, уставился в его содержимое.

«Ярко-красного рассвета,
загорается ракета.
Рарзик раскрывает рот –
чернота пожрёт народ!»

Лёня представил, как огромное, похожее на Годзиллу существо, жрёт солнце, при этом улыбаясь. Стало неуютно. Он уже намеренно проскроллил вниз — так и есть, в конце документа были очередные координаты.

Забил их в карты заранее — геотрекер услужливо высветил небольшое здание между парком и городской администрацией.

Это был детский сад. И Лёня даже знал, какой.

Именно в этот детский сад ходила Юлька.

***

— Ой… Молодой человек, а вы за братиком? — спросила пожилая нянюшка с именем «Людмила» на бейджике.

Лёня замялся, протянул коробку с парой мятых пирожных из пекарни на центральной площади. На торт он денег пожалел, но и пирожные лучше, чем ничего.

— За сестричкой, скорее. Вы помните, была такая Юля Полежаева? Сейчас скажу… Лет восемнадцать назад садик закончила.

— Юля… — Людмила задумалась, махнула рукой, показывая — пойдём, мол, за мной. Переваливаясь с ноги на ногу, зашла в музыкальный зал, где над пианино бликовали под стёклами групповые фотографии с выпускных. — Полежайская, говоришь? Какой год?

— Полежаева. Девяносто седьмой. — Лёня посчитал заранее. Пробежался глазами по золоченым деревянным рамочкам, нашёл. — А, вот она. Помните? Она ещё «Р» не выговаривала чудовищно.

— Ну, знаете, это у половины детей бывает, — вздохнула женщина, резко помрачнев. — Да, Юлечку помню. Такая егоза, чуть по потолку не бегала. Ещё пела хорошо, хоть и картавила… Так вы брат её?

— Да, я в другой садик ходил, но вот… В общем, это вам. — Лёня протянул коробку, уже, казалось, промокшую от потных пальцев, и затараторил легенду: — Юля просила передать, а то…

— С ней что-то случилось?

— Что? Н-нет, с чего вы взяли?..

— А, просто… Пойдёмте, чаю сделаем, у меня пока практикантка из педа, хорошая девушка, дети её любят…

Она затопала обратно в игровую комнату, бубня что-то доброе про свою молодую напарницу. Лёня вспомнил, что у него в садике была похожая история: две воспитательницы — помоложе и постарше — как мама и бабушка. Он даже улыбнулся, проговорив про себя привычное «Колесо Сансары дало оборот».

А потом в голове мелькнуло:

…Обескровлены старухи –
Рарзик вспарывает брюхи.

Лёня вздрогнул. Перед дверью с табличкой «Игровая» Людмила сказала:

— Подождите тут, я сейчас приду.

Лёня остался стоять в коридоре около раздевалки. Скользнул взглядом по рядам шкафчиков и затрясся. Он всё продумал и так, но случай оказался счастливым. Не пришлось использовать заготовку с поиском туалета и «случайным» попаданием в раздевалку. Только времени было — минута-две.

Быстро открыв дверцу с буквой «Ю — Юла», Лёня стал осматривать вещи. Ботиночки, синий шарфик, дутая детская осенняя куртка. Видимо, в этой смене шкафчиком пользовался Ю — Юра. Обычай выбирать ячейки под первую букву имени был, кажется, у всех. Лёня помнил свою дверцу с лошадью. Его ещё даже иногда дразнили из-за неё. А тут Юла.

…Лёня перевернул ботиночки, обшарил карманы курток, судорожно размотал и смотал шарф. Где-то тут оно должно быть…

«...егоза, чуть по потолку не бегала…»

Странно, Юлька же и правда раньше такой была. А потом стала унылой занудой. Обычно переходный возраст наоборот делает, а тут чего…

Счёт шёл уже на секунды. Лёня уже решил, что ошибся, и хотел захлопнуть дверцу, как вдруг…

Точно, дверца.

На внутренней стороне карандашом было криво накарябано:

Брызжет кровь из хлеборезки,
Повариху Рарзик стрескал.

И четыре цифры.

Лёня быстро вынул из кармана телефон, сфоткал и захлопнул шкафчик. Пароль от «пррочесть3.txt» был добыт. Лёня старался не думать, где пришлось бы искать, если бы его не оказалось в шкафчике. Рыться в кроватях? Переворачивать фото?.. Искать в кабинете заведующей?

Дверь игровой уже открывалась, Людмила выходила спиной вперёд, умильно протягивая:

— Скоро приду-у, перед тихим часом будем читать «Чипполино»!

За эти несколько секунд Лёня успел выпрыгнуть обратно в коридор и стоял, улыбаясь, перед воспитательницей. Та повела его в кабинет, где поставила чайник и заговорила:

— Я просто почему спрашиваю. Не первый год работаю, помню — у нас почему-то все дети, кто картавил, потом то в школе плохо учились, то вели себя как попало, хулиганили или что… Некоторые умирали рано, юными. Это я не просто так говорю, я много лет сама не задумывалась, а ко мне ребята приходили, рассказывали…

— Юлька отучилась, — вставил Лёня. — К логопеду ходила.

— Ну и слава тебе, Господи. А я уж думала, что с плохой компанией связалась девчушка. А чего не зашла-то?

— Так она… — Волнение от обыска шкафчика даже выбило напрочь из головы всю легенду. Пришлось взять себя в руки. — Универ закончила, уезжает насовсем. Работа там, квартира, жених… Свадьбу готовят — некогда даже зайти. Говорит, хоть так поблагодарю любимую, гм, воспитательницу.

— Ой. Ой, рада за неё. — Морщины на лице Людмилы не разгладились, но сложились в какой-то более гармоничный и симметричный рисунок, когда она заулыбалась. — И хорошо, что занималась с логопедом. Я тебе скажу так: я человек набожный, у меня мама-то из деревни родом, только папка городской. У нас на селе так говорили: косноязычный человек — чертям обитель. Если человек речью слаб, то нечисть в его душе ходы грызёт. Как вот жучки-червячки в деревяшке.

Она суетливо постучала по столу кулачком и сухо поплевала через левое плечо. А потом деловито отвернулась заваривать чай. Лёня сложил руки на животе и сидел с лицом Епифанцева из «Зелёного слоника».

«Охуительная, блядь, история, — подумал он. — Щас шишка встанет, всё тут святым духом заполощу. Как тебя ведать, бабка?».

Пока они пили чай и воспитательница вспоминала всякие истории про Юльку, Лёня блуждал взглядом по кабинету — невесть зачем. Будто пытался найти новые зацепки или строчки кровожадных стишков.

Вокруг зеркала цветными пятнами поверх обоев пестрели всякие бабочки и букашки, зебры, мишки, динозаврик…

Лёня подскочил на стуле.

— Чего случилось? — встрепенулась Людмила.

На стенке у зеркала висел не серый и зубастый динозавр, а зелёный и беззубый — вроде динозаврика Дино из рекламы Растишки.

— Я… Я вспомнил, мама просила помочь чемоданы упаковать и… и донести. У Юльки вещей много, — промямлил Лёня. — Она уезжает через три часа. А то ведь не успею. Простите.

Не слушая добродушное бухтение бабули, Лёня выскочил из кабинета. В ушах его гремело раскатами:

р-р-рекламы
Р–р-р-растишки

***

Лёня разгребал листву, чувствуя себя каким-то закладчиком. Густое солнце вытекало на город как желток на сковородку, до сумерек оставалось полчаса, но в темноте шататься по кладбищу хотелось ещё меньше, чем при свете.

Г-Р-Р-Р-Р-Р-Р

Вздрогнув, Лёня огляделся. Сквозь полуголые деревья было видно церковь, несколько зданий у центральной площади, низкие домики частного сектора…

Г-Р-Р-Р-Р-Р-Р — проревело что-то ещё раз. Лёня обернулся на звук, готовясь бежать.

Ремонтники. По другую сторону кладбища перекладывали асфальт на проспекте. Поняв, что его напугал грохот отбойного молотка, Лёня нервно сжал кулаки и продышался. Чёр-рт.

Координаты в «пррочесть3.txt» указывали сюда. Сперва, увидев на геотрекере метку у северной стороны городского кладбища, он едва не решил послушаться сестру и бросить поиски. Но мрачная догадка гнала его дальше — разгадать этот цикадовский шифр, собрать части головоломки, выяснить, кто и зачем решил поиграть с ним в эту игру. И главное — как?

— Твою!

Лёня отскочил, когда из-под вороха листьев показался ребристый серый хвост.

Хвост не двигался, а рифлёная поверхность показалась знакомой. Осторожно расчистив землю, Лёня нашёл валявшийся под прошлогодними ещё листьями старый шифер. Какой дурак притащил на кладбище шифер и бросил его между могил?

Внутри похолодело. Вспомнились разом все документалки о маньяках на ютубе, статьи о пропавших людях, репортажи в газетах, классные часы в школе. Вспомнилось, почему родители требовали встречать Юльку. Раньше отец ходил на станцию, но последние пару лет предпочитал наслаждаться пенсией и смотреть телик — а Лёлик как раз подрос.

Осторожно, не дыша, Лёня подцепил пальцами лист шифера и приподнял. Шифер оказался тяжелым, ещё и придавленным сверху каким-то перегноем. Может быть, с другого конца его уже затянуло дёрном — полностью поднять лист не удалось, и тот, прогнувшись, переломился.

Лёня полетел вперёд лицом, топчась по шиферу, ухватился за могильную ограду, чтобы не упасть. Обернулся, заглянув в пятачок земли, до этого надёжно спрятанный. И заорал.

Из-под шифера торчали косточки. Маленькие, желтоватые, перепачканные землёй и личинками. В сыром, чёрном грунте под ними, лениво шевелились жирные червяки и резво разбегались насекомые. «Жучки-червячки», — прошамкал в ушах Лёни голос Юлиной воспитательницы.

— Блядь… — нервно выдохнул Лёня, вынимая телефон.

В полиции на вызов ответили быстро. Сначала не поняли, что значит «нашёл кости на кладбище». После сбивчивого объяснения сказали, что будут через пять минут. Лёня, не зная куда себя деть, бродил вокруг, скользя невидящим взглядом по надгробиям.

Ему было двенадцать, когда пропала девочка из их школы. Ещё одна исчезла через три месяца. Город стоял на ушах. На следующий год пропал мальчик, уже из другой школы. Паника захлёстывала город, детей не выпускали гулять даже в компании, все уши проели инструктажами (как жучки-червячки). Тел не нашли, похитителей тоже. Потом всё затихло, новых жертв до сих пор не было.

И теперь какой-то аноним своим архивником со скороговорками про Рарзика привёл его к останкам похищенных девочек. Ведь не могут же это быть собачьи кости?..

Сдерживая дрожь и слёзы, Лёня снова заглянул под шифер, ища длинные зубастые челюсти… И увидел человеческий череп.

Вскрикнув, он отпрянул.

ГР-Р-Р-Р-Р-Р

На секунду показалось, что из потревоженной импровизированной могилы всё же вылезет острозубая морда — серая, чешуйчатая, может быть, пластилиновая, — и разгр-рызёт Лёню как собака косточку.

— Ч-чёрт!

Он снова отвернулся, попытался отвлечься на чтение надгробий. И первый же памятник заставил его оцепенеть.

Карасёв Виктор Олегович 07.02.1954 — 13.10.2011

Лёня тупо стоял и смотрел, подсчитывая даты. Получалось, что на момент первого похищения Юлькиному логопеду было пятьдесят шесть, а последнее… вспомнить дату не удавалось, но год совпадал. Похищения прекратились, когда умер Карасёв.

Лёня строил версии и репетировал речь перед полицией. Но все продуманные фразы и аргументы осыпались, как сброшенная чешуя. Он стоял так, пока его не окликнули:

— Эй, пацан. — Полицейский приближался, обходя ограды и кусты, а оказавшись рядом, негромко спросил: — Ты звонил про останки? Покажи, где нашёл.

Лёня как сомнамбула поднял голову, сделал пару шагов в сторону сломанного шифера и ткнул пальцем. А потом у него отвисла челюсть.

Костей под шифером не было.

***

— Спасибо большое, — с натянутой улыбкой выдавила Юлька полицейскому, когда они с Лёней вышли из участка. — Больше не повторится. Досвиданья.

Повернувшись к брату, до боли сжала его плечо и повела по улице, закипая.

— Ты что, охренел?! Мне через два часа на электричку, а я тебя из ментовки вызволяю! Шутки шутить удумал? — чуть ли не по-змеиному шипела она. — Тебе семнадцать лет уже, Лёлик! Семнадцать! Что за детский сад ты устроил?

Лёня молчал, сглатывая обиду. Смотреть на Юльку было противно — она не верила ему, не хотела верить. Как и полицейские, задержавшие его за ложный вызов. Он точно видел человеческие останки. Он точно…

— Чего молчишь, а? Родителям рассказать, чем ты занимаешься? Сначала заброшка, теперь эта хрень… Ну, чего тупишь? — зло выпалила Юлька, и тут же осеклась, когда Лёня резко оторвал её руку со своего плеча. — Ты чё, вообще крышей поехал?

— Отстань! — выкрикнул Лёня. В горле от обиды встал противный комок. — Ты мне никогда не веришь! А я видел — серьёзно говорю! Я… Я не знаю, как они пропали, но они были! Кости были, череп был! А ты… Ты нахер иди! — выплюнул он в сердцах, но уже не уверенно, и побежал прочь.

— Лёня! — слышались в спину обеспокоенные окрики. — Лёня, погоди!

Но Лёня не оборачивался. Лёня начинал бояться её. Архивы, кладбище, Юлькин шкафчик…

Как он сразу и не понял! Она с детства его недолюбливает. Ещё пугала карточками этими… И… И архив тоже скинула она — не тяжело зайти на Толкач с телефона и отправить заранее подготовленный файл. Наверняка у неё есть однокурсники, работающие программистами — запаролили архив, и теперь Лёня как дурак бегает по местам, которые так или иначе связаны с Юлей.

Она ведь уходит куда-то из дома, когда приезжает на выходные. Стопроц готовила всё к игре с ним, Лёней. И в больницу сходила, и в детсад… Какая же мразь.

А шаги в поликлинике и то, что ему начал мерещиться этот Рарзик… Она подмешала что-то в ту шарлотку! Она ведь впервые за несколько лет отрезала ему кусок и принесла в комнату — до этого никогда так не делала, а тут что? Включилась сестринская любовь?

Зайдя домой, Лёня заперся в своей комнате. Сестра ещё должна приехать за рюкзаком, а после пойти на электричку. А может, она и универ пропускает и на деле приезжает обратно, подкидывает кости, лепит фигурки? Руки дрожали, глаз немного дёргался. Когда раздался лязг ключей из глубины квартиры, Лёня даже не вышел — пусть она уедет; он придумает что-то, придумает как ей помешать, но сейчас…

— Лёнь. — В дверном проёме показалась знакомая фигура. Небо уже обхватили сумерки, и в полутьме комнаты лицо Юльки казалось серым, а голова из-за хвоста светлых волос стала лысой, длинной. — Давай поговор-рим?

Лёня отодвинулся чуть подальше на диване, замотал головой.

— Уходи.

— Лёнь, — с хладнокровием рептилии повторила сестра. — Р-р-раскажи, в чём дело?

За окном проехал автомобиль — свет от его фар мазнул по окну, блеснув в глазах Юли. Лёня чуть не закричал. Юлькины зрачки были вертикальными.

«Не выдавай, что знаешь»

Лёня перевёл взгляд в пол — и с ужасом заметил, что из-за двери выглядывает что-то продолговатое, серое, шевелящееся. Словно кончик хвоста…

— Лёня! — уже прикрикнула сестра. Тот не реагировал, лишь вздрогнул. Юля вздохнула. — Ладно, дебил. Сиди тут сиднем, если хочешь. Успокоишься — позвонишь. Либо на следующих выходных поговорим. Я поехала.

И вышла из комнаты.

Хлопнула дверь. В темноте квартиры слышалось лишь тихое «ррррррррррррррррррррр». Лёня, обессиленный, на негнущихся ногах протопал в зал, зашёл на кухню.

Гудел их старый холодильник.

***

Рарзик был везде.

Высматривались его образы в муралах и граффити на серых гаражах; рычащий динозавр был начиркан на партах и вырезан на коре деревьев; острый хребет проявлялся в неровностях оград, заборов и крыш; раскрытый в смертоносной радости рот Рарзика преследовал в кривизне коридоров.

Пар-р-ранойя. Паранойя захлестнула Лёню — придавила, словно динозавр наступил своей грузной лапой на его хиленькое тельце.

В среду мама сварила суп. Разлила по тарелкам, подала к столу. Лёня съел немного и сидел уныло ковырялся ложкой в тарелке, пока вдруг среди макаронин не увидел знакомый силуэт. Динозавр плавал там, среди моркови и картошки, повернувшись боком, притворяясь безобидной вермишелью.

— Э-это что? — прохрипел Лёня, не поднимая глаз от стола.

— М? — отвлеклась мама от еды. — А, купила макароны со зверюшками, мне показалось, прикольно. А что, невкус…

Мама не успела договорить — Лёню вырвало на пол. Затем он, пошатываясь, прошёл в туалет — и там блеванул ещё раз. Останки ещё трёх-четырёх макаронных динозавров плавали перед глазами, измазанные в желчи.

— И они тоже… — тихо прошептал Лёня. — И мама с папой…

Юлька подговорила их. Но зачем? Кому ещё они предложили поиздеваться над ним? Нельзя, нельзя делать вид, что всё понял. Просто терпеть. Всё решится, всё скоро решится.

— Лёня, ты в порядке? — послышался голос за дверью. — Может, врача вызвать?

Вр-р-рач. Он тоже с ними заодно.

— Всё нормально, мам! — как можно бодрее ответил Лёня. — Просто траванулся наверное чем-то.

— Опять, небось, чипсы ел? Ох, горе ты моё луковое. — Голос удалился и затих.

Вечером Лёня дрожащими руками ввёл в поиск браузера адрес знакомого сайта, и под тихое жужжание кулеров зашёл на Толкач. Нужна была помощь. Нужны были те, кто поймут. Те, кто поверят.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 12/10/15 Срд 21:49:52 №191385211

анончики привет, я тут в пятницу реквестировал нащёт рарзика динозавр такой смешной, я чё короче, помогите аноны, меня походу травит родная сеструха или я хз что происходит, кто-то в курсе, можно отравить через шарлотку? помогите анончики, адрес скину, вызовите кого-нибудь, родаки тоже травят, помогите

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Лёня сумбурно напечатал сообщение и создал тред. Начал обновлять страницу, ожидая реплаев — но Толкач либо вымер, либо тема потонула в зародыше, так как никто не писал ему в ответ.

Он обновил страницу ещё раз — и замер в ужасе.

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Аноним 12/10/15 Срд 21:50:44 №191385225

Рррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррр

Аноним 12/10/15 Срд 21:50:49 №191385228

Ррррарррррррррррррррррааррррррррррррррррррррррррррр

Аноним 12/10/15 Срд 21:50:57 №191385233

рррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррррраа

Аноним 12/10/15 Срд 21:51:06 №191385235

РРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР

Аноним 12/10/15 Срд 21:51:13 №191385239

Рррррррррррррррррррррррррррррррррррррр!!!

Аноним 12/10/15 Срд 21:51:17 №191385241

ррррррррр ррррррррррррр рррррррррррррррраррррррррр!

‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒‒

Рык отдался у Лёни в ушах. Казалось, будто весь Толкач, даже обитатели соседних досок, решили потроллить Лёню, и теперь выписывали в его тред длинную «Р». Страница автоматически обновилась — счётчик ответов уже приблизился к сотне.

«Рарзик крут! — кричит народ
динозавру прыгнув в рот»

Лёня быстро саданул по кнопке питания — кулера затихли, монитор погас. Подняв ноги к груди и обхватив колени, Лёня монотонно покачиваясь на стуле. За окном зашумело выхлопом, с рёвом пронёсся мотоцикл.

— Вот Рарзик! — послышался голос мамы из зала.

— Не то слово. Рарзик редкостные — в такое время гонки устраивать, — ответил ей папа.

Лёня закрыл лицо руками и тихо заскулил.

***

Р-р-рык, р-р-рёв, гр-р-рохот.

Сидя на уроках, Лёня просверливал взглядом ручку и карандаш, параграфы громоздились друг на друга, буквы рябили в глазах. Реальность дробилась, разрушалась, рассыпалась…

Иногда сознание очищалось от лишних шумов, и наступала ясность мыслей — тогда Лёня понимал, что не стоило никуда копать, лезть в эти дела и ломать отношения с Юлей. И файлы те изучать не стоило, и обсуждения на Толкаче не нужны были. И хотелось снова сидеть с мамой и папой за обедом, лопать суп с лапшой в виде животных, заняться чем-нибудь полезным, например-р спор-ртом…

Стоило мысленно проговорить эту рычаще-раскатистую «р» — и она вкручивалась в рассудок, раскалывала и раздирала. В раздевалке сгрудилась, вереща, ребятня; в подкорке протараторило:

Рарзик вечером в продлёнке
Разорвал гортань ребёнку.

Лёня закричал, не надев ветровку, бросился вон из школы, накинув на плечо рюкзак. Он бежал до самого дома, ветер сушил бессильные слёзы. Лишь в подъезде, отдышавшись, Лёня оклемался и опять почувствовал освобождение.

Дома, включив комп, он снова вглядывался в последний файл. Архивник «пррочесть4.txt» открывался датой смерти логопеда без года: «1310», координаты в нём указывали на частный дом — где Карасёв, по всей видимости, раньше жил. Позавчера, рискуя опять попасть в участок, Лёня тайком пробрался через калитку, пугаясь каждой тени (собак он не боялся — боялся динозавров), и с внутренней стороны забора нашёл нацарапанные цифры.

Два дня. Два дня он не давал себе вбить в поле ввода нужные символы, зная, что назад пути не будет. Он пытался не думать об этом существе, о тайнах и кодах, о том, что в полдевятого надо идти на станцию помогать Юльке с сумками. Желание залезть в архив бурлило внутри, нарастало, но Лёня подавлял его, сопро-...

сопротивлялся

сдерживался

боролся

Любое слово, означающее борьбу содержало в себе «Р», Лёня упирался в проблему белой обезьяны — о рычании и громе нельзя было не думать, пытаясь… пытаясь пр-ротивостоять свербящему интересу.

