А самой примечательной его чертой были латунные ручки и накладки вокруг них в виде золотистых ветвей и листьев. В детстве я и впрямь думал, что они сделаны из драгоценного металла. Я не знаю, откуда взялся этот шкаф. Родители не очень любили рассказывать истории о вещах. Может быть, он переехал к нам из квартиры покойной прабабки, а может, его купили где-то по дешёвке. Наверное, это совсем не важно.

Я знал, что этот гигант не похож на стальную мебель, но воспринимал его как фон — неизменный предмет на своём месте, без которого комната почему-то казалась бы неполной. Когда мне было восемь, я среди ночи вдруг отчётливо услышал скрип. Не тот, что бывает, когда дерево дышит, а такой, будто кто-то открыл шкаф. Я повернулся на подушке и увидел, что правая дверца и правда приоткрылась, где-то на ширину ладони.

Свет уличного фонаря бил в окно, и мне было видно, что внутри что-то белеет. Я сел в кровать и присмотрелся. Белое пятно оказалось глазом. Из щели торчала половина лица — бледная и гладкая, без живой теплоты. Над лбом едва заметный светлый пушок, как у старой куклы. Глаз выпуклый, весь под молочной плёнкой: ни зрачка, ни взгляда, просто белый шар. Ниже виднелся угол рта, тонкие губы растянулись в кривую улыбку, зубы желтоватые, мелкие, влажные.

Лицо не шевелилось, глаз не моргал. Я замер, будто меня прибили к матрасу, сидел так, пока эта рожа пялилась на меня. Потом дверца медленно закрылась, едва звякнув о ладонь, и в воздухе застыла тишина. Тогда я позволил себе осторожно опустить голову на подушку, натянул одеяло до подбородка и через какое-то время провалился в сон.

Утром я рассказал всё родителям. Они выслушали, переглянулись и решили, что мне всё приснилось — обычный ночной кошмар, который нужно просто выкинуть из головы. Но я до хрипоты убеждал их, что в моём шкафу кто-то есть. Чтобы поставить точку, отец зашёл в мою комнату и распахнул створки. Там были только мои свитера, рубашки и кроссовки на полке. Он проверил заднюю стенку, пошарил за вещами. Ничего.

— Ну и где твоё чудовище? — спросил он.

Мне всё равно не верилось, что это был сон. С тех пор я не мог засыпать без ночника. Казалось, что маленький тёплый круг света держит дверцы шкафа на месте. Эта наивная суеверия вскоре рассыпалась. Ночник горел, но однажды петли снова скрипнули. Правая створка отъехала, и в щели показалась половина жуткого лица. Опять этот глаз без зрачка и тонкая перекошенная улыбка.

Это лицо не шевелилось, просто смотрело. Я не смел кричать и звать родителей. Сидел на кровати, сжав одеяло, и ждал, когда дверцы шкафа сомкнутся. Потом это стало чем-то постоянным: несколько раз в неделю шкаф открывался по ночам, и оттуда на меня смотрело жуткое полу-лицо. Ничего больше — просто смотрело и всё. Это продолжалось примерно полчаса. А утром, когда я заглядывал в шкаф, там была только одежда.

Говорить об этом родителям оказалось совершенно бесполезно. Они решили, что я чего-то хочу добиться своими выдумками. Пытался хитрить, попросил новый шкаф на день рождения. Их это лишь раздражало.

— Зачем тебе другой? Этот хороший!

Так я смирился и принял ночные появления как свою личную проблему, которую можно только терпеть. Всё изменилось, когда в нашей квартире завелись тараканы.

Может, тараканы переползли от соседей, а может, вылезли из мусоропровода. Мама, одержимая идеей навести порядок, всё чистила до блеска. Поэтому было понятно, что причина пришла извне, а не от нас. В ту ночь я сидел на кровати и ждал. Я уже научился чувствовать, когда полу-лицо явится. В эти ночи воздух в комнате становился холоднее, а тишина натягивалась и становилась такой плотной, будто её можно было тронуть пальцами.

Петли тихонько скрипнули, правая створка поползла в сторону, и в щели снова появился белёсый глаз. А затем из темноты вытянулась бледная рука с тонкими жилками. Палец острым ногтем показал мне за спину. Тонкие губы едва шевельнулись, и я услышал шёпот:

— Убей.

Что? У меня пересохло в горле от страха. Палец всё так же указывал за спину.

— Давай, убей таракашку.

Я обернулся. На стене возле выключателя сидел таракан, шевелил усиками. Ах, вот о чём. Голос из шкафа прошептал:

— Продай мне его.

Я не мог отказать. Подполз к стене на коленях и прижал насекомое к обоям дрожащим пальцем. Раздался сухой щелчок, будто лопнула маленькая скорлупка.

Тот голос обратился ко мне тихо и даже по-доброму:

— Не бойся. Подойди. Отдай его.

Я слез с кровати, еле переставляя ноги. Подошёл к шкафу. Из щели навстречу вылезла раскрытая ладонь. Неподвижная, будто из мрамора. Я бросил на неё насекомое. Пальцы мягко замкнулись, и рука втянулась назад. Дверца медленно вернулась на место. Снова стало тихо, как будто ничего и не было.

И после этого лицо не появлялось несколько недель. Но я знал, что оно вернётся. Ждал этого события, как чего-то неизбежного. И одной ночью дверца шкафа снова заскрипела. Из щели появилась знакомая жуткая Полулицо. Я заставил себя подняться с кровати и подойти к нему почти вплотную.

— У меня для вас кое-что есть.

Мой голос предательски дрожал, но я протянул существу свой маленький подарок. Полулицо в щели будто удивилось.

— Чего?

У меня в руке дрожал спичечный коробок.

— Вот, это вам.

Из темноты вытянулись руки и приняли мою жертву. Когда ночная сущность открыла коробок, оттуда посыпались живые тараканы. Полулицо засветилось от восторга.

— О, это ты молодец.

Дверца немедленно захлопнулась, и вновь стало тихо. Я выдохнул и сел на край кровати. Ради этого момента мне пришлось ловить насекомых по всей квартире. И вот я наконец купил себе ещё пару спокойных месяцев. Такова была цена тишины.

Ещё раз провернуть такой фокус не удалось. В доме объявили войну тараканам. Моя мама оборвала телефоны всем инстанциям, и началась глобальная обработка. Насекомые исчезли, остался только сладковатый химический запах, который держался в воздухе ещё долго.

Когда в очередную ночь скрипнул шкаф, у меня не было запасов, кроме мёртвого майского жука, которого я нашёл в цветочном горшке. Это всё, что я мог предложить полуликому гостю. И когда моя жертва была отдана, белый глаз вдруг стал плоским и бесцветным. Тонкие губы прошептали:

— Он же сухой, одна шелуха.

Я ответил:

— Простите.

Думал, что за этим последует наказание, но гость из шкафа сказал:

— О, принеси ка мне мышку.

Я в страхе замотал головой:

— У меня нет мышек.

— Есть, — прошептало полулицо. — Они скрепятся на кухне, разве ты не слышишь? Поймай, принеси завтра.

Яна убралась в шкаф раньше, чем я успел пообещать. На следующий день я заглянул под раковину на кухне. Оттуда тянуло мышиным запахом, но грызунов там не было. Как же их поймать, если они прячутся?

Я с содроганием ждал ночи. Когда бледное лицо показалось между латунных ручек, мне пришлось оправдываться.

— Я пока не поймал, простите.

Разочарованно протянуло существо и тут же исчезло в шкафу. Я снова не получил наказания. Тогда мне стало ясно: это не приказ, а всего лишь просьба. Но откуда мне знать, что будет, если её не исполнить? Хотелось задобрить гостя из шкафа, успокоить его хотя бы на некоторое время.

Следующим утром я пошарился на балконе, перерыл все ящики с ненужными вещами, пока не нашёл старую мышеловку с ржавыми пружинами и скобой. В тайне от родителей я зарядил в неё небольшой кусочек колбасы и осторожно сунул ловушку под раковину. И десяти минут не прошло, как в кухне раздался щелчок. Я вскочил и побежал, сломя голову.

Хотя я думал, что механизм мог сработать сам по себе. Но вот удача: мышка поймалась. Серую спинку перебило скобой. Тонкий хвостик дергался, как нитка. Крохотные лапки судорожно метались, а через несколько мгновений хрупкое тельце замерло. В животе стало пусто. Я почувствовал себя убийцей. Откуда мне было знать, что мышеловки так безжалостно убивают? Думал, это всего лишь ловушка, которая зажимает мышь, оставляя её невредимой. Но скоро эту пустоту заполнила радость. Теперь у меня было, чем рассчитаться с ночным гостем.

Ночью я не мог дождаться, когда существо явится из шкафа. Перебирал пальцами краешек сложенной газеты, в которую была завернута моя жертва. И как только молочный глаз показался из дверец, я вскочил с кровати с криком:

— У меня получилось! Сейчас отдам!

Бледная рука потянулась навстречу, принимая подарок. Шкаф резко захлопнулся. Эта небольшая жертва обеспечила мне покой на много месяцев. Так проходили годы. Я время от времени подкармливал существо: приносил жуков, ловил земляных червей и мелких грызунов.

Иногда мне приходило в голову, а что если просто сломать этот шкаф? Но я уже вошёл во вкус. Монстр из шкафа больше не вызывал страха. Это было чем-то вроде игры с простыми правилами: приносишь жертвы за спокойные ночи и держишь рот на замке. Моя личная тайна.

Однако, взрослея, я начал терять интерес. В пятнадцать лет мне пришла мысль: ради чего это всё? Как раз в то время ночное полулицо обратилось ко мне с новой просьбой. Белый глаз показался из шкафа, когда я уже засыпал, и в темноте прошуршали слова:

— Мальчик, мальчик, а птичку мне принесёшь?

Мне хватило наглости спросить в ответ:

— А ты мне что?

Существо в шкафу удивлённо воскликнуло:

— О!

А затем, подумав, спросило:

— А чего ты хочешь? Скажи.

Я такого не ожидал. В самом деле, можно было о чём-нибудь попросить. Жаль, я раньше не догадался. Я вскочил с кровати, без страха взглянул в молочный глаз и ответил:

— Денег хочу.

Полулицо недовольно поморщилось. Губы прошептали:

— Я не знаю денег. Проси то, чего нельзя купить.

— Тогда мне надо подумать, — ответил я. Сердце упруго стучало. Это было интересно. Неужели ночной гость и вправду может что-то дать?

— Думай, думай.

Я сразу вспомнил про трёх уродов из школы. Они вечно ко мне цеплялись. Главный был прыщавый здоровяк с тяжёлыми кулаками — Дима Славин. От него вечно воняло потом и сигаретным дымом. По бокам у него крутились два прихвостня: один высокий и тонкий, постоянно щурился и ухмылялся. Второй был ниже ростом, сутулый, с вечно влажными ладонями и обгрызенными до крови ногтями.

Эта троица двигалась, как одно целое. Они действовали мелко и подло: подножка у лестницы, да, смотри под ноги, локоть в бок в тесном месте, ой, я случайно, плевок на портфель. Эти уроды издевались надо мной с третьего класса. Они давно начали отбирать карманные деньги. Я их не боялся, но люто ненавидел. Всегда мечтал разбить эти самодовольные рожи. Это было моё самое большое желание.

Я сказал:

— Хочу быть сильным, чтобы уметь постоять за себя.

Молочный глаз расширился, губы прошептали:

— Ты просишь много, тогда приведи мне человека.

Моя надежда погасла; просьба казалась невыполнимой. Я переспросил:

— Человека?

Полулицо кивнуло:

— Да, если дашь мне человека, будешь самым сильным.

— А если днём приведу?

Я не знаю, как этот вопрос сорвался с губ. Слова опередили мысли, но разве можно на такое соглашаться?

— Приводи в любой час, — ответило существо, и шкаф захлопнулся.

Я не спал всю ночь, размышляя, как привести человека. А если позвать одного из тех уродов? Да никто из них не согласится прийти ко мне домой. Может, заманить чем-нибудь, что-то пообещать? Нет, не сработает. Зря я вообще об этом задумался.

В нашей школе был один странный парень по имени Игорь, но все звали его по фамилии Шимшек.

Он грыз трубочки от ручек, говорил быстро, перескакивая с темы на тему, смеялся над собственными шутками, которые больше никто не понимал. Чудак, одним словом. Иногда он увязывался за мной после уроков — нам просто было по пути. Я не отгонял его, шёл рядом, кивал, иногда отвечал. Он это чувствовал и лип ко мне охотнее, чем к остальным.

И вот несколькими днями позже, уже у моего подъезда, я сам того не желая спросил:

— Шимшек, не хочешь зайти поиграть в комп?

Он вскинул голову, глаза блеснули:

— Давай!

Я знал, что дома никого нет: мама на смене, отец в командировке. Мы вошли в подъезд, хотелось надеяться, что нас никто не видел. Шимшек что-то болтал, а я поднимался по ступенькам и думал: неужели я готов пожертвовать чужой жизнью ради своего желания? Так нельзя. Я уже собирался обернуться и сказать:

— Знаешь, давай в другой раз,

но вдруг челюсть кольнула. Это было напоминание о том, как Славин зарядил мне утром в лицо, просто за то, что я попался ему на глаза. Сердце стучало. Я открыл дверь и пропустил Шимшека вперёд.

В квартире было тихо. Он ничего не стеснялся: скинул рюкзак на пол, раскидал свои ботинки и пошёл осматриваться. Он прошёл в мою комнату и сразу заметил старинную чёрную махину.

— Это твой шкаф? — спросил он.

Я ответил, обливаясь потом:

— Ага.

— Прикольный, — сказал он, подступая ближе.

— А ты открой его.

Шимшек заинтересованно повернулся ко мне.

— А что там?

— Увидишь, — сказал я, надеясь, что ничего не случится.

Он взялся за латунные ручки и потянул их. Хотелось крикнуть ему «Стой!», но дыхание замерло. Дверцы распахнулись, и белые руки втянули парня внутрь. Шкаф захлопнулся. Внутри загрохотало. Я выскочил в коридор, схватившись за голову.

Самым страшным было то, что Шимшек даже не вскрикнул. Через мгновение в квартире стало тихо, как в пустой коробке. Только его рюкзак у входа и раскиданные ботинки напоминали, что всё это правда произошло. Полуликий забрал его. Забрал навсегда.

Я потом поверил. В шкафу не было ничего, кроме моей одежды. Никаких следов. Это так потрясло меня, что несколько дней я ходил как мёртвый. Слова пролетали мимо, еда была как вата. Жизнь текла сама по себе.

Впрочем, это не помешало мне избавиться от вещи и жертвы. Рюкзак и ботинки сгинули в костре за гаражами. Я дождался, пока всё превратится в пепел, помешал веткой и присыпал землёй. Шимшека искали. Повесили объявление на двери школы, закрепили сообщение в нашем чате. Всех строго спрашивали, куда делся парень.

Я отвечал:

— Ничего не видел, ничего не знаю.

Повторял это столько раз, что слова перестали что-то значить. Но меня разрывало от сожаления. Не надо было этого делать. Казалось, я теперь буду носить в себе эти воспоминания до конца жизни.

Но те школьные уроды выдернули меня из-за бытия. На большой перемене в гуля-коридоре Славин свистнул через толпу:

— Эй, Петя, сюда иди!

Я ответил на автомате, даже не глядя в его сторону:

— Пошёл ты!

Здоровяк двинулся ко мне.

— Так, я не понял, ты на кого тут? — спросил он.

Он резко замахнулся, но я поймал его руку. Пальцы сами сжались на запястье. Остановить его кулак оказалось до смешного легко. В тот миг я почувствовал, будто могу пронзить его плоть пальцами до самых костей. Моя охватка была железной.

Славин налился краской, сдерживался сколько мог, но в конце концов завопил на весь коридор. Он бил меня в грудь свободным кулаком, но я почти не чувствовал боли.

В его глазах вспыхнула паника. Он взмолился сиплым голосом: «Руку, руку отпусти!» Но мне сначала захотелось поставить его на колени. Стоило лишь заломить его запястье, и он рухнул на пол. Я сказал ему, глядя в глаза: «Ещё раз подойдёшь, я тебе эту руку вырву!»

«Ты понял?» — повторил я. Прыщавый здоровяк ошалело таращился, будто увидел во мне кого-то другого.

«Понял меня?» — спросил я снова.

«Да понял я!» — крикнул он, едва не рыдая. Двое его прихвостней стояли все бледные, с ужасом глядя на униженного главаря. Славин прошипел сквозь зубы: «Псих долбанный!» Больше они ко мне не цеплялись.

И тогда я понял: всё это было не зря. Полуликий исполнил моё желание. Это стоило того. Те трое нашли себе новую жертву. Через какое-то время я увидел их в коридоре. Они перекидывали через голову портфель какого-то пацана, а он беспомощно бегал из стороны в сторону и кричал: «Отдайте, отдайте!» Тощий подначивал: «Да чего ты двигаешься, как черепаха? Будь рысью!» Портфель ударился о стену, расстегнулся, и из него высыпались тетради. Мимо прошла учительница географии и даже глазом не повела.

Я стоял в стороне, понимая, что моя ненависть никуда не делась. Эти уроды продолжают творить, что хотят. Можно набить им морды, но не усмирить. Уроды навсегда остаются уродами.

Той же ночью шкаф слегка отворился. Из узкой щели выглянуло полулицо. Это существо будто почувствовало, что у меня есть к нему вопрос. Я его задал: «А можешь забрать тех, кого я ненавижу?»

«Враги у тебя есть — приводи», — ответил полуликий.

«Я не могу привезти их домой», — сказал я, понимая, сколько проблем может от этого быть. И шкафный житель усмехнулся: «Но всё равно устрою. По дружбе. Знаешь обгорелый дом в конце улицы? Веди их туда».

После этого разговора мне спалось на удивление легко. На следующий день я нашёл эту троицу за школой, где они втихую курили, прикрывая огоньки ладонями. Сердце у меня шло ровно, как метроном. Я чувствовал тяжёлую уверенность, говоря им: «Слушайте, ребят, у меня к вам дело».

Славин выпустил дым в мою сторону: «Какое?» Я спросил: «Знаете сгоревшее ателье?»

«Ну…» — отозвался тощий. — «А слышали, что контрабандисты там устроили табачный склад?» Я придумал эту легенду ещё ночью. Знал, как сыграть на их слабостях. Они вечно ходили, стреляли у всех сигареты. Славин дико нервничал, когда не было возможности покурить.

«Конечно, склад», — хмыкнул второй прихвостень.

«Серьёзно вам говорю, там целые коробки сигарет без акциза», — добавил я, не моргнув глазом. Славин прищурился: «А ты видел? Откуда знаешь про эту тему?»

«Отец видел и мне рассказал».

«Давайте сходим после школы, посмотрим». Я надеялся, что они поведутся на эту ложь, но главарь банды помотал головой: «Э, сам иди». Я пожал плечами: «Ну, моё дело предложить». Их отказ вызвал разочарование. Они просто кучка жалких трусов, которые только и умеют самоутверждаться за счёт слабых. Наверняка испугались влипнуть в серьёзные проблемы. Я пожалел, что приплёл контрабандистов. Надо было сочинить что-то попроще.

Следующий день начался с радостных новостей. В школьном чате обсуждали жуткое происшествие: трое учеников погибли. Они всё-таки полезли в сгоревшее здание искать клад. В эту самую минуту на них рухнула крыша. Какая трагедия для всех! Но не для меня. Я радовался, что они сдохли. И не ощущал ни капли сожаления.

Полуликий всегда исполняет обещания. Той же ночью шкаф щелкнул. Монстр пришёл похвастаться своей поделкой: «Ха! Как я их…» Из темноты тянуло гарью и мокрой золой. Я ответил ему: «Спасибо».

Полуликий довольно кивнул. И вдруг меня кольнула мысль о том, что ничего не бывает даром. Это помешало моему восторгу.

«За все нужно платить, ведь так?» — с тревогой спросил я. «Шкафник, а ведь однажды ты меня заберешь, да?»

«Тебя? Зачем тебя?» — Полуликий всерьез удивился. Я пояснил: «Во всех сказках так. Сперва ты желаешь, а потом получаешь последствия».

«А мы не в сказке. Ты мне лучший друг. Я помогаю тебе, ты мне. Давай всегда будем вместе». Дверца скрипнула и поползла шире. Тень рассеялась. Я впервые увидел его целиком и сразу понял, почему он всегда показывал только одну сторону лица. Второй половины у него просто не было. Вместо нее — сплошная влажная темная дыра. Это выглядело ужасно.

Однако не имело никакого значения. Гость из шкафа был для меня важнее всякого друга. Роднее мамы и папы. Попросил он ими пожертвовать. И мне бы думать не пришлось. Я представил, как много мы можем сделать вместе. И ответил ему: «По рукам. Давай всегда будем вместе».

Отложи все дела. Если у тебя горит срочная задача, вернись позже. Нам ничего не должно помешать. Согласись, как будет обидно, если всё наше путешествие останется где-то на фоне. Оно пройдёт рядом, слегка коснётся тебя, но быстро улетучится, не оставив ни эмоций, ни воспоминаний о себе. Нам с тобой этого не нужно, верно? Мы же хотим почувствовать под ногами твёрдую землю, пропустить сквозь себя каждый, даже самый крохотный момент.

Поэтому очень важно отпустить все мирские дела и целиком отдаться истории. Я не тороплю тебя и готов подождать. Сделай всё так, как я попрошу. Погаси свет, чтобы случайный отблеск не резал глаза. Неужели будет приятно, если в самый интересный момент он расколет мир в твоей голове? Ничего обиднее не придумаешь.

Теперь, когда ты стоишь в тёмной комнате, самое время устроиться поудобнее. Убедись, что тебе никто не мешает. Как бы ни было трудно, но постарайся сохранить покой до самого конца приключения. Надень наушники — посторонние звуки нам ни к чему. Сейчас они кажутся несущественными, но позже любой из них способен обернуться камнем под твоей ногой.

Ты же не хочешь споткнуться, правильно? Помни, если ты проигнорируешь хотя бы один из моих советов, всё пройдёт прахом. Тебе будет неинтересно или скучно, только по своей вине. И если ты сделаешь всё как надо, то я обещаю, тебе понравится.

Теперь, когда твоё тело находится в комфорте, а мысли целиком и полностью отданы мне во временную власть, я хочу рассказать тебе несколько правил. Твоё воображение сильнее любой истории, и очень важно, чтобы оно нас не подвело и не уничтожило. Во всём слушайся меня, не задавай вопросов и не действуй без команды.

Если я скажу остановиться, ты остановишься; если скажу бежать без оглядки, ты побежишь. Если прикажу бросить меня и спасаться, ты подчинишься. Я твой проводник, я обязан спасти твой разум и сохранить тело в живых. Не бойся.

Понимаю, тревога внутри уже нашептала тебе, что дело пахнет гарью, но пока я рядом, никакие угрозы тебе не страшны. Доверься моему чутью и опыту — я уже бывал там, куда собираюсь тебя отвезти. Мы пойдём гулять по заброшенным зданиям одного старого колхоза.

Помимо хорошо проведённого времени, у нас будет ещё одна цель. Знаешь, первое правило любой заброшки? Незыблемый закон, который обязан запомнить любой посетитель. Не отвечай, я всё расскажу сам. Первое правило заброшки: если на стенах нет граффити — беги.

И если место безопасно, то его облюбуют визитами. Каждый второй обязательно захочет вынуть маркер или баллончик с краской и нарисовать что-нибудь на стене. От проститских тегов до размашистых надписей. Но если таких нет, значит, либо место такое секретное, что туда никто не забредает, либо... Впрочем, не стоит рушить впечатление.