Пара щелчков мышью, короткий треск клавиатуры — и координаты проступили кривым шрифтом на экране. Проверив по карте, он снова нашёл метку на кладбище. Сверил с «пррочесть3.txt» — те же самые. Вернулся в последний файл, пролистал ниже, увидел приписку:

Приходи с 00:00 до 06:00. Разберёшься в проблеме.
Сокрытое проявится, проверишь здравость рассудка.

Лёня смотрел на монитор тупо и отстранённо.

— К полуночи? — бормотнул он. — Да пошла ты!

Заставить человека в полуобморочном от голода состоянии шататься ночью по кладбищу — верный способ свести его с ума. Почему не раньше? Почему именно сегодня и именно в полночь? Она знала, когда именно Лёня откроет архив, что всё случится сегодня. Нет, он не будет ждать полуночи, пока она подкидывает обратно кости и новый шифр.

Лёня бросился в прихожую, намереваясь подкараулить пронырливую стерву. В глазах проступила картинка с Рарзиком — пластилиновый динозавр с топором, распечатанный на плохом принтере, скалился в камеру, а вместо глаз у него зияли кляксы от потекшего картриджа.

***

Лёня стучал зубами. В октябре вечером сидеть в одной ветровке на кладбище было холодно. Но надо было любой ценой разобраться с проблемой.

Полночь почти наступила, но на могилу логопеда никто не пришёл. Под сломанным шифером не было видно костей, Лёня оглядывался по сторонам, в шорохе листьев, ворошимых ветром, ему слышалось скольжение хвоста и утробное рычание. Руки тряслись, крупная дрожь сотрясала подбрюшье.

Шорох стал отчетливее. Ритмичнее. Словно чьи-то шаги приближались, лавируя между оградами. Лёня пригнулся за жиденьким кустом, присмотрелся привыкшими к темноте глазами.

К могиле Карасёва двигалась фигура в знакомом сиреневом пальто. Юля. До полуночи оставалось несколько минут.

Когда сестра подошла к шиферу и тронула его ногой, Лёня сжался, готовый бить или бежать. Ничего не произошло. Юля огляделась и жалобно позвала:

— Лёлик? Лёнь? Ты здесь? — Сквозь её возгласы прорывались назревающие рыдания. — Лёнь, родители с ума сходят, пойдём домой?

— Это кто ещё с ума сходит?! — прорычал Лёня, выбираясь из кустов. — А как же «разобраться с проблемой»? Что ты мне хотела показать, сука?

— Я хотела?.. Какой проблемой? Что ты несёшь?! — опешила Юля, пока он приближался к ней, таща в руках увесистый булыжник.

— Ты меня сюда отпр-равила. Ты всё продумала и прислала мне этот архивник. Чего ты хотела от меня? Зачем тебе делать из брата шизоида?

Лёня толкнул сестру в грудь прямо этим булыжником. Она рухнула на могилу, ударившись головой о надгробие логопеда и вскрикнула.

— Лёнечка, родной, успокойся, я тебя прошу! — сквозь слёзы залепетала она, держась за голову. Пальцы замарала чёрная кровь. — Я без понятия, какой архивник и что с тобой происходит! Пойдём домой, завтра тебе поможет доктор…

Доктор-р-р…

— …ты слишком много сидел на е… ммм… нехороших сайтах. Я знаю, что у тебя странные увлечения. Я тебя не осуждаю… Осуждала раньше, поэтому и не общалась. Да, я видела пару… неприятных вкладок, когда выходила в интернет с твоего компа. Но это не повод меня убивать. Не повод обвинять в… я даже не знаю, в чём, блядь!

Она рыдала, а Лёня нависал над ней, держа в немеющих пальцах тяжеленный камень. Странно, раньше он бы его вряд ли поднял своими тощими ручками.

Вжикнул в кармане телефон, переключаясь на режим сна. Полночь.

— Лёня, мне больно, — скулила Юля. — Мне страшно. Пожалуйста, помоги мне встать, мне нужно к врачу, у меня кровь идёт… — Всхлипы прервали её речь. Лёня вслушивался, пытаясь различить фальшь. — Пожалуйста! Лёня, прости меня, я не хотела, я…

Вот оно. Признание.

— …не знаю, почему ты таким стал. Если это из-за моих скороговорок в детстве, то прости, пожалуйста…

Значит, не хочет признаваться. Лёня стал поднимать камень.

— …Лёня не надо! — Сестра затараторила, неуклюже отползая: — Я знаю, я дура, нельзя было над тобой маленьким так издеваться, но выкинь из головы этого диноза-ВРАР-РЗВЛРБ!..

Она запнулась, будто подавившись. Сплюнула кровью себе на подбородок. Опустила полный ужаса вгляд, схватилась за живот.

И закр-ричала, будто её р-р-режут.

Занеся камень, Лёня замер. Сестра выгибала спину и ногтями рвала пуговицы пальто. Едва она успела расстегнуть две на животе, как свитер натянулся, вздыбился горбом и с треском порвался. И сестра заверещала, скребя руками кладбищенский дёрн.

Лёня выронил камень и ослеп от вспышки боли — булыжник рухнул на кроссовок. Казалось, каждая косточка стопы размозжилась в труху. Падая навзничь, Лёня ощутил, как боль восстанавливает сознание. До него кусками доходило, что случилось.

Юля уже не визжала, лишь сипела и булькала, кашляя кровью. Из её живота поднималась знакомая пластилиновая морда со смеющимся оскалом треугольных зубов. Динозавр оказался небольшим — с кошку размером. Он топал задними лапами, нелепо шевеля передними…

р-р-рудиментар-рными

Встать не получалось — разбитую ногу пронзало такой болью, что в глазах темнело. Поэтому в своих попытках Лёня и не почувствовал, как Рарзик прогрыз кроссовок. Лишь когда пасть динозавра стала соскребать плоть с пятки, Лёлик попытался стряхнуть тварь с ноги. Но от боли не получалось и шевельнуться.

Зубы зашкрябали по кости, и Лёня забился в конвульсиях, срывая голос, хрипя, пр-роваливаясь в череду кар-ртинок — воспоминаний др-р-ревнего паразита.

***

Кровь. Ярость. Ревность. Презрение. Рукоприкладство.

Ссориться-ругаться-драться-спорить-вздорить-прир-резать.

Первобытный р-рык. Рудимент древней смертоубийственной ярости, процветавшей до формирования разума.

Разум принёс р-речь. Речь оградила разум. Сформировала неокортекс, пригасила тестостерон.

Но ярость осталась. Рр-р-арр-р. Рр-рар-зик. Древнее имя кровожадного божества уже не могли произнести смертные, но некоторые невольно впускали его в свою душу через…

бр-р-решь

***

Лёня выплыл из беспамятства, куда свалился от боли. Увидел, что голова и лапки твари уже исчезли в ране на его ноге. Пластилиновое чудовище ело Лёню, идя насквозь, как червь-паразит…

На миг Лёня почувствовал, будто тонет в ледяной октябрьской воде, голова закружилась и память предыдущего носителя заструилась в его крови, мельтеша картинками…

***

Девочкам с брешью в речи предстояло стать новыми инкубаторами. Но сидящий в логопеде Рарзик был придирчив. Не все носители подходили ему, и карточки «р-ручной р-работы» с ритуальными скороговорками нашли своих жертв не сразу.

Рарзик поселился внутри девочки, вызревая, набираясь сил с каждой скороговоркой. Пока р-родители не обратились к хир-р-рургу. Рарзик не дозрел. Остался в Юле окаменевшим плодом.

Зато он дозрел в нескольких других. Карасёв вынул личинок и спрятал тела на дне городского озера. Личинки обрели новых хозяев, которые годы спустя стали плести сеть вокруг новой жертвы. Неизвестные. Тайные. Анонимные.

Плод в Юле Полежаевой надо было пробудить.

***

Лёня сквозь ватный туман глядел, как шевелится пластилиновый хвост, торчащий из пластилинового кроссовка. Перевёл взгляд на сестру — над её животом раскрывалась розовая пластилиновая воронка — в детстве он так изображал вулканы, когда лепил собственные острова с домиками на синей платформе из лего. Бесконечно собирать один конструктор было неинтересно, а вот пластилин…

А пластилин был везде.

Пластилиновое надгробие поплыло и оплавилось, будто его поставили на батарею; липко мазали по пальцам пластилиновые ветви кустов, пластилиновая земля слегка проминалась под копчиком…

***

Он помнил, как похищал девочек. Находил одних в безлюдном парке или переулке, выр-рубал оплеухой и нёс в машину, стоявшую рядом. Включал на мониторе записи скороговорок…

Он помнил, как девочки приходили в себя в багажнике, он слышал их крики, а потом треск и хруст — и девочки замолкали, оставив от себя лишь кратер в животе.

Он помнил, как смотрел Чужого и думал: «Интересно, а Ганс Р-руди Гигер-р и Р-р-ридли Скотт и правда что-то знают?»

Он помнил, как боль ошеломила его. Готовя ужин, он полоснул ножом по пальцу и увидел алые капли. Голова стала пустой и тихой, потом в ней зазвенело, замычало, зашипело, заголосило… Но не рычало. Пока он не обратил на это внимание.

***

Кончик хвоста болтался у подошвы. Лёня поднял булыжник над головой. Челюсти кусали его плоть под самым коленом. Больно ему уже не было.

А должно было быть.

Вдохнув, Лёня с воплем обрушил булыжник на коленную чашечку.

***

В следующий раз, заколачивая гвоздь под полочку, он саданул по пальцу. Взвыл — и в голове затихло. Выступило, как конденсат на окне, понимание: как же это жутко, убийственно, больно, чудовищно…

В тот же день он взял лодку и утопился в ледяной осенней воде. Тело нашли рыбаки, но телу это было неважно.

***

Лёня хохотал, вколачивая камень себе в колено.

Повсюду летели пластилиновые ошмётки, визжали в толще плоти пластилиновые зубы.

Где-то за тонким слоем сознания угасал рык кровожадной твари. Где-то ожидали своей участи заражённые пластилиновые люди.

Неподалёку поднимался белёсый пар над кратером пластилинового вулкана в животе сестры, уставившейся пластилиновыми глазами в пластилиновую пустоту.

Лёня вколачивал камень в ногу и смеялся.

Чёрные деревья корябали ветвями небо. Глухо рокоча, скрывалась в бездне времён аватара первобытной ярости.

А Лёня бил, и бил, и бил. И хохотал, освобождаясь.

Далеко в саванне рычали львы, в лесах трещали деревья, стрекотали жвала хищных насекомых, и этот звук сверлил уши.

Вспышками прояснялся разум. И тут же нырял во тьму.

Лёня слышал хруст кости, видел пластилиновые брызги, и тьма пряталась в чёрные дебри расколотого разума. Лёня чувствовал пластилиновую ладонь, обхватившую его локоть.

Хруст. Треск. Рык.

Лёня ощутил рывок, пронёсся как ветер, камень укатился, а слышен был лишь рокочущий смех и грохот.

И хруст. И треск. И рык.

Лёня прыгал за руку с Рарзиком и мёртвой сестрой в макабрическом хороводе.

Над городом зрела гроза, нога из розового пластилина волочилась за Лёней на лоскуте кожи, цепляясь за ветки при каждом прыжке.

Он был свободен.

Хруст.

Треск.

Рык.

– Скажи “тенге”, – доканывал, посмеиваясь, Жандос, громко хлюпая чаем, пока Москвин уминал очередной баурсак. – Тест на казаха.

– Ну “теньге”, – бросил Москвин. – А тест-то в чём?

– Мягчишь, бауырым, – усмехнулся Жандос. – Тенге с твёрдой “Н” надо, а ты с мягкой. ТеНге. Андестенд?

– Тенге.

– Во!

Несколько месяцев прошли влёт – Москвин, полностью погруженный в работу и новое окружение, даже начисто позабыл о настолько далёкой жизни в Пятиельске. О том, что дома ждёт Рита на сносях, напоминали лишь её вечерние звонки – она всё чаще жаловалась, что Артём её непременно бросит, оставит одну с ребёнком, растворится в степях Казахстана, напрочь пропав на своей вахте. Москвин с упорством вталдычивал ей обратное, втыкая в телефон старые проводные наушники и выкуривая по несколько сигарет за раз.

Нет, зай, я тебя не брошу, я ведь ради тебя сюда и приехал, и вообще, скоро у нас будет ребёнок, мы съедем со съёмной квартиры, возьмём ипотеку, купим коляску – самую большую и самую красивую! – и затем обустроим ребёнку спальню, да, я тебя тоже очень сильно люблю, нет, я от тебя не устал, да, давай, сладких снов, целую везде-везде.

После того, как звонок заканчивался, а расплывшееся лицо невесты пропадало с экрана смартфона, Москвин тяжело выдыхал, выуживал ещё одну сигарету – и курил её уже молча, смотря на яркие звёзды посреди нависшего над бескрайними степями неба. Думать в такие моменты ни о чём не хотелось. Хотелось вообще не думать.

– Что, заколебали тебя, Артём? – вышел в один из таких вечеров Жандос из бытовки, сел на ступеньку, закурил. – Понимаю, у самого жена такая же была. Ничё, бауырым, перебесится. Зато дети – счастье. Мы скоро третьего делать будем.

Москвин смолчал. Подумать только – первый его ребёнок ещё не родился, а ему уже хотелось, чтобы этот злосчастный завод строился раза в два, а то и в три дольше, только бы не выслушивать весь этот бесконечный трёп вживую. А Жандос уже третьего делать собирается – во даёт!

– Не сложно? – спросил пространно, выдохнув сизый кучерявый дым.
– Сложно, – не стал юлить Жандос. – А куда деваться? У меня вон, в Караозене, семьи и с шестью детьми есть. И ничего, живут. Кто одежду подкинет, кто понянчит, кто молоко принесёт. Кен киим тозбайды, кенисши ел азбайды, ага.
– А?
– Да пословица наша, – Жандос усмехнулся. – Грубо говоря, о единстве народа. Всегда друг другу поможем, если что. Так что не парься, бауырым, всё нормально будет. Ладно, пошли спать, завтра на объект рано ехать.

Жандос встал, потянулся, зевнул и скрылся за дверью бытовки. Москвин ещё раз окинул взглядом строительный городок, бескрайние степи, сине-чёрное, в крапинку, небо – и пошёл  следом.

Ночью Москвину не спалось. В голове крутились события последних лет – он, ещё совсем зелёный, считай, не успевший пожить жизнь, приударил за однокурсницей. Слишком быстро симпатия оказалась взаимной, слишком быстро она переросла в отношения (а он ведь просто хотел ограничиться редкими встречами, но что-то затрепетало внутри – или внушил себе, что затрепетало?), слишком быстро съехались, слишком быстро зачали ребёнка. Как итог – академ, шабашки, то мельче, то крупнее, планы на жизнь, ипотека. Небось, ещё и Солярис в кредит вместе с отпуском раз в год в душной Анапе… И всё это в его двадцать с небольшим, в самый юный возраст, в котором походы по барам,  пьяные выходки, прогулки до рассвета по проспекту, свобода. Во всё то, что он так и не успел на себе прочувствовать – и не прочувствует, скорее всего, никогда.

Уснул Москвин под утро. Снилась Рита с округлым животом, присевшая на уши и рассказывающая о том, какие обои следует поклеить в детской. После обоев начала рассуждать, стоит вешать светлые или тёмные занавески. Во сне чёрным пятном вклинилась глупая, мёртвая мысль, что вместо занавесок Артём с удовольствием повесился бы сам.

Под утро проснулся совершенно разбитым. Еле продрал заспанные глаза, наскоро выпил чаю, уселся в автобус, едущий до стройки. Жандос, видя его состояние, не стал шутить – лишь молча похлопал по плечу. Терпи, бауырым, мол.

К августу объект почти сдали. Работы стало гораздо меньше, чая в бытовке пили больше, Жандос созванивался со своими, по громкой связи кричал что-то на казахском, показывал в кадре Артёма – тот махал руками детям, старикам, старухам, смуглой женщине (судя по “жаным” от Жандоса, это была жена), каким-то парням.

– Ассалам уалейкум, – бросал коротко и улыбался. По ту сторону сразу расплывались в ответной улыбке (Уалейкум ассалам!), начинали что-то спрашивать на незнакомом языке, но Жандос уводил камеру вновь на себя – и продолжал общаться со своими о своём.

До возвращения домой оставалось недолго – но на душе у Москвина было тоскливо.

В один из последних дней, отклонив звонок Риты и сославшись на плохую связь, Москвин закурил очередную сигарету и застыл. Сидел так на ступеньке бытовки минут пять, десять, тридцать – смотрел на Ритину аватарку в телеге, выискивая в этих знакомых чертах лица то, за что он её полюбил (полюбил ведь?), за что собирается строить с ней настоящую семью, стать отцом её… их ребёнку, ни в коем случае не став как собственный папаша, сваливший, когда Москвину был всего год. Так и сидел, сжав меж средним и указательным пальцами уже давно истлевший бычок, пока не тряхнули за плечо. Поднял немигающий взгляд – Жандос, как всегда, улыбался.

– Чего завис, бауырым? Совсем работа доконала? Ничё, скоро домой поедем.
– Да я не… – Москвин попытался придумать что ответить. В голове словно была сухая многокилометровая казахская степь. – Не знаю.
– Ай, сайпал, – Жандос рассмеялся и сел рядом. – Короче. Погнали в Караозен ко мне в гости? Дней на пять. Как родного приму, не бойся. Олл инклюзив, хлев, кокпар, шведский стол, деп. Ну? Соглашайся, бауырым! Своей скажешь, что по плану задержка, ещё поработать надо. У нас там той как раз будет, свадьба, вся родня соберётся, со всеми познакомлю. Скажу: “вот, бул орыс по имени Артём с которым я кирпичи таскал”. Поехали?
– А давай, – неожиданно легко согласился Москвин. – Поехали.
– Жарайсын! – усмехнулся Жандос по-доброму. – Добро, до аула отсюда недалеко, дорога там есть, обратно посажу, в дорогу дам, так что не парься. Всё, пойду своим наберу, скажу чтоб гостей ждали.
– Огонь, – улыбнулся Москвин. Внутри сразу потеплело – словно закатное солнце, сейчас обжигающее горизонт, оказалось в груди.

Жандос весело стрельнул глазами и скрылся в бытовке. Почти сразу оттуда послышался громкий казахский говор.

Москвин закурил ещё одну сигарету, кинул взгляд на аватарку Риты в телеге, затем заблокировал телефон.

Ничего, подождёт. Он заслужил отдых. Хотя бы недолгий.

***

До Караозена добирались почти весь день – сначала на автобусе до Акжолы, затем оттуда на такси. Машину трясло на колдобинах, мопс на панели тряс головой-пружиной, водила о чём-то общался с Жандосом, постоянно переключая рычаг скоростей, и в какой-то момент Москвина сморило. За окном был бескрайний жёлтый, зелёный, песчаный. Всё это обрамлялось бесконечным небом, накрывающим эту длинную, извилистую казахстанскую дорогу в степь, до незнакомого аула, куда Москвин поехал, почему-то не захотев так скоро возвращаться домой.

Очнулся Москвин от толчка – машина встала, заехав на гравийку.

– Приехали, бауырым, – бросил Жандос через плечо. – Рахмет, ага. Менен канша? – уже обратился к водителю, доставая из кошелька купюры.

Москвин вышел из машины, разогнулся, размял затёкшие ноги. Смеркалось. Вдалеке виднелись одноэтажные домики, калитки и сетки рабица, покосившиеся заборы. Где-то залаяла собака – и, кажется, фыркнула лошадь.

– А воздух-то какой, а? – улыбнулся подошедший Жандос. Обернулся, помахал водителю – тот уже выехал на основную дорогу и умчал вдаль. – Добро пожаловать в Караозен, бауырым. Пошли, – и, поправив на плече лямку рюкзака, устремился к аулу.

Москвин шумно вдохнул – воздух действительно был свежим, лёгким. Свободным.

Жандос не обманул – приняли действительно как родного. Жена его – та, которую он называл “жаным”, хотя звали её Гаухар – покорно кивала, здоровалась на слабом русском, улыбалась, налила чаю с дороги. Бегали по дому дети, тыкали в Москвина пальцем, тарабарили что-то на своём и, смеясь, под шиканье Жандоса скрывались в одной из комнат. Ужинали бешем. Жандос показывал, как правильно есть (конечно же, руками!), набирая в тесто побольше мяса и лука, шутил, смеялся, налил себе и Москвину за приезд, а затем долго общался с ним о жизни, будущем, политике, семье и ещё раз о жизни.

Засыпал Москвин слегка пьяным, с глупой полуулыбкой, укрывшись лёгким одеялом и отвернувшись к красивому ковру, висящему на стене. В орнаментах виднелась его линия судьбы, вся изогнутая и извилистая; подумалось, что именно такой жизни Москвин и хочет – без ипотеки, без машины в кредит, без головной боли и больших забот, но интересной и закрученной; он и сам не заметил, как уснул – не ворочаясь, легко и без опостылевших мыслей.

Проснулся под крики петуха. Продрал глаза, поднялся на кровати – за окном уже светало, с улицы слышался чей-то смех и разговоры.

На кухне сидел Жандос. Жадно хлебал чай из пиалы, залипал в телефон. Увидев Москвина, кивнул на соседний стул:
– Садись, бауырым. Тебе с молоком?
– Да.
– Отлично. Сегодня на кокпар поедем. Пока можешь пойти погулять, в полдень выедем. У нас тут красиво, заценишь наше жайляу. Как спал? Ничего не беспокоило?
– Я… – ещё не до конца проснувшийся Москвин смутился от череды вопросов. – Да нормально всё. Что за копкар?
– Кокпар. Сам всё увидишь, – улыбнулся Жандос заговорщицки, наливая чай в пиалу. – Держи.

После завтрака – Гаухар приготовила те самые баурсаки! – Москвин действительно решил прогуляться по аулу. Солнце светило высоко и начинало напекать, и он, нахлобучив кепку и постаравшись идти в тени, отправился покорять пыльные улочки с маленькими домишками.

Караозен, с виду казавшийся натуральной жопой если не мира, то хотя бы Казахстана, на деле оказался вполне цивилизованным аулом. Москвин успел заметить двухэтажное здание больницы с ещё не осыпавшимся фасадом и странным названием “АУРУХАНА” (кому хана?); местную школу, во дворе которой смуглый казах усердно перегонял пыль от ступенек к воротам и обратно, смоля сморщенный бычок; небольшой магазинчик, притаившийся в тени большого дерева на конце одной из улиц – рядом мальчуган лет двенадцати поливал себя из бутылки, смешно фыркая.

Москвин решил зайти за сигаретами. Пацан проводил его удивлённым взглядом, затем сел на велосипед и помчался вглубь аула.

Внутри царила долгожданная прохлада. Москвин долго рассматривал местные конфеты, лепёшки, овощи с непривычными ценниками, пока его наконец не окликнули:
– Брать будете что-нибудь?

Он повернулся – за прилавком стояла грузная тётка с недовольным лицом.

– Здравствуйте. Мне, пожалуйста, Мальбо…
– Мальборо жок. Ротманс есть, есть Винстон красный. Берёшь? – перебила тётка. – Ну?
– Давайте.
– Что давайте?
– Винстон.

Она достала откуда-то пачку, положила перед ним. Москвин вытащил смятую тысячу, протянул – та чуть ли не вырвала её вместе с рукой.

– Ал, солай, а к нам чего приехал? – внезапно спросила тётка, отсчитывая сдачу. – Невесту ищешь поди? – подмигнула, усмехнулась.
– К другу. Жандос позвал.
– А-а-а, – сразу потеряла та интерес. – А я думала невесту. А то смотри – у меня дочь в девках ещё ходит, тут нечего ловить, глядишь понравится тебе, а? Номерок дать? У нас в Караозене самые красивые девушки, солай!
– Да я это, – Москвин смутился от такого напора. – Женат почти.
– Ничего, деп, жена не шкаф, подвинется! Ты смотри, парень статный, заворожат тебя, не отвертишься потом! – тётка закаркала вороной. – Ладно, иди уже, – и прошла куда-то в подсобку.

К Жандосу Москвин вернулся к полудню. Тот курил, стоя перед открытым капотом своей потрёпанной “Гранты”.

– Вернулся, бауырым? Ну, как тебе Караозен?
– Красиво, – скупо ответил Москвин. – Жарко только.
– Да-а-а, – протянул Жандос. – Ну ничё, жара спадёт уже скоро, на кокпаре навесы есть, не растаем. Щас только кое-что доделаю, детей соберём, и поедем. Можешь пока отдохнуть.

Москвин успел сходить в душ, позалипать в телефон – тот светился непрочитанными сообщениями от Риты – и спустя несколько часов уже ехал под аккомпанемент из казахских песен и шуток Жандоса куда-то за аул, сидя на пассажирском.

Приехали спустя минут двадцать – Москвин ещё из окна разглядел большое поле с трибунами, кучу народа, огромные колонки, высокие горы на фоне.

– Футбол, что ли? – тихо пробормотал.
– Лучше, бауырым, лучше! – Жандос рассмеялся. – Тебе понравится.

Пока Жандос о чём-то общался с детьми, Москвин осматривался – заметил с десяток казахов, которые вели за узды коней в сторону поля.

– Эу! Сен кымсын? – внезапно окликнул его один из парней. Подбежал к нему, нахмурившись, схватил за футболку. – Санырау? Сенымен сойлеменым! Эу, орыс шошка!
– Я не понима… – залепетал Москвин, пока между ними не влез Жандос и начал о чём-то ругаться с казахом.

Москвин выдернул себя из рук незнакомца, поправил футболку, отошёл в сторону. Жандос продолжал что-то доказывать казаху, тот тыкал пальцем в Москвина и кричал непонятное.

Внезапно к ним подошла девушка – и тут же насела на парня.

– Алдияр, кетш, – выговорила спокойно. – Бул быздын конагымыз.

Алдияр попытался возмутиться – но та сверкнула холодным, тяжёлым взглядом. Он стушевался и, ещё раз злобно посмотрев на Москвина, вернулся обратно к своей компании.

– Рахмет, Айгуль, – улыбнулся Жандос, обратившись к девушке. – Совсем сдурел уже.
– Не за что, агай, – кивнула девушка а стрельнула в Москвина глазами. – Айгуль. Приятно познакомиться. Я пойду, – и легко упорхнула в сторону толпы.

В тот момент внутри Москвина что-то ухнуло вниз, растворившись, осев вместе с Караозенской пылью на каждой клеточке его внутренностей, его себя. Он, опомнившись, жадно завертел глазами, выискивая Айгуль среди местных – но та уже растворилась в толпе, оставив после себя лишь терпкое послевкусие тёмной прохлады посреди знойного дня.

– Не обращай внимания, – похлопал его по спине Жандос. – Есть у нас идиоты, которые чужаков не любят. А так мы гостеприимный народ. Пошли, уже все собираются, – и направился к полю.

Москвин молча последовал за ним.

Когда все расселись на трибунах, в центр поля вышел старик. Следом за ним на верёвке вывели козла – тот встревал копытами в песок и тянул обратно. Старик перехватил верёвку, громко что-то крикнул, а затем достал из-за пазухи большой нож.

– Какого… – шепнул себе под нос Москвин, но не успел закончить. Старик с ловкостью перерезал козлу горло и, держа брыкающееся тело, начал перепиливать шею.

Стадион застыл, наблюдая за этим кровавым зрелищем. Москвин повернул голову – Жандос вместе с детьми завороженно смотрел на действо.

Козёл булькал, ревел, но, спустя минуту, наконец затих. Старик, поднажав, отпилил ему голову, подхватил её, сунул подмышку. Снова что-то крикнул толпе – после чего та взревела, заорала сотней радостных голосов – и двинулся с поля прочь.

И тут к обезглавленной туше козла с разных сторон подъехали всадники.

Грохнула музыка из колонок по бокам от трибун. Местные закричали ещё сильнее – Москвин успел разглядеть разные платки, повязанные на плечах у всадников. А затем один из них, наклонившись с коня, подхватил козлиную тушу – и игра началась.

Ни разу до этого в своей жизни Москвин не наблюдал столь кровавого, жестокого, но вместе с тем завораживающего спорта – всадники стегали чужих коней, толкались, повисали на сёдлах, только чтобы забрать обезглавленного козла у соперника и закинуть его в круг чужой команды. Слышались крики, удары, ржание лошадей. Пахло железом, пóтом и болью.

Один из всадников схватил козлиную тушу и, пришпорив коня, добрался с ним до вражеского круга. Закинул тушу, раскинул руки, наслаждаясь криками толпы, а затем внезапно посмотрел прямиком на Москвина и провёл себе по горлу большим пальцем.

Алдияр. Москвин сразу узнал его.

Тот усмехнулся ему и вновь помчался в конное сражение.

На исходе двадцати минут игры Алдияр вновь выхватил козла, уже было помчался с ним на вражескую половину, но внезапно его конь споткнулся и полетел на землю. Раздался громкий, пронизанный болью, крик. Из ниоткуда засвистели.

Москвин привстал, чтоб разглядеть что случилось за спинами впереди себя – и ужаснулся: Алдияр лежал на земле, а из ноги его, вывернутой под неправильным углом, торчала розово-жёлтая кость. Песок уже окропился кровью. Алдияр, белый, как мел, кричал и пытался рукой зажать открытый перелом, пока к нему бежали местные врачи.

– Ой-бай… – услышал Москвин справа от себя. – Мессаган, – то сокрушался Жандос.

Что-то заставило Москвина перевести взгляд от истекающего кровью Алдияра выше, на трибуну напротив – и он тут же встретился глазами с Айгуль. Та безмятежно улыбалась, словно недалеко от неё не страдал сейчас её знакомый, и лишь хитро подмигнула Москвину, а затем встала со своего места и затерялась в толпе.

Увозили Алдияра на машине, кое-как перевязав ногу. Местные довольно быстро начали расходиться. Жандос кивнул – поехали, мол.

Уже в машине начал громко обсуждать случившееся:
– Ты прости, бауырым, у нас вообще травм обычно не бывает. Кто ж знал, что так будет? Ну ничё, сегодня ещё на той поедем, Ескали женится.
– А мне можно?
– Ты про Алдияра что ли? Не бойся, у нас таких, как он, нет почти. Никто тебя не тронет, базар. Гостем будешь! Так что щас приедем, собирайся, веселиться будем.

Той устраивали в здании бывшего ДК. На застолье, кажется, собрался почти весь аул. Москвин ёрзал на неудобном стуле, ловил на себе заинтересованные взгляды, здоровался с незнакомыми людьми. За главным столом сидели молодожёны. По ушам снова била музыка.

– Ты как, бауырым? – перекрикивая её, спросил Жандос. – Всё нормально?
– Да.
– Жаксы.

Когда очередной гость вновь начал тост длиною в вечность, Москвин всерьёз задумался о том, как бы по-тихому уйти с мероприятия. Просто так встать было бы невежливо, поэтому оставалось досиживать празднество до конца, выпивая рюмку за рюмкой.

– Смотри, сейчас Кара Жорга будет! – отвлёк его Жандос и кивнул на центр зала. Москвин поднял захмелевший взгляд – и замер.

В центр комнаты, под аккомпанемент домбры, одна за другой выходили девушки в нарядах. Музыканты ловко дёргали за струны, пока казашки завораживающе, гипнотически двигались, будто сплетаясь меж собой и расплываясь подобно песчаным волнам среди барханов. Москвин позабыл, как дышать, наблюдая за танцем.

А потом в центре появилась она.

Айгуль, утончённая, лёгкая как ветер, яркая, как закатное солнце над верхушками рассыпчатых облаков, завертелась, закружилась в танце песчаным смерчем, поглотив Москвина полностью, утащив его всего, без остатка.

И Москвин растворился.

Растворился в её игривой полуулыбке, в остроте её скул и черноте её глаз; растворился в белизне её одежды и линиях орнамента; растворился в её движениях, в её красоте, в её идеальности.

– Красиво, да? – прозвучал над ухом Жандос. – Айгуль, узнал? Внучка аксакала нашего. Далеко пойдёт! – но Москвин не слушал.

Он боялся пропустить хоть одно мгновение, хоть один броский взгляд, подаренный ему, хоть одно движение тонкой девичьей руки, рассекающей воздух; боялся, что разгоревшаяся внутри искра прогорит слишком быстро.

В тот момент всё остальное было неважно. Танец пьянил его сильнее алкоголя.

Москвин не помнил, когда закончился танец. Помнил лишь, как Айгуль смотрела на него, а он, сославшись на опьянение и прогулку перед сном, остался ждать её перед дверьми ДК, пока Жандос ушёл домой; помнил лишь, как Айгуль вышла из здания и усмехнулась, увидев его, но затем схватила за руку и потащила куда-то, неважно куда, шепча на ухо знакомые и незнакомые слова; помнил лишь, как сверкали её глаза, бликуя звёздами на широком ночном небе, раскинувшемся над степью, словно небо и было степью, только с чёрным песком и россыпью алмазов среди них.

– Хочешь увидеть небо? Настоящее небо, – прошептала Айгуль. – Я покажу тебе.
– Покажи, – тихо ответил Москвин, обхватив её пальцы своими. – Покажи мне его.

И она, захихикав, повела его дальше, на край аула, к старой, полувыжженной юрте.

– Аже, бабушка, приводила меня сюда в детстве. Она говорила – это самое сильное место в ауле. Самое чистое, самое честное. Входи, – кивнула она, пропуская его в темноту.

Москвин, боясь потерять её, всё-таки рискнул и вошёл первым. Обгоревшие стены сгущали темноту, тут и там торчали остовы юрты, обугленные и истрескавшиеся. Москвин прошёл в центр, под шанырак – деревянный обод вверху – чёрный, как сама ночь, и взглянул наверх.

И увидел небо.

По нему, как по полю, где сегодня играли в кокпар, скакали сотканные из созвездий кони; громко рыча, откусывал кусок от луны страшный одноглазый дэв; следами от комет, словно волосами, закрывала своё страшное лицо Мыстан-Кемпир; наверху разгорались битвы с джунгарами и воплощались легенды о батырах. Москвин не понимал – знал ли он всё это раньше, или Айгуль шепчет ему на ухо о бедах и радостях казахского народа?

– Ты будешь со мной? – прошелестело мягко. – Навсегда.
– Навсегда, – эхом повторил Москвин.
– Обманешь – нам конец. Я доверяюсь тебе. Не смей предать меня.
– Не посмею.
– Хорошо, – тёплые руки залезли под его футболку. – Я верю тебе. Навсегда вместе. Даже после смерти.
– Даже после смерти, – завороженно кивнул Москвин и развернулся к Айгуль. – Навсегда.

***

Жутко хотелось пить. Ужасно болела голова.

Москвин приподнялся на локтях – земля уже остыла и была твёрдой, холодной. Айгуль лежала рядом, обнажённая, невесомая, едва прикрытая одеждой. Мерно дышала.

Москвин осмотрел себя – а затем тихо встал и начал одеваться. На душе было противно.

Он ощущал, что совершил жуткую подлость, такой проступок, который не отмоется ничем. Хотелось не верить в события вчерашней ночи, хотелось просто вернуть время назад, отказаться от поездки в аул, от знакомства с Жандосом, от казахстанского неба с его легендами, от томного взгляда Айгуль.

Хотелось домой.

Москвин наскоро оделся, бросил последний взгляд на Айгуль, мирно спящую под шаныраком – и вышел из юрты.

Аул ещё не проснулся – солнце только-только занималось на горизонте, и улицы были пусты. Москвин с трудом нашёл знакомый дом, прошёл внутрь, дёрнул дверь – открыто. Жандос не закрывался – зачем, все же свои. Тем проще.

Он тихо прошёл внутрь, прокравшись мимо комнаты, из которой доносился громогласный храп, пробрался к себе, накидал вещи в рюкзак и, так же тихо, покинул дом.

Проверил заряд телефона – ещё половина. До вокзала хватит.

До дороги дошёл минут за пятнадцать – а дальше просто пошёл вдоль неё в сторону Акжолы. Спустя полчаса аул потерялся среди степей, оставшись далеко позади.

Завибрировал телефон. Звонил Жандос. Москвин сбросил вызов и заблокировал номер.

Через пару часов рядом остановился старый жигуль. Дед на водительском согласился подбросить до города за пятёрку.

– Ты смотри, вот так ранним утром по степи не гуляй. Шайтана встретишь, – предупредил он.

Москвину лишь подумалось, что он сам и есть шайтан, с позором изгнанный из степей.

***

Рита, конечно, закатила скандал, но отошла довольно быстро. Москвин наплёл про то, что в дороге не было связи, на объекте задержали, сел телефон, а поезд отправили на техосмотр, и поэтому поездка продлилась дольше обычного – Рита поверила. Она всегда ему верила.

До родов оставалось совсем ничего – УЗИ показало, что будет мальчик. Рита радостно выбирала игрушки и одежду, спорила с Москвиным насчёт имени, выбрала голубые обои для детской и даже подыскивала секции, в которые записать повзрослевшего сына.

Москвин тоже проникся духом скорого отцовства – воспоминания о Казахстане выветрились из головы сухим потоком, и только ночное небо нет-нет, но вызывало какую-то тревожность внутри. Москвин докуривал сигарету и шёл спать – думать о случившемся не хотелось.

В палату Риту положили заранее – на последнем УЗИ врач долго хмурился и предложил лечь на сохранение.

Из роддома позвонили в три ночи.

– Приезжайте, – безразлично бросили по ту сторону.

Что-то было не так. Москвин сразу почувствовал противный кислый привкус утраты во рту – быстро собравшись, он нашёл такси и добрался до роддома.

Встретил его в коридоре седой врач – сморщившись, как от зубной боли, он начал объяснять, что иногда бывают случаи, когда запланированные роды могут пойти не по плану, и пускай таких случаев мало, но они всё-таки есть, но наши врачи попытались сделать всё возможное для спасения ребёнка, но, к сожалению, тот родился мёртвым, но не переживайте, жена у вас молодая, и всё впереди, ведь неудачные роды не гарантируют, что в будущем не получится, и…

Москвин слушал, и слушал, и слушал, и руки его дрожали, пока он пытался осознать всё сказанное. Его сын, Рома, ребёнок, которому уже купили коляску и игрушки, которого собирались записать на карате, которого он бы научил кататься на велосипеде и делать лук из дерева, он…

– Вы в порядке? – из мокрой пелены показалось лицо врача. – Нашатырчика?
– Я… – Москвин захрипел. – Не нужно. Где Рита? Как она?
– С вашей женой всё в порядке в плане здоровья, но есть другая проблема.
– Ч-что с ней?
– Вы курите? Пойдёмте выйдем, курить хочу невыносимо, – и, не дожидаясь ответа, врач направился к лифту. Москвин на негнущихся ногах пошёл за ним.

Перед роддомом врач присел на лавочку, достал из кармана пачку, закурил.

– Видите ли, Маргарита тяжело перенесла смерть ребёнка. Психика от подобного стресса пострадала, в результате чего она, как бы это сказать… Начала бредить. Кричала, что ребёнок жив, но вместо человеческой головы у него конская, а на руках и ногах – копыта. Страшное дело, само собой. Потеря ребёнка – ужас.

Москвин замер, не дыша.

– Мы вкололи ей успокоительное, сейчас она спит. Думаю, проблем в физическом состоянии не будет, и мы довольно скоро сможем её выписать. Вы понаблюдайте за ней, поддержите её – сейчас ей как никогда важна ваша поддержка. Высок риск депрессии – если заметите суицидальные наклонности, лучше обратитесь к специалисту, не пренебрегайте этим. Хорошо?
– Х-хорошо, – Москвин с трудом сглотнул. – Спасибо.
– Езжайте домой, – изрёк врач, бросив бычок в урну. – Отдохните. И примите мои соболезнования. Мы правда сделали всё, что было в наших силах.

Москвин ехал домой, а горло словно сдавило в тиски. Он не помнил, как вернулся, поднялся по лестнице в квартиру, открыв дрожащими руками дверь.

Он помнил только болезненный сон, в котором Айгуль, бледная, лежала на родильном столе и рожала ему ребёнка с головой коня – а затем, сипло смеясь, умирала, и душа её, белесая и тонкая, сизой дымкой от врачебных сигарет утекала вверх, сквозь чёрный шанырак, в темнейшее беззвёздное небо.

Риту выписали спустя неделю. Москвин забирал её, бледную и безжизненную, из роддома, пытался разговорить, успокоить, обнять – но та лишь безучастно смотрела пустым взглядом мимо него, мимо всего, просто мимо.

– Я знаю, он живой. Он был живой. Не такой, как остальные, но был, – прошептала она под ночь, лёжа в кровати. – Он проржал мне “мама”. Он стучал по столу копытцами, – и заплакала тихо, поскуливая и подвывая.

Москвин обнял её – Рита была холоднее ночи. Холоднее звёзд.

Трупик сына они похоронили тихо. Москвин старался не смотреть в маленький гробик, не понимая, чего боится больше – увидеть своего мёртвого ребёнка, или разглядеть вместо головы лошадиную.

Потянулись один за другим серые полумёртвые недели – Рита с трудом ела, почти не говорила, и просто целыми днями лежала на кровати, из разу в раз повторяя, что ребёнок был жив.

Москвина душила вина. Он с трудом засыпал, боясь опять очутиться во сне с Айгуль, тонкой и холодной, что будет напоминать ему об обмане, рожать ему детей с головой коня и смеяться над ним, жалким и беспомощным.

– Отрежь мне голову, – прошептала в одну ночь Рита. – Как тому козлу. Вскрой горло, перепили позвоночник. Отдай моё тело на растерзание. Оно не нужно мне. Слышишь?

Москвин, леденея, не отвечал, притворившись спящим. Она не знала. Не могла знать.

– Отрежь. Отрежь. Отрежь-отрежь-отрежь-отрежь-отрежь! – бесконечно шептала Рита, не останавливаясь.

А затем рассмеялась – булькающе, глухо. Не своим голосом.

– Отрежь, Артём. Сыграй мной в кокпар. Зачем ещё нужно моё тело? Зачем нужна я? Воспользуйся мной, как воспользовался ей. Давай же.

Москвин изо всех сил зажмурился, боясь открыть глаза. Жаркое дыхание раздавалось сверху – Рита нависла над ним и продолжала шептать своё безумное.

– Обманщик! Ты убил своего ребёнка! Ты обманщик! Отрежь мою голову! Отрежь!

Это “отрежь” ввинтилось в голову шурупами, не отпуская его ни на миг. Рита обезумела, переходила с шёпота на хохот, скакала по кровати, хватала его за руки, царапаясь. Москвин позабыл, как дышать.

– Отрежь! Отрежь! Отрежь! – уже кричала Рита ему в лицо.

И тогда он отключился.

***

В октябре Риту пришлось сдать в психбольницу – вернувшись из магазина, Москвин застал её на кухне, порезавшую себе руки и разрисовавшую стены кровью в попытках изобразить орнаменты. Увидев его, она рассмеялась и начала заламывать руки, танцуя неправильный, жуткий танец, выворачивая суставы и напевая себе под нос знакомый мотив.

Это была Кара Жорга.

Теперь Москвин видел Айгуль не только во сне. Она встречалась везде – в незнакомых девушках на улице, в объявлениях и рекламах с билбордов, в случайных видеороликах на Ютубе и телепрограммах, в которых ведущие молча смотрели на него, забыв о новостях; голос Айгуль напевал ему в сливе труб, мурлыкал во время звонка матери, слышался из колонок со двора; следы от её тонких пальцев оставались разводами на окне и появлялись на зеркале, когда он принимал душ.

Москвин сходил с ума. Он больше так не мог. Пытался сходить в церковь, покаяться – но когда поп с головой коня развернулся к нему, сбежал. Вдогонку неслись крики и смех.

До Караозена он добирался в полубреду – из головы выветрились судорожная покупка билетов, горячечная поездка в душном плацкарте, случайные лица вокзала, незнакомцы-таксисты. Всё смешалось, завертелось в чёрном круге, нависшем над Москвиным чёрным нимбом и перекрещивающимся посередине. В ушах звучали незнакомые слова на непонятном языке, кто-то словно хватал его холодными руками за шею, стараясь не дать вдохнуть, не дать исправить, не вернуться туда, откуда всё началось.

Степь за окном такси казалась вымершей, безжизненной: сухие растения тянули к нему свои крючья-ветки, жёлтая пыль оседала на стекле, тучи вдалеке кучерявились и чернели, грозясь разразиться проливным ливнем.

Только бы успеть. Успеть извиниться. Она простит, точно простит!

Москвин внезапно понял, что безумно соскучился по Айгуль. По её лёгкой полуулыбке, по тонким пальцам, по глубоким глазам… Дыхание спёрло.