Так вот, наша цель проста — нарисуем граффити сами. Выдумаем что-то жуткое и одновременно завораживающее. Оставим послание другим людям. Далее, второе правило: если что-то кажется ненадёжным, к нему лучше не подходить. Обидно, наверное, в первую минуту навернуться с гнилой лестницы или получить деревянной палкой по голове.

Не расстраивайся, я всегда подскажу, куда можно идти, а куда нельзя. Третье правило: если место кажется странным и тебе не хочется оставаться — беги. Интуиция никогда не подводит, когда дело касается жизни и здоровья. Но здесь, я надеюсь, нам ничего не грозит.

Итак, мы с тобой уже стоим на разбитом асфальте, близ заброшенных зданий. Не мучай себя предположениями, как мы сюда добрались — это совершенно не важно. Нас окружают густые кусты и высокие тополя. Уже стемнело, поднялся холодный ветер. Небо тёмно-синее, звёзд не видно. На расстоянии двух километров ни одной живой души, ни электрических столбов, ни фонарей.

Мы не слышим даже птиц, ветер заглушает все звуки, бьет по ушам, словно пытается скрыть что-то, притаившееся неподалеку. Тебе зябко; мы совсем не позаботились о теплых вещах. Но ничего, внутри строений порой нет даже сквозняка, и мы не замерзнем.

Оглядись, давай выберем первую заброшку, включи фонарик на телефоне. Есть длинная столовая, окружённая непролазными кустами. Ты видишь только шифер на её крыше, но и тот проглядывается с трудом в бледном луче света. Посвети немного левее — смотри, кирпичное здание с крыльцом. Дверь в него, кажется, открыта, замок сорван. Пошли туда, осмотримся. Обдай светом окна, посмотри, как облупилась белая краска на рамах. Сколько же лет назад их красили в последний раз? Подумать жутко, а какие пыльные стекла. Большинство ещё цело, но где-то уже темнеют звездообразные дыры.

Сунешь руку в такую — непременно порежешься. Главное, не заденешь вену, а то крови будет, не остановишь. Мы застоялись на этом крыльце, не находишь? Пора бы уже зайти, потяни дверь на себя. Петли скрипят так громко, будто кто-то мучает животное. Открывай быстрее, не привлекая лишнего внимания.

Изумительно, какая же густая темнота внутри. Кажется, сделаешь шаг, и всё — пропадёшь в ней навеки. Благо, у нас есть свет твоего фонарика. Смелее, пронзай им черноту первой комнатушки. Видишь, она совсем маленькая, по размерам один в один типичная деревенская веранда.

Что-то щёлкнуло в глубине здания. Не вздрагивай, веди себя спокойно. Не думаю, что это нам чем-то грозит. Проходи дальше, смелее. Ощути твёрдый пол под ногами. Услышь, как он скрипит. Старый, но всё ещё достаточно крепкий, чтобы нас удержать. Он будто стонет под нашим весом, и этот звук разлетается со звонким эхом по всем комнатам. Наверняка и тот щелчок был простым отзвуком — не более.

Полюбуйся окном на стене, оно весьма широкое, слепленное из прямоугольных стеклышек и деревянных перекладин. Парочка фрагментов расколота. Сквозь них со свистом залетает ветер. Теперь посмотри на другую стену. Внутренняя дверь не заперта, но слева от неё есть ещё одна, прикрытая. Давай начнём с неё, заглянем, что она за собой скрывает.

Представь, как будет неприятно, если прямо за ней сидит тот, кого мы опасаемся. Извини, не смог удержаться от подколки. Но если поразмышлять, то было бы жутковато увидеть там, скажем, безумную старуху, висящую, как летучая мышь, вниз головой. И хорошо, если она не проснётся, да? Куда хуже, если она уже не спит и ждёт момента. Мы ведь недостаточно глубоко зашли, у нас ещё есть шанс быстро сбежать. Но чем ближе к двери, тем он меньше. Впрочем, это всё глупые размышления, подброшенные страхом.

Согласись, тебя же ничего не смущало, пока я не завёл об этом разговор. Поэтому не стоит переживать, смелее, подходи к этой двери и крепко берись за ручку. Она скрипит не так громко; не успела проржаветь или её недавно смазывали. Странно всё это.

Видишь, никакой старухи, только сгрудившийся хлам, укрытый пыльным одеялом. Ничего интересного, даже как-то обидно. Ты не очень испугаешься, если я попрошу тебя просунуть руку с телефоном и голову чуть дальше и посветить на потолок?

Нет, я почти уверен, что там пусто. Но мало ли, лучше уж сразу всё проверить.

Пусто? Я так и думал — просто проверял тебя на прочность. Знаешь, говорят, что нужно сделать огромное усилие, чтобы посмотреть за спину, особенно после слов «не оборачивайся». Но никто не думает, как бывает тяжело поднять глаза кверху. Всё, достаточно там стоять, пошли в главную комнату.

Она намного больше первой, здесь ещё есть аж три прохода. Ближний ведёт в уборную с расколотым унитазом, а остальные — в кабинеты. Ещё под батареей у окна чернеет плесневелая крышка люка в погреб. Не забоишься подойти к ней поближе и узнать, кто кроется под зданием? Господи, хоть бы там не стоял гроб с кучей. Знаешь же эту историю, обожаю её почти так же, как и пугать кого-то. Так что там на самом деле?

Погреб оказался совсем не глубоким. В низине виднеется земля, трубы и старые счётчики. Там точно нет гроба? Ладно, расслабься, иди ко мне в соседнюю комнату. Это какой-то кабинет. Смотри, дыра в стене, посвети туда. Что видишь? Такой же кабинет? Даже не интересно.

В таком случае давай осмотрим здесь всё и присядем ненадолго. Смахни со стола пыльную кипу старых картонных папок и рваных бумажек. Я протру столешницу рукавом — сядем прямо на неё, она выглядит крепкой. Погаси фонарик на время, прислушайся, где-то снова что-то щелкнуло.

Ставлю всё, что это из соседнего кабинета. Наверняка, какая-то крупная муха бьётся о стекло, или маленькая мышь грызёт плинтус. До нас ей не добраться, мы сидим высоко. Теперь, когда нас окружила тьма, я хочу рассказать тебе историю. Согласись, нет лучше места для хорошей страшилки, чем пыльный кабинет заброшенного здания.

Один мой хороший знакомый как-то решил завести себе щенка. Он жил в поселке рядом с лесом и очень любил выгуливать питомца вдоль деревьев по проселочной дороге. По утрам его ничего не тревожило, а вот вечером, ближе к ночи, особенно после десяти часов, когда на лес спускался мрак, мой друг начинал слышать что-то. Оно доносилось из-за тёмной стены деревьев, походило на кошачье мяуканье, но с оговоркой.

Другу казалось, что звук издаёт далеко не кошка, а человек. Уж слишком грубый голосок был у этого нечто. Логика убеждала его: кошка, даже попавшая в беду, не может стоять на одном месте несколько дней и звать на помощь. Однако стоило ему вновь услышать мяуканье, он словно забывал всё и хотел только одного — пойти на звук. Но какая-то неведомая сила каждый раз будто хватала его за руку и оттаскивала подальше от леса.

Когда он был в отъезде, с собачкой гуляла его сестра, а потом она рассказывала, что тоже слышала, что кто-то мяукает за деревьями. Подожди, я, кажется, что-то услышал — какие-то шаги. Нет, не за окном, где-то здесь, внутри. Вряд ли кто-то ещё пришёл сюда в такое позднее время.

Кстати, я заметил, что тут нет граффити, но мы не убежали, значит, оказались смелее других. Кто причинит вред таким крепким ребятам, как мы? Нужно просто успокоиться и перестать обращать внимание на посторонние звуки. Вернёмся к истории про мяуканье из леса. Тебе же наверняка интересно, кто или что там было, но не всё сразу.

Друг вернулся домой и вечером снова пошёл гулять с собакой, и опять странные звуки из леса завладели его вниманием. Только он сделал шаг в сторону деревьев, как его бедная собачка жалобно заскулила, вцепилась зубами в поводок и дернула его, точно уже давно всё поняла и стала переживать, как бы хозяин не натворил глупостей. Но он даже не поглядел на питомца. Вокруг не было ни души, только ветер носился по пустой дороге, и листья шелестели, нашептывая одно слово — уже знакомое нам: «беги».

Но разве он стал прислушиваться к их просьбе? Разве понял, что это было последнее предупреждение? Конечно, нет! Звук слишком глубоко пустил корни в его разум, и мой друг пошёл к деревьям, как завороженный, выпустив из руки поводок. Он пробирался сквозь колючие заросли на границе леса, шагал по темноте, сам не зная, куда идёт и что ищет, а мяуканье становилось всё громче.

Погоди-ка, нет, я определённо слышу шаги. Это уже перестаёт походить на случайность. Наверное, мы слишком надолго здесь задержались. Включай фонарик, чтобы не было так жутко, посвети на окно — за ним точно нет улыбающейся рожи.

А теперь повернись к дыре в стене; оттуда на нас не смотрит чье-то лицо. Делай всё медленно — если там кто-то есть, пусть он раскусит твои намерения и успеет спрятаться, пока мы его не видим. Никого? Хорошо, сделай глубокий вдох и приготовься уходить. Продолжим в соседнем здании.

Я встану первым, выйду в главную комнату, проверю, что путь свободен. Мне очень не хочется оставлять тебя в одиночестве в кабинете с этой дурой и полуприкрытым окном. Чёрт, я могу поклясться, что оно было закрыто, когда мы сюда зашли. Ладно, не будем паниковать. Хорошо, сиди спокойно. Вот я спускаю ноги на пол и медленно крадусь к дверному проему. Вроде бы никого. Подожди немного, я загляну в соседний кабинет, не пугайся.

Сейчас я сделаю кое-что. Слышишь? Это я постучал по стеклу, попробовал отодвинуть раму. Петли опять визжат, в этом кабинете всё кажется каким-то хлипким, даже этот подоконник. Я давлю на него обеими руками, и он скрипит под ними, точно вот-вот треснет. Чёрт, накаркал, он действительно треснул.

Надеюсь, я не напугал тебя этим. Всё хорошо, дыши ровнее. Не поверишь, но и пол тут очень скрипучий. До окна я шёл на цыпочках, но сейчас выпрямился и наступаю как следует. Слышишь этот противный скрип? Один в один, как в фильме ужасов. Осталось только злобно рассмеяться.

Всё, давай бросим это истязание, не станем тут больше задерживаться. Я вышел в главную комнату и жду тебя; не бойся, слезай со стола и беги сюда. А теперь прямо на выход. За мной, захлопни эту дурацкую скрипучую дверь! С нас достаточно, на улице куда приятнее, да, уже и холод не так страшен.

Давай, пойдём в соседнее здание. Та столовая мне совсем не нравится, ещё и кусты защищают её, будто рыцари плотным строем. Самое время вспомнить одно из правил — не ходить туда. К тому же у нас есть отличный вариант с другой стороны. Освети его, смелее. Вот же оно, двухэтажное здание.

Гляди, как время сорвало с него отделку: теперь все стены покрыты мышистыми кирпичными проплешинами, а окна выглядят так злобно, точно пустые глазницы, смотрят с укором, отпугивают нас. Ну что, проверим, так ли страшно внутри этой заброшки. Пойдём быстрее, ветер снова усилился, улица нас прогоняет; не будем ей сопротивляться.

Глянь сюда, подсвети! И здесь замок сорван. Подожди, да он был врезан, его вырвали с корнями! Значит, сюда уже лазали. Жаль, не стать нам первооткрывателями. Открывай, проходи, бояться нечего.

Смотри, какой тесный коридор у входа. Двум людям тут будет нелегко разойтись. Давай, зайдём дальше, чего толпиться? Каждый шаг отзывается звоном колотой плитки, а внутри натуральный погром. Длинный коридор, несколько дверей слева и справа, посреди наставлено много старых столов и стульев, валяется мусор и разбитые бутылки. Жуть.

А погляди на стены: они разделены горизонтальной планкой. Сверху ободранные обои, а снизу деревянные панели. Видишь те кожаные кресла в дальнем углу, такие с откидывающейся спинкой, как в кинотеатре? Наверняка, раньше здесь было что-то вроде правления колхоза.

Останься тут, я быстро проверю комнату на первом этаже. Мне кажется, здесь мы не найдём ничего интересного. Под моими ногами хрустит стекло, я едва не падаю, но успеваю опереться о стол. Вмазываюсь ладонью в слой пыли — мерзость. Не шевелись! Ладно, свети вдоль коридора, мне так лучше видно.

Слышишь меня? В одной из комнат провис лист ДВП на потолке, фанера совсем сгнила. Я не вижу, что находится в открывающейся дыре, но могу заверить — там кто-то прячется. Нет, не монстр, а что-то вроде птицы.

Наверное, она свила там гнездо. К чёрту эти подозрения, не буду даже проверять. А вот в соседней комнатке есть окошко с прутьями — тут, видимо, выдавали зарплату. Есть ещё дверь, железная, но я никак не могу её открыть. Ай, я снова наступил на осколок! Не пугайся, сейчас я пну его куда подальше, пусть он звонко отлетит в угол.

Так, с одной стороной покончено, ничего кроме пыли и хлама тут нет. Держу пари, что и с другой будет так же. Давай не будем медлить и двинемся на второй этаж — это же куда интереснее! Поднимайся со мной по этой широкой лестнице, она сделана под мрамор. Чудесно! И ведь не скрипит, в отличие от пола.

На каждой ступени что-то валяется: то консервная банка, то бумажка, то очередное стеклышко. Второй этаж, кстати, выглядит куда лучше: мусора здесь гораздо меньше, да и просторнее. Выбирай комнату, сядем там. Хотя знаешь, давай-ка зайдём в ту, что окнами выходит на прошлую заброшку, посмотрим, как она выглядит с высоты. Иди туда с фонариком, а я пока быстро осмотрюсь.

Не переживай, я скоро буду. Пока ты, колеблясь, идёшь в нужный дверной проём, я бегаю из комнаты в комнату. Зря я отпустил тебя с единственным источником света. В этом мраке я чуть не свалился с лестницы — немного оступился, пока перебегал коридор. Представляешь, в одной из дальних комнат висит отрывной календарь. Сейчас я вернусь к тебе, расскажу кое-что.

Пока я иду обратно, то и дело задеваю ботинком мусор на полу. Так вот, календарь... Я бы хотел принести его с собой, но не осмелился. Посмотрел на дату — это же сегодняшнее число! Более того, год тоже совпадает. Стало как-то неуютно, да? Я уверен, что его оставили какие-то шутники.

А ещё удивительная деталь: на полу той комнаты лежит замызганная простыня. Нет, я не стараюсь убедить тебя, что тут кто-то ночует, просто делюсь фактом. Хотя если бы мне пришлось коротать ночи здесь, то я бы тоже выбрал отдалённую комнатушку на втором этаже.

А ещё та железная дверь на первом не даёт покоя. Вот почему она заперта, когда всё остальное открыто. Стоит начать думать о плохом, как обязательно появляется странный звук. Что это было? Будто слабый глухой удар. Надеюсь, железная дверь тут ни при чём. Да уж, зря мы не взяли с собой банальный перцовый баллончик. Чем будем обороняться? Мусором? Неплохой выбор, но пока никакой угрозы нет, так ведь?

Давай присядем вон там, на подоконнике, заслушаешь историю, любуясь плотной темнотой. Садись, не беспокойся о пыли, а я, пожалуй, встану напротив. Отсюда лучше видно коридор. Мало ли, будет лучше, если я быстрее замечу кого-то и дам команду бежать, правильно?

Кстати, поделись наблюдениями: было ли что-то странное в этом здании? Поставлю вопрос иначе: чего здесь не было? Совершенно верно — граффити! Мы снова нарушили первое и основное правило. Простит ли нас заброшка во второй раз, как думаешь?

Пора всё-таки заняться живописью. Дай-ка мне маркер; он лежит у тебя в кармане. Не удивляйся, забыть про него не страшно. Я выбрал эту стену напротив окна, пусть читатель будет стоять к нему спиной — так атмосфернее. Теперь я выведу печатными буквами одну фразу. Я придумал её ещё на улице и прокручивал в голове, пока мы поднимались.

Пока ты это читаешь, он смотрит на тебя — именно это я написал на стене. Согласись, будоражит, а внизу мелкими буковками сделаю небольшую приписку: «Он видел, как мы залезли сюда и пошёл следом, бегите!» Супер! Увидь я такое на заброшке, тут же сиганул бы в окно!

Не гаси свет; мне нужно отлучиться на первый этаж. Веришь, есть какое-то тревожное предчувствие... Уж слишком спокойно мы тут сидим. 100% — это затишье перед чем-то.

Я осмотрюсь ещё разок и вернусь, расскажу тебе, чем кончилась та история. Прислушивайся к моим шагам, так ты не потеряешь меня и будешь в полной уверенности, что я рядом. Вот скрипит пол под ногами, снова разлетается мелкий твёрдый мусор на лестнице. Теперь с эхом к тебе возвращается мой топот. Не знаю, как тебе, а мне почти не страшно, тревожно немного. Словно моя собственная надпись оказалась правдивой — вот оно, бремя автора.

Думаешь, что страшилки тебя закаляют, а на деле всё, наоборот. С твоего позволения я стукну по этой железной двери. Я не ошибался — тот звук действительно исходит отсюда. Но кто стучал, даже знать не хочу. Всё, с меня хватит, возвращаюсь. Не испугайся от моего появления, ладно? Вот он я, уже совсем рядом.

Уже невозможно ждать. Да, но кто виноват, что я не смог закончить историю раньше? Усаживайся поудобнее и слушай дальше.

Мой друг, как ты помнишь, бросил поводок и невзирая на обуявший его страх, шагнул сквозь заросли в лес. Он приближался к источнику звука, пока не оказался так близко, что казалось мог бы вытянуть руку и нащупать бедную зверюшку. Но вдруг он сообразил, что звук исходит не откуда-то сбоку, а сверху. Вот она главная сложность — поднять глаза. Но он пересилил себя, взглотнул, посмотрел наверх и встретился взглядом с улыбающимся человеком.

Тот, одетый в белую ночнушку, болтался в петле на стволе дерева. Его безумные глаза светились в темноте, озаряя бледное лицо, лысую голову и широкий оскал. Он сказал грубо и отчётливо, протянув худые длинные руки к горлу моего несчастного друга. Тот ужаснулся, попятился и застыл, точно статуя.

А эта тварь лишь сильнее растянула губы в бешеной ухмылке и вылупила мерцающие глаза. Его пальцы на руках выросли, будто пластилиновые, и коснулись друга. Он не помнил, что было дальше; в памяти остался только этот кошмарный образ и отчаянный вой брошенной собаки. И кто знает, что оно передало ему этим касанием? Какое древнее проклятие утекло с длинных костлявых пальцев и осело в душе моего друга, отчего он сгорел всего за пару недель и перед самой смертью, задыхаясь, хрипел что-то о почерневшей плоти.

Знаешь, я иногда задумываюсь над этой историей, и мне кажется, что разгадка таится совсем близко. Но стоит мне её нащупать, как нечто потустороннее оттягивает меня от неё, как оттягивало друга от похода в лес. Я верю, что если узнать правду, то жизнь потеряет смысл, и тебе ничего не останется, кроме как...

Замри! Не вздумай шевелиться. Боже, быть того не может! Так, нужно как-то спрятать тебя. Отомри, давай, медленно, я повторяю: очень медленно сползай на пол, никаких резких движений, уйми дрожь в руках — она тебя выдаст. Спокойно, главное, отойти от окна. Иди сюда, скройся в темноте, встань рядом, посмотри туда — на здание, из которого мы вышли несколько минут назад. Чёрт побери, ты видишь этот красный огонёк в окне?

Ох, молись, чтобы это оказалась тлеющая сигарета, а не чей-то глаз. Зажмурься, да! Мы здесь не одни. Слышишь скрип на улице? Это открылась дверь в соседней заброшке. Я виноват, прости меня, я заигрался, слишком далеко тебя завёл. Эта надпись на стене — её написал не я, да и маркера больше нет поблизости. Ты же понимаешь, как всё устроено.

Тебе давно всё стало ясно: меня не было рядом, всё это время тебе приходилось бродить здесь в одиночку. Все эти звуки, которые мы слышали — как удобно было описать их на случайность.

А затем, на мою неуклюжесть... Не шевелись, я умоляю тебя! Не дай ему себя обнаружить так быстро. Та дверь на первом этаже, шаги и шорохи — всё это связано. Он, в отличие от тебя, тут не один. Они знают, что ты рядом, и найти тебя — вопрос времени.

Всё на первом этаже уже мечется, они проверяют каждую комнату. Не попадайся к ним на глаза. Сколько сможешь, собери последние силы, прими своё незавидное положение. Набери в грудь побольше воздуха и приготовься — тебе будет очень страшно, до безумия, до холодного пота. Я тебе больше не помощник; твоя жизнь только в твоих руках.

Из коридора доносится топот и тяжёлое дыхание — они нашли тебя! Беги оттуда, беги! Открой глаза, опомнись, найди выход из истории. Видишь, ты снова в безопасности! Наше приключение окончено, встретимся позже

Нет, это был настоящий коллапс небесной канцелярии, словно кто-то наверху просто опрокинул все резервуары разом, решив вылить на провинциальный Приозерск всю ярость, скопившуюся за тысячелетия. Дождь шёл тридцать дней, шёл непрерывно, без малейших просветов, методично и неотвратимо. Мириады водяных струй сплетались в плотную серую завесу, изолировавшую город от остального мира.

Улицы обратились в мутные бурлящие потоки, которые волокли за собой всё, что не было намертво ввинчено в землю: раздувшиеся мусорные контейнеры, оторванные рекламные конструкции, детские игрушки, оставленные в песочницах, даже легковые автомобили, припаркованные неосмотрительно близко к тротуарам. Цокольные этажи старых бетонных коробок, этих панельных старцев, помнящих ещё генсека Брежнева, жадно с утробным хлюпаньем втягивали пребывающую воду.

А городская дренажная система, не знавшая модернизации со времён социализма, давно ожидаемо вышла из строя. Теперь она функционировала в обратном направлении, выплевывая из своих чугунных решёток фонтаны грязной воды обратно на улицы. Словно больной левиафан, страдающий от чудовищного расстройства пищеварения.

Валера, студент-третьекурсник местного политехнического института, угрюмо наблюдал за окном своей скромной однокомнатной квартиры на втором этаже. Его дом — типовая девятиэтажная конструкция, каких тысячи разбросаны по стране, бетонный муравейник, медленно разрушающийся изнутри.

Картина во дворе разворачивалась поистине удручающая. Уровень воды уже доходил до середины бедра взрослому человеку. Старая облезлая детская площадка с одинокой горкой, на которой проступали следы ржавчины, напоминающие старые раны, почти целиком ушла под воду. Лишь верхушка горки высовывалась из мутной взвеси, словно перископ потерпевшей крушения субмарины.

Мусорные баки, сорванные со своих креплений, живописно перемещались в сторону соседнего блока, лениво соударяясь с бамперами затопленных до самых стекол машин.

«Абсурд какой-то, а не погода!» — проговорил молодой человек, отходя от окна и зябко обхватывая себя руками.

В квартире было неуютно, влажно, прохладно. Централизованная подача тепла, как обычно, не торопилась, словно капризная знаменитость, и должна была счастливить город не раньше середины октября, когда первые ночные заморозки уже схватят лужи ледяной пленкой.

«Хотя...» — хмыкнул Валера, выискивая единственный положительный момент в этом глобальном наводнении. — «Завтра занятие стопроцентно отменят, хоть какой-то просвет во всей этой безнадёге».

Жил Валера один, квартира перешла ему от бабушки, тихой женщины с вечно грустным взглядом, которая провела здесь почти всю жизнь и скончалась пару лет назад прямо в своём кресле перед телевизором. Родители, вечные оптимисты в погоне за лучшей жизнью, перебрались в областной центр в поисках высоких зарплат и перспектив, оставив сына заканчивать обучение здесь, в Приозёрске.