Аул встретил тишиной. В уже сгустившихся сумерках Москвин искал знакомую улицу, ориентируясь по почти одинаковым заборам и косым домам. Плутая по перекрёсткам и переулкам, он всё громче слышал в голове звонкий смех, сводивший с ума.

Айгуль была здесь! Она пряталась за деревьями, укрывалась в тенях домов, пригибалась за заборами, водя его по кругу, чтобы поиздеваться над ним!

– Айгуль! – закричал Москвин хрипло, встав наконец на середине дороги. – Выходи, Айгуль! Нам… Мне нужно поговорить с тобой! Про…
– Э, щещен! – послышалось сзади грозное.

Москвин не успел развернуться полностью, как по лицу прилетел тяжёлый удар.

– Ма-а-а, котакбас. Эу, Айдар! Кара, бул сол орыс! – нависнув над ним, кричал кому-то высокий казах. Тут же в домах по соседству зажёгся свет, где-то залаяли собаки, послышался гомон и топот шагов.
– Где… Ай… – приподнявшись на локте, спросил Москвин, но ему не дали договорить – резкий пинок под рёбра выбил из него дух. Жадно хватая ртом воздух, он свалился набок, с трудом пытаясь рассмотреть толпу, собравшуюся вокруг.

Аул гудел как ветер на степной сопке. Женщины причитали и охали, мужчины ругались о чём-то и злобно смотрели на Москвина. Внезапно из толпы вышел Жандос.

– Жандос, – прохрипел Москвин. – Жандос, где Айгуль? Айгуль…
– Она мертва, – сухо отрезал Жандос, с ненавистью глядя на него. – По твоей вине. Зря ты вернулся, Артём.

Москвина затошнило. Он отказывался верить в происходящее – Айгуль виднелась ему за плечами собравшихся, высматривалась в размытых темнотой лицах, пряталась в одном из домов… Она не могла быть мертва! Она ведь…

– Она повесилась. Там, где вы с ней были. Ты использовал её – воспользовался её доверием и обманул. Если тебе захотят отрезать голову – я не стану мешать. Ты – мразь, каких ещё нужно поискать, Артём, – и, договорив, Жандос харкнул ему в лицо, а затем вышел из круга, затерявшись в толпе.

Люди вокруг уже кричали. Кто-то подхватил Москвина под руки, поднял, потащил куда-то. Он попытался упереться ногами в землю, но тут же получил удар в живот и обмяк. Блеснуло в чьих-то руках лезвие ножа.

– Токта! – громко закаркали откуда-то сбоку. Москвин с трудом повернул голову – старая, как степь, старуха, обёрнутая в чёрные одежды, указывала тростью прямо на него. – Токта! Оны жибериниз! Ол оны алады!
– Бирак, аже… – встрял кто-то.
– Мен не дедим? – старуха стукнула тростью. – Отпустите, говорю! Пускай живёт со своим грехом сам! Ну!

Москвина и впрямь тут же перестали держать – и он мешком грохнулся на землю. Кто-то не удержался, и пнул ещё раз – а затем, ворча, отошёл. Москвин получил ещё пару пинков, пока наконец не осмелился поднять глаза – народ расходился, а старуха провожала людей взглядом. Когда последний из местных, сыпя проклятиями в его сторону, скрылся за забором, старуха посмотрела на Москвина.

– Вон.

И Москвин побежал.

Он бежал, прихрамывая на одну ногу и рыдая от распирающей изнутри вины, пока Караозен – тёмный, враждебный, злой – не остался за спиной, размытый в ночи. Бежал, пока не споткнулся и не упал, понимая, что не хочет и не может встать. Бежал, пока не услышал тихое пение за ближайшим барханом.

С трудом поднялся и пошёл на звук.

Айгуль стояла там – безумно красивая, бледная в слабом лунном свете, она заплетала себе косы и напевала заунывную мелодию. Москвин, робея, подошёл к ней как можно ближе – а Айгуль, словно почувствовав его спиной, побежала вперёд. Вдалеке обернулась, поманив рукой – догоняй!

Едва живой, Москвин припустил за ней – за один бархан, потом за второй, пытаясь ухватить её за тонкую белую руку, прошептать на ухо самое важное, уговорить остановиться, задержаться, выслушать… Айгуль с ловкостью сайгака прыгала по сопкам, смеялась и дразнила его, крича “Ну же!”, “Давай”.

Уже выдохшийся, чуть ли не скатившийся кубарем с очередного возвышения, Москвин наконец понял, что ему не догнать Айгуль.

Ведь только сейчас он заметил, что вместо ступней у неё были копыта.

Айгуль обернулась, наконец, показав ему своё лицо – сине-белое, мёртвое, с рогами, выросшими изо лба. А затем засмеялась страшно, громко, раскатисто, показывая на него своим скрюченным пальцем.

– Обманщик! Обманщик! Обманщик!

И, опустившись на четвереньки, побежала к нему.

Москвин закричал. Споткнулся, но что есть силы рванул прочь от неё. Сзади слышалось хриплое дыхание и жуткий смех, ночь стала невыносимо тёмной, и Москвин, подняв слезящиеся глаза к небу, увидел, что на нём нет ни луны, ни звёзд – лишь чёрный шанырак возвышался над степью, рассеивая вокруг липкую, непроницаемую тьму.

Москвин падал и поднимался, цеплялся руками за сухие растения, раздирая пальцы, отбил колени и рассёк лоб – взгляд теперь застилала чёрная кровь. Он рыдал, сбивая ноги в безумной погоне, напоминающей страшный танец, но не мог остановиться, так как над ухом свистело-хрипело-рычало. Что-то, что притворялось Айгуль, играло с ним, как уже с загнанной добычей, не давало отдохнуть, но и не хватало своими когтистыми лапами, роняя на землю и раздирая в клочья. Москвин мысленно молился всем известным богам и лишь надеялся, что скоро это всё закончится.

Впереди из черноты выплыл Караозен. Москвин сделал последний рывок – и понял, что больше не сможет сделать ни шагу. Он грохнулся лицом вперёд, закрылся руками и замер, поскуливая.

Рычание прекратилось. Завывал ветер. А затем в нём сухо прошелестело:
– Вставай.

Москвин, дрожа, поднял голову. Та самая старуха стояла над ним, смотря исступленно, но как-то сквозь него. Только сейчас, видя вблизи её белесые бельмы на месте глаз, Москвин понял – старуха слепа.

– Загоняла тебя Айгуль, да? – заскрежетала старуха. – Сам виноват. Хочешь всё исправить?
– Х-хочу… – глухо ответил Москвин и зашёлся в рыданиях. – П-помогите п-пожал-луйста…
– Идём, – ответила старуха, и, не дожидаясь, пошла по дороге вглубь аула.

Москвин в который раз нашёл в себе силы подняться и зашагал следом, нервно озираясь по сторонам. Никого вокруг не было.

– В-вы же её б-бабушка, да? Айгуль г-говорила…
– Помолчи, – перебила его аже. – Молись, чтоб она простила тебя за содеянное. Сейчас всё зависит только от тебя – меня она уже не послушает. Нечисть её приняла. Ты сядешь там, в юрте, под чёрным шаныраком, и будешь вымаливать у неё прощение. Только так её душу спасти можно. Понятно?
– П-понятно.

До обгоревшей юрты дошли быстро – та будто впитывала в себя ночь, пропуская сквозь обожжённый остов черноту. Москвин подошёл ко входу, обернулся на старуху.

– Иди. Если тебе повезёт – она простит тебя, и всё закончится.
– А если нет?

Та не ответила – лишь указала тростью на вход.

Москвин вздохнул и вошёл внутрь. В юрте было зябко – сверху просачивался холодный лунный свет, едва разгоняя темноту, и Москвин, усевшись на колени прямо под чёрный шанырак, сложил руки в молитве и закрыл глаза.

– Айгуль… – к горлу подкатило, на глаза навернулись слёзы. – Мне очень жаль, Айгуль. Я был неправ, я должен был остаться, я должен был предупредить тебя… Айгуль, я…

Снаружи захихикали. Затопали быстро чьи-то шаги вокруг юрты, поскребли по тканевым стенам когти, затрещало дерево.

– Айгуль, прости меня. Я долго думал, что почувствовал тогда, когда увидел тебя впервые, там, на кокпаре. Твой взгляд, твоя улыбка… Айгуль, я…

Послышались гулкие шаги. Заревел снаружи одноглазый дэв. Москвин не видел, но знал – он заглядывает сейчас в прорехи юрты, пытаясь найти его, попасть внутрь. Смеялась ржавой пилой Мыстан-Кемпир. Царапала стены снаружи Жезтырнак. Москвин плакал. Плакал, но продолжал.

– Айгуль, прости меня. Я знаю, такое невозможно простить, и… И я н-не могу никак ис-справить случившееся, но я… Я люблю тебя, Айгуль. Я влюбился в тебя тогда. Я влюбился в твой танец, в твои волосы, в твои глаза. Я понял, что похорон-нил в себе это чувство, понял, что должен был бросить всё, и остаться тут, с тобой, ведь я никогда никого не любил так, как…

Снаружи выли и метались – юрта ходила ходуном, ветер кричал и рыдал тысячами голосов, дрожала вместе с голосом Москвина, пока он, слыша позади себя тяжёлые шаги и чувствуя жар чужого дыхания, не закончил:
– Как люблю тебя, Айгуль. Я правда люблю тебя. Люблю больше жизни.

Вмиг всё стихло. Москвин разлепил глаза – небо над шаныраком было сине-голубым, светилось яркой ночью, разгоралось тысячами звёзд. Те жгли белым, расширялись – и он вдруг понял, что это не звёзды становятся больше, а он приближается к ним, взлетая над землёй и просачиваясь сквозь чёрный шанырак прочь из юрты, наверх, куда ему и нужно.

– Я прощаю тебя, – услышал он тихое. А затем увидел Айгуль – всё такая же прекрасная, она, невесомая, в платье, словно сотканном из созвездий, подала ему свою руку. – Я тоже люблю тебя. Теперь ты можешь быть вместе со мной.

И Москвин, полный тёплых, словно солнце, спрятавшееся за горизонтом, чувств, подал ей свою руку, улыбаясь.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Безумно сильно люблю, – и побежал с ней по дороге из звёзд и ветра выше, выше к луне, туда, где никто наконец не помешает быть вместе, где в его жизни нет никаких обязательств, а сам он может наконец быть честен с собой и любить, любить с первого взгляда.

Там, на земле, в юрте, остывало его тело с разрезанным горлом.

– Отмучилась, бала. Освободилась. Не обманул он, – тихо прошептала старуха. – Позвать кого помочь с телом?
– Жок, – отрезал аксакал, дедушка Айгуль, вытирая кровь с лезвия кинжала. – Сам управлюсь. Иди.

Аже послушно вышла из юрты, взглянула в уже светающее небо. Где-то там, на горизонте, мигали две соседние звезды. Старуха утёрла скатившуюся по щеке слезу и пошла прочь.

А на небе, держа за руку Айгуль, искренне смеялся Москвин.

Он впервые любил по-настоящему – и был счастлив.

– Сквозь мириады черноты созвездий

Мы видим лишь обрубленное солнце.

И лунной пыли поступают вести –

О том, что в жизни всё перевернётся.

Пускай мы презираемы другими,

Пускай мы стали жертвами системы,

Пускай в слезливо-едком сером дыме

Уже не различить родные стены,

Мы равноценны. Мы друг с другом. Вместе.

Схватившись за разодранные кисти

Стоим – и напеваем смерти песню.

Стоим…

Я запинаюсь на полуслове. Строки скачут брёвнами – как те, на которых мы сидим – друг меж другом, трещат, стучат, не дают ни шанса на последний, ударный аккорд. Рифма возгорается зарницей на секунду в отдалённом кусочке черепа – но тут же тухнет, стремительно темнея.

– Ну? – на выдохе произносит Дэн. Он смотрит на меня не отрываясь – кажется, даже вносил себе какие-то пометки в блокнот за время прочтения. – Давай, Кир!

А я не могу. Так и не дописал последнюю строчку. Скомкал и выбросил все мысли, приходившие до этого – всё не то. Либо слишком очевидно, либо совершенно не ложится в суть.

– Не могу, – с улыбкой признаюсь я. – Всё никак не закончу.

Я слышу разочарованные вздохи и редкие хлопки – то отдают овации ещё не оконченному произведению Сима и Тимур. Дэн цокает языком, закатывает глаза, машет на меня рукой – “ясно всё с тобой”. Ян лишь подмигивает мне, вставая со своего места – его очередь.

Я сажусь на одно из брёвен, поближе к ребятам – уже стемнело, и весенний ветер запускает ледяные ладони мне за шиворот, стараясь ущипнуть особенно не прикрытые участки кожи. Поёживаюсь, но окидываю взглядом компанию – и улыбаюсь.

Пока Ян выходит на свет, достаёт из рюкзака свои рукописи и отпускает пару глупых шуток, я, не мигая, смотрю на отблески костра. Пламя танцует на ветках, будто каблуками высекая в небо снопы искр; в мягком оранжевом свете отчётливо видны спокойные и улыбчивые лица моих друзей – должно быть, это редкий момент, когда мы можем назвать себя счастливыми.

– …и к финишу бежать сквозь пот и кровь, бежать сквозь слёзы!

А он смеётся вечно недовольной рожей, сволочь! – декламирует Ян с надрывом.

Отголоски его “сволочи” ещё несколько секунд стукаются о стенки черепа – как значок “DVD” об углы экрана на спящем компьютере. Я слушаю Яна вскользь, погружённый в мысли, но его строчки невольно оседают на подкорке, вырывают из полусонного уютного состояния.

Должно быть, он снова читает об отце.

Яна привёл Тимур. Совсем не похожий ни на кого из нас, спортсмен, Ян сначала выглядел неправильным в нашей компании: всё норовил рассказать глупую шутку, либо поделиться историей с соревнований. На вечерних чтениях мы с Дэном и Симой хотели поднять вопрос о его исключении, но Тимур убедил нас дать ему слово.

Тогда Ян, враз посерьёзневший, сразу выпрямившийся по стойке, встал с места и начал читать.

– Об отце, – кратко озаглавил он.

И мы все будто забыли, как дышать.

– Пускай не оправдал я ожиданий вновь, отец, твоих –

Зато я посвятил тебе, тварине, этот грубый стих!

Строчки Яна действительно были грубыми, неотёсанными, как он сам, как спортсмен, внезапно затесавшийся в поэтическое сборище – но от них разило болью, смердело переживаниями и обидами; в них был тот самый крепкий стержень, та самая палка, которую передают из рук в руки во время эстафеты.

И в тот день Ян передал её нам.

Вот и сейчас он вновь гремит стихами, рассказывая о презрении со стороны самого близкого человека – строки слипаются с рифмами и взлетают вверх, к уже загорающимся звёздам.

Ян говорит, у него на судьбе было предначертано стать профессиональным спортсменом – отец, поджарый полковник на пенсии, не давал ему продыху с самого детства. Турники, велики, плавание, спортивные секции – от Яна лишь требовалось определиться с видом спорта. Высокий и длинноногий, он уже к девяти годам стал тяготеть к баскетболу.

Секций стало ещё больше, Ян целыми днями пропадал на спортплощадках, а тренера, по его словам, стал видеть чаще своих друзей. Так продолжалось ещё лет пять, на кону была молодёжка и зрели первые чемпионаты, КМС был уже не за горами. Но в один момент Ян просто пропустил тренировку. А затем ещё одну. И снова.

– Выгорел, – коротко ответил нам Ян, когда мы спросили, в чём причина. – Не мог больше заниматься спортом. Устал, и всё.

В шестнадцать стало ясно – Ян потерял шансы на все соревнования и регалии, на КМС и славу. Но самое страшное – Ян потерял уважение отца.

Тот сначала ругался, взывал к Яну, говорил, что будет жаль потраченного времени, что у него на кону большое будущее, что нужно ещё немного потерпеть, а дальше будет проще. Но в конце концов, поняв, что Ян не собирается возвращаться к спорту – впервые избил его.

Ян неохотно рассказывал о том вечере. Ограничился лишь словами, что отец перестал считать его своим сыном – и напоминал об этом в тяжёлых, болезненных стихах.

– …и если я тебе не сын, как ты сказал однажды, –

поверь, и для меня ты стал тогда совсем неважным! – заканчивает Ян, пока я выныриваю из своих мыслей. Заканчивает и молчит, обводя нас серьёзным, личным взглядом.

Я робко хлопаю – и меня поддерживают все остальные.

Ян сдувает со лба прилипшую чёлку, шумно выдыхает, улыбается – и садится на своё место.

Следующим перед костром встаёт Дэн – подходит медленно, подтягивая ногу.

Дэн хромой с самого рождения – и если мы привыкли к его особенности, то сам он жутко стесняется хромоты. Да и проблемы у него тоже из-за неё – Дэн, пожалуй, единственный из нашей компании в школе, которого не стесняются травить в открытую. Старшак Корягин с дружками часто зажимает его в школьном толчке – просит попрыгать на хромой ноге, бьёт по другой, чтобы “подровнять”. Дэн часто пропускает школу – сидит в соседнем от своего дворе, чтобы только не попадаться на глаза Коряге и его компашке.

– Порой мне так хочется

цельную ногу

запихать в глотку обидчику!

Как водопроводчица

трубному богу

своё показала бы личико! – почти кричит Дэн, распаляясь, размахивая руками и чуть ли не высекая искры.

Дэн говорит, что очень любит творчество Маяковского – тот помогает ему, когда становится совсем невмоготу. Каждый стих Дэна – своеобразная дань уважения поэту, ода его таланту, “попытка подражания во имя спасения”, как говорит сам Дэн.

Ян, уже усевшийся на место, шепчет что-то Симе – та тихо смеётся, а затем смотрит на меня. Я тоже невольно улыбаюсь в ответ.

– Эй! Ну что за хуйня, ребят? – внезапно восклицает Дэн. Я перевожу на него взгляд – он прервал своё чтение, насупился, в глазах вместе с пламенем плещется обида. – Я… Я нахер старался? Чтоб вы меня не слушали?

– Всё норм, Дэн, – подаёт голос Тимур. – Мы слушаем, продолжай. Как там было – “своё запихала б личико”?

– Показала! – Дэн злится. Демонстративно сходит с места, где мы читаем стихи. – Да ну вас, ребят. Стараешься, пишешь, пе… Переживаешь! А в итоге ржёте над своим!

– Дэн, ну хорош! – приподнимается Ян с места. – Слушаем мы. Продолжай.

– Слушаете, ага. Д-да идите вы в жопу! Слушатели! – выплёвывает Дэн и, поморщившись, идёт в сторону чащи. – Никогда больше к вам не приду!

– Дэн! – кричу я вслед. – Ну ты чё? Ну Дэн!

Но он не слушает — лишь всё дальше отходит от освещённой костром площадки в сторону леса.

– За ним? – подрывается Сима, но Тимур делает жест рукой, мол, “сядь”.

– Да подышит и вернётся. Ты ж его знаешь – Дэна хлебом не корми, дай к чему-то прицепиться. Просто перерыв сделаем – остынет, дочитает, послушаем. Будет кто? – спокойно говорит Тимур, и достаёт из кармана красный Винстон. Я мотаю головой, Ян берёт себе одну сигарету и подсаживается к Тимуру.

Прикуривают от костра – аккуратно опаливают концы сигарет над ним, стараясь не обжечься. Затягиваясь, улыбаются. Я грею подмёрзшие ладони. Сима всё смотрит в сторону, куда ушёл Дэн – но, не найдя его взглядом, вздыхает и оборачивается к нам.

– С мамой как? – обращается Тимур ко мне. – Есть подвижки?

– Не особо, – уклончиво отвечаю. – Батя вроде моментами очухивается, даже врачей обзванивает, но пока так себе. Пока никто ничего не говорит.

– Понятно, – протягивает Тимур, и выдыхает струйку дыма. Та кучерявится и плывёт над нами, пока подувший ветер не развеивает её подчистую. – Верим, Кир. Всё норм будет. Не переживай.

Я лишь вздыхаю в ответ.

– Тебе не поздно, кстати? – спрашивает уже Ян у Симы. – У тебя ж родаки бузить будут, если вовремя не вернёшься.

– Нормально, – отвечает она, мотнув головой – костёр отражается в копне её русых волос, выпирающих из-под шапки. – Я у Арины якобы, домашку делаю. Она прикроет если что. Блин…

– М?

– Да я вот думаю – скорее бы уже школу закончить и умотать от них куда подальше. Надоели они со своими нравоучениями. Боженька то, боженька сё… Арина, вон, с парнем в свои шестнадцать спит, и ничего – боженьке плевать. А тут прям боженька за мной следит, ага. Да и Триозёрск надоел, – зевает она, потягиваясь. Я мельком бросаю взгляд на экран телефона – время уже близится к девяти. – Делать тут нечего. Я в Питер поступать хочу. Там романтика. Не дыми на меня, пожалуйста, – отодвигается она чуть вбок, когда Ян выдыхает очередную затяжку в её сторону.

– Не спецом, сорян. А то что в Питер – это да, мощно. Я вообще в Москву должен был по баскету. Но она мне, если честно, не особо. Там, короче, всё как-то…

– Ребята! – крик прерывает наш разговор. Мы почти синхронно оборачиваемся на него – и видим, как к нам спешит Дэн.

– Остыл? – усмехается Тимур и щелчком отправляет бычок в костёр. – Продолжаем?

– Забей! – на выдохе произносит Дэн. – Пошлите покажу! Я там такое нашёл! Ну!

– Трубного бога отыскал? – шутит Ян, но ловит на себе злой взгляд Дэна, и сразу же замолкает. – Всё, всё. Забыли. Показывай, чё там у тебя.

Идём, включив фонарики на телефонах – среди деревьев, верхушки которых будто сливаются с чёрным небом. Впереди красным маячит ветровка Дэна – тот ступает через кусты, трещит под ногами ветками, отодвигает в сторону мешающиеся заросли.

– Щас, щас… – бормочет Дэн спереди, обходя очередное дерево. – Вот тут было же…

– Слушай, Сусанин! – смеётся Ян. – Колись, где царя заныкал?

– Да я… Вот! Сюда! – оборачивается и кричит нам Дэн, а затем заходит в очередной куст.

– Твою ж… Дэн, погодь! – Ян спешит за ним. Мы стараемся не отставать, продираясь сквозь заросли.