Его существование протекало размеренно, предсказуемо и, по правде говоря, до тошноты однообразно. Монотонная учёба в институте, где пожилые преподаватели зачитывали лекции по выцветшим конспектам тридцатилетней давности. Не слишком утомительная подработка курьером по доставке еды по вечерам, дававшая немного наличности на текущие расходы. Бесконечные часы, проводимые за компьютерными играми по ночам в цифровых реальностях, которые были куда красочнее и содержательнее окружающей действительности.

Да нечастые посиделки с немногочисленными приятелями за бокалом дешёвого пива в задымлённом заведении на окраине. Этот неожиданный потоп вносил в его упорядоченную рутину неприятное, но всё же некоторое разнообразие.

Студент уже представлял, как проведёт дома пару дней, завернувшись в плед, просматривая скачанные из файлообменников фильмы и погружаясь в новую онлайн-стратегию. С высоты своего второго этажа, словно божество с вершины горы, он мог наблюдать, как городишко медленно погружается в хаос, ощущая себя в безопасности в своей бетонной цитадели, высоко над водой и беспорядком. Молодой человек ещё не догадывался, насколько глубоко он заблуждается.

Утро встретило его ненастойчивым сигналом будильника. Валера очнулся от запаха, резкого, проникающего, вызывающего спазм в горле. Это была сложная многокомпонентная эссенция, в которой смешались затхлый выдох подземелья, ноты ржавых труб, прокисших органических отходов и чего-то ещё — чего-то неописуемо отвратительного с оттенком переслащённых химикатов, как будто в лаборатории смешали патоку и формальдегид.

Поморщившись во сне, Валера перекатился на другой бок, пряча лицо в подушку. Но запах был слишком интенсивным, слишком всёобъемлющим; он въедался в слезистую, вызывая тошноту и неприятное першение в горле. Остатки сна испарились без следа. Молодой человек сел на кровати, осматриваясь. Пытаясь определить источник этого зловония, он инстинктивно втянул в воздух у приоткрытой форточки. Нет, из улицы доносился лишь запах дождя и мокрого бетона — привычный и даже чем-то нейтральный. Значит, источник находился внутри. Запах исходил из коридора, из-под входной двери.

Где-то в основании черепа за пульсировал тревожный сигнал. В пустой квартире любой необъяснимый звук или аромат вызывал подсознательное напряжение. Осторожно поднявшись с кровати и стараясь двигаться бесшумно, хотя кого он мог разбудить, Валера приблизился к входной двери, старой, ещё советского производства, обшитой потрескавшимся коричневым кожзаменителем, и прижался к глазку.

То, что он разглядел на лестничной площадке, заставило его застыть и попятиться. Мышцы шеи и плеч окаменели, а во рту моментально стало вязко, словно он наживался в вату. Его лестничная площадка была затоплена, но это была не чистая дождевая вода — это была мутная, плотная, буро-зелёная субстанция, в которой плавал омерзительный мусор: окурки, обрывки полиэтилена, пищевые отходы, размокшие газетные клочки. И что-то ещё, непонятное, студенистое, белесое, что медленно колыхалось у поверхности. Уровень воды доходил почти до порога его квартиры. Её тёмная маслянистая гладь едва заметно двигалась, достигая середины входной двери.

«Что за дичь?» — прошептал Валера, ощущая, как язык прилип к небу. — «Откуда здесь вода на втором этаже?»

В смятении он потянул ручку двери на себя. Старая дверь открылась с усилием, издав громкий, чавкающий, всасывающий звук. Вода тут же с отвратительным плеском хлынула через порог, пропитывая дешевый коврик, и растеклась по коридору квартиры. Запах промышленных стоков и разложения стал просто нестерпимым, ударив в нос с удвоенной силой.

Быстро выглянув на площадку и стараясь не наступить в пребывающую субстанцию, Валера увидел, что весь подъезд, насколько хватало обзора вниз по лестничному маршруту, был затоплен этой отвратительной жидкостью. Первый этаж, по всей видимости, был затоплен полностью до самой лестничной клетки между первым и вторым. Лифт, разумеется, не функционировал; его двери на первом этаже наверняка давно исчезли под водой, превратив шахту в глубокий, грязный резервуар.

«С ума сойти! Как это возможно?» — пробормотал студент, чувствуя, как его охватывает волна тревоги. — «Прорвало коммуникации в подвале или городской коллектор не справился?»

С силой закрыв дверь, Валера лихорадочно принялся затыкать образовавшуюся под ней щель старыми тряпками и полотенцами, пытаясь преградить путь вонючей жидкости. Открыть дверь — это была самая глупая идея.

— Вот это настоящая западня! — прошептал он, глядя на тёмное, расползающееся по полу пятно.

– Как теперь отсюда выйти? И что за дрянь плавает? – подумал студент, схватив телефон. Стационарного у него не было уже много лет, только мобильный. Судорожно набирая номер, Валера слышал лишь короткие гудки в трубке управляющей компании — линия была перегружена. В службе спасения та же ситуация: все операторы были заняты.

Городская аварийная служба, после десяти минут мучительного ожидания под монотонную мелодию, наконец ответила — сонный автоответчик бесстрастным голосом проинформировал о чрезвычайной ситуации в связи с аномальными осадками и убедительно попросил сохранять спокойствие, по возможности не покидать свои жилища и ожидать указаний.

– Прекрасный совет, просто великолепный! — зло подумал Валера, бросив телефон на диван. — Сиди дома и дыши этим, пока оно не поднимется выше и не затопит мою квартиру к чертовой матери!

Снова подойдя к окну, выходящему во двор, он увидел, что картина там не поменялась. Улица по-прежнему была основательно затоплена, но уровень воды был очевидно ниже, чем в его подъезде. Это было странно и вызывало беспокойство. Под ним, вероятнее всего, находился тот самый старый, изношенный городской коллектор. Среди старожилов ходили разговоры, что одна из его главных магистральных труб пролегала как раз под их домом. По-видимому, коллектор не выдержал давления дождевой воды, дал течь и затопил сначала подвал, а теперь и весь подъезд до второго этажа.

В этот момент снаружи, с лестничной площадки этажом выше, послышались громкие голоса и нецензурная брань. Валера осторожно приоткрыл свою дверь. На верхней ступеньке лестницы, ведущей со второго этажа на третий, стоял по щиколотку в мутной воде дядя Витя, местный завсегдатай питейных заведений с богатым жизненным опытом, выгравированным на его багровом отёкшем лице.

— Сволочи! Чиновники проклятые! — ревел дядя Витя, потрясая кулаком в воздухе. — Всё разворовали, всё профукали, теперь плаваем в собственном дерьме! Где моя надувная лодка? Дайте мне бутылку, я отсюда уплыву к чертям собачьим! Светлое завтра!

И за дверью напротив дяди Вити показалась испуганная голова бабы Клавы, пожилой женщины лет семидесяти, постоянной обитательницы лавочки у подъезда и ходячей энциклопедии местных слухов.

— Витенька, ты чего так кричишь? Не шуми, милый! Что произошло? Вода?

— Ой, матушки, потоп! А у меня же там в подвале все заготовки мои, огурчики, помидорчики, грибочки! Всё пропало, весь труд на смарку! — запричитала старушка.

— Да плевать на твои огурцы, бабка! — горестно воскликнул дядя Витя. — Нам всем скоро крышка, мы захлебнёмся тут, как мыши в бочке, в этом дерьме!

— Соседи, да успокойтесь! Зачем создавать суматоху? — крикнул им Валера со своей площадки, стоя на пороге своей квартиры и не решаясь ступить в грязную вонючую жидкость, которая уже залила весь коридор.

Он продолжил: — Что толку кричать? Звонить нужно, службы, может, кто-то из вас смог связаться?

— Да чёрт с два там свяжешься! — махнул рукой дядя Витя, его праведный гнев сменился пьяной меланхолией. — Везде занято! Или оставайтесь на линии! Пропадём мы тут, говорю вам! Без выпивки точно пропадём!

— Да не нагнетайте вот так! — попытался успокоить их, и, вероятно, в первую очередь себя, Валера. — Дождь вроде бы прекратился сегодня утром, может, вода сама постепенно сойдёт, насосы какие-нибудь городские запустят, помощнее.

Но вода не уходила, она стояла всё тем же неподвижным, плотным, зловонным слоем и, казалось, даже медленно прибывала. К вечеру она уже почти полностью скрыла нижнюю половину входной двери Валеры. Запах в подъезде стал совершенно нестерпимым, просачиваясь в квартиру даже сквозь мокрые тряпки.

В доме окончательно пропало электричество, погрузив квартиру в темноту и холод. Мобильная связь практически исчезла, интернет на телефоне едва функционировал, показывая одну единственную отметку сигнала. Жители дома оказались полностью отрезаны от внешнего мира, запертые в своих бетонных ячейках над этим рукотворным подземным болотом.

Валера сидел в своей тёмной, холодной квартире, как в осаждённой цитадели, чувствуя себя выжившим на острове из бетона и арматуры, окружённым океаном нечистот. А ведь он ещё не догадывался, что в глубинах этого океана уже пробудились те, кто гораздо опаснее любого наводнения.

Прошёл ещё один день. День вязкого, липкого беспокойства и тишины, которая ощущалась физически, давила на барабанные перепонки, делая каждый его вдох оглушительным. Электричество так и не появилось, мобильная связь окончательно пропала — телефон стал бесполезным куском пластика.

Валера сидел в темноте, экономя заряд фонарика на телефоне и старого светодиодного светильника на батарейках. Запасы провизии стремительно истощались: осталось только парочка отсыревшего печенья, полбатона позавчерашнего хлеба, покрывшегося зеленоватым налётом, и банка дешёвых рыбных консервов. Воду он теперь пил только кипячёную из чайника, который грел на газовой плитке. К счастью, газ пока не перекрыли — это была единственная ниточка, связывающая его с цивилизацией.

Пытаясь читать при свете фонарика или пересматривать фильмы на почти разряженном ноутбуке, Валера постоянно возвращался мыслями к затопленному подъезду, к этой грязной, зловонной, неподвижной воде за дверью. Тревога была не острой, приступообразной, а тупой, ноющей, как зубная боль. Тревога неизвестности. Что произойдёт дальше? Уйдёт ли вода? Прибудет ли помощь? Или им суждено сидеть здесь, пока не кончатся еда и газ?

Именно тогда студент начал замечать аномалии, не просто странности, а вещи, которые не вписывались в картину обычного затопления. В воде у его порога плавал не только мусор. Иногда, осторожно открывая окна, чтобы проветрить квартиру от запаха, он замечал в мутной жидкости какие-то белёсые, полупрозрачные сгустки, похожие на куски сырого жира или уродливые медузы. Сгустки медленно перемещались, иногда распадаясь на более мелкие волокна. На поверхности воды время от времени появлялась радужная маслянистая плёнка, как от нефтепродуктов, но пахла при этом не бензином, а всё той же химической сладостью.

А звуки? Из подъезда они стали совершенно другими. Помимо тихого плеска и бульканья воды, теперь отчётливо слышалось скольжение, будто что-то большое, гладкое и тяжёлое медленно передвигалось под водой, касаясь стен подъезда. Слышались тихие, но отчётливые чавкающие, всасывающие звуки, словно кто-то или что-то жадно поглощало невидимую пищу в мутной глубине. Иногда раздавались странные щелчки, похожие на треск ломающегося панциря или высокий, едва различимый писк, от которого неприятно ныли зубы.

«Крысы?» — поначалу думал Валера, пытаясь найти рациональное объяснение. Может, крысы спасаются из затопленного подвала и теперь плавают тут, сбиваются в группы, дерутся, пожирают друг друга? Но звуки были какими-то неправильными, непохожими на привычную крысиную активность. Крысы пищат, скребутся, но не издают такого скользящего, хлюпающего шума. Да и вряд ли бы грузины издавали такие чавкающие и щелкающие звуки под водой.

Ночью он долго не мог заснуть. Тишина в квартире давила на уши, и каждый звук из подъезда казался оглушительным. Движимый нездоровым любопытством, смесью интереса и страха, Валера подкрался к двери, стараясь не дышать. Снаружи было непривычно тихо, даже вода почти не двигалась. Осторожно, стараясь не произвести ни скрипа, он подкрался к двери и выглянул в глазок.

И в лунном свете увидел движение. Что-то довольно крупное, бледное, вытянутое промелькнуло под водой прямо у ступенек, ведущих на третий этаж, и мгновенно исчезло в мутной глубине, оставив после себя лишь расходящиеся круги и взбаламученный осадок.

Валера успел лишь заметить на долю секунды гладкую, лоснящуюся, сегментированную спину, похожую на тело гигантского много сегментного червя или какого-то доисторического моллюска. Оно было толщиной с мужское предплечье и длиной не меньше метра. Что это, чёрт возьми, такое было?

Валера почувствовал, как пульс застучал в висках так сильно, что изображение перед глазами едва заметно подрагивало в такт. Это точно была не крыса и не плавающий мусор — это было что-то живое, что-то большое, и оно обитало в этой грязной воде прямо у него под дверью. Со этой ночи его жизнь превратилась в кошмар.

Он больше не подходил к двери без крайней необходимости, сидел в своей тёмной и холодной квартире, экономя последние крохи еды и остатки заряда на фонарике, и слушал. Слушал звуки затопленного ада за дверью: скольжения, хлюпанья, чавканья, щелчки. И иногда тихий, жалобный, почти детский писк, от которого по позвоночнику медленно проводили чем-то холодным и влажным.

Страх нарастал с каждым часом. Валера чувствовал себя не просто выжившим, он ощущал себя последним человеком в осаждённом городе, запертым в своем доме, пока снаружи бродят монстры. Он осознал, что прорыв коллектора выпустил на свободу нечто большее, чем просто сточные воды. Что-то, что обитало там, в темноте, под городом — что-то древнее, голодное и теперь оказавшееся на свободе.

Прошло ещё два дня мучительного ожидания и страха. Ситуация не улучшилась, скорее, наоборот. Вода в подъезде и квартире стояла на прежнем уровне, почти доходя до ручки входной двери Валеры. Она стала ещё плотнее, темнее и зловоннее. Запах разложения и промышленных стоков проникал даже сквозь наглухо закрытую дверь и закутанные мокрыми тряпками щели, вызывая тошноту и головокружение.

Голод давал о себе знать всё сильнее. Последние крохи печенья и заплесневелый хлеб были съедены еще вчера. Осталась только ненавистная банка кильки в томате. Воду из-под крана он пил только кипячёную, но и она уже приобрела привкус тины и неприятный металлический оттенок. Нужно было срочно что-то предпринимать, пытаться выбраться, но как? Мысль о прыжке со второго этажа в мутную жидкость, кишащую невидимыми созданиями, вызывала панический страх. Оставалась только дверь. Но выйти в затопленный подъезд, где плавали эти отвратительные существа, казалось ещё большим безумием. В душе боролись отчаяние и инстинкт самосохранения.

Наконец Валера решил, что должен хотя бы попытаться рассмотреть своего врага получше, поняв, чем он имеет дело. Знание, даже самое ужасное, было предпочтительнее слепого ужаса неизвестности. Дождавшись относительного затишья за дверью, снова преодолеваюсь отвращением и страхом, он осторожно приоткрыл дверь на пару сантиметров.

Вооружившись самым мощным своим оружием — фонариком на телефоне, он направил луч на поверхность мутной воды. И на этот раз Валера увидел существо — точнее, не одно существо, а несколько, десяток или больше. Создания медленно, лениво плавали у самой поверхности; некоторые неподвижно застыли, словно ожидая, другие медленно шевелили своими отростками, словно ориентируясь на слабый дневной свет, проникающий из окна на лестничные клетки выше.

Это были отвратительные, тошнотворные, совершенно чуждые создания. Бледные, почти белые, с серовато-жёлтым трубным оттенком, полупрозрачные. Они напоминали гигантские раздувшиеся личинки или бесформенные эмбрионы каких-то чудовищных созданий. По бокам их гладких, блестящих от слизи тел виднелись короткие, толстые, вроде придатки, медленно перебиравшие в воде. Существа были разных размеров: от небольшой крысы до довольно крупной собаки. Кожа созданий была гладкой, лишённой каких-либо покровов, но покрытой омерзительной густой слизью, которая стекала с них мутными каплями.

Сквозь полупрозрачную кожу местами отчётливо просвечивали темные, медленно пульсирующие внутренние органы. Видимых органов чувств у этих существ не было, а передняя часть тела, если её можно было так назвать, плавно переходила в вытянутый, сегментированный торс. Единственным заметным отверстием на переднем, более толстом конце был идеально круглый, похожий на клапан, ротовой аппарат. Он периодически открывался, демонстрируя множество концентрических рядов мелких, острых, иглоподобных зубов.

Движения существ были медленными, плавными, ленивыми, но в них было что-то хищное, ожидающее целенаправленное. Валера застыл, забыв, как дышать; желудок свело резким ледяным спазмом, а по вискам потекла испарина. «Какие же они омерзительные!» — пронеслось у него в голове. «Откуда они вообще появились? Из самого коллектора, мутанты канализации или что-то другое?»

Одно из существ, самое крупное, размером с бультерьера, видимо, заметило свет фонаря или движения у приоткрытой двери. Оно медленно, плавно повернуло свой передний конец круглым ртом в сторону Валеры. Ротовой аппарат открылся, обнажая ряды острых зубов. Существо издало тихий, но отчётливый щелкающий звук. Сигнал? Предупреждение? И медленно, но неотвратимо поплыло прямо к его двери. Другие, поменьше, тут же последовали за ним, образуя жуткую, копошащуюся массу.

В ужасе, закрыв дверь и с грохотом задвинув тяжёлый металлический засов, Валера прислушался. Пульс бил в горле, мешая дышать. Существа заметили его, они направляются к нему, они знают, что он здесь.

Прижавшись ухом к холодной металлической обшивке двери, он услышал снаружи громкий плеск воды. А потом серию глухих, тяжёлых ударов. Существа били о дверь своими мягкими, но массивными телами, а потом начали царапать, скоблить металлическую обшивку чем-то твёрдым... зубами? Рискнув посмотреть в глазок, Валера увидел, как мутная вода плещется прямо перед его дверью. Он видел расплывчатые, бледные силуэты, копошащиеся у его порога.

Одно из существ снова подняло свой передний конец из воды и присосалось своим круглым ртом к глазку, полностью перекрыв обзор. Валера в ужасе отскочил от двери: он видел сквозь мутное стекло глазка влажное и пульсирующее очертание круглого рта с рядами мелких зубов, который словно пытался прогрызть себе путь внутрь. «Они хотят проникнуть внутрь, они точно лезут ко мне, они голодные!» — паника окончательно завладела им, он заметался по темной холодной квартире, меча, чем ещё можно укрепить дверь.

Он придвинул к двери кухонный стол, опрокинуть диван набок не получалось, но зато удалось навалить сверху стулья и старую тумбочку, создав целую баррикаду. Но он понимал, это ненадолго: если эти существа смогли проломить толстый бетон коллектора, хлипкая квартирная дверь для них не станет серьёзной преградой.

В этот момент он услышал крик, пронзительный, полный ужаса и боли — крик дяди Вити с третьего этажа, а потом грохот, звук бьющегося стекла. Неужели окно на лестничной клетке? Снова крик, который резко оборвался булькающим хрипом, словно человек захлебнулся. Потом громкий всплеск и тишина. Жуткая, плотная тишина, нарушаемая лишь плеском воды и яростным скрежетом за его собственным дверью.

«Боже, они добрались и до него!» — подумал Валера, чувствуя, как немеют конечности. Но как? Через окно? Или по трубам? Через вентиляцию? С ужасом он посмотрел на вентиляционные решётки в своей ванной и на кухне.

Они были закрыты старыми ржавыми решётками, но щели в них были достаточно большими, чтобы пролезла крыса. Или одно из этих существ поменьше. А что, если эти создания могут деформировать своё тело, как беспозвоночные?

Скрежет за дверью усилился многократно; теперь к нему добавился новый, ещё более страшный звук — звук медленно деформируемого рвущегося металла. Чудовища пытались отогнуть креплённую дверь. Нужно было выбираться, немедленно, через окно. Это был его единственный шанс. Отчаяние — мощный катализатор; оно способно парализовать волю, а может и заставить мозг работать с лихорадочной скоростью, выискивая самые безумные пути к отступлению.

Валера метался по своей маленькой кухне, как пойманное в ловушке животное. Скрежет за дверью становился всё громче, к нему добавился громкий треск. Деревянный косяк начал поддаваться; крошился под напором — ещё немного, и они прорвутся внутрь. Окно, прыгать — но мысль о том, чтобы оказаться внизу, в этой кишащей чудовищами воде, была почти так же ужасна, как и мысль встретить их здесь.

Должен быть другой способ, должно быть оружие. Его взгляд скользнул по кухне, цепляясь за предметы. Ножи бесполезны против такой массы, тяжёлая сковорода — нелепа. И тут взгляд упал на газовую плиту. Газ, огонь!

В глубинах памяти, в заваленном хламом чулане сознания всплыл образ. Флакон с бензином для зажигалки — он покупал его когда-то давно для своей старой, давно утерянной зажигалки, и с тех пор флакончик лежал в ящике стола. Бензин, спички, стеклянная банка — безумная идея, опасная, но, возможно, единственная, верная, родилась в его мозгу. Импровизированное зажигательное устройство, примитивное, сделанное на скорую руку, но это было оружие. Оружие, которое могло дать ему шанс.

Бросившись к столу, Валера выдвинул ящик. Вот он, почти полный флакончик. Схватив пустую стеклянную банку из-под бабушкиных заготовок, нашёл на полке старую грязную тряпку, служившую прихваткой. Засунув один конец в банку и оставив длинный фитиль снаружи, он осторожно, дрожащими руками, вылил в неё остатки бензина. Его было немного, но должно было хватить. Лишь бы сработало, лишь бы они горели, главное — выманить их на поверхность.

Подойдя к баррикаде у входной двери, Валера услышал, что треск стал громче; дверь уже заметно прогибалась. Из образовавшихся щелей сочилась тёмная густая слизь и просачивался невыносимый смрад. Он чиркнул спичкой о коробок. Дрожащее пламя едва не погасло. Со второй попытки поднес огонь к тряпичному фитилю. Тот, нехотя, занялся, пропитался бензином и вспыхнул ярким, коптящим пламенем.

Времени не оставалось. Дверь под очередным мощным ударом снаружи с оглушительным треском поддалась. Верхний угол отошёл от косяка, образуя темный зияющий пролом. В этот пролом тут же сунулось что-то бледное и склизкое.

«Получайте, твари!» — размахнувшись, он со всей силы метнул горящую банку прямо в проём, в толпу копошащихся за дверью бледных, склизких тел. Раздался хлопок, гораздо сильнее, чем он ожидал. Видимо, пары бензина, скопившиеся в замкнутом пространстве лестничной площадки, сдетонировали.

Ревущая стена огня мгновенно охватила всё пространство перед его дверью. Пламя с жадным шипением набросилось на мутную воду, на склизкие тела существ, на закопчённые стены. Подъезд наполнился оглушительным, нечеловеческим визгом. Это был звук неописуемой агонии.

Валера, прижавшись к стене, увидел в пылающем проёме мечущиеся, охваченные огнём фигуры. Существа корчились в пламени, шипели, лопались, как перегретые сосуды, извергая потоки вонючей жидкости. Некоторые пытались уползти обратно в спасительную воду, но огонь слишком сильно разошёлся. Запах палёной органики, бензина и чего-то ещё неописуемого отвратительно ударил в нос такой силой, что его едва не стошнило.

Быстро, пока огонь не перекинулся в квартиру, Валера захлопнул то, что осталось от двери, и начал заваливать пролом всем, что попадалось под руку. Огонь на лестничной площадке бушевал, отбрасывая на стены его квартиры жуткие, пляшущие багровые тени.

Визг за дверью постепенно затихал, сменяясь отвратительным шипением, треском и бульканьем кипящей воды. Сработало? Тяжело дыша, думал он. Неужели сработало? Я их остановил хотя бы на время? Валера стоял посреди своей задымлённой кухни, весь в поту и копоти, сжимая в руке бесполезный теперь кухонный нож. Он чувствовал дикую, опустошающую усталость, но и какое-то злое, мстительное удовлетворение. Он дал им отпор, показал им, что не сдастся без боя.

Но что делать дальше? Валера понял, что это лишь временная отсрочка, что настоящий кошмар, возможно, ещё начнётся, и он всё ещё заперт в этой бетонной коробке, над затопленным кишечным чудовищами адом. Окно! Нужно выбираться через окно, немедленно, пока у него есть этот шанс.

Огонь на лестничной площадке бушевал недолго. Влажные закопчённые стены и стоячая вода быстро сделали своё дело. Пламя сначала ослабло, потом зашипело и окончательно погасло, оставив после себя лишь густой чёрный дым. Едкий запах гари и плавающие на поверхности темной воды обугленные бесформенные останки неведомых созданий у обгоревшего порога Валеры. Наступила тишина — жуткая, неестественная, плотная.

Подойдя к окну в комнате, Валера почувствовал, как участился пульс. Дождь прекратился, и вода во дворе действительно начала понемногу спадать, обнажая всё большие участки мокрого асфальта и бордюры. И тут студент увидел их. Людей, спасателей. У соседнего подъезда стояла оранжевая машина экстренной службы. Два человека в резиновой лодке медленно двигались вдоль дома, заглядывая в окна первых этажей.

Помощь пришла. Не раздумывая ни секунды, Валера рывком распахнул старую деревянную раму. Свежий, холодный воздух ворвался в задымлённую квартиру. Высунувшись из окна, он начал кричать изо всех сил, размахивая руками: «Эй, сюда! Помогите! Я здесь! На втором этаже! Помогите!»

Его хриплый, отчаянный крик был услышан. Один из спасателей в лодке поднял голову, заметил его и махнул рукой в ответ, что-то говоря по рации. Через несколько минут лодка подплыла прямо под его окно.

«Парень, ты как там? Один? Помощь нужна?» — крикнул ему снизу крепкий мужчина лет сорока.

«Да, один! Дверь заблокирована! Вода в подъезде! В подъезде, твари!» — крикнул Валера в ответ, чувствуя, как это облегчение защипало в глазах. «Спасен!»

«Держись! Сейчас что-нибудь придумаем! Лестницу давай сюда!» — скомандовал спасатель своему напарнику. Вскоре к его окну приставили лёгкую штурмовую лестницу. Один из спасателей ловко взобрался по ней.

«Давай, парень, вылезай аккуратно! Не торопись, мы тебя подстрахуем!» — подбадривал его спасатель.

Валера, не веря своему счастью, перекинул ногу через подоконник, ухватился за протянутую руку спасателя и начал осторожно спускаться по шатким перекладинам. Ноги его дрожали от слабости и пережитого напряжения, но он справился. Наконец, его ступни коснулись холодной воды. Спасатели помогли ему забраться в лодку, и кто-то накинул на его плечи колючее и сырое одеяло.

«Спасибо вам! Огромное спасибо! Вы не представляете, что там было!» — говорил он, его зубы отбивали дробь от холода и нервного напряжения.

«Да уж, представляем, парень. Потоп серьёзный!» — сочувственно кивнул один из спасателей. «Весь район поплыл, коллектор старый прорвало под вашим домом, говорят. Вот и несёт оттуда всякое».

«Всякое? Да там не просто всякое! Там... существа какие-то! Огромные, отвратительные! Они моих соседей убили с третьего этажа! Они ко мне в дверь ломились! Я их поджёг, понимаете?»

Спасатели обменялись взглядами. В них читалось сочувствие, смешанное с явным скептицизмом.

«Парень, ты успокойся, отдышись», — мягко сказал спасатель. «У тебя шок! Надышался дымом, опять же! Какие существа? Просто наводнение сильное. Сейчас воду откачаем, всё будет в порядке. А соседи твои? Ну, не переживай раньше времени. Может, эвакуировались уже? Разберёмся».

Спасатели ему не верили. Для них он был просто ещё одной жертвой наводнения, напуганным до смерти парнем, который отравился дымом и вообразил в себе чудовище. Его доставили в пункт временного размещения, наспех организованный в спортзале ближайшей школы. Там было шумно, людно, пахло хлоркой и сыростью. Десятки таких же пострадавших: мокрых, замёрзших, напуганных людей.

Валера сидел на жестком гимнастическом матрасе, пил горячий сладкий чай и пытался осознать, что он в безопасности. Он выбрался из ада лишь чудом. Потом его долго опрашивал какой-то хмурый следователь в гражданской одежде. Валера снова, уже более связно и спокойно, пытался рассказать про странные звуки, про существ из коллектора, про крики дяди Вити, про пожар.

Следователь слушал внимательно, кивал, что-то записывал в блокнот, но в глазах его читался всё тот же скепсис. Он задавал уточняющие вопросы. «А вы уверены, что это были не просто мусорные мешки? Может быть, звуки издавали просевшие конструкции здания? Вы не употребляли алкоголь или другие вещества?»

В итоге в протоколе записали что-то про состояние эффекта на фоне стресса и возможного отравления продуктами горения. Про существ не было ни слова. Про панику дяди Вити и бабы Клавы списали на хаос эвакуации. «Найдутся», — заверил его следователь. «Может, у родственников сейчас».

Через несколько дней вода окончательно ушла. Город начал медленно приходить в себя, подсчитывая убытки. Жителей начали пускать обратно в их дома, точнее, в то, что от них осталось. Валера тоже решил вернуться в свою квартиру, чтобы забрать уцелевшие вещи и документы, хотя возвращаться туда не хотелось, но выбора не было.

Подъезд выглядел, как декорация к фильму о катастрофе. Стены и потолок были черными от копоти, повсюду валялся мусор, принесённый водой. На полу и стенах остались тёмные слизистые разводы и какие-то странные белёсые волокна, похожие на высохший грибок. Стоял невыносимый запах сырости; обугленных останков существ у его двери уже не было — видимо, их убрали или смыло водой, когда та уходила.

Быстро собрав свои немногочисленные пожитки в сумку, Валера вышел из квартиры, стараясь не смотреть по сторонам. Он решил, что больше никогда не вернётся; он уедет из этого города как можно дальше.

Она появилась у подножия лестницы. Стояла неподвижно в длинном белом платье, подол которого касался ковра. Кружево юбки слегка трепетало, словно от сквозняка, хотя все двери были заперты. Лицо её было таким бледным, что сливалось с белизной ткани. Руки прижимались к груди, будто пытаясь удержать что-то внутри.

Взгляд скользнул мимо меня, в пустоту за стойкой, и в нём не было ничего, только какая-то бесконечная, выцветшая печаль. Помню, я подумал тогда, что это любовница одного из постояльцев. С такими часто проводят командировки. Как правило, у этих женщин красивые, бледные лица и глаза, полные усталой покорности. Они не знают, куда себя деть, пока их спутники решают важные вопросы в конференц-залах и заключают миллионные сделки. Эта женщина выглядела именно так. Уставшей, потерянной.

Типичное гостье, которую забыли в этом лабиринте из позолоты, антикварной мебели и аромата дорогих духов. Она, наверное, вышла прогуляться. Я даже кивнул ей, пробормотав «Добрый вечер», но она не шелохнулась и через миг просто исчезла. Шагнула в тени и растаяла. Я потер глаза и списал это на галлюцинацию от усталости. Смена тянулась уже долго. Знал бы я тогда, как сильно ошибаюсь.

Я устроился портье в отель «Ле Мизон» благодаря Максу. Он был здесь управляющим и моим прямым начальником. Мы дружили ещё со школы. Вместе курили за гаражами, вместе срывали уроки, вместе мечтали о большем. Но жизнь развела нас в разные стороны. Макс к 30 годам встал на ноги: костюм-галстук, приличная зарплата, а я последние полгода болтался без дела и ютился в коммуналке на окраине, где стены пропитались запахом плесени и вчерашнего борща.

Деньги кончились ещё весной. Я хватался за любую подработку — от раздачи листовок до разгрузки фур. Макс позвонил как раз в тот момент, когда я читал очередной вежливый отказ от компании, в которую я послал своё резюме. Он сказал, что есть место в его отеле — должность портье. Платят нормально, плюс питание. Я согласился, не раздумывая. Даже после того, как Макс трижды подчеркнул, что работа нервная, всё лучше, чем грузчиком спину гнуть.

Отель открылся не так давно. Элитный, в классическом стиле, с той вычурностью, что заставляет чувствовать себя как в музее. Хрустальные люстры в холле отбрасывали блики на мраморный пол, ковры в коридорах заглушали шаги. Повсюду была резная мебель из тёмного дерева, пахнущая воском и богатством. Я иногда ловил себя на мысли, что выгляжу здесь чужаком. Да и навыков поначалу тоже не хватало. Я путался в протоколах, забывал, как правильно обращаться к важным гостям. Но Макс подмигивал.

— Да втянешься, Серега, не парься.

Я держался, благодарный до глубины души. Это был шанс, редкий, как выигрыш в лотерею. Я знал: если облажаюсь, сам себе этого никогда не прощу.

Номерной фонд был скромным. Всего два десятка комнат на три этажа. Отель занимал старинное здание, перестроенное под гостиницу. Когда-то, больше ста лет назад, это был дом богатого купца. Или кого-то в этом роде. Я не вникал в детали. Макс рассказывал, проводя экскурсию по зданию.

— Памятник архитектуры, брат. Культурное наследие.

Стоял заброшенным полвека, пока его не выкупили какие-то фанаты старины с толстыми кошельками. Макс бесконечно долго рассказывал про особую лепнину, уникальный фасад здания и что-то ещё. Половину я пропустил мимо ушей, но запомнил одну странность. На самом верху была мансарда, или мезонин, как говорил Макс. Вход туда был закрыт.

Сначала я подумал, что это подсобка или комната для персонала. Спросил Макса. Он отмахнулся.

— Там просто старая спальня. Когда здание реставрировали, то увидели, что пол в ней совсем сгнил. Перекрытие в аварийном состоянии. Менять всё это огромные бабки, проще запереть и забыть.

Макс помолчал и вдруг усмехнулся.

— Поговаривают, там была спальня хозяйки дома.

По ночам её призрак показывается, парит в воздухе и забирает с собой на тот свет всех, кто не спит. Мы оба засмеялись. Он громко, я нервно.

— Ты же не веришь в привидений, да? — подмигнул мне Макс.

Конечно, не верю. Не задумываясь, ответил я, но голос от чего-то слегка дрогнул. Я работал сутками, приходил и уходил в 9 утра. Со временем втянулся. Научился общаться с гостями так, чтобы не вторгаться в их пространство, но всегда быть под рукой. На такой работе учишься быть невидимкой, скользить по коридорам, как тень, угадывая желания по взгляду или жесту.

Гости здесь были разными. Банкиры с загадочными кейсами, актрисы с чемоданами косметики, иностранцы, путающие слова в меню. Некоторые капризы постояльцев заставляли морщиться, другие вводили в ступор. Один требовал, чтобы комнату убирали только ночью. Другой заказывал ужин ровно в 5 утра — стейк с кровью и бокал вина, а потом жаловался, если мясо не истекало соком. Третий вообще запретил входить в номер на всё время пребывания.

— Личные дела, — сказал он.

— И мы слышали оттуда странный гул, как от машины, но так и не узнали, что там было.

Горничным доставалось. После таких гостей номера приходилось чистить часами, выскребая следы непонятных веществ или вытряхивая мусор из постели. Иногда случались вещи и вовсе необъяснимые. Однажды, после выезда пары из Москвы, мы нашли номер в полном разгроме. Мебель перевёрнута, лампы разбиты, ковры изодраны в клочья. Но никто, ни соседи, ни персонал не слышал ни звука, как будто они делали это в полной тишине.

В другой раз горничная убирала номер и обнаружила выводок котят — шесть серых шерстяных комков. Котов в отеле держать запрещено, а гость, пожилой мужчина с седой бородой, клялся, что не приносил кошку.

— Сами завелись, — сказал он, — и оставил такие чаевые, что нам пришлось ему поверить.

Ещё был старик, заказывающий еду на двоих, хотя жил один. Горничные перешёптывались, что в номере слышно два голоса, но мы никогда никого, кроме него, не видели. В общем, отель оказался местом, где реальность иногда сбоила, как старый механизм. Но мне эта работа даже нравилась.

За пару месяцев я втянулся, почувствовал себя частью этого мира с его тайнами, причудами и той особой тишиной, что наступает после полуночи. Однажды ночью, ближе к двум, телефон на стойке зазвонил. Я схватил трубку, стараясь звучать бодро.

— Ресепшн, доброй ночи! Чем могу вам помочь?

На том конце был голос мужчины, низкий, с ноткой раздражения.

— За стеной вой стоит, уже час не затыкаются! Я спать не могу! Сделайте что-нибудь!

Номер 204 я отметил в журнале. Встал, поправил галстук, взял мастер-ключ. Ничего необычного — всего лишь рутина, к которой я уже привык. Но в этот раз в груди отчего-то шевельнулась тревога.

Я поднялся на второй этаж. Ковры в коридоре заглушали шаги, лампы на стенах отбрасывали длинные тени, похожие на пальцы. Ещё на лестнице услышал звук — не вой, как сказал гость, а что-то другое. Приглушённый, надрывный женский плач, с всхлипами, которые эхом отдавались в воздухе.

Он доносился из-за двери с табличкой 203. Я нахмурился. Этот номер пустой, я точно помнил. Сменщик отметил в журнале, что постоялец выехал, а новый не заселился. Может, он ошибся? Я постучал. Плач не прекратился, только стал чаще, как будто женщина услышала и... испугалась? Может, это горничная? У них есть ключ от всех дверей, но уборку всегда делаю днём.

Я постучал уже сильнее. Реакции ноль.

На автомате схватился за дверную ручку. Она была непривычно холодной и влажной, как кусок льда. Дверь поддалась. Не заперта. Я осторожно вошёл, прислушиваясь. Как только я зашёл внутрь, плач оборвался. Номер встретил меня полумраком. Шторы задернуты, кровать заправлена. В воздухе висел слабый цветочный запах, напоминающий духи.

— Извините, кто здесь? — позвал я, включая свет. Лампа мигнула, осветив комнату. Всё на местах. Ни следа беспорядка. Только тюль у окна слегка колыхнулась, хотя сквозняка не было. Окна заперты наглухо. Я прошёлся по номеру, заглянул в ванную. Белая плитка блестела, полотенца висели ровно, шкаф был пуст — только вешалки на плечиках. В номере никого не было.

Вернулся за стойку на ватных ногах. Гость из 204-го позвонил ещё раз.

— Ну что там?

Я соврал, мол, всё в порядке. Соседка перенервничала, но теперь уже успокоилась.

— Примите извинения.

Остаток ночи прошёл спокойно. Только из одного номера звонили с просьбой принести воды. Однако я никак не мог успокоиться. Что это было? Галлюцинация от недосыпа? Но гость тоже слышал что-то в соседнем номере. Значит, там кто-то был и растворился, как дым.

А ручка? Почему она была такой холодной? Я потер виски. Надо будет проверить камеры. Утром я выскочил в круглосуточный магазинчик через дорогу за пачкой сигарет, хотя курю редко, пару раз в месяц, когда нервы на пределе. Тот женский плач всё ещё сидел в голове, как заноза, и я хотел проветрить голову.

Вернулся, сжимая пачку в кармане, и уже на подходе к отелю замер. В окне мезонина на самом верху кто-то стоял. Тонкая фигура, бледная, в белом. Женщина. Силуэт казался размытым, как отражение в мутном стекле. Но та комната… она же закрыта. Я сам видел тяжёлый замок, ключа от которого нет даже у меня.

Моргнул, и силуэт исчез, будто его и не было. Устал, подумал я. Перенервничал. Вот и чудица теперь всякая. Наверняка просто показалась.

Передав смену напарнику, зашёл в кабинет Макса. Он пил кофе из большой кружки, просматривая какие-то документы на планшете.

— Слушай, вчера ночью был звонок. — Начал я, закрывая дверь. — Гость пожаловался на вой за стеной. Поднялся, а там и правда кто-то плачет. В номере никого быть не должно было. Я дверь открыл, а там пусто.

Макс отставил кружку, приподнял бровь.

— Призраки, значит? — Улыбнулся он, но в глазах мелькнуло что-то. Страх? Я поморщился.

— Не смешно, мало ли. Может, кто забрался через балкон. Давай камеры посмотрим, а?

Он не стал спорить и отправил меня к охране. Служба безопасности у нас находилась в отдельной комнате, где пахло кофе и потом. Внутри было несколько мониторов и двое охранников. С одним из них, лысеющим дядькой с татуировкой на запястье, мы уселись перед экраном.

Он уверял, что ночью по коридорам никто подозрительный не ходил. Они бы заметили. Но я настоял, что хочу убедиться в этом сам.

Отмотали запись с коридора второго этажа. Время — две ночи.

— Я ж говорю, никого. Только ты вот. Пришел, постучал, зашел. Видишь? — Я наклонился ближе. Да, я на кадре в униформе с ключом в руке. Стучу, толкаю дверь, вхожу.

— Стой, отмотай назад! — Охранник вздохнул, явно думая, что я придурок, но послушно нажал стрелку.

— Стоп, останови! — выкрикнул я, впиваясь пальцами в подлокотник. Кадр замер. На нём, рядом со мной у двери, белое пятно. Нечёткое, размытое, как будто прямо возле меня сгустился туман.

Охранник хмыкнул.

— Просто глюк на записи. Так бывает, ничего необычного.

Пришлось согласиться. Такое и правда наверняка бывает. Но, если честно, мне было не по себе. Я встал, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, и вышел, не сказав ни слова.

Всю следующую неделю у меня из головы не шёл этот странный плач. Женщине явно было очень плохо. Её всхлипывания буквально разрывали сердце на куски. Такими печальными они были. Порой, оставаясь один в ночное дежурство, я вздрагивал от каждого шороха и думал, а что если я и правда столкнулся с призраком?

Время шло, этот странный эпизод побледнел и почти стерся из памяти. Но в очередное ночное дежурство, около часа ночи, телефон на стойке ожил.

Я снял трубку.

— Ресепшн, доброй ночи, чем могу помочь?

Мужчина на другом конце говорил резко:

— Вас что, в соседнем номере ремонт затеяли? Стучат так, что спать невозможно!

Я отметил, что звонок поступил из номера 301. По соседству с ним был только один номер — 302. Пообещав разобраться, я положил трубку. Такие звонки не редкость. Ночью отель превращается в театр странностей: то пьяный гость распевает шансон в ванной, то кто-то разбивает посуду в три утра. Однажды дама требовала выключить кондиционер в соседнем номере, потому что он шептал её имя. Так что стук не удивил.

Глянул в журнал. В 302-м жила женщина, лет 40. Приехала по рабочим делам. Я помнил её в строгом костюме, с усталым взглядом. При регистрации она просила тихий номер. Поднялся на третий этаж. На миг показалось, что в конце коридора мелькнуло что-то белое, как будто кто-то быстро свернул за угол. Я мотнул головой. Опять кажется.

На ручке 302-го номера висела табличка «Не беспокоить». Делать нечего, придётся нарушить эту просьбу. Я деликатно постучал. Никто не ответил. Постучал снова, громче. Ничего. Уже хотел было сам открыть, как вдруг послышалось движение. Дверь приоткрылась, и я увидел женщину. Заспанную, в халате, с маской для сна на лбу. Она смотрела на меня с недоумением.

— Простите, из вашего номера доносится стук. Соседи жалуются. Это вы?

Она нахмурилась, потирая глаза.

— Стук? Какой стук? Я спала. Послушайте, у меня завтра важная встреча.

Голос был хриплым, раздражённым, но искренним. Я извинился:

— Простите, но я должен проверить. Соседи жалуются.

Она помедлила, потом неохотно шагнула в сторону, пропуская меня.

— Ладно, смотрите, — буркнула она, скрестив руки на груди.

Я щёлкнул выключателем, и тусклый свет люстры залил номер. Постель была смята, штора задернута наглухо, отрезая свет уличных фонарей. Похоже, ей правда поднял женщину с кровати. Она стояла у двери, нервно теребя пояс халата. Я прошёл к ванной, примыкавшей к стене соседнего номера. Повернул ручку, толкнул дверь и замер, чувствуя, как кровь отливает от лица.

На белой стене, прямо возле зеркала, расползлось алое пятно. Густое, неровное, с мелкими брызгами, разбросанными, как звёзды на ночном небе. Это была кровь, без сомнений. Будто кто-то силой ударился головой о стену. Или хуже — будто выстрел разнёс череп, оставив кровавый след.

Позади раздался сдавленный вскрик. Женщина, подойдя ближе, вцепилась в дверной косяк. Её глаза расширились, губы дрожали.

— Что здесь произошло? — выдавил я, стараясь говорить ровно. — Вы что-нибудь знаете?

— Вы что, вы что? — бормотала она, качая головой, будто пытаясь отогнать видение. Ужас в её взгляде был неподдельным, такое не сыграешь.

— Вы слышали что-нибудь?

— Нет, нет, я всегда сплю в берушах. Вас чудом услышала, встала воды попить. Боже, в моем номере кто-то был?

Голос сорвался, и она начала задыхаться, хватаясь за горло. Я и сам был на грани. Хотелось рвануть к выходу, вызвать полицию, закричать. Но мне было нельзя. Портье не паникует. Портье решает проблемы.

— Пойдёмте, — сказал я, мягко беря женщину за локоть. — Я переселю вас в другой номер. Соберите вещи, сейчас мы всё уладим.

Пока она паковала чемодан, я лихорадочно перебирал варианты. Кто-то забрался в номер и ударил по стене, или бился в припадке ярости. Но зачем? Бред полный. В голове не укладывалось ни следа борьбы, ни разбитого стекла, ни даже волоска на полу. Только эта кровь.

Гостья уже бормотала что-то про полицию. Её голос дрожал. Я понял, что если она обо всём разболтает, репутация отеля полетит в трубу, а с ней и моя работа. Я пообещал, что мы во всём разберёмся, заставил себя дышать ровнее, взял её вещи и повёл в свободный номер на втором этаже.

Как мог, попытался успокоить женщину, рассыпался в извинениях, пообещал, что проживание для неё будет бесплатным, чтобы сгладить этот неприятный инцидент. Она кивнула, всё ещё бледная, но глаза уже не были такими дикими. Вроде успокоилась, по крайней мере на время.

Я подумал, что надо бы предупредить горничных о том, что ждёт их в номере, но сначала надо позвонить Максу. Дождавшись утра, я набрал друга. Он взял трубку сразу: голос сонный, но настороженный. Я рассказал ему обо всём, что произошло ночью. Макс помолчал немного, потом тяжело вздохнул и бросил:

— Ничего не трогай, пока я не приеду. Никому ничего не рассказывай.

— Может, полицию вызвать?

— Ничего не делай. Скоро буду.

Он отключился. Я опустил трубку, глядя на часы. Отель просыпался. Первые гости спускались на завтрак, а я сидел, уставившись в стену, и никак не мог прийти в себя. Макс приехал меньше чем через час. Я ждал его в холле, нервно теряя пуговицу на рубашке. Увидев его, тут же кинулся навстречу.

— Макс, надо ментам звонить, или сам посмотри, это жесть. Камеры надо проверить, посмотреть, кто заходил.