Наконец, впереди виднеется просвет – и мы выходим на открытую поляну. Из-за туч показывается луна, слегка освещая пространство перед нами – и я замечаю, что посреди поляны лежит огромный (раньше я таких никогда не видел) валун, весь испещренный царапинами, чёрточками и линиями. Дэн уже стоит у него и машет нам рукой – сюда, мол.

– Зацените, чё нашёл! – улыбается он в слабом свете луны. – Офигеть, да? Громадный каменюга, ещё и почирканный весь! Как будто метеорит упал, а?

– Ты реально нас сюда вёл ради камня? – раздражённо спрашивает Тимур. – Ну камень и камень, хуй бы с ним. Чё такого-то?

– Ой, да ну тебя! – Дэн улыбается, несмотря на претензию. – Это ж не просто камень, это прям каменище! Как эти… Как их… Короче, на острове вот этот мужик каменный. Голова типа. Его ещё с сигой рисуют.

– Моаи с острова Пасхи, – подсказывает Сима.

– Во, да! Смари, тут и линии всякие, может, реально пришельцы метеорит с неба заслали, а это шифр? Кайф же!

– Ладно, – на лице Тимура тоже проявляется улыбка. – Согласен, погорячился. Прикольный камень, да.

Я же обхожу валун с нескольких сторон, трогаю его холодную шершавую поверхность – камень будто слегка вибрирует под подушечками пальцев, каждая трещинка, по которой я провожу, кажется шрифтом Брайля. Словно кто-то оставил послание всем жителям Триозёрска прямиком из каменного века.

– Зырьте! – зовёт нас к себе Тимур. Я смотрю на место, которое он освещает фонариком – от верха валуна до мшистого широкого низа проходит тонкая, едва заметная в бледном лунном свете трещина. Будто великан пытался разрубить камень огромным топором, ударив прямо посередине – но камень оказался крепче, и тот бросил затею на полпути.

– По ходу, молния ударила, – неуверенно говорит Сима. – Я видела в инете такое. Если молния долбанёт, может камни крошить.

– Да ну… – протягивает Ян. – Если б это молния была, камень бы обгоревший был. Ну или в труху. Да и чё ей в камень бить? Молния обычно в деревья херачит, но не в камни.

– Ребят, – вклиниваюсь я. – Пошлите обратно. А то заблудимся ещё.

Тимур смотрит на меня, кивает молча – и идёт к выходу с поляны. Остальные идут за ним. Я напоследок провожу ладонью по трещине – и тут же одёргиваю руку. Изнутри камня будто дышит холодом. Таким, что по телу пробегают мурашки.

– Кир, ну ты чё там? – кричит мне кто-то.

И я иду к друзьям. Уже перед тем как залезть в кусты, что выведут нас обратно, мельком оборачиваюсь на камень – тот стоит монолитом, будто собирая все ночные звуки вокруг и поглощая их своей продольной трещиной. Я смотрю на него несколько секунд и наконец ухожу с поляны.

– Давайте быстро заканчивать, и по домам, – командует Тимур, когда мы возвращаемся к костру. – Кто сегодня свои дочитал? Ян, Сима. Кир, будешь?

Я мотаю головой – я ведь ещё не дописал свой стих. В ритуале “Пожарища” не будет смысла, если я сожгу черновик.

– Дэн, ты?

Тот тоже отказывается – он так и не дорассказал свой.

– Я его ещё больше допилю, и… И тогда. Тогда и сожгу. Только в следующий раз слушайте! – просяще смотрит Дэн на нас всех.

– Да без бэ, – отвечает Ян. – Ты это… Извини, что помешали. Мир? – и протягивает ему руку.

Дэн жмёт её – и улыбается.

Костёр уже почти догорел, и Тимур подкидывает несколько сухих веток – сжигать стихи в углях и золе не столь романтично. Языки пламени вновь занимаются, тянутся к луне, пытаясь дать ей тёплых красок – и тогда в костёр летят рукописные строчки Яна. Выкидывает он их без сожаления – он уже прочёл нам свой стих, рассказал о своих переживаниях. Теперь пришло время отпустить их, сжечь дотла.

Следом за ним мятые, испещренные неровной прописью листы бумаги в огонь бросает Тимур. За ним – Сима. Сегодня они читали о своих проблемах первыми.

Наконец, когда стихи сгорают целиком, а строки пропитаны лишь сажей, Тимур достаёт из рюкзака бутылку воды – и заливает остатки костра.

– На сегодня всё, – объявляет он. – Собираем “Пожарище” снова через неделю.

И мы идём в сторону дороги – каждый к себе. Ян с Симой бегут на остановку, ловить один из последних автобусов, Тимур живёт на окраине и потому прощается с нами совсем скоро. До дома я иду в компании Дэна – живём мы в соседних дворах.

– Кир… – протягивает Ян на перекрёстке, пока мы стоим напротив пешеходки и ждём зелёного. – Как думаешь – всё реально перевернётся?

– В смысле? – не сразу понимаю я.

– Ты сегодня читал. “И лунной пыли поступают вести – о том, что в жизни всё перевернётся”. Твои строчки. Я и… Я и спрашиваю – ты реально в это веришь?

– Смотря о чём говорить, – уклончиво отвечаю я. – Вон, Сима в Питер уедет через год. Чем не переворот?

Дэн улыбается.

– Тоже уеду куда-нибудь. З-заебал Корягин. Хоть в соседний город – только б рожи его не видеть, – вздыхает он. – Кстати. Я знаешь что заметил? – пока мы общаемся, уже подходим к развилке. Дэну налево, мне направо.

– Ну?

– Это… Про камень, короче. У него трещина эта… Короче, я не особо понял, но выглядит так, будто она изнутри появилась. Я, когда мы её смотрели, пальцами потрогал – там края рваные.

– Дурак ты, Дэн, – улыбаюсь. – Я бы сказал, что у тебя рваное, но воздержусь.

– Слышь! – смеётся он и в шутку бьёт по плечу. – Ладно, может, реально херню несу. Ладно, давай, я домой срочняком, а то мама волноваться будет, – протягивает мне руку.

Мы обмениваемся рукопожатиями, и я иду к себе.

Слышу сзади себя громкое “И лунной пыли поступают вести”.

Усмехаюсь и ускоряю шаг.

***

Тимур

– Ба, я дома! – кричу вглубь квартиры. Быстро разуваюсь. Вешаю куртку, прохожу. – Ты как, всё хорошо?

Бабушка сидит у себя в комнате, смотрит новости по старенькому квадратному телевизору. Картинка барахлит, но бабушка улыбается, почему-то поглаживая махровое одеяло. Невольно кидаю взгляд на её ноги в серых шерстяных носках – сведены вместе, почти не шевелятся.

– Тимурка, привет! – замечает она меня. – Пришёл уже? Я вот новости смотрю. Кушать будешь?

– Да, сейчас себе разогрею, ты не утруждайся. Ты сама ела?

Бабушка виновато улыбается.

– Аппетита не было, Тимурка. Ты прости уж старую. Сейчас уже не хочу – лучше завтра поем. Там котлетки в холодильнике есть, разогрей себе.

– Ба, ну я же просил не стоять у плиты! – сержусь я. – Тебе отдыхать нужно, а ты ноги напрягаешь, готовишь что-то. Ну как это называется?

– Ой, Тимурка! – бабушка машет рукой. – Ничего не будет. Ладно, иди кушай. Я вот новости посмотрю, там потом сериал интересный будет, про доярку в Москве, гляну серию и спать пойду. В школе как, не обижают? Всё получается?

– Нормально всё, ба, – вздыхаю я. Кладу ей руку на плечо, присаживаюсь рядом. Вместе сидим несколько минут в тишине, прерываемой сводкой новостей из разных городов. На душе склизко. – Ладно, пойду поем.

Пока разогреваю котлеты на сковородке, не могу перестать думать о состоянии бабушки. С окна задувает, и тревожные мысли вместе с холодным ветром проникают в голову. Хочется отмести их в сторону, как пыль старым веником, что стоит у нас под раковиной, но в последние дни это получается с трудом.

Пару месяцев назад у бабушки начали болеть ноги. Врачи сказали, что ничего серьёзного, скорее всего, просто старческое. Но только по ночам я всё чаще слышу, как она ворочается в своей кровати и тяжело дышит. Сейчас бабушка пьёт какие-то лекарства – и теперь она хотя бы спокойно засыпает. Но я всё чаще замечаю, что она стала меньше ходить, меньше улыбаться, меньше рассказывать мне о чём-то.

А теперь и меньше есть.

Закончив с ужином, иду к себе – в телефоне ввожу нужную ссылку, открываю светящийся непрочитанными уведомлениями чат.

___________________________

toska: кинул корды и фотки, забирай

toska: [Отправлено вложение]

toska: раскидай в ближайшее время. аккуратнее со спортиками, чекал недавно каналы, походу активничают. отпиши как заберёшь

Вы: Принял

____________________________

Удаляю переписку сразу же после прочтения.

За мастер-кладом собираюсь быстро, благо, всё уже готово – чёрная одежда, павербанк на случай экстренных ситуаций, два фонарика, маленькая тяпка. На всякий кладу в рюкзак атлас звёздного неба – если примут, буду пытаться косить за астронома-любителя.

Спустя час заглядываю в комнату бабушки – та уже спит. Телевизор выключен. Пора двигать.

Перед выходом ещё раз сверяюсь с кордами – повезло, клад недалеко от “Пожарища”. Управлюсь за полчаса-час.

Ночь ветреная, пасмурная. Луна скрылась за тучами, и видимость на улице нулевая. Пока иду до лесополосы, не встречаю ни одного прохожего. Проверяю время – два ночи.

Вдалеке протяжно воет собака – рядом частный сектор. После него улицы старой застройки, где и живём мы с бабушкой. Дует порыв ветра, закутываюсь плотнее в чёрную ветровку, поднимаю ворот. Иголкой бьёт мысль вернуться и завязать с этим, пока не поздно, но вспоминаю наш старый обветшалый барак, вспоминаю больную бабушку, вспоминаю, сколько всего она для меня сделала – и ускоряю шаг.

Заработаю как можно больше, куплю квартиру в нормальном доме, вылечим её ноги. Вылечим её.

“Сотни кругов –

вспять.

Пища и кров –

в путь.

Я не могу

ждать.

В моём кругу –

муть.

В жизни моей –

страх.

Сколько не бей –

сталь.

Вижу я лишь

в снах.

То, кем теперь

стал.”

Пока захожу глубже в чащу, повторяю про себя свои же строки – для успокоения. Когда я их написал, мы только основали “Пожарище” – сделали эдакий клуб “для своих”. Для тех, кто сталкивается с проблемами. Для тех, кто не может о них рассказать. Тогда я сжёг этот стих – сжёг его первым – но строчки до сих пор всплывают в памяти, заставляя невольно шептать их в ночной тишине.

Идею сжигать стихи после прочтения подкинул Кир – сразу же её приняли. Был в этом символизм – отпускать всё накопившееся, развеивая с пеплом по ветру. Потому и назвали клуб “Пожарище” – от переживаний, излитых на бумаге, должен остаться только пепел. Пускай все сгорают к чертям.

Так и собираемся, уже седьмой раз.

Сверяюсь с навигатором и фотографиями, дохожу до точки – прикоп на небольшой глубине около поросших мхом стволов. Рядом в качестве метки лежат несколько крупных камней. При взгляде на них вспоминаю тот валун, что нашли сегодня с друзьями – закрадывается мысль пойти проверить его после того, как сниму клад, но тут же себя одёргиваю.

Нельзя отвлекаться. Быстро забрать и домой.

Снимаю верхний слой земли под деревом, и уже спустя минуту вижу в свете фонарика знакомую синюю изоленту. Вытаскиваю замотанный брикет, отряхиваю от земли, кладу в рюкзак – пора сваливать.

Уже на обратном пути, пробираясь сквозь кусты, слышу спереди грубые мужские голоса. Орут что-то на повышенных тонах, рассекая плотный ночной воздух фонариками. Судя по нарастающим крикам, идут в мою сторону.

– Блядь! – шепчу, отходя с маршрута в сторону. Озираюсь вокруг – как назло, тучи на небе поредели и стало гораздо светлее. Ищу где спрятаться, пока голоса всё ближе и ближе. Наконец сигаю в какие-то кусты – и ложусь на землю, стараясь не дышать.

– Сань! С-саняя! – орут уже совсем близко. – Да бля… С-саня! Т-ты куда? М-магаз не там бля…

– Ща! Я это… Пас… Поссать отойду!

– А! Ну давай, ёп…

Саня, судя по шагам, останавливается недалеко от меня.

Похоже, обычные алкаши из частного сектора неподалёку. Либо затянули с шашлыками, либо ещё что. Сердце всё ещё стучит, тело мандражит.

Не менты. Выдохнуть. Вдохнуть.

Наконец, поссав на ближайшее дерево, Саня удаляется. Я лежу ещё минут пять – жду, пока всё окончательно затихнет и луна вновь скроется за тучами. Наконец, когда тишина начинает почти давить на уши, встаю.

Перед тем, как выйти из кустов обратно, оборачиваюсь.

Огромный валун стоит на поляне позади меня, будто пристально наблюдая рассечённой продольной щелью. Накатывает ветер, и порывы его словно задувают в камень, вызволяя оттуда свистяще-гудящую заунывную мелодию. Меня вновь передёргивает, но я выбираюсь с поляны и иду домой.

В голове крутятся события этой ночи: мастер-клад в шерстяных носках и сериал про синюю изоленту, Саня, ушедший на луну, и каменистые котлеты. Я дрожащими руками ввожу в браузер нужную ссылку, отписываю координатору, что забрал клад. Получаю от него “гуд”, и, поправив лямки рюкзака, выбираюсь из лесополосы на дорогу.

Боковым зрением в лесополосе мерещатся какие-то тонкие силуэты. Отмахиваюсь от них, как от мушек. Просто устал.

Стараюсь не закрывать глаза – клонит в сон.

А ещё становится виден камень – и его свистяще-гудящая трещина будто бы стала шире.

***

Сима

– Серафима! – раздаётся громкий, противно-дребезжащий крик, когда я захожу в квартиру. – Серафима! Быстро сюда!

Я не спешу проходить внутрь – нарочито медленно снимаю ботинки, вешаю на крючок куртку, мельком смотрю на себя в зеркало в прихожей. Мама не должна быть злой. Что-то не так. Мама…

– А ну, дрянь! – вываливается она из комнаты в потрёпанном халате. – Обманывать нас с отцом вздумала, а? Ладно перед нами, а перед Господом тебе не стыдно? – резко хватает меня за волосы и тянет вниз. Из моих глаз брызжут слёзы – кричу, пытаюсь вырваться, но та держит крепко.

– Отпусти!

– Я тебе отпущу, дрянь! Я тебе так отпущу! – по затылку прилетает шлепок, за ним ещё один. Мама тащит меня в комнату – отец сидит на кресле, читая газету, и смотрит на происходящее поверх очков. Недовольно цокает языком – но осуждает не мать, а меня. – Звонила я Арине твоей! Мама её мне сказала, что тебя у них не было! Совсем в край охренела, блядуешь небось, да?

– Мам, хва… Хватит! Я не… – ком в горле не даёт договорить. Мать лишь торжествует, ведя меня дальше, в спальню. Всё-таки отпускает, бросает на пол.

– Боженька, Симочка, он всё видит! Всё видит! И грехи все твои учитываются! А ты как думала? Ты, значит, до свадьбы уже трахаешься, а матери тут седеть? А что о нас люди подумают? Такая семья воцерковлённая, и дочь – распутница! Мразь! – выплёвывает она мне в лицо. – Отец, иди сюда! Посмотри на дрянь малолетнюю! Сиськи отрастила – думает, всё можно! Нам-то, нам как такой грех носить, а? С такой-то дочерью?

– Да что ты несёшь?! – рыдаю. Пытаюсь встать, но мать снова толкает меня, и я так и остаюсь сидеть на полу. – Мама, х-хватит!

– М-да, – сухо произносит отец, заходя в комнату. – Не ожидали мы от тебя такого, Серафима. Бога бы побоялась.

– А я о чём! – поддакивает мать. – Грешные все, а как за грехи каяться, так никто не хочет!

– Да идите вы в жопу со своим богом! – кричу в истерике. Жутко не хватает воздуха, лёгкие сдавливает. Мать стоит, открыв рот так, словно оттуда, как из пещеры, сейчас вылезет Иисус; отец морщит лоб и высоко поднимает брови, хватаясь за ремень, а взгляд такой, словно готов распять меня на месте. – И… И…

Воздух.

Рывком хватаю сумку, лежащую рядом – руки дрожат, пока шарюсь в содержимом. Наконец, вытряхиваю всё на пол.

Быстрее.

Быстрее.

В глазах темнеет, когда всё-таки нахожу ингалятор – и делаю спасительный вдох.

Становится чуть легче – но мать уже рыдает в плечо отцу, пока тот грозно двигается в мою сторону.

– Мы же не такой её воспитывали, Тоша, мы же и крестили, и по воскресеньям… – слышу всхлипы, пока отец разворачивает меня, и, придерживая одной рукой мои ладони, задирает футболку.

Вшшух!

Спину пронзает шипящая боль – отец бьёт ремнём с оттяжкой, со свистом.

В голове вспоминается один из первых сборов Пожарища – и удивлённые лица друзей, когда я прочла…

Вшшух!

“Сколь бы не было боли, сколь бы не было бога”...

Вшшух!

“Ты терпи, зубы стиснув, ты держись, сколько сможешь”.

Вшшух!

“Задыши полной грудью, сколько б не было смога”.

Вшшух!

“Потерпи – говорят, таков замысел божий”.

И я терплю. Терплю, шепча строчки как мантру, как молитву – но не тому богу, которым меня вечно попрекают родители, а тому богу, который однажды придёт и заберёт меня из Триозёрска, дав шанс на нормальную жизнь.

В конце-концов отец отпускает меня, и, шумно выдохнув, выходит из комнаты. За ним, всё ещё мерзко хныкающая, выходит и мать, бросив мне напоследок что-то язвительно-ядовитое. Я с трудом встаю на ноги, смотрю в зеркале на размазанную на лице косметику, замечаю синяки на руках и красные полосы на спине.

“Потерпи – говорят, таков замысел божий”.

И слабо улыбаюсь.

***

Ян

– Кир, – шепчу я, наклонившись к нему во время того, как Сима рассказывает о матери в своих строках. – Мне кажется, я что-то видел.

– М? – старается не пропускать он стих. – Ты о чём?

– Со стороны чащи. Вышел кто-то. Я плохо рассмотрел, но тощий вроде. На нас смотрел издалека. Потом ушёл куда-то. Стрёмно это всё.

– Слушай, – тихо отвечает мне он. – Давай после обсудим? Щас Сима закончит, и как раз.

Я киваю – и, временами посматривая вдаль, куда не забредает свет от нашего костра, слушаю Симу. Она сегодня читает особенно надрывно – костёр отражается в её больших глазах, и кажется будто она вот-вот расплачется.

Нервные сегодня все – и Кир (скорее всего, вновь плохие новости о матери), и Дэн (видел в школе, как Коряга вновь задирал его), и Сима. Больше всего удивляет видеть нервным Тимура – обычно невозмутимый, сегодня он отказался читать свой стих, сославшись на плохое самочувствие всю неделю. И курит он сегодня чаще обычного. Курит и ёрзает на месте.

– И скажу ещё раз с жестом вам распростёртым –Забирайте вы бога! Катитесь вы к чёрту! – уже чуть ли не кричит Сима, и, скомкав лист в руках, бросает его в огонь.

Вытирает лицо рукавом, и улыбается нам.

– Простите, что сразу. Мне… Мне нужно было.

Мы аплодируем. Долго, несколько минут. Затем молчим и с восхищением смотрим на Симу, пока она, смущаясь, садится на своё место. Несмотря на мокрые от слёз глаза, она продолжает улыбаться нам.

– Спасибо, ребят. Мне правда это нужно.

Ещё несколько минут сидим молча – только потрескивает в ночной тишине костёр да воет ветер.

– Нужно проверить камень, – прерывает тишину Тимур. – Сегодня же.

– З-зачем? – подаёт голос Дэн. – Сейчас?

– Нет, – отрезает Тимур. – Ночью. Сейчас не… Не то, думаю. Короче, не нравится он мне. Что-то не так с ним.

– Да камень как камень, – тихо возражает Сима. – Чего ты к нему…

– Я тоже так думаю, – встреваю я. – Я… Человека видел. Пока ты читала. Вдалеке стоял. Пришёл с той опушки вроде. Темно, плохо было видно. А потом делся куда-то. Мне кажется, он как-то с ним связан.

Мои слова будто свисток арбитра в конце периода – все внезапно молчат, не зная, что добавить.

– Если там был кто-то, то сейчас тем более идти опасно, – продолжает Тимур. Он достаёт из пачки сигарету, но я вижу, что руки его дрожат. – Всем идти смысла нет. Мы сходим с Яном, вы дома сидите.

Сима неожиданно кивает. Дэн ожидаемо выступает против.

– Но… Но я тоже хочу!

– Перехочешь, – сухо отрезает Тимур. – Давайте мы сначала всё разведаем, а уже потом будем шароёбиться по лесу впятером, ладно?

– Л-ладно, – быстро соглашается Дэн. – А когда пойдёте?

– Думаю, в час ночи можно уже, все спать будут, проблем не возникнет. Что думаешь, Ян? – поворачивается ко мне. Я лишь киваю в ответ. – Ну и отлично.

Заканчиваем сегодня быстро – Сима говорит, что ей нужно быть дома строго до десяти, и остальные тоже не горят желанием читать что-то вслух. Атмосфера на последних сборах тягучая, гнетущая – будто мяч мучительно долго крутится вокруг корзины после броска, чтобы в итоге соскочить.

Дома вновь встречает хмурый отец – даже не здороваясь, задевает меня плечом и шагает на кухню.

Мразь.

Захожу в комнату – и, оцепенев, не могу сдвинуться с места. Всё вверх дном – ящики шкафов выдернуты с мясом, вещи раскиданы по полу, клавиатура от компьютера будто переломана пополам, а на системнике красуется вмятина.

– Т-ты… Т-ты… – еле вздыхаю, а затем кричу на кухню. – Что ты наделал? А?

Вбегаю – отец сидит за столом и ехидно улыбается мне. Молчит, только сверлит меня тяжёлым, издевательски-надменным взглядом.