— Не надо ничего, — отрезал он. Его голос звучал глухо.

— В смысле? Как?

Я чуть не сорвался на крик, но Макс уже оттащил меня к служебному выходу, подальше от любопытных глаз. Он вытащил пачку сигарет, нервно закурил, глубоко затянулся и выпустил дым, который растворился в утреннем тумане. Его взгляд был прикован к земле, словно он боялся встретиться со мной глазами.

— Ладно, слушай, то, что я сейчас расскажу, в это трудно поверить. Я и сам не верил, но другого объяснения я не вижу, — начал он, понизив голос, будто боялся, что кто-то подслушает.

— Короче, когда я сюда работать устроился, владельцы мне рассказали, что история у дома жуткая. Думаешь, почему он всё время заброшенный стоял? В девятнадцатом веке тут жил какой-то богатый промышленник. Была у него жена — молодая, красивая, всё как надо. Так вот, этот мужик жутко её ревновал. Сначала просто скандалил по каждому поводу, потом начал запирать её в этом доме, чтобы она никуда не выходила и чтобы она ни с кем не общалась. Она одна тут и сидела, да потихоньку сходила с ума. Снялась по комнатам, плакала, а потом калечить себя начала. Билась головой о стену, но он её не выпускал. Короче, дошло до того, что однажды она совсем двинулась. Надела белое платье, фату, поднялась в комнату в мезонине, вышла на балкон и бросилась. Всё бы ничего, три этажа — она бы, может, и выжила. Но фата запуталась, и она как бы… ну, она, получается, повесилась прямо на ней.

Меня пробрала дрожь. Перед глазами мелькнул образ женщины в белом, который я видел в окне. Решив тогда, что показалось, а вот как. Я сглотнул, пытаясь прогнать образ, но он будто приклеился к сознанию.

— Макс, ты меня попугать решил или что? — выдавил я, стараясь звучать скептически, но голос предательски дрогнул.

— Мне всё это владельцы рассказали. Я сначала сам не поверил, но они сказали, что газеты тех времён сохранились. Показали статью, там, правда, всё это написано. Ещё и во всех подробностях. Прикинь, люди шли по улице и видели, как невеста болтается, повешенная на собственной фате. С тех пор в доме нет то, что никто не жил. К нему подходить боялись. Так и сейчас зачем его вообще купили и отель открыли? Это же жесть.

— Так всё это случилось кучу лет назад? Владельцы долго меня уговаривали. Говорили, что здание особенное. Настоящий памятник архитектуры. Ну а я что? Я в призраков не верю, поэтому на работу согласился. Только с меня слово взяли, что эта инфа никуда не должна просочиться. Такая себе реклама для отеля, сам понимаешь.

— Так, а сейчас ты думаешь… — я замялся, не решаясь договорить.

— Ага, самому странно в таком признаваться. Но думаю, это она. Призрак.

Я тупо посмотрел на Макса. Всю жизнь был скептиком. Но вся эта история, пятно на стене, плач в пустом номере — всё это складывалось в какую-то безумную мозаику, от которой хотелось зажмуриться.

— Слушай, друг, — сказал я, чувствуя, как голос становится тяжёлым. — Это уже всё как-то слишком. Может, там правда случилось чего? Может, всё-таки полицию?

— Ни в коем случае, — замотал головой Макс.

— Почему?

— У нас проверка через неделю, всё должно быть ровно. Иначе я потеряю работу. Да и ты вместе со мной.

Я задумался, переваривая его слова. Проверка. Работа.

Мой шанс на нормальную жизнь. Но мысль о том, чтобы просто закрыть глаза на всё, что я видел, казалась невыносимой. Я сжал кулаки, чувствуя, как страх и здравый смысл борются внутри.

— Макс, я не подписывался на такое, — наконец произнёс я. — Если ты хочешь, сам разбирайся со всей этой чертовщиной, а я ухожу.

Он посмотрел на меня как на предателя и тут же перешёл в наступление.

— Серега, ты же мой друг. Я тебя сюда пристроил, ты мне должен. И нужен. Без тебя я не справлюсь. Проверка на носу, если всё развалится, нам конец.

Я стиснул зубы. Долг, дружба. Он знал, на какие рычаги давить.

— Неделя, — сказал я, глядя ему в глаза. — А после я ухожу.

Макс кивнул, явно довольный, что выиграл время.

— Хорошо, неделя. Я найду замену, обещаю. Нам только проверку пережить, а там всё будет хорошо. И ещё я позвоню гостю из 302-го, предложу компенсацию. Она не будет трепаться, я её знаю. Деловая она, не до скандалов. И ты держи язык с зубами. Понял?

Он хлопнул меня по плечу, что могло успокоить, и зашёл внутрь. Я остался стоять на улице. В голове крутился его рассказ. Образ женщины в белом, запутавшейся в собственной фате. И кровавое пятно на стене, которое я знал, мы отмоем, но оно всё равно останется. Где-то в памяти, в углу сознания, как заноза, которую не вытащить.

Выйдя на смену на следующий день, я вздрагивал от каждого шороха. Особенно вечером, когда холл опустел. Каждый скрип половицы, каждое дуновение ветерка заставляло сердце колотиться быстрее. Я то и дело оглядывался, ожидая, что сейчас из тени выплывет призрак и...

И что? Что вообще делают призраки? И что им нужно? Я покопался в памяти, но не нашёл ответа на этот вопрос. В голове крутились только обрывки фильмов ужасов и рассказ Макса про женщину в белом, от которого до сих пор мурашки бежали по коже.

Вдруг послышались шаги на лестнице. Лёгкие, почти невесомые, словно кто-то крался на цыпочках. Потом короткий вскрик и тишина. Я резко встал, чуть не опрокинув стул за стойкой. Сердце ухнуло в пятке. Не хватало ещё происшествий. Что там с кем могло случиться?

Я направился к лестнице, стараясь ступать тихо. Поднялся на первый пролет. Пусто. Только тусклый свет ламп отбрасывал длинные тени на стены. Но выше, на следующем этаже, снова послышали шаги. Лёгкие, быстрые, будто кто-то убегает. Я рванул следом, перепрыгивая через ступеньки, чувствуя, как адреналин бьёт в виски.

На третьем этаже шаги свернули в коридор и скрылись за поворотом. Там был только один номер — 310-й. Шаги затихли где-то там, за углом. Я рванул к двери, не думая схватился за ручку и резко потянул на себя. Дверь распахнулась, и я охнул от неожиданности.

Посреди номера стоял голый, лысый мужик. Он уставился на меня охреневшими глазами, я на него. Это был наш постоялец, какая-то московская шишка. Приехал по работе. Я его пару раз видел — всегда в дорогом костюме с кожаным портфелем и с таким выражением лица, будто он владеет половиной города.

А сейчас он стоял абсолютно голый и смотрел на меня так, будто я ворвался к нему домой с топором.

— Слышь, баклан, тебе чё надо? — прорычал он.

Я замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он явно только что вышел из душа. Волосы на груди ещё блестели от воды. Я понял, как это выглядит с его стороны, и покраснел от неловкости.

— Простите, проверка номеров. У нас сработала сигнализация. Ну, всё нормально, да? — пробормотал я, отступая назад и чуть не споткнувшись о порог.

Он что-то проворчал, явно не поверив в мою чушь про сигнализацию, но я уже пятился к двери.

— Ещё раз извините! — пискнул я и поспешно захлопнул её, чуть не прищемив себе пальцы.

Я почти бегом спустился вниз, чувствуя, как горят щёки. Вот идиот! — думал я, пока ноги несли меня обратно к стойке.

Но, добравшись до ресепшена, я вдруг представил ситуацию со стороны. Я врываюсь в номер как маньяк и застаю здоровенного лысого мужика, в чём мать родила. Это было так нелепо, что я чуть не расхохотался. Смех булькал в горле, но я сдержался, вспомнив, что нахожусь в холле, где в любой момент могут появиться гости. И всё же... Что это были за шаги? И куда они делись?

Я сел за стойку, пытаясь успокоиться, и уставился на журнал регистрации. Но мысли путались. Шаги были настоящими. Я их слышал. Вскрик тоже. Я потёр виски, чувствуя, как усталость и нервы сплетаются в тугой узел. Может, это... опять она? Женщина в белом? Или я уже сам схожу с ума от недосыпа и этой чёртовой работы?

Часы на стойке показывали 3 часа ночи. В задумчивости я вышел покурить у служебного входа. Достал пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Я надеялся, что дым хоть немного прогонит мысли о призраках. Затянувшись, поднял взгляд к тёмному фасаду отеля. Окно в мезонине было открыто. Белая штора вырвалась наружу и вилась в воздухе, подсвеченная бледным лунным светом. Я смотрел на неё как зачарованный, не в силах отвести глаз.

Лишь через несколько секунд до меня дошло. Спальня наверху закрыта. Тяжёлый замок, о котором говорил Макс, висел на двери; я сам его видел. Кто тогда открыл окно? Окурок выпал из пальцев и зашипел. Я рванул обратно в отель. Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди.

Лестница скрипела под ногами, пока я мчался наверх, перепрыгивая ступеньки. Когда я добрался до верхней площадки, у меня перехватило дыхание. Дверь была распахнута настежь. Никакого замка не было, просто чёрный проём, зияющий как пасть. Кто её открыл?

Внутри спальни клубилась тьма. Она казалась живой. Рука сама потянулась к телефону. Я включил фонарик. Тонкий луч выхватил из мрака пыль и паутину, свисающую с потолка, как рваная кружева. Комната была тесной, с прогнившим полом. Доски под ногами выглядели так, будто готовы рассыпаться в труху.

По центру стояла кровать под балдахином. Простыни пожелтели, как пергамент, а в углу тускло поблескивало зеркало, покрытое сеткой трещин. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как пол прогибается под весом.

— Эй, есть тут кто? — позвал я.

Вдруг послышался тихий всхлип. Я направил фонарик к окну, и там, на фоне лунного света, появился силуэт. Женщина, тонкая в длинном белом платье, почти прозрачная, словно соткана из тумана. Её глаза, полные бесконечной боли, смотрели прямо на меня. Я понял, что уже видел её тогда, у лестницы. Думал, это спутница одного из гостей. Вот идиот.

Она протянула ко мне руки, и я отшатнулся, чувствуя, как холод пробирает до костей.

— Пожалуйста, уходи, — пролепетал я.

Она шагнула ближе. Её платье колыхнулось, будто под невидимым ветром. Я попятился. В этот момент одна из гнилых досок хрустнула, и нога провалилась. Я дёрнулся, пытаясь вытащить ногу, но она застряла в щели. Паника захлестнула с головой.

Я рванулся сильнее, но пол только скрижетал, угрожая обрушиться. Хотел заорать, но в этот момент женщина приблизилась. Так быстро, что я не успел среагировать. Её рука, ледяная, чуть влажная, взяла меня за рот, заглушая крик. Я замер, чувствуя, как кожа покрывается мурашками от её прикосновения.

Она мягко, но настойчиво повернула мою голову к треснувшему зеркалу в углу. К моему ужасу, в зеркале я увидел не себя, не нас. Отражение затопило меня чужими воспоминаниями. Они накатывали, как волны, утягивая всё глубже. Я видел, как здоровый мужик в старомодной одежде — тяжёлый сюртук, жилет, волосы, смазанные маслом — хватает женщину в бархатном бордовом платье за плечи. Его лицо искажено яростью, глаза горят безумным огнём.

— Ты моя, ты только моя, поняла? — орёт он. Его голос гремит как гром. Он силой прикладывает её голову о стену.

Я слышу глухой удар, вижу, как её тело оседает. Но он не останавливается. Она пытается закрыться руками, но он бьёт снова, а по стене расползается алое пятно.

Картины меняются, как в калейдоскопе. Вот она бродит по дому, плачет, стучит в окна, прижимается к стеклу, но снаружи только пустая улица, и никто не слышит. Или не хочет слышать. Она безутешно рыдает. Её всхлип и эхом отдаются в пустых коридорах, но дом молчит, как гробница.

Я вижу, как она прячется в этой самой комнате, мезонине, где я сейчас стою. На ней белое платье, то самое платье, в котором я её видел. Она забивается в угол под кровать, пытается сдержать дыхание, но он находит её. Дверь с треском распахивается, его шаги тяжёлые, как молот. Он хватает её, вытаскивает, словно куклу. Она кричит, но голос слабый, надломленный.

Его руки силой смыкаются на её шее. Я вижу, как её глаза расширяются, как она хватается за его запястья, но силы уходят. Тело обмякает, жизнь медленно покидает её, пока она не становится неподвижной. Её мёртвый взгляд смотрит в зеркало.

Последнее, что она видела, это отражение того, как собственный муж убивает её своими руками. Мужик замирает, его грудь тяжело вздымается. В глазах мелькает что-то. Ни раскаяния, нет, паника. Он кружит по комнате, лихорадочно хватая предметы: подсвечник, книгу, скомканный платок. Потом его взгляд падает на шкаф в углу.

Он распахивает дверцы, роется внутри, и я вижу, как он достаёт фату. Его руки дрожат, но движения быстрые, механические. Он обвязывает фату вокруг шеи женщины, затягивает узел и, не глядя на её лицо, тащит тело к окну. Одним движением он выбрасывает её наружу. Я слышу, как ткань цепляется за что-то, трещит, и тело повисает, качаясь в лунном свете.

Это он. Это сделал он, — подумал я, прежде чем темнота накрыла меня с головой.

Я очнулся в больнице. Голова гудела, как после удара, а в глазах плавали мутные пятна. Позже Макс рассказал, что меня нашли горничные в спальне в мезонине. Они же вызвали скорую, так как я был без сознания.

Я рассказал Максу всё, что увидел: мужика в старомодной одежде, его ярость, удары, кровь на стене, фату, затянутую вокруг шеи женщины, и то, как он выбросил её тело в окно. Рассказал про её плач, про то, как она пряталась, но он всё равно нашёл её.

Макс слушал молча, глядя в пол, а когда я закончил, тяжело вздохнул и пробормотал:

— Серёг, мы всё равно ничего не можем сделать. Лучше молчи об этом. Не хочу, чтобы тебя за сумасшедшего приняли.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле. Он был прав. Кто поверит в призрака, в то, что я видел, произошедшее больше ста лет назад?

Из больницы меня выписали через пару дней, и я вернулся в свою коммуналку, подальше от отеля «Ле Мизон». Макс сдержал слово, нашёл мне замену, и я больше не возвращался к работе.

С тех пор прошло несколько месяцев, но не проходит ни одной ночи, чтобы женщина в белом не приходила ко мне во сне. Она стоит в углу комнаты в своём длинном платье с фатой, свисающей с плеч, как саван. Её глаза, полные слёз, смотрят на меня.

Я просыпаюсь среди ночи, задыхаясь в холодном поту. Лежу в темноте, слушая, как соседи за стеной храпят или ругаются, и думаю. Я ничего, ничего не могу для неё сделать. Я не знаю, как её освободить. Но чувствую, что она не уйдёт, пока я не найду способа. Или пока она не утянет меня за собой.

– Все, вымер дед, можно вселяться.

– А? Чего, мам? Зачем вымер? – Никита плохо соображал спросонья. Он посмотрел на часы: шесть утра. Ничего себе новости в такую рань.

– Дед официально помер. Сын, проснись! Симон, говорю, все. Симон Блаженный. Ровно пять лет как исчез, теперь он признанный государством труп. Приходи ко мне за ключами. Въедешь в его хрущевку, поживешь, пока с наследством разбираемся. Потом захочешь – продавай, нет – живи дальше. Не знаю, правда, что за срач внутри, ноги моей там не было со дня свадьбы. Слава голубиным мудям, хоть что-то внуку от полудурка.

Мама повесила трубку.

Никита потер озябшими – в съемной квартире скверно топили – руками лоб. Сходил на кухню и включил электрический чайник. Выглянул в затянутое корочкой инея окно: на остановке толпились люди, мужики толкали забуксовавшую «семерку».

Никита пытался вспомнить лицо деда – перед глазами всплыло белесое пятно в очках и с широкой клочковатой бородой. Слишком много лет прошло со дня их последней встречи. Дед тогда заявился без приглашения и потащил маленького Никиту в музей. Всю дорогу выпытывал, что внуку нравится, чем он увлекается, – Никита объяснял, что мультики и динозавры. Дед очень злился.

В музее проходила выставка, посвященная фантастике, и много часов кряду они кочевали от одного странного экспоната к другому, разглядывали книги, диорамы и макеты.

Потом дед отвел Никиту на остановку и, не подождав автобуса, ушел. За это разъяренная мама и назвала его Блаженным. И как-то очень ловко и матерно это зарифмовала. Мама, даром что уже тогда была кандидатом наук, сквернословила виртуозно.

Дед больше не объявлялся, но каждый Никитин день рождения у входной двери теперь возникала перевязанная шпагатом стопка книг, сплошная фантастика. Записки к дарам не прилагалось, но все понимали, что это от Симона Блаженного. Мама кривилась и страшно фантастику бранила, отец равнодушно пожимал плечами, но Никита с удовольствием книги читал.

А после смерти отца дед окончательно исчез – не пришел на похороны, не позвонил, не подал весточки ни через день, ни через месяц, ни через год. Пусть отец и был ему приемный – детдомовский, – но какая разница, сын, как ни крути. Казалось, что дед просто вычеркнул из своей жизни внука и овдовевшую сноху…

А теперь вдруг обнаружилось, что у мамы хранились ключи от дедова жилья, что она подавала документы, написала заявление, отсчитывала срок со дня исчезновения.

Никита прикинул, сколько удастся сэкономить на съеме квартиры, – он лишился работы, и все это было очень кстати. Кольнула совесть: ну что за упражнения в меркантильной арифметике над еще не остывшим телом? Но выпад удалось парировать: дед технически не помер, а исчез, на осиротевшего внука ему было плевать. Чего бы теперь Никите переживать?

…Чайник забурлил и громко щелкнул, и Никита вынырнул из вод памяти. Он все так же стоял у замерзшего окна – остановка опустела, буксовавшая «семерка» уехала. На карнизе сидел всклокоченный воробей и пытался выковырнуть из трещины невидимую крошку.

– Кыш! – зачем-то приказал Никита, отошел от окна и налил кипятка в кружку с облезшим изображением звездолета.

Ключи от дедовой квартиры мама оставила у соседки – Никита специально подобрал время, чтобы не встречаться. Сегодня ему особенно не хотелось спорить с матерью: та все равно его с легкостью одолеет, а предвкушение тайны развалится.

Он шел пешком – хрустел снег, мороз кусал щеки и царапал залысины, но сердце Никиты пело: настоящее приключение! То, чего ему так не хватало все эти долгие месяцы. Он ощущал себя героем романа, готовящимся погрузиться в тайну. И пусть это всего лишь квартира старика. Пусть облачен Никита не в скафандр, а в потрепанное кашемировое пальто. Пусть на голове не герметичный шлем, а нелепо торчащие волосы с похожими на убывающие луны ранними залысинами. Пусть сам он – не покоритель межзвездного фронтира, а безработный специалист по внутреннему аудиту с избыточным весом и нездоровым, по мнению мамы, пристрастием к фантастике. Все равно, это хотя бы что-то свежее в его утопающем в рутине быте.

Дом оказался обычной хрущевской пятиэтажкой. У подъезда сидели две закутанные в пушистые одежды старухи в оранжевых платочках. Они не шевелились и походили на выкашлянные гигантским котом рыжие комки шерсти. Никита поздоровался, старухи промолчали.

Дверь в квартиру выглядела совершенно обычно, и восторг в душе Никиты сменился апатией. «Открою, а там внутри воняет, хлам, грязные тарелки с разложившейся пять лет назад едой», – расстроился он.

В квартире не воняло, не было даже обычного для жилища стариков прелого богомольного душка. Никакого хлама – строгие белые обои, множество развешанных по стенам коридора фотографий, овальное зеркало в массивной оправе. В большой комнате – гигантский шкаф. В маленькой – деревянная кровать с пружинным блоком. На кухне тоже ничего лишнего. Никита был потрясен тем, насколько здесь оказалось чисто, скромно и одновременно уютно.

Батареи отопления пылали жаром – видимо, мама все эти годы, хотя и ни разу в квартиру не наведывалась, счета оплачивала исправно. Возле радиатора ютился низенький ломберный столик, на нем – маленькая лампа с красным абажуром. У окна стояло уютное кресло с клетчатой обивкой, на спинке висел шерстяной плед. Никите ужасно захотелось забраться в это кресло, укрыться и сладко подремать. С трудом одолев сонливость, он вышел на балкон – рыжие старушки сидели внизу неподвижными комками, на ветках деревьев блестел снег, светило солнце, неподалеку лаяла собака и галдели дети. И Никита вдруг почувствовал, что он дома.

«Не поеду сегодня в съемную хату, останусь ночевать. Завтра все вещи сюда перевезу», – решил он и пожалел, что не взял ноутбук.

Никита еще раз обошел новые владения, посидел на кровати – она оказалась в меру мягкой, без выпирающих пружин. Ему давно уже не терпелось заглянуть в гигантский шкаф, но он не спешил – приберегал эту маленькую тайну напоследок.

Съел купленный по дороге бургер, поставил на зарядку телефон, почистил от залетного снега балкон. А потом наконец-то решился и распахнул шкаф. И это оказалось главным на сегодня разочарованием – внутри не было ровным счетом ничего. Картонная задняя стенка, пустые полки, на одной – старый журнал.

Никита поморщился и сам себя пристыдил: серьезно, а чего он, мужик тридцати с гаком лет, там ожидал найти? Клад? Ход в Нарнию? Таинственное изобретение? Он взял журнал – на розовой обложке было написано цыплячье-желтым шрифтом «Всемирный следопыт», крошечные рыбаки тянули сети, в центре громоздилась корзина с рыбой. В нижнем правом углу значились, очевидно, номер журнала: «9» и цена: «45 копеек». Никита перелистнул страницу и обнаружил надпись, разъясняющую, что это ежемесячный иллюстрированный журнал путешествий, приключений и фантастики издательства «Земля и Фабрика», выпуск за тридцатый год.

Он повертел журнал в руках, окинул снова взглядом комнату, остановился на кресле. И ребус его желаний тут же сложился. Конечно, вот чего ему сейчас хотелось: укрыться пледом и, покуда позволяет свет из окон, исследовать фантастические миры. А потом, когда стемнеет, включить настольную лампу, придвинуть кресло ближе к батарее и опять читать, пока не сморит сон.

Никита сделал чай, достал из сумки шоколадный батончик, забрался в кресло и вспомнил, как в детстве во время веерных отключений электричества читал подаренные дедом книги – Желязны, Саймака, Брэдбери, Шекли, Артура Кларка, Хайнлайна. Как дрожали, отбрасывая невероятные тени, свечи. Как он грыз, переживая за героев, уголки пледа, как забывал обо всем вокруг и переносился на далекие планеты, бился с чудовищами и смотрел в звездную даль из рубки космического корабля. Впервые Никита вспомнил о безумном деде с теплотой.

«Живой ты или мертвый, Симон, спасибо за мои приключения – без твоих странных подарков я бы никогда не прокатился на поезде-призраке, не поплавал на драккаре, не полетал на звездолете», – подумал он и, устроившись поудобнее, открыл журнал.

Первый рассказ был о том, как несколько фронтовых друзей обнаружили в дебрях тайги чудом сохранившийся древнерусский город. Далее следовала история о зимовщиках на станции Земли Франца-Иосифа. Потом – чукотская песня о Ленине. Рассказ о комсомолке, разоблачившей вороватого грузчика. И история о индусах, готовящих антибританское восстание.

Обещанной в заглавии журнала фантастики почти не было, и Никита стал потихоньку засыпать: буквы качались на волнах строк, текст плыл, от пледа пахло шерстью и уютом. На улице стемнело, в окнах соседних домов начал загораться свет, пошел снег. Никита включил лампу в красном абажуре и сонными глазами пробежал заметку об аэростате.

И когда он совсем уже вознамерился перебраться на кровать, взгляд уцепился за выделенную жирной рамкой врезку. «Дорогой читатель! – гласила она. – Если ты видишь эти строки, то тебе ужасно повезло. Лишь в десяти экземплярах из многотысячного тиража журнала мы публикуем следующий загадочный рассказ. Идем на эксперимент по теплой просьбе друга – Эльзы Триоле, музы и спутницы союзника СССР французского коммуниста Луи Арагона. Пожалуйста, напиши нам письмо и расскажи, как повлияла на тебя история и что ты после прочтения ощутил!»

Сонливость у Никиты как рукой сняло, по спине побежали мурашки: невероятная удача! Вот это дед, какой отыскал раритет!

Теплый красный свет заливал комнату, за окнами улыбалась луна, вокруг стоящего у стены шкафа таинственно клубилась темнота. Никита дрожащей от нетерпения рукой перевернул страницу и принялся читать.

Герой рассказа, директор маленького издательства времен нэпа, с помощью спиритической доски выходил на связь с умершими писателями, Пушкиным, Толстым и Достоевским, пытался уговорить их использовать его руки и разум для создания новых историй. И вскоре у издателя действительно начали крутиться в голове обрывки текста. Он записал их и обнаружил, что это выполненные в строжайшем соответствии со стилистикой великих писателей описания непостижимых мук. Издатель захотел уничтожить отвратительные записи, но от этого желания ему стало худо. И полегчало только тогда, когда он успешно напечатал рассказы малым тиражом и разослал по подписным листам. После он сжег спиритическую доску, а вскоре узнал, что по всей стране начали загадочно умирать его читатели. Их находили с книгой в руках и лопнувшей, как будто в ней что-то созрело, головой.

Никита зачем-то трижды перечитал последние слова рассказа, и у него жутко заболел затылок. Он вспомнил, как в детстве видел фильм, в котором экстрасенс силой мысли взорвал человеку голову, и как боялся потом засыпать, ежеминутно ощупывал макушку, проверяя, не разбухает ли она.

Красный свет лампы больше не казался Никите уютным, луна походила на гистологический срез мозга, в окнах соседнего дома чудились бледные лица. С рассказом что-то было не так: неправильный и неуместный, не для чтения при дрожащем свете свечи. Шекли и Саймак никогда бы не стали так писать. Неумелый и противный, текст пугал не чудовищными образами и мастерскими сюжетными ходами, но странным остаточным ощущением, словно Никите предстояла обширная полостная операция. За свою жизнь он проглотил тысячи придуманных историй, но никогда не ощущал ничего похожего.

Никита бросился гуглить и узнал, что волновался не напрасно. В советские тридцатые представить себе подобную историю было невозможно. Фантастике полагалось повествовать о научных идеях и технологических свершениях. И в одном из старых номеров «Всемирного следопыта» даже подвергли жесточайшей цензуре новую переводную повесть самого Конан Дойла: вымарали всю мистику.

Он скачал отсканированную версию журнала: такая же обложка с рыбой, на месте и песня про Ленина, и история про комсомолку, и индусы. Но вместо таинственного рассказа была заметка про советские железнодорожные магистрали.

Никита раздраженно бросил телефон на кресло и вновь принялся ходить туда-сюда по комнате, нервно хрустя пальцами и разминая запястья. Он дернул, пытаясь погасить лампу, за шнур – так сильно, что розетка вывалилась из гнезда и повисла на проводах. Потом включил люстру.

Яркий свет разогнал клубившуюся в углах темноту, и на душе полегчало. Впервые Никита пожалел, что у деда не было телевизора, – хотелось просто послушать голоса людей. Пришлось скачать на телефон онлайн-кинотеатр и запустить старую комедию с Луи де Фюнесом.

Он сходил на балкон, зачерпнул в обе ладони горсть снега и растер по пылающему лицу.

В соседнем доме прямо у окна переодевалась девушка, и Никита засмотрелся. На пол упало платье, следом полетел и лифчик. Никита силился получше рассмотреть грудь – но на таком расстоянии, да еще и сквозь снегопад, это оказалось мертвым делом.

Замерзший, он вышел с балкона и удивился, услышав голоса. Потом увидел на экранчике смартфона Луи де Фюнеса и вспомнил странный рассказ.

Он лежал в кресле, ему было холодно, но не получалось даже шевельнуться. Вяло трепыхалась похожая на гигантскую паутину штора, из открытого балконного проема в комнату летели исполинские снежинки. Никита чувствовал себя скверно – как если бы отсидел каждую часть тела. Что-то зудело повыше лба – там, где две большие залысины сходились в заостренный пик жиденьких волос.

Кто-то вошел с балкона в комнату, Никита попытался повернуться – но шея окаменела. Он почувствовал, что над ним наклонились. Коричневый ноготь, покрытый продольными бороздами, коснулся лица и одним движением выковырял глаз. Потекло, и Никита, ужаснувшись, понял, что он – яйцо, скорлупа в форме лежащего на кресле человека. Сухие губы припали к открывшемуся на месте глаза провалу и принялись сосать вытекающий желток.

Никите не было больно, но так нелепо умирать казалось обидным, и он заплакал густым мутным белком… А потом закашлялся, вывалился из сна и понял, что лежит на кровати с пружинным блоком. В комнате было очень жарко и сухо, топили здесь несравнимо лучше, чем в съемной квартире. За стеной как будто что-то прошелестело, но тут же опустилась тишина.

Как и накануне, разбудил Никиту телефонный звонок.

– Ну как, упаразитил стариковские хоромы? Чего делал? – спросила мама.

– Доброе утро, ма. – Никита чуть помялся. – Ну, прибрал чуть, фантастику вот почитал…

– Угу, знаю я эту фантастику, сын. Гном-некромант и эльф-каломан выполняют сложный ритуал, чтобы заставить труп хорошенько просраться.

– Господи, мама!

Ненависть матери к фантастике, фэнтези, да и ко всему развлекательному чтиву была постоянной причиной их споров. И из поединков Никита вечно возвращался на щите – мама была доктором филологических наук, заведовала кафедрой истории и типологии зарубежной литературы, ее монографию о лингвотипологии в идиостиле Томаса Манна перевели на английский, французский и почему-то на болгарский. Поди тут победи!

Никита порой размышлял, отчего самые могучие сквернословы среди его знакомых так часто оказываются филологами. Ответа не нашел и решил, что из-за того, что они лучше других чувствуют дыханье слова. «Сноб, академик и эстет, а через десять минут, глянь-ка, главная хабалка региона», – рассказывал кому-то по телефону про жену его отец. Никита ничего не понял и на папу обиделся, но, когда подрос, согласился, что точнее мать не описать.

– Серьезно, сын, – продолжала мама, – завязывай с этим делом. Был у нас на кафедре один студент, тоже фантастику любил до усрачки. В прямом самом смысле – гадить ходил с романами про гномов в звездолетах. Как-то зачитался и на сральнике заснул. И, значит, ободок унитаза ему артерии в ногах передавил, некроз, отрубили потом на хрен.

– Мам! Ты… Погоди, правда, что ли?

– Вот те крест. Он ездил потом по корпусу в коляске, слюни до пола, повторял все… Как же там оно было? Вроде «чем про звездолет читать, лучше негру в жопу дать». Тут я, правда, с ним не вполне согласна, ты лучше не…

Никита выключил телефон.

В полдень он собрался в магазин за продуктами. Вышел в коридор, включил свет и наконец-то разглядел развешенные по стенам фотографии. На всех был запечатлен дед со счастливыми людьми – и некоторых Никита как будто раньше видел, но вообще все черно-белые мужчины из шестидесятых в шляпах, очках и пиджаках казались ему почти одинаковыми.

На одной карточке дед сидел рядом с седовласым мужчиной в очках – прозрачные стеклышки-трапеции чуть увеличивали добрые глаза с опущенными уголками. Седовласый казался удивительно знакомым. Никита напряг память, не вспомнил, но почему-то захотел вина. Представил, как сидит с бокалом вместе со вчерашней девушкой из соседнего окна, и густо покраснел. Взглянул на себя в зеркало на стене, поморщился. «Отпущу бороду, сяду на диету, обреюсь налысо – к черту эти куцые висюльки, как Горлум стал, ей-богу!» – решительно подумал Никита и вышел из квартиры прочь.

Он вернулся с полной сумкой чипсов, шоколадок, газировки – словно скупил по списку все блюда, прописанные диетологом-подростком. В магазин бегал в накинутом на несвежую домашнюю одежду пальто, небритым, с торчащими во все стороны редкими нечесаными волосами – поэтому все время, что стоял на кассе, затылком чувствовал неприязненные взгляды. Было неуютно.

Никита скинул сапоги, послонялся бесцельно по комнатам и успокоился. Перекусил чипсами, откликнулся в телефоне на несколько вакансий, подумал, не съездить ли на съемную квартиру за барахлом, но заленился. И едва начало смеркаться, понял, чего же хочет на самом деле.

Он взял со столика «Всемирный следопыт», включил лампу – осторожно вставил вилку в вывалившуюся розетку – и погрузился в кресло. Вчерашние страхи казались несущественными, наоборот, отчего-то хотелось повторить странный опыт, пощекотать нервишки, вновь прикоснуться к тайне столетней выдержки.

За окном на этот раз было ненастно – вьюга исступленно колотилась в стекла, упрашивая, на манер вампира, пустить ее в жилье. Уютно пекла сквозь плед раскаленная батарея. Лакированные стенки шкафа в красном свете настольной лампы приобрели окраску таинственной галактики с космической фотографии. Никита листнул «Всемирный следопыт» и выяснил, что это не один толстый журнал, а несколько скрепленных номеров. На обложке нового выпуска пылала странная загогулина, похожая на распыляющего споры ленточного червя.

Почти не вчитываясь, Никита добрался до последних страниц номера и нашел там уже привычную врезку про десять специальных экземпляров из тиража в сто двадцать тысяч. Заметка дополнилась благодарностью к тем трем читателям, что прислали соображения о первом рассказе, и просьбой написать в редакцию о новой истории.

Никита еще теснее прижался к батарее, на мгновение перестал читать – прислушался к царящей в квартире уютной тишине, изредка нарушаемой стенаниями вьюги, – а потом нырнул в рассказ.

Герой этой истории, безымянный профессор, обнаружил, что странное чувство, когда ты вроде бы затылком ощущаешь чей-то взгляд, получается из-за того, что на коже родничка, мягкого участка черепа новорожденного, который с возрастом закрывается, есть специальные клетки поверхностного зрения. Он провел ряд экспериментов и нашел, что у этих лоскутов есть еще одна особенность: они всегда приживаются, куда бы и кому бы ни были пересажены. И тогда профессор срезал с сотен младенцев родничковую кожу и заменил ею весь свой эпидермис. Он ожидал, что научится видеть всем телом – сумеет выискивать шпионов или сам станет разведчиком, поможет молодой Стране Советов в борьбе с врагом. Но вышло иначе – новая кожа срослась, стянулась и превратила профессора в уродливую волосатую опухоль размером с кулачок младенца. Она приняла нового хозяина за огромный незакрытый родничок.

Рассказ вновь был написан чудовищно плохо, но Никита этого не заметил. Он отложил журнал, оперся на обжигающую батарею, встал. Перед глазами пульсировала картина: извивающийся на полу, словно полураздавленная личинка, человек, бурлящий, хрипящий, со сморщенной, как у пропавшего овоща, шкурой; он пытается руками удержать срастающуюся кожу, но только удлиняет агонию… Никите показалось, что в комнате стало жарко, и он распахнул балконные двери. Потом, чуть пошатываясь, отправился на кухню за водой.

В коридоре он споткнулся о забытый сапог, остановился и мутным взглядом скользнул по отражению в зеркале и по фотографиям в массивных рамках. В голове что-то неуклюже шевелилось, точно мозг был вышедшим из спячки мишкой, растерянно бродящим по берлоге. И тут Никиту словно шибануло током – он вдруг вспомнил седовласого мужчину в трапециевидных очках. Ну конечно, он не раз видел это лицо на задниках обложек книг, просто не смог вписать такого человека в галерею портретов деда с сослуживцами.

Забыв про жажду, Никита бросился в комнату. Ударился об угол шкафа, но боли не почувствовал. Задувающий с балкона ветер теребил страницы брошенного журнала – казалось, будто он пытался что-то простонать бумажными губами. Никита схватил телефон, вернулся в коридор и принялся вбивать в поисковик имена.

Он не ошибся – теперь все дедовы товарищи были опознаны. Седой – Рэй Брэдбери. Высоколобый с усиками – Хайнлайн. Ушастый очкарик с выехавшими вперед зубами и смешным пробором – Саймак. Усач с залысиной и маллетом – Боб Шекли. Фрэнк Герберт, Азимов, Гаррисон, Желязны, Стругацкие, Лем, Филип Дик. Урсула Ле Гуин. Еще одна из немногочисленных женщин на фото – Джеймс Трипти, она же Алиса Шелдон. Откуда, как?.. В семидесятых, как подсказал всезнающий Интернет, никто в фэндоме и не знал, что это пишущая под псевдонимом дама, некоторые полушутливо полагали, будто это альтер эго госсекретаря Киссинджера.

Никита обессиленно присел на пол. Он не мог взять в толк, как это получилось: его дед, Симон Михайлович Вейс – Симон Блаженный! – запечатлен на фотографиях с любимыми авторами, королями научной фантастики, атлантами и богами. И это были не встречи фэна с кумирами на конвентах, нет. Писатели улыбались, их лица полнились живой радостью, дед же, напротив, выглядел усталым и угрюмым. Казалось, что не Симон встречался с атлантами, а атланты – с Симоном!

Никита все-таки дошел до кухни и жадно влил в себя стакан воды, потом еще один. В голове его, словно бактерии в чашке Петри, зарождались и погибали гипотезы: дед был чиновником от литературы и контактировал с писателями по долгу службы, дед работал в КГБ, дед переводил на русский их романы… Нет, теории разваливались, едва успев сложиться.

Никита нервно наполнил третий стакан, начал пить и понял, что лопнет, если не прекратит. Он вернулся в коридор, вновь осмотрел фото и вдруг понял то, что упускал все время. На карточках шестидесятилетней давности дед выглядел ровно так же, как и в Никитином детстве.

Никита сидел, укутавшись, в кресле, и темнота вокруг полнилась звенящей тишиной – как будто с минуты на минуту что-то должно было лопнуть, но пока чудом держалось. Плед пах дыханием больного старика. От идущего с балкона холода тело занемело так, словно каждая частица воздуха содержала анестетик… Никиту вдруг грубо схватили за шею и потянули. Сухие пальцы коснулись головы в месте, где сходились луны залысин, несильно надавили – кожа поддалась и промялась внутрь, будто череп там был пластилиновым. Пальцы провалились глубже, твердый ноготь ковырнул влажную мякоть, Никита заорал и проснулся в скрюченной позе в узенькой кровати с пружинным блоком.

Утро было муторным и серым, за окном клубился ледяной туман. Забытая включенной лампа источала воспаленный свет. Никита чувствовал себя прескверно, худо было и у него на душе. В детстве его в такой день оставили бы дома, и он, дождавшись, когда родители уйдут на работу, свил бы в кровати теплое гнездо и залез туда с томом фантастики. От этих мыслей у Никиты в голове как будто что-то засвербело, в памяти всплыл вчерашний вечер: чипсы, еще один отвратительный рассказ и… галерея портретов! Точно, как же он мог забыть!

Никита взял телефон и босиком пошлепал в коридор. Отодрал фотографию с дедом и Брэдбери, положил на ладонь, снял на камеру смартфона и вдруг не удержал – тяжелая рамка полоснула его изогнутым зубцом крепления, распорола кожу и с треском ударилась о линолеум. Брызнуло стекло, Никита потянулся, чтобы поднять фотографию, и заметил, что в рамке, оказывается, вторым слоем лежит еще одна карточка. Он достал ее и сглотнул слюну.

На фото снова был Рэй Брэдбери, он сидел в белом кресле-папасан – ни дать ни взять едва вылупившийся цыпленок, замерший в скорлупке от яйца, – и смотрел на лежащее перед ним на полу тело; вокруг головы и шеи мертвеца поблескивала лужа крови; покойник словно улыбался. На лице Брэдбери не было ни сладострастия маньяка, ни ужаса; наоборот, спокойствие и легкая печаль. Так, подумал Никита, мог бы смотреть рачительный крестьянин на вскормленного на убой бычка.

На фотографии сзади красными чернилами было написано: «To my dearest friend and teacher. Ray». «Любимому учителю и другу», – перевел Никита и отер ладонью вспотевший лоб.

Реальность укрыло поволокой, будто сизый ледяной туман с улицы заполонил квартиру. Никита мазнул ошалелым взглядом по натекшей из раненой ладони крови, отшвырнул фотографию и бросился к зеркалу. «Как я сразу не понял! – стучало в висках. – Они же вампиры. Дед, Брэдбери и Шекли, все они. Проклятые вурдалаки, кровососы, пили своих фэнов, а Симон Блаженный у них был главный, помилуй господи, нестареющий упырь; и он меня, он сюда, меня…»

Истерическим движением Никита стер с зеркала слой пыли, задрал голову и принялся рассматривать шею. Увидел клочковатую щетину, прыщики, пару вросших волосков и никаких укусов. Мир вокруг вновь обретал четкость. «Зачем вампиру вешать в коридоре большое зеркало? Он же в нем не отражался бы…» – запоздало понял Никита. Ему стало стыдно: как же была права мама, когда гнобила за фантастику, за полеты во сне и наяву; дожил до плеши на башке, а в деде разглядел вампира… Ну, хоть не робота-пришельца.

Никита пил обжигающий чай, жевал сникерс и думал, что давно уже нужно было перевезти вещи из съемной квартиры. Но мысли все время перескакивали на фотографии, на сны, на деда. И на дурацкие рассказы из журнала – они почему-то тревожили сильнее всего.

Года три назад Никите неудачно вырвали полуразвалившийся моляр – острый обломок кости остался торчать в десне и постоянно повреждал язык. Точно так же царапали и воспоминания о странных рассказах из «Всемирного следопыта». Слова, отдельные фразы, персонажи и их мерзкие поступки – все это сбилось в голове в колючий ком, который иной раз нет-нет да и прокатывался по мыслям, точно зашитый в череп садистом-экспериментатором каштан.

У Никиты бывало, что его долго не отпускала прочитанная история, но такое случалось с могучими текстами, с произведениями великих мастеров, вроде тех, что запечатлены на фотоснимках с дедом. Но рассказы из «Всемирного следопыта» были корявые, словно их писал безнадежный графоман – да, не обделенный фантазией, но явно лишенный мастерства.

Никита в третий раз машинально залил кипятком пакетик чая, но он больше не заваривался – вода приобрела горчичный цвет.

Никита осушил кружку и вздохнул: головоломки ему не нравились. Существовала какая-то связь между исчезновением деда, фотопортретами с мэтрами научной фантастики, карточкой Брэдбери с мертвецом – шуточной, конечно? – и подшивкой старого журнала, но отыскать ее не получалось.

Требовалась помощь человека, разбирающегося в литературе. Никита знал лишь одного такого. Звонить маме и уж тем более заводить с ней беседу про фантастику ужасно не хотелось, но что оставалось?

– Давай быстро, у меня заседание кафедры вот-вот.

– Мам, слушай, вопрос странный, но важный. Кем вообще был дед? Ну, Симон?

– Никем. Идиотом был. Знал бы ты, как он твоего отца душил. Все детство заставлял фантастику читать – прямо нормативы прописывал, книгу в три дня… И пять космических ракет в жопу за раз, ага. Когда мы с твоим отцом сошлись, он, конечно, это бросил – его прямо тошнило тогда от космонавтов, марсианских хроник, андромед этих. Дед страшно злился: я, мол, его из детдома подобрал, а он в душу нассал. Ну и тебя, видишь, на всю эту фантастику подсадил. Черт знает, почему мы разрешили. Ты ведь такой умный ребенок был, сейчас бы уже карье…

– Мам, а кем дед работал? Он ездил в командировки? В Штаты, может?

– Что за интерес к хрычу? Ну, вроде да, отец твой говорил, что Симон постоянно где-то пропадал. Язык знал. Он даже сочинять что-то пытался, но выходило полное дерьмо. Хотя гены имелись. Он же был родственником сестер Каган. Ну, Эльзы Триоле и Лили Брик. У Триоле, кстати, Гонкуровская премия. Но ты таких, конечно, не знаешь – про роботов они не писали.

Никита и правда не знал, но «Триоле» звучало знакомо. Уточнять не стал – по голосу понял, что мама действительно спешит.

– Ма, я скину тебе тогда одну фотку деда, может, примерно опознаешь, где и когда снимали. Слушай, еще вопрос, теперь уже как к филологу. – И Никита путано и сбивчиво поведал про странные рассказы, про то, что не может перестать о них думать. О снах и о каштане в голове он предусмотрительно умолчал.

– Литература и должна… как ты сказал? Да. Это нормально. Ненормально, что у тебя такое от фантастики. Древние, знаешь, римляне не отличали мышей от крыс, так и называли одних Mus Minimus, других Mus Maximus. Ну и фантасты эти все твои в литературе – они вроде как тоже писатели, но совершенно минимус.

– А есть, может, какие-то техники, чтобы текст прямо… Ну, что ли, как заноза в мозге?

– Господи, что за вопросы! Ну да, есть техники. Гэддис, например, – ты такого не знаешь, большой писатель – специально вычищал в важных диалогах знаки препинания. Это чтобы текст нельзя было читать по диагонали. Но твои мусминимусы на такое, конечно, не способны…

– Мам! Ну что за твердолобость! Столько ведь крутых писателей нереалистической прозы, они и премии получали, и профессорами были, и филологами, кстати, тоже. У тебя какое-то когнитивное искажение.

– «Когнитивное искажение», ого. Это ты в фантастиках вычитал? Капитан звездолета диагностировал такое гному, прежде чем ему в жопу палец сунуть? Ладно, все, я – на заседание кафедры. Адьос, сын.

Никита застонал сквозь зубы и прикусил костяшки пальцев – споры с мамой утомляли до изнеможения. Он настолько разозлился, что забыл и думать про разбитое стекло и фотографию Брэдбери с трупом и вспомнил, только когда наступил на осколок. «И „Вино из одуванчиков“ – про гномов-копрофилов? И „Фаренгейт“ – про эльфиек с грудями до пупа?» – продолжал он мысленный спор, выдирая из пятки стеклянный клык.

Обработав рану, Никита отправил маме криво сфотографированную карточку с дедом и Брэдбери – он щелкнул ее за мгновение до падения рамки, в кадр попал кусок комнаты и шкаф. Из мелочной мстительности переснимать не стал – пусть, значит, крутит телефон.

О том, чтобы забрать вещи из съемной квартиры, да и вообще куда-то выйти, не могло быть и речи – болела раненая нога. Никита дохромал до кресла, зарылся в плед и попытался почитать на смартфоне книгу. Не вышло – в глазах двоилось, ныла шея, начинала болеть голова. Тогда, чуть поколебавшись, он взял со столика «Всемирного следопыта», полистал и обнаружил, что остался последний, третий номер из маленькой подшивки, на обложке толпа людей с флагами – на лицах вместо носов, глаз и рта бесформенные кляксы.

Никита пролистнул журнал до конца, нашел привычную врезку: эксперимент по просьбе Эльзы Триоле, пусть тот, кто прочитает все три рассказа, обязательно напишет…

«Стоп!»

Он вспомнил, почему ему в разговоре с мамой показалась знакомой эта красивая фамилия. Но мозаика из деталек не сложилась. Никита как будто пытался собрать космическую ракету: были рукоятки, экраны, предохранители и кнопки, горючее, насосы, но не нашлось корпуса.