– Зачем? – только и силюсь спросить.

– Хотел понять, что увлекло тебя настолько, что бросил дело всей жизни. А комп тебе нахрен не нужен, – отпивает чай из толстой стеклянной кружки, намеренно хлюпая. – Спасибо мне ещё скажешь. Когда в баскетбол вернёшься, конечно же.

– Да пошёл ты! – вырывается у меня, и я тут же жалею о сказанном. Отец с прытью Джордана мигом вылетает из-за стола и больно сжимает меня за шею.

– А ну-ка повтори, говнюк. Что ты сказал?

Я молчу, не в силах пошевелиться. Его крупная ладонь держит меня, будто я котёнок, которого схватили за шкирку. Мельком смотрю на кружку с недопитым чаем – хочется выплеснуть его отцу в лицо.

Хочется, чтобы ему тоже было больно.

– Что. Ты. Сейчас. Сказал? – повторяет он чуть ли не по слогам. Я перевожу взгляд на его лицо – ни тени улыбки, лишь мертвецкая решимость и безразличие. Безразличие ко мне.

– П-прости, – выдавливаю сипло. И тут же его кулак прилетает мне в солнечное сплетение.

Валюсь на пол, задыхаясь, корчась от боли. Отец присаживается на корточки, хватает меня за грудки, и, смотря прямо в глаза, продолжает:

– Какой же ты жалкий. Я-то думал, было в тебе хоть что-то мужское – спортом занимался. А даже тут бросил, – отпускает меня он, и я наконец вдыхаю полной грудью, стараясь отползти подальше. – Мать, видимо, тебе мозги промыла. Перед тем, как ушла. Не мужик, а тряпка. Ничего до конца довести не можешь. И за слова свои не в ответе. В мою молодость таких на районе гасили нахер.

Отец встаёт, бросает короткое “Брысь!” и вновь садится за стол. Включает какой-то канал на телевизоре над холодильником – и демонстративно перестаёт замечать меня.

Я встаю и, не разворачиваясь, ухожу к себе. В груди всё ещё болит, хочется разрыдаться, но сдерживаюсь.

Пошёл он.

Из дома я выхожу, предварительно убедившись, что отец храпит в своей комнате. Опаздываю минут на двадцать, поэтому бегу изо всех сил. Тимура замечаю ещё на подходе – стоит, облачённый во всё чёрное, рядом с лесополосой, озираясь вокруг.

– Чего так долго? – бросает вместо приветствия.

– Проблемы возникли. Сорян, – отвечаю. Тот лишь кивает – понимаю, мол.

До поляны мы крадёмся тихо, стараясь обходить особо шуршащие кусты и внимательно смотря под ноги. Добираемся довольно быстро – но не выходим на неё, а замираем за стволом одного из широких деревьев.

– И что теперь? – шепчу я Тимуру. – Не видно ж ни черта. Так и будем ждать хрен пойми чего?

– Да тихо ты, – прерывает он меня. – Не знаю. Стой, жди.

Я лишь пожимаю плечами – но с места не сдвигаюсь. Всё ещё немного ноет грудь после удара. Шуршит над нами ещё неокрепшая за весеннюю пору листва. Вдалеке трещит ветка.

На поляне не происходит ничего. Валун стоит монолитом, словно охраняя свою зону, готовясь заслонить кромку леса от настырных нападающих.

Я начинаю думать, что это всё дурацкая затея и тот мужик, которого я видел, просто проходил мимо, как вдруг Тимур дёргает меня за рукав.

– Смотри, – и кивает на камень.

Я всматриваюсь в него, и когда небо наконец расчищается от туч, замечаю.

Щель стала гораздо шире. Теперь в неё можно всунуть ладонь ребром – тогда как в прошлый раз не получилось протиснуть бы и палец. А ещё на фоне бледно-серого камня видны какие-то…

Ветки?

Которые лезут из щели.

– Пальцы, – шепчет Тимур, словно читая мои мысли. – Это, блядь, пальцы, Ян. Пиздец.

Из щели показывается сначала один палец, за ним другой, третий… Я не успеваю считать количество чёрных смолистых отростков, которые, показываясь из трещины, ощупывают камень снаружи. Пальцев гораздо больше десяти – и они продолжают появляться.

Сколько там пар рук? Восемь?

– Е-ебать, – шепчу я, наблюдая за тем как нечто из камня пытается понять, что находится снаружи.

Оно не хочет вылезать. Оно изучает местность.

Проверяет этот мир.

Проверяет нас.

– На землю! – шипит мне Тимур и падает вниз. Я моментально валюсь на траву вперемешку с грязью.

– Т-ты чего? – подрагивая, спрашиваю. Осознаю, что дрожу не от холода.

– Справа, – коротко отвечает он. – Гляди.

Я слежу за направлением его взгляда – и забываю, как дышать.

На поляну из кустов входит кто-то.

Нет, что-то.

Что-то эфемерное, лишь издалека похожее на человека, но темнее ночи и вместе с тем будто прозрачное, пошатываясь, ржаво-пружинистыми движениями подходит к камню. Словно тень, вобравшая в себя всю черноту людских несчастий, обрела человеческие черты, и теперь пытается научиться ходить.

Существо чуть ли не на карачках подходит к трещине в камне – и немыслимым образом протискивается внутрь. Словно наплевав на законы физики, исчезает в расщелине – а за ним втягиваются и чёрные пальцы.

Когда всё заканчивается, на поляне всё ещё тихо – будто ничего не было. Мы с Тимуром ещё несколько минут лежим на земле, и затем, аккуратно поднявшись, на негнущихся ногах уходим прочь.

Пока идём, молчим – я не знаю, что говорить. Увиденное не поддаётся никакому объяснению, и мне хочется смыть с себя всё то, что я только что увидел, отдраив мочалкой до кровавых ссадин. Словно тень, которая залезла в камень, налипла на меня, и движения мои теперь клейкие и вязкие.

– Ян, – прерывает мои мысли Тимур. Я оглядываюсь – мы уже вышли к дороге. – Я… Я не знаю, что это, но…

– Что “но”?

– Мне кажется, оно… Оно учится. Ходить. Будто ещё не готово. И я… Я не хочу знать, что будет, когда оно…

– Есть курить? – спрашиваю. Мозг кипит, и не могу сказать ничего более вразумительного. Тимур достаёт из кармана затасканную пачку, протягивает мне – я беру сигарету.

Когда выдыхаю первый сгусток дыма, становится легче. На секунду даже кажется, что всё привиделось – но по лицу Тимура понимаю, что нет.

– Надо ребятам рассказать, – протягивает он. – Вместе что-нибудь придумаем.

– Да, – отвечаю. – Не к ментам же идти. В дурку сразу отправят. Придумаем что-нибудь, да, – повторяю его слова, но оба звучим неуверенно.

Расходимся молча. Напоследок Тимур внимательно смотрит на меня.

– Будь аккуратнее.

– И ты, – выдавливаю из себя улыбку. – Давай, до встречи.

Дома всё-таки принимаю душ – но что-то чёрное и липкое, что я увидел сегодня ночью, не смывается в водосток. Словно кусочек этой изломистой тени забрался не только в камень, но и в моё тело, и теперь моё сердце качает чёрную нефть.

***

Кир

– Да, ремиссия вполне вероятна, – говорят мне по телефону. – Сейчас мы ещё наблюдаем за её состоянием, но оно улучшается. Конечно, о выздоровлении говорить ещё рано, но…

Я слушаю глухой голос в трубке, и улыбка не сходит с моего лица. Неужели… Неужели всё наконец закончится?

– Навестить можно будет завтра, к семнадцати часам, – продолжает врач. – Только перед приходом…

Я внимательно выслушиваю все рекомендации, нервно стуча по столу пальцами.

В это тяжело поверить – но маме становится лучше!

– Пап! – с горящими глазами забегаю я на кухню. Отец сидит за столом, держа в руках наполненную рюмку. Переводит замутнённый взгляд на меня, нехотя ставит её на стол.

– Ч-чего те?

– Мама… Маме легче стало! Врач говорит, может выздороветь! Мы навестить можем! Врач сказал, что…

Я тараторю изо всех сил, надеясь увидеть в глазах отца хоть что-то сквозь непроницаемую пелену апатии и безразличия – но тому, похоже, совсем плевать.

– А-ай! – резко вскрикивает он. – Всё! Не ори! Голова трещит уже… От оров твоих. Вра… Врачи эти ваши. Лапшу. Лапшу тока вешают, вот. Я, канешна, в-верить хочу, да… Но… Сложно это, Кирюш… Сложно всё – понимаешь? – пристально смотрит он на меня. Я не понимаю ничего из его речи, но от того, что он никак не радуется возможному выздоровлению мамы, становится обидно до кома в горле.

– Пап…

– Н-ничего ты не понимаешь, – заключает он и залпом выпивает водку. – Уффф. Жиз… Жизнь – она сложная, Кир… Кирюш. И мама… Твоя мама. Будет всё.

Глаза мои щиплет. Да, ему сложно после того, как мама заболела, да, он вынужден был пойти на вторую работу, чтобы потянуть нас, но…

Но разве мне не сложно?

– И… Иди, К-кирюш. Я. Я посижу немного ещё, и… И спать пойду. На раб-боту завтра рано, – еле проговаривает он, и машет мне рукой в сторону выхода с кухни.

Перед сном я поглаживаю в руках телефон – будто он та самая ниточка, связывающая меня с мамой, ключ к её выздоровлению. Сплю я спокойно – впервые за несколько месяцев.

На следующий день в школе меня выцепляет Ян.

– Сегодня. Внеочередное “Пожарище”. На нашем месте в девять, – успевает сказать перед тем, как его зовут одноклассники и он быстро уходит вниз по лестнице.

Голова моя забита предстоящей встречей с мамой, и я не могу найти себе места – темы уроков выветриваются, и весь день я провожу, витая в облаках. Уже на последней перемене захожу в туалет – и натыкаюсь на большую компанию.

– Ну давай, ещё раз покажи! – гогочет кто-то у подоконника. В комнате тесно, но, по ощущениям, набилось человек семь. – Да ладно, Лужков, чё ты как баба? Чё, попрыгать для пацанов сложно, что ли? – узнаю голос Корягина.

Заглядываю через плечи – так и есть, он со своими дружками окружили Дэна и теперь вновь издеваются над ним, заставляя показывать хромую ногу и прыгать на месте. Вижу, как затравленный Дэн беспрекословно встаёт на одну ногу – и делает несколько прыжков. Туалет взрывается многоголосым смехом.

– Ну ты и прищепка, бля! – смеётся Корягин и пробивает Дэну сушняк. Тот шипит от боли и трёт ушибленное плечо, а затем замечает меня.

– Отошли, – произношу тихо. – Отошли от него, говорю, – уже громче.

Вся компания разворачивается на меня, наконец обратив внимание. Корягин пару секунд насмешливо оценивает меня взглядом, а затем обращается к Дэну:

– Чё, парень твой? Когда ебётесь, за ногу тебя потягивает? – и противно лыбится. Затем обращается ко мне. – Слышь, чепушня. Ты вообще кто? Хочешь ссать – иди в кабинку. Мы тут с друзьями стоим, общаемся. А ты влезаешь куда не надо. Да, пацаны? – его дружки поддакивают, продолжая злобно смотреть на меня.

Руки мои подрагивают, но продолжаю стоять на месте.

– Не друзья вы ему нихера. Ещё раз тронете его – завучу пожалуюсь. Отошли от него, ещё раз говорю.

– Красный, значит, да? – Корягин выходит из толпы, и, подойдя ко мне, утыкается своим лбом в мой. Смотрит сверху тупыми глазёнками, улыбается. – Красный хуже пидараса, в курсе? Знаешь что?

Звенит спасительный звонок – громко, заливисто, как будто кончился раунд в боксёрском поединке.

Корягин отступает, смотрит на меня ещё раз, хмыкает – и, потрепав Дэна большой ладонью за щёку, кивает своим.

– На выход, пацаны.

Проходя мимо, бортует меня плечом – и продолжает лыбиться.

Когда вся его компания выходит из туалета, я подхожу к Дэну.

– Зря ты это… – тихо говорит он. – Они ж теперь и до тебя докопаются.

– Да хрен с ними. Зато теперь так открыто к тебе лезть не будут.

– Кир, ты это…

– М?

– Завучу не говори. Он маме расскажет, а у неё сердце слабое, я не хочу волновать, и…

– Забей, Дэн, – отвечаю я. – Я так, для устрашения. Всё норм. Пошли, а то меня географичка убьёт.

Дэн всё-таки улыбается – и мы, поправив рюкзаки, выходим из туалета.

В онкодиспансер прихожу сильно заранее – ёрзаю на неудобном стуле, пока медсестра наконец не зовёт меня за собой.

Мама лежит в кровати – бледная, без волос, но улыбается. Увидев меня, поднимает худую руку и машет ею.

– Приве-е-ет! – протягивает радостно. – Как я соскучилась, Кирюш!

– И… И я, мам, – не могу поверить происходящему. Поглаживаю её ладонь, пристально смотрю в её голубые глаза. – Ты как?

– Потихоньку. Врачи говорят, лучше становится. Так что, думаю, ещё с месяцок-два тут полежу – и домой, вам с папкой борщи варить, – слабо смеётся она, но тут же громко кашляет. – А… А папа где?

– Работает. Ему тяжело сейчас, мам. Но он ждёт. Мы ждём.

В палате я провожу ещё минут сорок – в конце-концов, вошедшая медсестра объявляет, что приём окончен.

– Пока, мам, – наклоняюсь к ней и обнимаю на прощание. – Люблю тебя.

– И я тебя, – отвечает она тихо. – Всё хорошо будет.

В дверях палаты оборачиваюсь – мама смотрит на меня с грустной полуулыбкой и машет рукой вслед.

Пока еду в автобусе, рука невольно печатает в телефоне строчки. Пальцы не успевают за светлыми, счастливыми мыслями и образами, но за семь остановок у меня всё-таки получается – тёплый, с привкусом надежды – стих.

Когда я добираюсь до лесополосы, ребята уже там и что-то громко обсуждают, показывая в сторону леса.

– Сами видели! Тонкий весь, чёрный, и залез! – чуть ли не кричит Ян, обращаясь к Симе и Дэну. Тимур курит чуть поодаль. – О, привет, Кир. Ты вовремя, – пожимает мне руку.

– Короче, план такой, – отбросив бычок в сторону и затушив его ботинком, говорит Тимур. – Сразу туда не ломимся. Мы уже с Яном пришли заранее, сгоняли туда, картина всё та же. Теперь надо вам показать и решить, что делать. Так что чуть посидим, пообщаемся, позырим в сторону, где камень. Если никого не будет – пойдём проверить. Всем понятно?

Все почти синхронно кивают. Я не понимаю о чём речь, но тоже соглашаюсь с большинством.

Костёр разжигаем на привычном месте – так, чтобы стена из листвы скрыла нас от дороги. Весна уже берёт своё целиком – появляются первые зелёные листья, ветер не такой холодный, и, вместе с природой, расцветает что-то внутри меня.

– Ребята, – встаю я со своего места. – Раз мы всё равно собрались – я стих написал.

И, не дожидаясь ответов, читаю. Читаю о любви к маме, о заре надежды на горизонте свалившихся как части ракет с небосвода на нашу семью проблем; читаю о том, что всё должно наладиться, читаю о светлой грусти после встречи с самым дорогим человеком; читаю о том, что скоро всё будет в порядке.

Слова мои подхватывает ветер, унося вместе с тёплым майским ветром вдаль – и в груди моей разгорается уже севшее за верхушки сосен солнце.

Когда заканчиваю, все вокруг молчат. Смотрят на меня ошарашенно – а затем, один за другим, хлопают. Хлопают долго, несколько минут, искренне улыбаясь. А я стою и как будто впервые за долгое время дышу полной грудью, пока в уголках моих глаз сами собой появляются слёзы.

Мой стих словно поднимает всем настроение – Тимур наконец начинает шутить, Сима что-то тараторит о будущем, Дэн широко улыбается. Я обвожу взглядом друзей – и на душе становится спокойнее.

К камню идём, когда ночь уже полноценно вступает в свои права. Следуем уже знакомой тропой, один за другим. Сима нервничает, Дэн постоянно спрашивает что-то у Яна – но тот лишь цыцкает на него в ответ.

На поляну выходим не сразу – до этого минут пятнадцать наблюдаем из-за деревьев. Когда понимаем, что всё тихо, осмеливаемся подойти. Камень всё такой же огромный и холодный – всё с той же тонкой трещиной посередине.

– Чё за… – протягивает Тимур, подойдя ближе. – Ян, ты видишь?

– Какого, – ошарашенно смотрит на камень тот. – Она же была больше. Гораздо. Мы ж сегодня проверяли!

– И я о том же. Чё за хрень?

Они вдвоём обходят камень с нескольких сторон, трогая шершавую, всю в засечках, поверхность – но нет, щель всё такая же тонкая, как и в первый раз, когда мы нашли его.

– Она была гораздо больше, ребят, отвечаю! – восклицает Тимур. – Ладонь можно было всунуть!

– Может, её что-то закрыло? – тихо вклинивается Сима позади. Тимур оборачивается на неё, затем пристально смотрит на меня – и его лицо озаряется догадкой.

– Точняк! В первый раз, когда мы его только нашли, трещина тонкой была. И мы… Мы читали стихи. Грустные стихи читали. Потом уже, когда мы с Яном пришли после ещё одной сходки, она гораздо шире была – и тогда у нас тоже был сплошной депрессняк.

– Он…

– Питается эмоциями, – заключает Тимур. – Когда нам херово, и мы это вываливаем, щель раскрывается. А сегодня Кир счастлив, и прочёл стих, который тоже счастливый – она закрывается! Ох-ре-неть!

– Т-то есть… — начинает Дэн.

– Мы можем его запечатать! – возбуждённо перебивает Ян. – Чтоб эта чёрная хрень вообще оттуда никогда не вылезла. Реально!

Будто в противовес его словам, от камня дует холодом. Я поёживаюсь, смотрю на ребят – Дэн в замешательстве, Сима нервно накручивает на палец локоны волос.

– Так. На следующую сходку пишем что-то доброе. Счастливое. Как у Кира. Приходим, читаем – и, если наша теория верна, камень закроется целиком. А пока – пошлите отсюда, поздно уже, – проговаривает Тимур, обводя нас взглядом. – И не нравится мне тут всё равно.

Когда уже идём по домам, меня за рукав хватает Сима.

– Кир… – тихо говорит мне, чтоб не услышали остальные. – Мы когда уходили, я развернулась – на меня из щели будто смотрел кто-то.

Я, погружённый в свои мысли, не придаю значения её словам.

– Ты же слышала Тимура. Главное – положительные эмоции. Всё хорошо будет, не переживай, – отвечаю. Она смущается, но затем кивает.

Домой возвращаюсь за полночь. Отец храпит в своей комнате. Жутко уставший, без сил валюсь на кровать – и тут же погружаюсь в глубокий сон.

***

Сима

Дверь открываю тихо, своим ключом. Захожу в тёмную прихожую, аккуратно снимаю куртку и вешаю на крючок, стараясь не издать ни звука.

– Ах ты мразь! – слышу громкий крик, а затем включается свет. – Нагулялась, шлюха?

Мать стоит передо мной в халате. Её бледное морщинистое лицо покрыто желваками. В голове запоздало стреляет мысль, что надо бежать – но ничего не успеваю. Мать резко подходит ко мне, хватает меня за волосы, и несколько раз бьёт по лицу ладонью.

– Тварь! Что я тебе говорила? А? Совсем бога не боишься? Ну ничего, сейчас будем каяться, – тянет меня вглубь квартиры.

– Мааамаааа, н-не надооооо, – захожусь я в рыданиях. Но ей плевать. Различаю фигуру отца, стоящую позади нас – под светом одной только лампочки она словно обрастает чужими тенями, густеет.

– Нехорошо, – вздыхает фигура. – Нехорошо, Сима. Покаяться точно нужно, мама права.

Мать со всей силы вталкивает меня в ванную комнату. Падаю на кафель, больно ударяясь коленями. Сзади слышу, как закрывается дверь и шоркает защёлка на ней.

А затем в ванной гаснет свет.

– Тварь! Мразь! – звучит голос матери за дверью, будто из-под толщи воды. Я, захлёбываясь слезами, силюсь рассмотреть хоть что-то в почти кромешной темноте. Единственный оставшийся источник света – полоска под дверью.

– Мама! Ма… Мама! Открой! – тарабаню я в дверь изо всей силы. – О… Открой! Пап! Мама!

– Господь всё видит, Сима, – слышу голос по ту сторону. – Всёёёёёёёёёёёё.

“Ё” переходит в тягучее “О” и, кажется, не собирается заканчиваться. Лёгкие мои сжимаются, я в ужасе залезаю под раковину, продолжая смотреть на полоску света под дверью.

Пока с той стороны не появляется чей-то глаз.

“ООООООООООООООООООООООООООООООООООООО”.

За ним ещё один, и ещё – и вот уже весь свет загорожен чужими, туманно-белёсыми глазами. Тьма под дверью обретает очертания, бурля, вздымаясь – что-то дыбится у двери, стараясь обрести форму, встать на ноги, собрать в кучу свои глаза.

Найти меня.

“ООООООООООООООООООООООООООООООООООООО”.

– Ма… ма, – уже хриплю. Сумка с ингалятором осталась в коридоре, мне совсем нечем дышать. – Ма…

“ООООООООООООООООООООООООООООООООООООО”.

Нечто, собравшее себя по кусочкам из тьмы, вылезшее из трещин на кафеле, встаёт в полный рост – изломанная фигура поворачивает на меня своё деформированное подобие головы.

Нечем дышать.

“ООООООООООООООООООООООООООООООООООООО”.

Он идёт ко мне.

“ООООООООООООООООООООООООООООООООООООО”.

Нечем…

***

Тимур

Закладки решаю раскидать, когда темнеет – меньше случайных прохожих. Одеваюсь в обычную одежду, накидываю рюкзак, кричу бабушке, что собираюсь подышать перед сном – и выхожу в город.

Первую прячу в клумбу. Вторую леплю касанием под отлив на первом этаже. Когда прячу в дупло старого дерева третью, слышу позади чужой голос.

– Ты чё, сука?

Удар в голову прилетает справа – падаю на землю, не успев сгруппироваться. Кто-то бьёт ногами, стараюсь прикрыть лицо.

– Травишь пацанов, мразь? А? – орёт кто-то над головой. – Сюда смотри, сука! – несколько пар рук поднимают меня и ставят на колени. Голова кружится, но с трудом рассматриваю несколько бритых мускулистых парней.

Спортики.

– Хули молчишь? А, сука?

– Пацаны, да я… – не успеваю договорить. В лицо прилетает ещё один удар, во рту появляется привкус железа. Мне не дают упасть, вновь ставят на колени.

– Ебало стяни. Фу, сука, кладмен ебучий, – говорит крепкий, в футболке с медведем. – Серый, вытряхни его рюкзак.

Кто-то подбирает мой рюкзак, переворачивает – на землю сыплются синие квадратики.

– Пиздец… – протягивает “Медведь”. – Ты щас это говно жрать будешь, понял?

– Лёх, да ему только в кайф! – кричит кто-то позади.

– Думаешь? Ладно, тогда так поступим.

Что-то не так в компании бритоголовых, обступивших меня со всех сторон. Силюсь понять что – и когда понимаю, сердце ухает вниз.

Позади одного из них, отводя взгляд и стараясь не смотреть на меня, стоит Ян. По ходу, его друзья.

На моём лице проскальзывает неуместная ухмылка.

– Чё лыбишься, мразота? – прилетает ещё один удар. Во рту влажно. Сплёвываю сгусток крови – в темноте он похож на гудрон.

– Так, уёбок, – вновь говорит “Медведь”, присев на корточки. – На, – протягивает мне большой нож.

Руки мои дрожат. Я не понимаю, что от меня хотят, но тело сводит судорогой.

– Короче. Чтоб тебе неповадно было народ травить, лишим тебя одной боевой единицы.

– Ч-что? – выдыхаю.

– Мизинец. Режь. Либо мы тебе сами отрежем два мизинца, – невозмутимо объясняет “Медведь”. – Ну?

– П-пацаны, я… – мямлю, но по глазам их вижу, что они не шутят.

– Нихуя мы тебе не пацаны. Смотри, кладёшь одну ладонь на пенёк, – берёт “Медведь” мою руку в свою и направляет. – А второй отрезаешь себе мизинец. Всё просто же. Ну?

Я пытаюсь высмотреть Яна, найти в нём поддержку – но тот стоит вполоборота, стараясь даже не смотреть в мою сторону.

Кто-то из спортиков достаёт телефон и снимает происходящее на камеру.

– Считаю до пяти. Либо сам себе пилишь, либо мы тебе – два. Отпилишь – пиздуй, и чтоб я тебя здесь больше не видел. Я шутить не буду. Раз… – лениво протягивает “Медведь”.

Руки мои дрожат. Я хватаюсь за рукоять – и роняю нож.

– Два…

Ян всё так же безучастно стоит в стороне.

– Три…

Кладу лезвие на мизинец. Закрываю глаза.

– Четыре…

С силой давлю на нож.

– Пять.

Реву от боли.

***

Ян

Домой после встречи с друзьями по баскету возвращаюсь на негнущихся ногах. Перед глазами всё плывёт. Сердце, до этого качавшее нефть, теперь словно качает липкую, густую смолу. В голове вспышками прожекторов проносится лицо Тимура. Его крик. Его мизинец.

Почему я не помог? Почему не заступился? Почему я…

Зайдя в квартиру, хочу уйти к себе, но с кухни окликают.

– Сюда подошёл.

Дрожа, захожу. Отец сидит за столом и смотрит какой-то тупой ситком. Лыбится.

– Где был?

– С… С друзьями встретился.

– Понятно, – протягивает, отхлёбывая из стеклянной кружки чай. – Я договорился. Как школу закончишь, служить пойдёшь. У меня друган с воинской части, отправим тебя кирзачи драить, раз спорт не интересен. Потом по…

– Тварь.

Лицо отца вытягивается в изумлении. Я замечаю, как его глаза наливаются чернотой, прежде чем он резко встаёт из-за стола и кидается на меня.

Кулак прилетает ему в лицо – от неожиданности он бьётся о стену плечом. Стоит пару секунд, трёт ушибленное место, смотрит на меня одними зрачками – чёрными, злобными.

– Ах ты сука! – бросается вновь и бьёт по животу. Морщусь от боли, сгибаюсь пополам – в бок прилетает удар ногой. – Яйца отрастил, мразота?

Пошатываясь, не отвечаю ничего. Глаза заволокло пеленой, очертания отца словно выводятся жирным чёрным фломастером – они будто заполняют сам силуэт, напрочь вымарывая его лицо, его голос, его самого.

Он заносит руку для очередного удара – ныряю под ней, и хватаю со стола кружку с недопитым чаем. Отец оборачивается – и в лицо ему летит кипяток.

– АААААААААА! СУКА! М-мразь! – орёт он, размахивая руками во все стороны, в надежде попасть по мне. – Тварь! Я тебе…

Чернота полностью поглощает его.

Изо всех сил бью кружкой по его затылку – та разлетается на множество осколков. Отец заваливается на пол, а я падаю на него сверху. Рука сама собой заносится для удара “розочкой” – и я бью.

Бью раз. Бью два. Бью три. Бью, пока не вгоню кружку-мяч в шею-корзину. Бью, пока чёрная фигура на полу не затихнет. Бью, пока кроме чёрного не появляется красный.

Когда рука уже утопает в вязкой каше на месте его лица и шеи, отбрасываю остатки кружки в сторону.

И смеюсь. Громко, крича.

Смеюсь и плачу.

***

Дэн

– Лужков, ста-ять! – слышу знакомый до боли голос позади. Оборачиваюсь – так и есть, Корягин с дружками. Идут, гыгыкают, тычут в меня пальцами.

Сука.

Думаю убежать – но сразу отметаю идею. Догонят. И нога заболит.

– Пошли, – пока раздумываю, широкая грубая ладонь хватает за шею и заводит в какой-то двор. – Разговор есть.

В беседке прилетает пощёчина от Корягина. Гена, его дружбан, шарится в моём рюкзаке.

– Ну чё, Лужков? Нет твоего дружка? Сегодня долго прыгать будешь, – скалится Корягин.

– Тёмыч, зырь, – подаёт голос Гена. Я перевожу взгляд на него – и сердце ухает вниз.

Гена держит в руках мой недописанный стих. Я написал его ещё два сбора назад, но так и не сжёг – всё хотел расширить, продолжить, и сжечь потом. А теперь…

– Ну-ка, – протягивает Корягин и берёт помятые листы в руки. Я дёргаюсь с места, пытаюсь вырвать их, разорвать, съесть, хоть что-то – но только получаю удар по лицу. Чуть не падаю, но придерживает кто-то из его друзей. – Не ссы, Лужков. Ишь какой резвый стал! Важное что-то? – ухмыляется.

– А-артём, ну пожалуйста, – выдавливаю тихо. Болит скула, но сейчас мне плевать на боль – страшно, что будет дальше. – Ну хватит…

– Да чё ты так переживаешь, Лужков? – усмехается Корягин. – Ща вслух зачитаем твои сочинения. Гордость школы, такой талант пропадает! Ну-ка… “Порой мне так хочется цельную ногу запихать в глотку обидчику!”. Во как! Мне, что ли? Ну фантазёр, – гогочет он. Дружки поддакивают.

Когда Корягин заканчивает чтение, я смотрю в землю. Под конец стиха он совсем перестал лыбиться – лишь тяжелел его взгляд.

– Так, Лужков, – наконец говорит он. – Это чё?

– Э-это мы с д-друзьями… Стихи п-пишем…

– С друзьями? А-а! – скалится он. – Я так понял, это тебя тот твой дружок надоумил такую хуйню сочинять? Непорядок, – он отбрасывает стихи в сторону и разминает кулаки.

– Артём… Я… Я н-не…

– Короче, Лужков. Хули ты там мямлишь? Давай так, – на его лице вновь проявляется улыбка. – Ты мне щас говоришь, где твоего дружка найти. А я… А я тебя больше не трогаю. Вообще. Слово даю. Идёт?

Мои руки дрожат. В голове возникает картина того, что со мной будет, если откажусь от предложения. Я проглатываю противный склизский комок и тихо отвечаю:

– И-идёт.

– Ну вот! Свой пацан, ровный. Ты не ссы, тебя трогать не будем. Ну так чё, где-когда встречаетесь?

– С-сегодня. В девять. В лесополосе у Новомихайловской… М-мы там обычно и читаем… Стихи.

– Во-о! – радостно протягивает Корягин, и спрыгивает с перил беседки. – Всё, Лужков, красавчик. Зла не держу. Увидимся ещё, – и уходит.

Я же остаюсь сидеть в беседке – даже когда вся его компания следует за ним. Ветер разносит листы со стихом, а я не могу пошевелиться.

Я чувствую себя ничтожеством.

***

Кир

На сбор Пожарища я еду в приподнятом настроении. Наконец смог закончить последнюю строчку стиха, который назрел ещё несколько встреч назад. Строчка вертится на языке, я смакую её, и наблюдаю за стремительно темнеющим небом.

Уже подходя к нашей точке, слышу, как в кармане вибрирует телефон. Звонит отец.

– Да, пап?

– Кирюш… Мама… Нет её больше.

Телефон выпадает из рук. Вдалеке замечаю фигуры Тимура и Дэна – но падаю на колени. Меня рвёт. Рыдаю, хватаюсь за волосы, скрючиваюсь в позе эмбриона.

Нет.

Нетнетнетнетнет.

Всё же было хорошо.

Всё же…

– Кир! – слышу голос Тимура. Чужие руки поднимают меня, ставят на ноги. Прижимаюсь к нему, вою. – Кир, ты чего? Кир!

Сквозь слёзы различаю Дэна, стоящего рядом. Тот мнётся, похлопывает меня по плечу.

А я продолжаю рыдать.

– Кир, успокойся! – кричит мне Тимур. – Кир! Что случилось?

– Ма… – шепчу. – Ма, – и вновь захожусь в рыданиях.

– Бляяяяяяяяядь, – протягивает он и отступает. – И она тоже… Пиздец…

– В-в смысле “тоже”? – спрашивает Дэн.

– Пацаны. Сима умерла. Приступ. Сам только сегодня узнал. И Ян… В дурке. Отца грохнул. Пиздец! Пиздец! Что за хуйня творится блядь?! Бляяяяяядь, – дрожащими руками достаёт он сигарету из пачки и закуривает.

Его слова оглушают – мне уже нечем плакать, но тело снова и снова сгибается в спазмах.

– Р-ребят, я… – пытается что-то сказать Дэн, но не успевает.

– Слышь, чепух! – раздаётся сзади. Я с трудом оборачиваюсь – чуть поодаль стоит Корягин с его дружками.

– Беги, Кир! – выкрикивает Дэн и бежит. Тимур припускает за ним. Я же, оцепенев, просто смотрю на то, как Корягин подходит ко мне.

– Ну чё, допизделся? Завуча-то нет, – ухмыляется он и бьёт меня по лицу. Падаю на землю.

Понимаю, что совсем не хочется вставать.

Небо темнеет. Темнеет сильнее обычного. Облака закручиваются в узоры чьих-то конечностей, жутких лиц, изломанных силуэтов. Дует холодный ветер. Пахнет гарью.

– Вставай, сука! – орёт мне Корягин. – Вставай!

И тут же в него с разбегу и с криком вбегает Дэн. Корягин падает на спину, ошарашенный, но быстро оправляется.

– Ты охуел, Лужков? Пизда тебе! – поднимается он на ноги, и идёт в сторону Дэна. Тот принимает стойку, но бесполезно – Корягин бьёт его изо всей силы, и Дэн валится на землю.

Кррак.

Я не сразу понимаю, что хрустнула не ветка под чьими-то ногами – хрустнула шея Дэна, которой он ударился об одно из поленьев, на которых мы обычно сидим, когда читаем стихи.

Взгляд его быстро тухнет. На лице застывает глупая полуулыбка.

Я вою и отползаю назад.

Корягин в шоке – он смотрит на тело Дэна в ужасе, не осознавая произошедшего.

– Лужков! Лужков, блядь! Ты чего? Лужков! – лепечет.

Его друзья отходят – а затем бегут.

Воздух вокруг темнеет, становится плотнее. Я оборачиваюсь – и вижу ошарашенного Тимура. Вижу, как из-за деревьев, где находится поляна с камнем, словно рой насекомых, вылетает тьма. Вижу окрепшие изломанные силуэты, выходящие из леса и разбредающиеся по округе.

– Я не хотел, я не… – уже кричит Корягин. – Он сам упал! Я не хотел!

Облака собираются в плотный комок грязной, пропитанной чернилами, ваты. На улице уже совсем темно – всё вокруг заполонила чернота.

– Ты… Ты убил его! Сука! – кричит Тимур, набрасываясь на Корягина. Тот пропускает, но затем бьёт в ответ – и вот они уже, сцепившись, волочатся по земле, нанося друг другу удары.

Чужие руки на небе, тянущиеся из глубины леса, теперь видны совсем отчётливо. Обожжённые лица корчат насмешливые рожи. Огромные, чёрные как смоль существа, уже вышли за пределы леса.

Вдалеке раздаётся крик. Ночь озаряется огнём. Горит не наш костёр – горит что-то вдалеке. Горит Триозёрск.

Следом раздаётся ещё один крик. И ещё.

Я смотрю на загорающиеся точки домов в городе, как на проявляющиеся на небосводе звёзды – город охватили пожары. Настоящих звёзд не видно – небо теперь просто тьма, без единой прорези света.

– Сука! – кричит Тимур. – Сука! Сука! Сука! – наносит удары он по уже затихающему Корягину. Наконец, падает на бок и заходится в рыданиях.

Корягин лежит без сознания. Тимур блюёт на траву, затем медленно подползает ко мне. Я замечаю, что на голове у него ссадина – тонкой струйкой по щеке стекает чёрная кровь. В руке у Корягина вижу окровавленный камень.

– Кир. Кир, – хватает Тимур меня, а затем блюёт под себя ещё раз. – Кир, нужно остановить это. У тебя же… У тебя был стих. Дэн… Дэн мне ещё все уши прожужжал. Кир. Про то, что всё перевернётся. Нужно закрыть щель. Пока не стало слишком поздно. Кир!

Я с безразличием смотрю на него. За его спиной пламя пожирает Триозёрск.

– Кир, нужно жить. Нужно спасти людей, Кир! Бабуш… Я не могу, я… Голова кружится, – тихо говорит и сгибается в спазме. Выблёвывает желчь.

– Сквозь мириады черноты созвездий… – начинаю я.

Тимур дрожит. Без сил падает на землю.

Мы видим лишь обрубленное солнце.

Слышу гул камня даже отсюда.

И лунной пыли поступают вести –

Чёрных силуэтов бесчисленное множество.

О том, что в жизни всё перевернётся.

Тимур смотрит на тёмное, в завихрениях, небо – и тихо смеётся.

Пускай мы презираемы другими,

Что-то обволакивает меня сзади, шепчет мне незнакомые слова.

Пускай мы стали жертвами системы,

Я вспоминаю о Симе. Вспоминаю её мечты о переезде в Питер.

Пускай в слезливо-едком сером дыме

Вспоминаю, как зажёг нас Ян, пришедший к нам из спорта.

Уже не различить родные стены,

Вспоминаю, как шёл с Дэном до дома.

Мы равноценны. Мы друг с другом. Вместе.

Вспоминаю маму. Её улыбку. Её “Всё хорошо будет”.

Схватившись за разодранные кисти

Смотрю на тело Дэна. Смотрю на тяжело дышащего Тимура. На левой руке у него нет мизинца. Вдалеке кричат люди. Вдалеке воют сирены.

Стоим – и напеваем смерти песню.

Понимаю, что мне больше незачем жить.

Стоим…

Замолкаю.

И закрываю глаза.

Тц-тц. Тц-тц. Тц-тц.

Я бросил взгляд на часы – короткая стрелка уже приближалась к семи. На душе стало тревожно: в такое время родители уже давно возвращались домой, и мы приступали к ужину. Сейчас же моим единственным спутником оставалось это нарушающее тишину тиканье.

Тц-тц. Тц-тц. Тц-тц.

Я вылез из-за стола и вышел в зал. Свет не горел.

Раз. Два. Три.
Собрался с духом, добежал до выключателя, зажёг свет. Стало чуть поспокойнее. Сел на диван, выудил меж подушек пульт в целлофановом пакете. Включил телевизор в надежде найти что-то отвлекающее – но каналы один за другим показывали лишь помехи.

Тц-тц. Тц-тц. Тц-тц.

Шшшшшшшшшшшшшшшшшшш.

В глазах закололо. В горле словно что-то застряло. Я шмыгнул носом, оправдываясь перед самим собой, что не плачу, а просто недавно простудился и теперь у меня был насморк.

– Паш? – негромко позвал я брата. Дверь в его комнату была закрыта. – Па-аш?

Телевизор продолжал нагнетать – поэтому я выключил его. Теперь слышалось только тиканье часов из моей комнаты. Я уже было хотел пойти к себе, но из ванной раздался какой-то всплеск.

– Пааааааш… – уже повторил я, надрываясь, как услышал, что соседняя дверь открылась. Из неё вышел мой старший брат. Судя по взлохмаченным волосам и мятой одежде, он только проснулся.

– Ну чё ты, мелочь? – улыбнулся он мне. – Уже реветь собрался?

– Родителей нет, – виновато произнёс я. – И… В ванной что-то шумело.

– Трубы там шумят, – отрезал он и сел рядом со мной. – Ну хоть телик включи.

– Там нет ничего. Помехи только.

– Профилактика значит, – зевнул он.

– Пааааш, – я внезапно понял, что и впрямь готов расплакаться. Почему-то было тревожно. Всё вот это одиночество, да и родители никогда так не задерживались.

Паша же, увидев моё лицо, поспешил заболтать меня. Слёз он не любил.

– Ну всё, хорош. Всё нормально с родаками, скоро будут. Давай знаешь что?

– Что? – я заинтересовался и даже почти позабыл о часах, о темени за окном, об опаздывающих родителях.

– Давай я тебе истории пока расскажу.

– Истории? Какие?

– Ну… – уклончиво ответил он, а затем улыбнулся. – Тебе понравится. Ты ж в Сайлент Хилл играл?

– Костя у себя играл, я рядом сидел, смотрел. Самому стрёмно, – решил не бравировать я.

– Ну и отлично. Значит уже подготовленный. Короче, мелочь, – на “мелочь” я уже не обижался. В десять с половиной мелочью уже не бывают. – Давай так. Я тебе щас рассказываю три истории из жизни. Как раз предков дождёмся. Только не хнычь, лады?

Я кивнул. Истории брата послушать было интересно – особенно, когда по телевизору лишь помехи.

– Ну и отлично. Начнём с простенькой. Дядь Сашу ты не застал, но он у нас во дворе раньше был местной знаменитостью…

***

Мне тогда лет десять было, чуть меньше чем тебе. Дядя Саша у нас во дворе жил – был он обычным работящим мужиком. Лет так под сорок пять, вечно неглаженая рубашка, лёгкая щетина, весёлый нрав. Ну короче типичный такой мужик со двора, которого все знали – по пятницам собирал каких-то своих друганов, вместе на лавочке пивас глушили, если тепло было. Иногда в карты играли. Особо не барагозили: как-никак, у нас старушек много, если что, ментов всегда вызовут, а в обезьянник ему не хотелось.

Мог ещё пацанам велик починить если в настроении, благо рукастый был мужик. Пахал где-то на заводе. Так и не женился – вроде окучивал каких-то продавщиц с рынка местного, но видать не сложилось. Короче, просто дядя Саша. Таких дядь Саш по всей стране валом, в любой двор зайди.

Тогда лето стояло, у нас особо развлечений не имелось, и мы с пацанами с утра на велики – и гонять по всему городу. Иногда на речку ездили, как-то с дедом одного из друзей даже на рыбалку сгоняли. Удочек навороченных у нас не водилось, конечно, но какие-то самоделки умудрялись из орешника мастерить, на них и ловили. Я к чему – одним днём у меня цепь слетела, ну я и решил попытать счастья у дядь Саши. Мне её как раз смазать ещё требовалось, колесо заднее накачать, а у него классный насос был как раз – поехали с пацанами, короче, к нему. Поднялись на его этаж, позвонили в квартиру, и повезло – дома оказался.

И вот мы вышли во двор, он мне колесо качает, и между делом интересуется – мол, не мы ли по ночам с домофоном балуемся? А нам тогда во двор домофоны только поставили – такое новшество, ясен фиг всем потыкать хотелось. До этого кодовые замки были, заедали вечно. Но мы тогда реально не баловались – родаки нам сразу сказали, “сломаете – так по жопе получите, что сидеть не сможете”. А домофон тогда вещь дорогая была, да и получать никому не хотелось. Поэтому и не трогали. Да и без домофонов заняться было чем.

Короче, так ему и сказал – мол нет, мы не при делах.

– А что такое, дядя Саша? – говорю. – Что-то случилось?

Поддерживаю разговор, понял? А сам жду пока он наконец с моим великом закончит и мы поедем уже.

– Да звонили посреди ночи, – отвечает мне дядя Саша. – Я уснуть не мог. Слышал сначала как в другие подъезды звонили, а потом в наш начали. Я тогда из окна вылез, заорал чтоб они нахер шли, делать им нехер, прикинь? Ну и перестали вроде. Найду – по жопе дам.

Наконец, закончил он чинить мой велик, отдал его, оглядел нас ещё раз с подозрением – точно ли не мы по ночам с домофоном балуемся – ну и мы уехали.

Потом ещё с полнедели прошло, и мы с пацанами забились ранним утром снова поехать на рыбалку на карьер наш местный. Толян со своим дедом на оке там собирался, а мы на великах, по-старинке. Наши родаки с его родителями на созвоне были, поэтому за нас не переживали – да и тогда за детей в целом меньше переживали, чё уж там.

Ну чё – проснулись в районе пяти утра, велик во двор выгнал. Договорились с пацанами встретиться в минут двадцать шестого и погнать.

Уже светало, я стою, жду пацанов, и вижу – на лавочке перед вторым подъездом кто-то сидит и трясётся. Ну мне чё, мне интересно стало, я и пошёл посмотреть. Подхожу – ема, это ж дядя Саша, сидит в майке и шортах, дрожащей рукой бычок курит, сам бледный весь.

Ну я и решил спросить, чё это он тут с утра пораньше. Он как меня увидел, прямо обрадовался.