У Никиты болела голова – распирало там, куда во вчерашнем сне тайный гость погружал пальцы. Было душно, во рту пересохло, саднила раненая нога. Читать рассказ совершенно не хотелось. И Никита всерьез подумал, что надо все-таки вызвать такси, доковылять и уехать отсюда ко всем чертям. Напрасно он хорохорился: весь изранился, потерял сон, заработал постоянную мигрень. Из тайны исчезла сладость, наоборот, от нее горчило во рту.

И тут Никита вздрогнул: как он объяснит свое бегство маме? Кошмары, скверные предчувствия, фантастика… Нет! Это будет даже хуже привычного поражения в споре. Он превратится после такого в боксерскую грушу и окончательно признает себя Человеком Minimus.

Никита зажмурился и попытался отвлечься от боли. Открыл через силу глаза и принялся читать рассказ.

В нем говорилось об амбре – загадочном веществе, образующемся в желудке кашалота. Была гипотеза, что выделялась она из-за того, что твердые клювы проглоченных кальмаров царапали нежное нутро кита. Тайны окружали амбру – люди находили ее на морских берегах и не понимали, откуда она взялась. Зороастрийцы верили, что это фекалии трехногого осла, стоящего посреди моря Фрахвкард. Однажды некто обнаружил, что если правильно и долго царапать печатным словом мысли человека, а потом в нужный момент оказаться перед ним, то из головы вылупляется субстанция, похожая на амбру. Съевший амбру приходил в немыслимый восторг, сравнимый с наслаждением от всех наркотиков мира: чувство, что ты сотворил что-то, используя собственное слово. Для изъятия амбры подходил не каждый человек, только мечтатель, любитель вымышленных миров, ибо сознание реалиста защищено кольчугой цинизма. И некто, сперва возликовав от своего открытия, испытал горечь и страдания – у него не было таланта, тексты были беспомощны, его не публиковали и присылали пачками отказы. Он знал секрет, как историями заготовить и вскрыть мозг, но не умел познания использовать. Ему оставалось только страдать и униженно учить других – тех, кто мог протаптывать историями тропы к неведомым мирам. Взамен ему иногда перепадал кусочек. Амбра чужих творцов обладала странным свойством: сдерживала старение, но не насыщала и, словно по умыслу злых сил, сильнее распаляла страсть.

Впервые за три выпуска рассказ был подписан, автором значился Симон Михайлович Вейс.

Никита даже не удивился, лишь подумал: сколько же деду лет? Попытался встать – раненая нога и голова в унисон пульсировали болью, казалось, будто его насквозь, сверху донизу, прошили спицей. Никита хотел доковылять на кухню за водой, но представил, что по дороге его ждут коварные осколки, залитые кровью обломки рамки, бордовые следы раненой стопы, взирающие с фотопортретов жестокие боги – ни дать ни взять полная ловушек и алтарей планета смерти, – и не решился.

Прихрамывая, Никита вышел на балкон. Он и сам не заметил, как стемнело.

Стояла мертвая тишина. Голова болела так, словно была созревшим бешеным огурцом, готовым выплюнуть семена. Никита боялся потрогать лоб; в калейдоскопе памяти крутились кадры из детства, набухала и взрывалась голова. Он взмолился: пусть в окно соседнего выглянет девушка, пусть она даже не переодевается, пусть просто будет, да пусть не девушка, а старуха, пусть залает собака, заорет пьяный, рванет салют. Пусть произойдет хоть что-то!

Ничего не произошло.

Куски головоломки складывались сами собой: дед использовал связи и напечатал свои ужасные, но способные царапать мозг и мысли рассказы в нескольких экземплярах журнала. Стиль его был плох; героев, слабых и жалких, он писал с себя, коряво строил предложения и не умел иначе. Видимо, в тот раз он чудом получил от кого-то из подписчиков журнала желаемое, но таланта не хватало, чтобы печататься регулярно и без протекций. Тогда он стал раскрывать великим мастерам секрет добычи амбры. Взамен с ним иногда делились, но, очевидно, крохами. Со многих фантастов по малому кусочку – хватало, чтобы не стареть, но желание распалялось. Как и бывает с неудачливыми творцами, он не оставлял надежды, что однажды все получится. Дед взял ребенка из детдома, растил любителем фантастики. Провалился, переключился на внука…

Выходило, что все дни, которые Никита провел в квартире, истории деда подготовляли его к отдаче амбры – мариновали, отбивали, жарили. А во снах мозг реагировал на эту заготовку…

«Но дед же проиграл, – сказал себе Никита. – Он сгинул, не успел… добыть мою амбру. Все эти фантасты, его ученики с тщеславных фоток, чертовски долго жили, но ведь не стали же бессмертными. Брэдбери, Гаррисон, Ле Гуин – все умерли, ну, пусть под девяносто. Без них дед точно помер. Он не появится, ничто не вылупится!»

Голове как будто полегчало. Никита, превозмогая боль, шагнул обратно в комнату и заковылял в коридор. Дверцы шкафа почему-то оказались приоткрыты, но он подумал, что это проделки сквозняка.

Звякнул телефон – сообщение от мамы. Верная себе, она не заметила вопроса, но фотографию изучила: «Ого, шкаф. Кой черт его туда? За ним кладовка, там детская у твоего отца была. Вот же ректальная трата пространства».

Никита перечитал текст трижды, не соображая, о чем в нем идет речь. А потом все понял, едва не задохнулся от накатившей волны ужаса и выронил смартфон.

И в это мгновение из-за распахнутых дверей шкафа, окрасившихся под светом лампы в цвет чужих галактик, вышел человек с мертвенным лицом и клочковатой бородой. Кожа его морщинилась и провисала, словно подгнившая резиновая маска. Затянутые дымкой катаракты глаза смотрели в пустоту. Человек как будто весь был склеен из ссохшейся бумажной массы, и лишь с большим трудом в нем можно было опознать Симона с фотографий. Никита ошибся, дед не умер – недосягаемая мечта сохранила в дряхлом теле противоестественную жизнь.

Дед сделал шаг, другой.

В голове запульсировало так сильно, что мир померк. Никита попятился и упал в кресло, задев шнур лампы. Висевшая на проводах розетка оборвалась и с грохотом рухнула на столик. Ядовитый красный свет потух.

Голова словно разбухала, и Никита испугался, что мозг сейчас взорвется, сбудется чудовищный кошмар из его детства. Торчащие из стены огрызки проводов показались его спутанному сознанию единственным выходом – схватиться, а дальше либо он проснется, либо… Ладонь беспомощно загребла воздух – не дотянулся.

На лбу, где сходились лунные серпы залысин, надувался костяной пузырь, и Никита равнодушно подумал, что жиденький пучок волос на этой опухоли выглядит как черный вершок кожаной репы. А потом пузырь вскрылся – это было почему-то совсем не больно, – и из головы вывалился рыжий комок. Мохнатый, симпатично круглый, он парил в воздухе и выглядел точь-в-точь как пушистые старушки, заседавшие вечность назад у подъезда.

Теряющий сознание Никита поймал взгляд деда и вдруг ощутил, что в нем нет ненависти и злобы. Симон Блаженный тянулся ссохшимися мосластыми руками к амбре, а его белесые глаза полнились детским восторгом. Он смотрел на рыжий шар как на чудо, на долгожданный плод трудов.

Кровь из дыры заливала Никите лицо и стекала по груди, но он уже совершенно не волновался. Темнота вокруг сворачивалась в кокон, липла к телу, как непроницаемый скафандр или магический доспех. И пока костюм подлаживался под размер, Никита с удивлением понял, что впервые одолел мать: страна чудес была не блажью гнома-копрофила, люди жили и умирали ради того, чтобы туда попасть.

Никита улыбнулся холодеющими губами. А потом совсем рядом мерзко зашамкали беззубые десны, и наваждение ушло. Уродливый, весь будто переломанный – ни одной прямой линии, старик стоял согнувшись, держал ладони лодочкой и жрал из них оранжевую массу. И Никита, мгновенно разъярившись, со всей своей невеликой силы ударил ногой. От резкого движения из дырки в голове плеснуло красно-бурым, а дед жалобно крякнул, махнул руками – объеденный ком амбры повис в воздухе, как подбитое НЛО, – и обернулся. Белесые глаза полнились недоумением и обидой, на обнаженных деснах висели оранжевые капли.

«Я не буду как герои твоих дерьмовых рассказов! – то ли подумал, то ли выкрикнул Никита. – Я! Победил! Мать! Что мне теперь ты, бездарный помоечный фантаст?!»

И он еще раз, умирая, лягнул деда ногой.

Сухонькое тело отбросило на раскуроченную розетку – на торчащие из стены рогами Минотавра обрывки проводов. Бабахнуло, и старик вдруг запылал, точно словивший искру клок вековой бумаги. Огонь восторженно прыгнул на штору, перетек на ломберный столик, облизал журнал и через мгновение захватил квартиру. Загорелась и потекла раскаленными каплями парящая в воздухе амбра.

Но Никита этого уже не видел. Пространство, время и сознание ужались для него в пылающую точку, и к ней на всех парах устремился поезд-призрак. За ним величаво поплыл драккар. И следом пристроился, чадя соплами, непобедимый звездолет.

Все угощение припрятали на праздник.

Талька вяло разгоняла по травяному навару мутную жировую пленку, оставшуюся на стенках котелка с мясных времен. Девкин пост, выдуманный за каким-то бесом местными, подходил к концу.

– Пища – не повинность! – наставляла ее бочкоподобная матрона Уля. Умостив рыхлый зад на полатях, крутила в пальцах атласную ленту. В блеклых глазах застрял вопрос: пришить на ворот свадебного наряда племянницы это добро или вернуть в пыльную утробу древней скрыни?

– Есть я люблю, – вяло ответила Талька, решив для себя, что хоть с лентой, хоть без – платье лучше не станет. – Но от травы ни брюху, ни глазу радости нет. От травы только коровы тучнеют. Да вы, тетя Уля.

Где-то в глубине избы забормотал ржавым голосом Улин муж – Никит Мартович. Грубо не одобрял тон, которым городская пигалица разговаривает с матроной. Привык, что местные перед толстухой шапки снимают и шеи гнут.

Никит Мартович выбрался из полумрака сеней, гневно посмотрел на приживалу.

– Потому у тебя и мужа нет! – Добавляя весу словам, покачал кривым пальцем, на котором почти не осталось ногтя. – Не язык, а сверло. Добро бы красавицей была – от красавицы и резкое слово услышать приятно, а то будто лишних костей напихали под шкуру, торчат, как жерди у пугала!

Уля перетекла с полатей к мужу и ласково ущипнула его за впалый подбородок, заросший редким пепельным волосом:

– Золото, а не мужик! В обиду не даст. Такого мужа всем надо, да не всем достанется.

Талька отодвинула миску, едва початую и оттого тяжелую. Покосилась на пару, давшую ей приют. Что он, что она – точно назло кому-то свели таких разных и бросили в любви да счастье.

– Давайте его на рынок отведем? Там умельцы с него золотой стружки снимут, а на вырученное кренделей наберем, кофею, платьев.

– Мы и без кофею проживем. – Матрона задвинула тщедушного мужичка за спину, будто по нему и вправду намерились пройтись зубилом. – Раз еда тебе здесь не мила – гуляй. Но до темноты – чтоб дома…

Кусок фразы остался в избе, Талька за ним возвращаться не собиралась. Выскочила из сеней в широкий вытоптанный двор, обхваченный плетнем.

Деревня плескалась в весенней сырости, дожидаясь солнца и первого тепла.

Избы сгрудились вокруг высоченного дуба, как грибы с соломенными шляпками. Одни утопали в зарослях хмеля, другие осваивала настырная повитель.

Село пустило корни в речной петле, разделяющей заливные луга, пучок черного леса и полосу земли, покрытую коркой растрескавшейся глины. Там почва шла горбами и складками, проваливалась сырыми ущельями, показывая облепленные серым мхом осколки старых стен и остов башни. Словно взял кто-то и смял исполинской пятерней рельеф вместе с древним сооружением, раскидав битый камень.

Вчерашний дождь обильно лег в почву, и привычный сухой струп на лике изуродованной долины расплылся жижей. Над ней роились насекомые, под кочками квакали отвратительные жабы. Сельские девки говорили, что жаб и трогать не нужно – только поглядишь, уже бородавки лезут.

Из всего местного колорита Тальке нравилась лишь река. Было в ее мерном шипении что-то убаюкивающее. У города, где выросла Талька, тоже бежала речушка, только укрощенная набережными, мостками и мелким портом. Загаженная мусором. Она не пела, сплетая звонкие нити потоков, а рычала в предсмертной судороге, захлебываясь гноем.

К реке Талька и пошла, стараясь держаться подальше от Хозяйского дуба. Что за Хозяин и почему его дереву столько внимания уделяли в селе – узнать было несложно. Кого ни ткни словом, всяк расскажет, как в древние времена, еще до больших царей, когда степь плевалась злыми народами, жил здесь то ли колдун, то ли волхв, державший землю от реки и до самого леса. Сеял и собирал хлеб, крутил его на мельничьих жерновах, набивая амбары мукой, щедро кормил дружину мясом и поил брагой. Принимал радушно тех, кто бежал от пожарищ и убийств, и всякий пришлый был ему мил и близок, как родная кровь. Слово его было крепким, и никто не оспаривал законов, что учинял Хозяин.

Помер, и над его могилой вымахал дуб – другого потомства не оставил. Зато дерево самое большое в округе получилось, даже в лесу такого не сыскать. Но то и немудрено – в здешнем лесу деревья сгибались к земле, а Хозяйское тянулось к небу век за веком. Разводило в стороны ветви, роняя желуди и резные медные листья осенью, летом накрывало село спасительной тенью. Местные повадились ставить под сенью столы на праздники, оплакивать усопших и решать сельские дела.

Дерево обрядили в белые ленты, украсили цветами и резными безделушками. Красивым оно не стало – будто на покойника безумная вдова нацепила побрякушки. Впрочем, празднество для Тальки мало отличалось от похорон.

Свадьбы.

Слово, застряв на языке, больно обожгло небо и десны. Талька поскорее сплюнула его в чертополох, но все еще ощущала кислый привкус. На все село два невзрачных паренька, что едва перед своих штанов от зада отличают, да и то по цвету, а местным дурням только свадьбы поскорее подавай. Хоть один бы до книг был так охоч, как до девичьих ляжек.

Она злобно пнула кочку, отправив комок влажной земли в реку. После дождей та несла бурую муть и вязь смытых трав, но все равно успокаивала журчанием. Нет, в таком краю только реке и хорошо.

Чего здесь Тальке-то делать?

Но судьба привела ее к реке два года назад, когда большая кровь пролилась в родном городе. Каменном, железном, втиснутом человеческими руками в плоть земли как что-то чуждое и противостоящее. Ни ветры, ни снега его не брали. Раз уж человек его построил, то и человеку надлежало стереть город все тем же железом.

Отец увез дочерей подальше от беды. Двух оставил сестре, ковырять вязкую почву в долах, а младшую доставил сюда, после чего лег и устроился помирать, о чем не преминул уведомить Тальку.

– Я в землю, – тихо говорил он, сверля взглядом закопченные балки курной избы. В ней, скособоченной и щелястой, пришлые ютились какое-то время, разгоняя пауков и крыс по углам. – Отходился.

– А ты точно помирать собрался? – Талька держала на голове отца мокрый лопух и чувствовала, как жар изможденного человеческого тела прогоняет влагу из мясистого зеленого листа. Хотелось плакать, но лить слезы перед отцом было стыдно. – Может, передумаешь?

– Хотел бы передумать, да куда там… – Он выкашлялся, после чего долго и тяжело сипел. – Тут ваша кровь течет. Мать твоя все рвалась сестру проведать, но не случилось. Будь здесь, пока не уляжется кровавая тяжба. Сюда никто носа не сунет. Просто будь, а там поглядишь.

Уля, приходящаяся Тальке двоюродной теткой, приняла сиротинушку и до времени положила «быть» на печи. Гоняла по мелким домашним делам, слушала пересказы книг, какими была богата городская жизнь племянницы, и тратила на далеком базаре деньги, переданные на сохранение почившим отцом Тальки.

Потом поругивалась: мол, сестра удружила! И сама померла, и мужа подобрала хилого, а ей теперь с Никитом Мартовичем корми да одевай голопятую. Голопятая скромно напомнила с печи, что денег отец привез немало, в ответ получила оскорбленный взгляд. Да еще муж Улин что-то ржаво подгавкивал про юбки, которых на молодую бабу не напасешься.

Так Талька осела на земле, далекая от того, что ее окружало, и такая же чужая, как человеческий город посреди буйства природы.

Ей хотелось остаться в зарослях шелюги либо самой превратиться в траву, пока местные носятся со своими суетливыми приготовлениями, ссорятся, втихую пьют, расписывают, в какую избу на первую ночь следует поместить молодых и сколько лет кряду смогут рожать сосватанные девки.

Для Тальки избу уже приглядели.

От этой мысли между лопаток стало холодно, будто кто-то за шиворот горсть снега сунул.

Все у нее не кверху гузном случилось в жизни!

Город, который любила, и тот спалили. Семью развеяло по бесконечным землям обмякшей от крови родины, а просто быть, как завещал отец, получалось все хуже и хуже, но… Глядя, как очищается от грязи свободная река, Талька вдруг решила, что венец – не колодка каторжника. Долго на одном месте не удержит. Тем более что жениха ей подыскали самого удобного из всех, что были. Значит, впереди есть еще что-то, помимо дождевой мути вчерашнего дня.

Девки были яркие, светлые. Веселые, как птахи в пустой избе. Скакали с лавки на лавку, словно с жерди на жердь, щебетали, теребили косы, загнанные под шитые синей и зеленой ниткой платки, и хватали за руки своих суженых. Те, как два телка, смотрели на мир пустыми глазами. Им что муку́ носить, что жен за плечами. Радуются, что на все село двое в поре остались и выбрали себе самых справных молодух. Село стояло на костлявых плечах стариков и неумех вроде Никита Мартовича да крепких бойких бабах. А последнюю дюжину толковых мужиков еще шесть лет назад забрали строить железную дорогу, и ни один до сих пор не воротился.

Как часто бывало в трудный год, селяне вспомнили про обычаи, которыми когда-то жил этот край. Дошли до нынешних дней они изуродованными, полузабытыми и оттого неверными, но мало кто о том задумывался. Есть? Уже проще, можно положиться на мудрость пращуров, а не выдумать уклад по-новому.

Талька держалась тише теней двух невест. Сидела скромно, жамкая букет полевых цветов. Пока молодые ломали кус хлеба, вязали руки белым полотенцем, она стояла под сенью Хозяйского дуба и молчала. Тень, падающая от раскидистых ветвей, будто мазала ее кожу паршой. Всякий раз, чувствуя пяткой корень, Талька отходила на ровную землю.

От дуба пахло так же, как от покойного отца, когда тот перестал кашлять и всю ночь смотрел рыбьими глазами в покрытый копотью потолок курной избы.

– Венцы! – Уля, обряженная в желтое, напоминала переспевшую тыкву, перетянутую атласным пояском. Жирные бока нависали над ним, как взошедшее тесто. Груди колыхались в районе пупа, под ними на ткани проступали пятна от пота.

Девкам и парням водрузили на чело плетеные венки. Тальку ждал старый медный венец, изъязвленный патиной. Древний умелец вычеканил на нем фигурки зверей, ветвистые деревья, рябь травы, осколок луны и лучистое солнце.

Массивное украшение больно прижало смоляные Талькины волосы.

– Пустая невеста! – заголосили тут же в толпе.

– Пустая была! Полной станет!

– Духу! Духу опора!

– Добро духу! Добро нам!

Гомон улегся – кто-то успел разлить мутной браги по чаркам и разделить сочный хвощ. Люди выпили, обчмокали друг другу щеки.

– Теперь за угощение! – Улька махнула рукой в сторону поставленных на козлы столешниц. – Было время травяным наварам – но Девкин пост кончился. Мы себя выдержали, показали, теперь и закусить не стыдно.

В мисках парная репа остывала в тягучем жиру мелких шкварок. Печеные яблоки, облитые медом, золотились на весеннем солнышке. Ломти хлеба переложили холодной зайчатиной. Горшочки с маслом и сметаной стояли в лоханях с колодезной водой. В центре стола царствовала румяная кулебяка.

Вокруг всего добра суетились дети, рассекая пучками полыни тучи зеленых мух и пчел, налетевших с пасеки на кадки с чистой водой.

Лавка на шесть человек стояла аккурат напротив кулебяки, дожидаясь обвенчанных.

Талька без удовольствия уселась. В тени дерева было неуютно, словно в мрачном погребе. Взяла хлеба, кус мяса и тут же напоролась, как на угол стола впотьмах, на холодный Улин взгляд.

– Первый кусок не в рот тащи, а мужу подай.

Хмыкнув, Талька положила хлеб на пустую тарелку по правую руку от себя.

Скользнула взглядом по серому мареву.

Тень от дерева?

Огляделась. Мир вокруг и вправду был исполосован тенью и солнечными брызгами, пробившимися сквозь узор ветвей и листьев.

Она зацепила зайчатины, немного меда…

И тень справа снова набрякла, раздулась, будто стекла́ со ствола дерева на лавку.

Талька обернулась испуганно, но увидала лишь выпученные глаза одного из обженившихся парней. Он лил в рот брагу и закусывал хвощом.

– Ты на чужое-то не пялься! – тут же взъелась на нее невеста. Сграбастала новоявленного мужа, будто Талька собиралась его засунуть в мешок и унести в опочивальню.

За столом забухтели, вспоминая о нравах и былых временах. Талька не стала вслушиваться, пожала плечами и уставилась в свою тарелку. Теперь даже мяса не хотелось. Она чуть скосила глаза и снова обнаружила неясное пятно по правую руку от себя. Но стоило повернуться…

– Та вы только гляньте! – пронзительно завопила неуемная молодуха. – Средь бела дня на чужого мужика вылупилась!

– Я твоего мужика возьму, только если стену избы подпереть нечем будет! – огрызнулась Талька.

– Вот где ведьма! – загорланила с противоположной стороны стола мать молодухи. – Сама едва вшу переросла, а в других упреками, как ухватом, тычет!

– Это с зависти, – умаслила недовольную женщину Уля, – твоя вон какого справного получила. А у Тальки кровь дурная, вот и шибает в голову.

– Потому и завистливая, что от дурной крови. Недаром ее бабка сбежала отсель!

Талька отвернулась и услышала тяжелый вздох, коснувшийся ее щеки холодным потоком воздуха.

Вечером ее проводили в избу. Жила здесь, кажется, вдова Настасья. Муж ее в лесу сгинул, детей народить не успели, так что она согласилась уступить на ночь свое жилище. Хотя Талька знала, что вдова не столько согласилась, сколько побоялась перечить Уле.

– Ложись! – Тетка, тяжело дыша из-за съеденного за свадебным столом, указала племяннице на полати. – Оботрись тряпицей мокрой и ложись.

В избе горели лампадки, окна были плотно занавешены расшитыми красными петухами шторами.

– Пустой невестой в наших краях давно никого не венчали, так что радуйся, что тебя судьба одарила. Другим, получше, и то ничего не доставалось…

Талька уже знала про старый, как руины в мертвой долине, обычай. В былые годы, когда наступала пора выдавать девок замуж, ту, которой не находилась пара ко времени, обручали с духом Хозяина. Поверья говорили, что пустая невеста может понести от него дитя, а это благо: жизнь в селе должна продолжаться, а пустоцветам нигде места нет. А здесь не просто дитя, а потомок основателя поселения! Высокого, стало быть, роду.