– Пашка! – говорит. – Ты сегодня крепко спал?

Ну я ему и отвечаю, мол как обычно. А что случилось-то? Вижу, что-то сказать хочет, но видать думает, что я не поверю. Наконец решился.

– Я сегодня спать лёг – и опять слышал, как в домофоны звонят у нас во дворе. Только в этот раз что-то не так было. Я лежал, слушал, пытался понять. Вот Паш, скажи, у нас какой звонок у домофона?

– Ну как какой, – смотрю я на него. – “Туууу-Дуууу. Туууу-Дуууу”. Везде такой, где домофоны видел.

– Вот, вот! А я лежу, слушаю, и внезапно понимаю, что у него последнее “Ду” продолжается дольше. И он звонит “Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу”. Мне как-то не по себе сразу стало – я, значится, подумал, что это может мелодии у нас разные. И я вдруг не слышал такую ещё. Но ладно, это ещё что, – он внезапно выудил из кармана шорт смятую пачку “Винстона”, из другого кармана достал зажигалку. Подкурил, закашлялся, а затем продолжил – но руки его опять затряслись. – Он звонил, звонил. А потом внезапно тишина. Я уж было думал всё, наигрались, сломали какой-то домофон и разбежались. А потом звонок раздался в моей квартире. Тот самый, протяжный на конце.

Я тогда смотрел на дядю Сашу и мне реально не по себе стало. Он хоть и пил, но никогда до белочки не напивался, да и небылиц не рассказывал. Ещё и выглядел замученным.

– И мне звонят вот так – “Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу”. У меня всё тело одеревенело разом, но я подумал, что я, не мужик что ли? Встал с кровати, шорты накинул, пошёл ответить. Думал, щас как раздам им словесных, чтоб неповадно было в следующий раз. И вот подхожу я к домофону, снимаю трубу – а там тишина, и треск только. Ну я им сказал пару ласковых, положил трубку, развернулся обратно в комнату уйти – а домофон опять “Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу”. Я думаю всё – щас выйду и задам им. И тут… – тут дядь Саша внезапно замолчал и взглянул на меня. – Паш.

– А? – спрашиваю я его. Мне уже самому жутко, раннее утро, людей вокруг нет, а дядь Сашу я таким вижу впервые. – Что?

– Скажи, я ведь не сошёл с ума? – улыбается мне.

– Да вы нормальный мужик, дядя Саша, – отвечаю ему уклончиво. Тот лишь как-то грустно на меня смотрит и продолжает.

– Двери не было. Я оборачиваюсь к домофону – а у меня на месте входной двери голая стена. Я тогда подумал всё, точно с катушек слетел. А домофон всё звонит. Я трубу снял, отвечать не стал, повесил обратно, чтоб звонок закончить. К месту, где дверь была, подходить боюсь – и просто стою на месте. Просто ступор – и всё тут. Внезапно слышу с улицы как дверь наша подъездная открывается – и шаги по лестнице вроде и тяжёлые, но будто нарочито тихие. Словно крадутся, но плохо получается, понимаешь? И ладно – бог с ней с дверью, может реально с катушек слетел, домофон может мелодию поменял, но знаешь что? Мне спустя секунд десять постучали в стену. Туда, где ещё с минуту назад дверь была. Так аккуратно постучали – открывай, мол. Ну а дальше я себя не помню – с окна своего третьего по балконам на козырёк спрыгнул, кое-как с него слез, и вот сижу тут до утра. Хер знает, как ноги не переломал. Всё ждал, пока из подъезда кто выйдет, думал драпануть в случае чего – но не вышел никто.

Я молчал. Дядь Саша уже успел докурить, и теперь, закончив свой рассказ, просто смотрел на своё окно. Я даже не знал, что ему говорить.

– Паш, – внезапно сказал он. – Пошли, проверим, дверь на месте?

Я прикинул – до прихода пацанов ещё несколько минут есть. Вроде успеваю. Ну велик у подъезда скинул, пошёл с ним на этаж. Дверь на месте. Стоит и стоит. Подумал тогда, что он реально перепил, может кошмар ему приснился.

Попрощался я с дядей Сашей и пошёл обратно во двор. Там уже пацаны начали собираться – ну мы и поехали на рыбалку. Дядь Саша к себе ушёл – после во дворе болтали, что он со знакомым медвежатником свою же дверь вскрывал.

Ну а потом дни как дни – пока одним утром к нам во двор скорые с мигалками не пригнали. Я тогда спал, но после у родаков уши погрел – дядь Саша с окна своего выпал. Сказали, мол посреди ночи стекло разбил, и вниз, орал ещё что-то. Жив оказался в итоге, крепкий был мужик – но кукухой двинулся окончательно. В дурку упекли на пожизненное. Не знаю, чё он там, может до сих пор сидит, может уже помер. Такие дела.

***

Когда Паша закончил, за окном уже окончательно стемнело.

– А ты не слышал домофон в ту ночь? Когда он выпал? – уточнил я. От истории стало немного жутко – но поехавшие алкоголики в нашем городе были не такой уж редкостью.

– Не, ты чё, я спал без задних ног. Эт у вас всё компы ваши, а у нас был активный отдых, – усмехнулся он. – Ну, как тебе?

– Классно, – улыбнулся я. История мне понравилась. Мне в целом нравилось говорить с братом: такой взрослый, он не всегда находил лишнего времени на разговоры со мной. Сейчас же он был целиком и полностью посвящён мне, и это было приятно. – Слушай. А можно… На кухне свет включить?

Паша закатил глаза – но всё-таки встал и прошёл в коридор. В квартире стало ещё немного светлее, и мне стало спокойнее.

– Спасибо.

– Потом мать нам за счётчики втык вставит. Ладно, мелочь, слушай дальше. Следующая пострёмнее. Сам её не застал, так что чисто из чужих слов рассказываю. Был у нас в семнашке пацан один, Тёмыч.

***

Я тогда в классе девятом уже учился. Январцев вроде у этого Тёмыча была фамилия. Он, короче, из моей параллели был. У нас, в целом, все классы дружные были, хоть и было несколько лохов, но мы до жести никогда не опускались – не били, не щемили по углам, просто не общались. Но Тёмыч был мало того что зажатым, он ещё и отбитый был какой-то. Мать его фармацевтом в аптеке работала, батя из семьи ушёл. С пацанами он как-то не поладил, в результате сидел на задней парте и чё-то себе в тетрадь рисовал.

Ещё говорили, садистом рос. Взгляд у него стрёмный был, реально – взглянет на тебя, и сразу не по себе становится, пришибленный какой-то. Ну и слушки пошли, что в районе гаражей, от которых Тёмыч жил недалеко, начали собак дохлых находить. Они там обычно бегали, бывало конечно в стаи сбивались, но особо ничего серьёзного не происходило. Там бабки сердобольные их подкармливали иногда, ну и мужики с кооператива. А тут начали дохнуть – сначала одну нашли, потом вторую.

Почему на Тёмыча подумали? Он вообще животных не любил, а собак – особенно. Ещё и называл их странно, помню, пацаны рассказывали, что видели как он дворнягу подзывает со словами “Собачья пёся, иди сюда, собачья пёся”, а у самого глаза чуть ли не кровью наливаются. Та к нему подошла, а он её кулаком по морде – и смеётся. Точно отбитый, говорю.

Собак дохлых находили отравленными. А так как у Тёмыча мать фармацевткой работала, и, по слухам, с аптеки всё что не прикручено в дом таскала, у него, думаю, было чем животных травить. Но, само собой, всё это на уровне слухов было – пойди докажи ещё, что Тёмыч этим занимается. Мы как-то после школы с пацанами решили проследить за ним – просто домой ушёл, да и всё. Посидели в беседке у него во дворе да разошлись. Скорее всего, он вечерами, когда темно, их искать выходил. Чё, удобно – район у него темень, кооператив гаражный без забора, камер тогда ещё не было, поди найди кто этим занимается. Сторож вроде был, но тот спал больше в будке своей.

Так где-то с месяц собаки умирали – а потом Тёмыч пришёл в школу с фингалом. Мы всё гадали, чё с ним случилось – но хер бы он нам сказал. Поэтому уломали Аню Кузнецову, девчонку с класса нашего – она ему нравилась – узнать, чё с ним случилось. Тёмыч сначала поломался, но потом всё-таки решил рассказать.

Оказалось, он ночью гулял – так и сказал, гулял он, ага – по району, и в гаражи зашёл. Наткнулся там на какого-то бомжа, который, по его словам, вообще странный был – бледный весь, еле ходит, и собаки вокруг него вертятся. Ну и слово за слово, бомж до него докопался – в результате Тёмыч и схватил по лицу. Аня сказала, что Тёмыч когда об этом рассказывал, так кулаки сжимал, что у него аж костяшки побелели. Ещё и бубнил себе под нос, мол “убью тварь”, “пёсник собачий грёбаный”, и всякую такую ахинею.

Мы тогда с истории поржали конечно, но поняли, что бомж его не за просто так отфигачил. Видать, Тёмыч реально собак травил – а тот мужик, хоть сам и бездомный, за животных был готов по лицу дать. Ну и дал, собственно.

Дальше история уже вообще никем почти не доказанная, только со слухов. Наша версия такая: Тёмыч видимо вообще на фоне такого унижения кукухой поехал, набрал из дома таблеток всяких, позапихал их небось в колбасу, взял с собой нож кухонный, и пошёл ночью в гаражи. Хрен его знает, что он хотел – может собаку порезать, а может бомжа самого. Ясно только, что собакам в ту ночь явно несладко пришлось бы.

Короче, в ту ночь недалеко от гаражей нефоры бухали. Они и рассказали потом нашим пацанам, что один из них мол после блейзухи пошёл отлить подальше, и услышал как кто-то тихо так говорит в темноте “Собачья пёся, иди сюда, собачья пёся”. Ну ему интересно стало, он выглянул из-за угла – видит, пацан с ножом идёт и собаку кличет. И реально, в конце прохода, там где тупик из гаражей был, лежала собака. Ну собака и собака – дворняга какая в темноте лежит и не реагирует. Нефор этот решил посмотреть, чё пацан делать будет. А тот всё говорит своё “Собачья пёся” да и идёт к этой собаке.

Дальше вообще жесть. В какой-то момент собака встала. И тут нефор понял, что она ростом под метра три. Рассказывал нам, мол чуть тогда повторно не обоссался. И мол, что наконец собака вышла из тени гаража – а это и не собака вовсе. Вот представь себе человека, который будто скроен из дворняг. То есть вместо рук, ног – собачьи тела. И голов сразу несколько – собачьих. Сказал, мол подумал, что перебухал. А собака – или хер знает, чё это – подошла тем временем к Тёмычу и так прорычала, будто речь человеческую имитирует, “Срррбааааччччьяяяя пйооооссссяяяя”.

Нефор говорит, Тёмыч просто на землю упал и орал как резаный, сам он свалил оттуда пока его эта тварь не заметила. Слышал лишь крик позади себя какое-то время – а потом всё стихло.

Тёмыч после той ночи реально в школе больше не появлялся. Преподы нам ничё не говорили, мы пытались к его матери в аптеку зайти, но там сказали что уволилась она недавно. Хату мы Тёмыча знали, квартиру нашли через соседей, но бабка местная сказала, что женщина съехала оттуда на днях.

Больше ни его, ни его мать мы не видели. Собак в гаражах с тех пор тоже поубавилось. Бездомных так вообще не осталось. А потом уже нормальный забор поставили, и кто попало туда не лез.

***

– Собачья пёся, – протянул я, задумавшись, когда Паша договорил. Слова должны были звучать смешно – но мне почему-то стало жутко. – Может, он в другую школу перевёлся?

– Да фиг знает, может и так. Но наши знакомые с других районов его тоже не видели. Так что если куда и свалил, то уже в другой город. Но чё-т мне подсказывает, что никуда он не съезжал, – улыбнулся брат.

Вдалеке, со двора, послышался гудок домофона. Я дёрнулся от неожиданности.

– Чё, ссышь? – усмехнулся Паша. – Да не переживай, просто кто-то звонит.

Я улыбнулся ему в ответ. Действительно, надумал себе под впечатлением от историй. Внезапно я понял, что меня смущает что-то во внешнем виде брата.

– Паш, – тихо сказал я. – Ты чего покраснел?

– Реально? – он встал с дивана и подошёл к зеркалу. – Да фиг знает, может аллергия какая. Забей. Чё, третью слушать будешь, или хватит с тебя?

Сердце моё билось быстрее обычного, голова немного побаливала – должно быть, из-за насморка. Тем не менее, дослушать последнюю историю очень хотелось. Я с энтузиазмом кивнул.

– Вот и славно. Последняя – фирменная. Про меня. Я сам о произошедшем часто думаю, но не говорил ещё никому. Первым будешь.

Я шумно выдохнул и постарался слушать как можно внимательнее.

– Когда я со школы выпустился, то в универ сразу не поступил. Ну, ты сам помнишь. Пошёл искать работу.

***

Мать тогда ещё со мной скандалила, мол в ВУЗ не пошёл, нефиг дома сидеть. Ну я чё – я решил, что в целом она права, и начал искать вакансии. Стукнуло мне на тот момент семнадцать, как минимум год армейка не грозила – куда-нибудь приткнулся бы.

А ты ж знаешь, батя у нас помешанный на своей гранте, да и в детстве меня учил чему-то, а не только подай-принеси. В результате в машинах я шарил более-менее.

Ну батя навёл справки, сделал пару созвонов, и устроил меня младшим ремонтником в СТО к знакомому. Ну я пошёл на испыталку – и понравилось, знаешь. Работы, конечно, дофига, и устаёшь как сволочь, но интересно, и коллектив дружный. Хоть и большая часть мужики лет по тридцать-сорок – но душевные все, и поговорить с ними есть о чём.

И был, короче, среди них один механик, Геннадий. Но мы его все Михалычем называли – Михалыч он и есть Михалыч. Мужик умный, исполнительный, делом своим горит, сам по себе компанейский. Так и работали. Михалыч меня кстати сам обучал, если я где-то тупил или неправильно детали вкручивал. Помню, коробку передач под его надзором разбирал, с матюками, весело было.

СТО эта была на территории трёх гаражей в одном из кооперативов на окраине. Объединили короче эти гаражи вместе, и открыли прямо в них автомастерскую. Клиентам удобно, да и с арендой возиться не нужно – помещение считай было в собственности у нескольких человек, Михалыча в том числе.

Короче, проработал я с пару месяцев, проставиться после первой зарплаты успел, деньгами не обделяли – благодать. Но и работал на совесть – если нужно было задержаться, то мог до позднего вечера в запчастях ковыряться. И вот в один день в мастерской остались только я и Михалыч. Нам какой-то дед буханку пригнал на ремонт, и мне жуть было интересно как её ремонтировать. Провозились в итоге допоздна, скоро к полуночи. Михалыч мне сказал, чтоб я домой топал, а сам он СТО закроет, и завтра продолжим. Ну меня дважды просить не надо – я собрался и пошёл.

Спустя минут пять понял, что забыл в мастерской телефон – настолько запарился, что вылетело из головы. Ну чё делать, надо было возвращаться. Благо успел уйти недалеко, так что потопал обратно..

Как только подошёл к СТО, сразу напрягся: изнутри доносились какие-то странные шорохи. Не как у нас обычно звуки во время работы – а просто… Другие, короче. Решил не шуметь – вдруг, пока меня не было, Михалыч уже ушёл, ворота забыл закрыть, а туда воры пролезли и теперь всё что не прикручено тырят? Короче, тихо приоткрыл ворота, и заглянул внутрь.

Клянусь, лучше бы это были воры. Лучше бы это было что угодно – кошка туда забежала бы, Михалыч ногу сломал, УАЗик набок завалился. Но нет.

Я не сразу разглядел в тусклом свете, но по пыльному полу гаражей полз Михалыч. Полз на локтях и коленях – будто играет в черепашку, или хер его знает. Крутил головой, чуть ли шею себе не вывернул.

Я пересрался. Просто застыл на месте, наблюдая за его приступом хер пойми чего. Тем временем Михалыч продолжил шоркать по полу к люку в дальнем углу. Там, как он раньше мне говорил, был обычный подвал – никто туда не лазил, да и не нужно было.

Михалыч зубами ухватился за кольцо на крышке и начал со всей силы тянуть вверх. Я услышал хруст, рассмотрел, как на пол потекла кровь и посыпались осколки зубов. Не знаю как, но он всё-таки смог открыть люк.

Всё время, что он полз по полу, Михалыч бубнил себе под нос одно-единственное слово. “Зовёт”.

И знаешь, когда он открыл этот люк… Я разглядел такой чёрный квадрат подвала… Как будто темнота из люка поглощала весь и без того тусклый свет, что имелся в гараже. Наверное, в дальнем космосе темно именно настолько. Я просто оцепенел, наблюдая, как тело Михалыча постепенно погружается вниз, в эту червоточину.

Спустя секунды он пропал, растворившись во тьме полностью – и только тогда я рванул прочь. Я бежал, боясь что меня кто-то будет догонять – но нет, никакой погони не было. Но мне было очень, очень страшно. И от Михалыча, и от того, что находилось в этом подвале.

На работу я на следующий день не пришёл. Потом, несмотря на ругань бати, уволился. Телефон мне передал его знакомый – сам я не хотел туда возвращаться.

Я бы хотел сказать, что на этом всё, но нет. Спустя пару месяцев ночью мне позвонили на мобилу. Звонил контакт “Михалыч”. Сначала я сбросил, но мне позвонили ещё несколько раз. Тогда я решил ответить, вдруг он звонит извиниться и хочет в качестве извинений подогнать чё-нибудь. Я принял звонок.

В трубке звучало ничего. Знаешь, наверное именно так звучит абсолютная, беспроглядная тьма. Ни шумов, ни потрескиваний – просто вакуум, звуковая темень. Как всё в том же злополучном космосе. Я уже хотел сбросить вызов и удалить контакт, как в трубке раздался глухой голос.

– Паша.

Просто моё имя посреди полнейшей тишины. Без каких-то интонаций, повторений – просто моё имя. Я в ужасе сбросил звонок и выключил телефон.

Михалыч, как уже после того звонка рассказал мне батя, пропал с месяц назад. Я бы предложил поискать его в подвале – но уверен, там его уже не было.

***

Когда Паша закончил рассказывать последнюю историю, я внезапно понял, что у меня сильно болит голова. Паше было не лучше – судя по лицу, его тошнило, и он с трудом смог договорить. Его лицо и руки покраснели уже полностью. Я взглянул на свои – они тоже.

– Паш… – мой голос звучал слишком тихо. Я обернулся на окно – на улице была непроглядная ночь. – Где родители? Сколько… Сколько времени мы говорим?

– Понимаешь, мелочь, – слабо улыбнулся он. – Я долго думал о произошедшем. Почему жизнь состоит из подобных ситуаций? Почему в темноте может находиться что-то, что нельзя осознать, нет, даже прочитать своим сознанием? И потом, после того звонка, паззл сложился – жизнь нельзя читать просто так. Иногда стоит читать по первым буквам.

– Я не понимаю… – я уже хныкал. – Паша, где родители?

Из коридора раздался звонок домофона.

Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу.

– Паша?

Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу.

В окно кто-то стучал. Снаружи я слышал рычание, неумелые попытки в человеческую речь, и собачий лай.

– Паша?

– Пошли, – встал, наконец, он с дивана и махнул рукой. – Не обращай на всё это внимание. Не бойся. Пошли.

Мы вышли в коридор. Я бросил взгляд на кухню – на полу виднелся люк с кольцом.

– Па… Паша… – слёзы текли по моему лицу, я едва сдерживался, чтобы не зарыдать в голос. – Ч-что п-прои-исходит?

Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу.

В дверь забарабанили.

– Послушай, мелочь. Ты сейчас идёшь и открываешь входную дверь. Я знаю, тебе страшно – но это единственный выход. Ты мне доверяешь? – он схватил меня за плечи и серьёзным тоном начал объяснять мне, что делать. Я лишь сглатывал слёзы и кивал. – Вот и отлично. Прости, дальше я тебе не помогу. Мне нужно идти.

– К-куда? – уже рыдал я. – Н-не уходи, П-паша. М-мама с п-папой…

– Просто открой уже эту херову дверь! – крикнул он мне в лицо и подтолкнул ко входу.

С той стороны продолжали барабанить.

Я обернулся – Паша шёл на кухню.

Туууу-Дуууу. Туууу-Дууууууууууууууууу.

– П-паша! – крикнул я, но всё-таки зажмурился, и дёрнул дверь на себя.

***

Я очнулся на больничной койке – мама зарыдала, увидев, что я открыл глаза. Всё внутри ужасно болело, на лице была какая-то маска, а сам я еле мог дышать.

В реанимации я провёл с неделю – только потом меня отпустили в общее отделение. Спустя какое-то время организм пошёл на поправку и меня выписали из больницы.

Паши больше не было – в тот вечер мы оба угорели газом из-за включенной им конфорки. Скорее всего, придя с работы, он хотел приготовить поесть, но, включив плиту, уснул у себя в комнате. Возможно, я выжил только потому, что открыл окно чтобы проветрить свою комнату. Паша скончался в районе семи вечера. Родители сказали, что он умер во сне, так и не проснувшись.

Я пытаюсь продолжать жить – с момента трагедии прошло уже восемь лет. Мы давно сменили квартиру, но я всё так же оставляю окна открытыми даже в холодные дни.

Тот вечер до сих пор снится мне в кошмарах. Я вспоминаю все его истории – про дядю Сашу и домофон, про Собачью Пёсю, про Михалыча. Я даже нашёл заброшенный гаражный кооператив на окраине города – всё это заставляет меня верить в то, что мы действительно говорили с Пашей перед смертью.

Я приезжал к тому гаражу уже не раз – но только сегодня, с трудом открыв проржавевшие ворота, зашёл внутрь. Кроме меня, людей здесь почти нет – да и в самих гаражах не осталось ничего ценного. Слышал, землю продали какому-то бизнесмену – но гаражи пустовали уже многие годы.

Люк действительно находился в углу. Я смотрел на него, не дыша. Стоял так, пока совсем не замёрз – и только затем, закрыв ворота, ушёл домой.

Сегодня я не стал частью тьмы. Не стал читать жизнь исключительно по первым буквам. Но я уверен – я вернусь сюда ещё раз.

Ведь сегодня я услышал, как Пашин голос из подвала без каких-либо эмоций позвал меня по имени.