– Я лампадки погашу. – Уля, передвигая тяжелое тело по избе, погрузила ее во мрак. – А ты глаза повяжи, чтобы не оскорбить гостя. Придет дух – задери подол и жди, пока управится.

Она протянула лоскут плотной ткани.

Когда тетка закрыла за собой дверь, Талька откинула повязку. Городская, она не верила ни в богов, ни в духов. Есть человек, природа и смерть. Все, что между ними, – сама жизнь, и никто иной в нее не вхож. Так говорил ученый отец, и Талька соглашалась.

– Дураки кругом. И я дурой стала, раз еще здесь.

Проще сбежать в город, плясать на площадях и базарах за медяки, задирая юбку до лодыжек, чем терпеть это скоморошничество!

Стоило бы поплакать, но слезы не шли. Даже жалеть себя не получалось – разве что рассмеяться над тем, в какой непрошибаемой, по-бараньи тупой темени прозябает местный люд. Заветы мертвого Хозяина для них живее нынешних времен. Духи, обряды… Да лучше кресту по три раза на дню поклоны бить, чем дереву или духу, забытому и выдуманному по-новому сельскими клушами.

Соломенник был мягким, от подушек пахло цветами, и Талька быстро задремала, утомленная переживаниями мерзкого дня.

Проснулась до рассвета, заслышав, как заскрипели доски в горнице. Открыв глаза, уставилась в черный потолок. Наверху кто-то был. Медленно ступал, и эхо чужого дыхания наполняло избу.

Окна будто занавесили мраком, даже тени не пробивались внутрь. Изба вдруг показалась тесной, душной, но вместе с тем промерзшей на все шесть венцов. Чернь в углах кипела, доски гнулись под тяжелыми шагами, на столе тряслась миска с водой.

Кто-то гулко впечатал каблук в половицы. Еще раз.

Талька вмерзла в постель.

Спустя несколько порывистых вздохов она услыхала, как отворяется дверь. Вошел, обмахивая мглу лучиной, человек, обряженный в красный старый кафтан. То, что Талька изначально приняла за посмертную маску, оказалось тяжелым скуластым лицом плотника Зарича. Только разрисовали его углем и соком толченых трав.

Он был удачлив на семейные труды – его дочери так и прыскали по селу, одна другой проказливее. Но, увы, жена Зарича не вынянчила ему сына, за что ее дружно осуждали Уля и Никит Мартович.

– Избой ошибся?! – прошипела Талька, вцепившись в покрывало.

– Я дух. Твой суженый. И этой ночью…

– Шел бы к жене, дух. Попотел бы над ней немного, может, и мальчишку бы заделал.

Она явно сбила Зарича с толку. Мужик он был не из худших, но от своего отступать не собирался.

– Не ершись. Мы для села. Не забавы ради. Задирай подол, я в этом деле сноровистый, еще сама звать будешь…

Договорить он не успел, как и дойти до постели. Глиняная чарка раскололась, встретившись с морщинистым лбом плотника.

– Придвинешься – шомполом проткну! – посулила Талька. – Батя мне его оставил, чтобы окорот таким, как ты, давать.

Зарич пробормотал проклятие и бросился прочь из избы, зажимая набитый лоб.

Талька тут же кинулась к двери и загнала засов в дужку. Теперь слезы уже сами бежали по щекам, и стыдиться было некого.

Будь здесь кто понапористее или злее – не отбилась бы. Потому что шомпола у нее и в помине не было, да она и не знала, что это. Слышала как-то от солдата слово, вот и выпалила со страху.

Изба уже не казалась темной и жуткой. Стократ было хуже то, что ее окружало.

Утром Уля смотрела на нее, как на плесень в последнем мешке яровых.

– Тебе что велели?

– Духа ждать.

– А ты что учинила?

– С духом-то? Ничего. Видать, переел за столом и не явился.

Уля надвинулась на нее грозовой тучей, из которой вместо дождя хлестал кислый пот:

– Ты наши порядки не обсмеивай, стерва. Наказано было под Хозяина лечь – ложись. Иначе жизни не дам.

Мужа дома не было – упился с вечера и страдал у дровника, а Уля словно переменилась. При нем она все больше колкости болтала да прикидывалась малоумной. Теперь в ней появилось злое, чего раньше Талька не замечала.

– Я уйду.

– Не уйдешь. Тут до ближайшего города неделю полями идти, а на кобыл ты только смотрела, куда там оседлать. Спрячешься? Так охотники живо отыщут, псов на тебя спустим! Мы тебя выкормили, последнее отдавали, теперь плати. Потом хоть на все стороны света развейся, но дитенка селу оставь!

Ухватила Тальку за шею и притянула к себе. На раскрасневшемся лице проступили багровые вены, глаза гневно блестели.

– Кто придет ночью – прими, как надлежит справной жене! И принимай еще, покуда не отяжелеешь. Уж мы с бабами за этим проследим.

Талька откивалась, принимая теткино наученье, но засветло принесла во вдовью избу старое окосье и спрятала за печью.

Вечером, в сопровождении Ули и трех ее товарок, отправилась снова на брачное ложе.

– Станешь дурить, – посулила одна из них, рябая тетка Анна, – вместе Хозяина дожидаться станем. При нас не пикнешь!

– И то дело, – поддакнула вторая, мать той самой невесты, что приревновала мужа к Тальке. Олушка. Муж ее ходил за главным богатством села – парой тягловых, утомленных жизнью лошадей, поэтому семью уважали наравне с Улиной. – Будь она моей племянницей – привязала бы к кровати. Все одно Хозяина на нее загнать требуется, так чего мириться с норовом молодухи?

– Не положено так. – Уля хмыкнула, явно прикидывая, насколько сильно это пойдет поперек изуродованному обычаю. – Только по доброй воле… А ну как Хозяин осерчает?

– Не осерчает. Да и откуда у твоей бестии воля-то добрая? – не унималась Олушка. – Это ж ведьма. Мужики вмиг из нее все черное вымнут.

– Так уж и ведьма!

– В городе все ведьмовское, не наше. Человек при земле жить должен, где кости предков лежат. Кого в чужом краю среди железа и камня наплодить можно?

– Людей? – Талька хмыкнула. – Если человек на человека ложится – у них человек и родится. А если нелюдем вырастет, то какая разница, в городе его на свет вывалили или на селе?

Женщины, позабыв про мелкие разногласия, принялись стыдить за срамные речи, будто до этого Олушка не предлагала отпахать ее кому угодно.

Разозлившись, Талька заперла дверь на засов, едва товарки покинули избу. Ни духов, ни местное мужичье видеть не хотела. А когда ночью кто-то принялся шастать по двору, стучать в окно и дергать дверь, достала окосье.

– Кто?

– Дух.

– Полезай-ка, дух, в окно.

Она распахнула ставни и одернула штору.

Едва над подоконником появилась голова ночного жениха, Талька проложила по его шее две дуги окосьем. Взвыв, мужик повалился во двор и задал стрекача.

Долго еще ругался в ночи, а потом замолк, словно подавился колодезной водой.

Она поглядела в темень, накрывшую село. Ветер перебирал листья на Хозяйском дубе, и шелест расползался по округе, напоминая рой перепуганных голосов. От этого сделалось не по себе, и Талька поскорее закрыла ставни.

Изба не была холодной и страшной, как вчерашней ночью, но сквозь щели в ставнях не проникало ни капельки лунной меди. Казалось, под половицами кто-то ползает, толкает их. Крыша поскрипывала, роняя пучки соломы. Где-то в глубине ночи послышалось знакомое покашливание. После – тихая песня, какую пел постоянно отец, когда засиживался за чертежами или книгами в городе.

Талька забралась на еще теплую печь и обхватила себя за плечи. Шум вроде бы прекратился. Это страх. Просто страх. С перепугу и не такое пригрезится…

Разбудили ее грохот и дикие вопли. Село бурлило.

Оказалось, не воротился домой Макар-пасечник.

У сеней их избы завывала его жена, бабы ее утешали. Но, судя по бледным лицам окружавших их мужиков, случилось что-то поганое. С холодным сердцем Талька вышла во двор.

– Душегубица! – заверещала Олушка.

– Хватай ее!

Вокруг замелькали кулаки, щелкнул ремень, и спину Тальки окрапивило болью. Она всхлипнула, уперлась кулаками в мягкое Улино брюхо, но не смогла оттолкнуть дородную тетку. Ее ухватили за руки, волосы, ворот, повалили на землю.

– На селе и так мужика не сыщешь, а ты последних в гроб вогнать вздумала? Завидно, что у самой не будет? – Олушка склонилась над ней. Подбородок студенисто дрожал, в глазах кипело бешенство вседозволенности.

– Сдурели?! – Всхлипывая, Талька промокнула рукавом расцарапанное лицо. На рубахе остались разводы крови и грязи. Левый глаз слипся, веко не шевелилось.

Ее подняли, погнали по селу к дубу.

Там на лавке лежал, раскинув руки, Макар. Багровое лицо покойника смотрело сквозь ветви в рассветное небо. Шея казалась смятой, что-то выпирало из-под синюшной кожи.

– Удавила! – верещала вдова, ползая на стертых в кровь коленях по выступающим из земли корням. Волосы выпростались из-под платка. – Удавила родненького!

Бабы увели ее к бочкам, умыли, принялись выглаживать ладонями, словно так можно унять душевную боль.

Талька видела полмира. Один глаз глядел на утро, второй смотрел в вечную ночь. Щеки полыхали, тело ныло и отказывалось повиноваться. Она сидела на земле, закрыв голову от затрещин, камней и тычков, что прилетали к ней, едва кого из сельчан опьянял приступ справедливого гнева.

Да, она треснула Макара окосьем. Что ему бабский удар? Не по плоти бьет, по гордости. Но чтобы шею изломать… да где молодой девке такую силу взять?

Однако толковые мысли оказались в плену Талькиной головы и выбраться, чтобы посетить селян, не сумели.

– Смотрите, что ведьма запасла! – К дереву пришел плотник Зарич. Он принес окосье и потрясал им, как посохом. – У нее еще этот где-то был… шампал! Говорит, и тебя им проткну, и жену твою, и дочерей всех, если порог переступишь. И вокруг избы темень такая стояла, холод, как в зиму!

– Боится мужика, – тут же родила очередную мудрость толпа. – Хранится. А для кого?

– Да рогатому она завещана! – тут же нашлась Олушка. – В городе сразу приучили козла в гузно целовать.

– Гони ее в амбар! – ошалело рявкнула Уля. – И под замок.

– Да что вы возитесь? Пустите по ней всех, кто пожелает. Она пустая невеста? Наполним семенем – и на цепь. Пока не народит, сколько сумеет, будем держать, как телку племенную.

Талька лишь вскрикнула, когда ее снова подхватили и увели к амбару.

Один глаз видел потолок.

Пол.

Стену.

Другую стену.

Тело возили по полу, будто тряпку, оно поочередно принимало тяжесть, уши слышали надсадное чужое дыхание. Все, что находилось ниже пояса, онемело и высохло.

Пустоту, которую из нее намеревались изгнать сельские бабы и мужики, заполнить не получилось. Она лишь росла.

Здесь не было времени. Лишь река вдали пела грустные песни украденной свободы.

Ночью, когда сквозь щели в амбаре хлынула тьма, Талька вдруг услышала, как тихо кто-то ступил на утрамбованный пол. Подошел, мягко коснулся ее щеки.

Кто-то стоял, опустившись на четвереньки. У него не было ни запаха, ни тела. Словно облако слетело с неба и застряло в амбаре.

– Кто ты?

– Хозяин.

Он потянулся к ней, окутав прохладой. Затем – теплом.

– Позволь, невеста, одарить тебя, как полагается.

– Одарили уже. Благодарствую.

Тальку приподняло над полом, на голову опустился кованый венец.

– Чтобы честно было, я и твоего родителя привел. Он на моей земле голову сложил, а таких я всегда привечаю.

Она увидела, что амбар заволокло мглой. В ней, мерцая, кружили тени. Сплетались косами, затягивали паутиной углы и балки под потолком. Стонали и выли, как не воют ни собаки, ни волки.

Из мрака вышел отец. Кожа его была желтой и рыхлой, чуть блестела, но он улыбался.

– Родительское согласие даешь? – спросил его Хозяин.

– Даю, – глухо, будто из-под земли, ответил покойник. – В добрые руки.

Талька ощутила ледяное прикосновение, после которого на лбу остались влажный след и запах тлена. Но это было совсем не мерзко, если вспомнить…

– Они забрали у тебя многое. – Чернота говорила с Талькой, и голос, лившийся из пустоты, был злым. – Забрали то, что было моим. Как их предки забрали мою землю и жизнь. Добро, что я сеял, породило злобу, и она пустила корни, выросла, расправила ветви над моими полями… Недобрый урожай вырос на моей крови. Но теперь, пустая невеста, настало время жатвы. Прими еще один свадебный дар.

Талька вдруг поняла, что в ладони к ней легло окосье. Тяжелое, толстое, крепкое. Черный полумесяц обушка отливал холодным металлом.

– Дурные колосья надлежит срезать, пусть гниют. На поганой плоти еще родится добрый хлеб.

Уля ходила по избе, слушая, как на каждый ее шаг половицы отвечают протяжным скрипом. Вспоминала сестру, бабку, свою свадьбу. Тогда село стояло крепко, дети рождались исправно, земля давала хлеб. Но… вслед за бабкой с Улькиной сестрой, сбежавшими с родной земли, словно ушло все хорошее.

Умирали дети, гибли толковые мужики, роженицы текли кровью и выбрасывали раньше срока недоношенных малюток. Земля сохла, болел скот, и рыбы в реке и запрудах попадалось все меньше.

Когда солдаты забрали молодых мужиков – всё и вовсе полетело в бездну. Когда сеять и молотить станет некому, село загнется. Вот и решили бабы да оставшиеся мужики вернуться к корню, к земле, старым законам и обычаям. А пустые невесты… раньше их и вправду для Хозяина держали, но потом, как жизнь затянула петлю, решили пускать на молодух мужиков. Грешно? Так вымирать грешнее, да и кто, по чести сказать, не балует в соседских дворах?

Но до этого на душе у Ульки было спокойно, а после Тальки словно щелоком обтерли – пропал покой, и селяне притихли, испугавшись своей же ярости и злобы. Дурное дело сотворили. Не по обычаю. И все же она понимала, что так правильно: село будет жить.

Ветер завыл настолько сильно, что Уля остановилась. На лавке вскинулся Никит Мартович, когда крыша затрещала и с потолка посыпались песок и куски мха, защищавшие от влаги.

– Буря… – пробормотал вечно хриплый мужик.

Новый порыв ветра нажал на избу, выдавив окно и сорвав ставень. Со столешницы повалились пузатые котлы и бутыль-горлянка с брагой. Затем утихло, будто ничего и не было. Только протяжно скрипели ветви Хозяйского дерева, а изба словно дышала скрипами и треском.

– Эка бесовщина!

Никит Мартович пнул выломанный ставень. Со двора в избу непонятно откуда нанесло истлевшей листвы, тени по углам стали длинными и острыми.

– Сейчас рогожку найду в сарае, чтобы окно замастерить. – Мужик подпоясался и натянул сапоги. – Паскудство какое-то творится.

– Я с тобой. – Уля набросила платок на плечи. – И меня с души воротит, а земля точно пятки жжет.

Во дворе было тихо. Возле изб, размахивая каганцами и лучинами, суетились соседи, разглядывая разруху, учиненную стихией. Почти не разговаривали, словно рты смолой залепили.

– Вот тебе на! – Никит Мартович почесал макушку.

Хозяйское дерево накренилось. Корни торчали обломанные, источенные насекомыми. Удивительно тонкие и больные, будто гнили незаметно для селян долгие годы.

– Рубить надо, – буркнул Никит Мартович, глядя на дерево.

– Духово дерево? – недоверчиво спросила Уля. – А если Хозяин осерчает? Там же кости его в корнях.

– Пень ему оставим.

Словно услышав приговор, дерево потянулось к земле, громко треща, переломилось. Послышались крики, грохот заваленных изб, хруст человеческих костей. Во всеобщей неразберихе Уля упала на мясистый зад и прикусила до крови губу.

Краем глаза заметила, что на обломившейся части дуба восседает тень. Форму ее описать было трудно, она шла рябью, бурлила, теряя человеческие очертания. На плечах ее, сжимая косу, сидела Талька, увенчанная бронзой.

Тень рванула вниз, и лезвие косы хлестануло по воздуху.

Поднялся вой.

Уля сидела среди опавшей листвы и переломанных сучьев. Ее забрызгало чужой кровью. По земле катались отрубленные головы – их пинали и давили бегущие кто куда селяне. Никит Мартович полз, рассеченный надвое, жутко рыча и булькая.

Всадница на чудовищной тени металась по селу, срезая каждого встречного. Не жалела ни молодого, ни старого. Тень хватала отростками мрака, ломала шеи, рвала надвое, будто листья лопуха.

Ночь полнилась стенаниями, воплями ужаса, мольбами и молитвами, от которых Уле сделалось потешно.

– Лярва бесова! – прошептала она, когда тень замерла рядом. – Верно говорили, что и мать твоя гнилой была с рождения! Оттого бабка и увезла ее подальше!

Талька смотрела на нее свысока, но Уле казалось, что глядит племянница из глубокой бездны, куда забили ее сами селяне.

– Спляшете для сиротки вместо мамы и папеньки? Мы обвенчались по-настоящему, а отпраздновать не с кем.

Из черноты выбрался желтый покойник. Шел одеревенело, суставы скрипели и клацали. Подхватил тело Никита, бросил на Улю.

Уля взвыла, избавляясь от холодных объятий мужа.

– Прочь… убирайся, ведьма!

– Я бы ушла, да вы не дали, – ответила племянница, глядя на нее единственным глазом. На месте второго зиял черный спекшийся пузырь. – Теперь не смогу. Буду рядом с мужем. И с вами, покуда не прорастете.

Они заставили ее поднять иссеченное тело Никита Мартовича и нести в изуродованные земли. Желтый покойник, походивший на отца Тальки, натаскал туда трупов и теперь разбрасывал останки по ущельям, вминал в грязь. Пел какую-то нелепую песню и прикашливал.

– Сей мужа, – велела Талька.

Когда Уля закончила распихивать плоть по рытвинам и лужам, небо над ней раскололось вспышкой черного железа.

Она и понять не успела, что раскололось не небо, а ее лицо...

Они вышли на «Гостином Дворе» и нырнули в подземный переход Невского проспекта. Людей было даже больше обычного. Витек разговаривал по телефону, Артем думал о своем.

– Бедняга, – голос был тихий и за шумом толпы должен был остаться незамеченным, но Артем услышал его отчетливо.

Он так и замер посреди перехода. Девушка была еще совсем молодой, и от этого ее вид становился еще более отталкивающим. Мешковатая одежда не скрывала перекошенную фигуру, один глаз косил, а другой белесой пленкой заволокло бельмо, она стояла – сгорбившаяся, страшненькая, – опиралась на старую тросточку, а в крючковатых пальцах держала измятый стаканчик из-под кофе. На дне стаканчика блестели несколько мелких монет.

– Это вы мне? – спросил Артем, откуда-то и так зная, что обращались именно к нему.

– Тебе, красавчик, тебе, – кивнула девушка. – Крепко ты попал.

– О чем это вы?

– Сильное колдовство и очень старое. Но пока еще не до конца закрепленное. Подойди, я посмотрю внимательнее.

Артем не мог определиться, что пугает его больше – ее вид или ее слова.

– Ты чего там застрял? – Голос Витька прогремел на весь переход.

– Иду, – крикнул в ответ Артем, радуясь, что нужно уходить.

– Подойди, потом поздно будет, – не отставала девушка, но он уже шагал дальше.

– Хрень какая-то… – сам себе сказал Артем, – совсем параноиком становлюсь.

– Не ходи к нему, красавчик, загубит! – крикнула вслед нищенка.

– Что она от тебя хотела? – спросил Витек.

– Понятия не имею. Прикопалась с каким-то проклятием.

– Все эти шарлатаны за лишнюю копейку что угодно напророчат и от чего угодно вылечат.

– Да, ты прав, – согласился Артем. – Идем, а то все самое интересное пропустим.

* * *

Домой Артем вернулся уже под утро, с трудом разделся, лег на кровать и сразу провалился в сон. Он проспал почти двенадцать часов, его пытались будить, но он не реагировал. Проснувшись, он ожидал очередного похмелья, но голова была на удивление ясной, а тело легким. Первой в этой ясной голове отчетливо и четко появилась мысль – все это чушь собачья: проклятие, магия, живые головы, движущиеся каменные пауки, странные нищенки, предсказывающие беду, – ничего этого не существует. Выдумки сумасшедших. И у него тоже, судя по всему, немного поехала крыша, раз он подумал, что такое возможно. Забирать жизнь… Ха-ха! Виктор Михайлович, этот божий одуванчик, высохший дедушка на трясущихся ножках, на самом деле колдун, лицедей и убийца – трижды ха-ха-ха! Артему стало стыдно перед самим собой, что безобидный старичок на пороге вечности так напугал его. Надо меньше пить и больше спать. Тогда и не будет мерещиться всякое. Он взял в руки телефон и набрал номер преподавателя.

* * *

Дверь распахнулась сразу после первого звонка.

– Здравствуйте, – улыбнулся Артем.

– Здравствуйте, голубчик, проходите. – Виктор Михайлович посторонился, пропуская гостя внутрь.

Артем скинул обувь и по-свойски прошел в квартиру. Рабочий кабинет с прошлого раза ничуть не изменился.

– Вот. – Виктор Михайлович взял со стола паспорт и протянул Артему.

– Спасибо. – Артем забрал документ. – Извините, в прошлый раз я совсем неважно себя чувствовал. Вот пришлось еще раз вас побеспокоить.

– Ничего, голубчик, так и было задумано.

– В смысле? – не понял Артем.

– В прямом. Обычный расчет, причем далеко не самый тонкий. С вами всегда так просто… Всего-то и нужно, что сказать: «Главное, ничего не трогай!» – и можно даже не сомневаться, что эффект будет ровно противоположный. Ты был у меня на крючке еще после первого раза, а теперь ты мой со всеми потрохами.

– Знаете, мне кажется, вы немного не в себе.

– Ну конечно, тебе кажется! Не верить же в то, что говорящая голова и вправду живая, каменный паук двигается, а безобидный старичок на самом деле колдун, поймавший тебя на проклятие. Бред, да и только.

Артем невольно попятился.

– Но знаешь, в чем проблема смелых людей, – они всегда пытаются доказать и себе, и окружающим больше, чем нужно, и чаще прочих перепрыгивают точку невозврата. Более слабый и трусливый человек подумал бы: «Странный и неприятный тип этот старик. Говорит ерунду, вещи какие-то жуткие коллекционирует. Все это сатанизмом и поехавшей крышей попахивает. Лучше и от греха, и от него подальше держаться». И бежит этот человек прочь, держится подальше и поступает правильно и разумно, так как после второго раза еще можно вырваться. А ты думаешь: «Даже если он сатанист и сумасшедший, что он может сделать мне – молодому, здоровому, сильному парню?» И сам идешь ко мне, добровольно. А после третьего раза ты уже обречен.

– Вы и вправду сумасшедший. Вам лечиться нужно.

– На самом деле быть сумасшедшим не так уж и плохо.

Артем развернулся и сделал шаг, но мир вдруг опрокинулся.

– Не спеши, голубчик, пойдешь, когда я позволю.

* * *

Артем сидел на корточках в коридоре, уткнувшись лбом в стену, его трясло крупной болезненной дрожью, а желудок грозился вывернуться наизнанку. К его великому сожалению, в этот раз, в отличие от прошлого, он помнил все, что с ним происходило. Он хотел рвануть бегом, как только пересек порог квартиры, но сил хватило только на то, чтобы сделать несколько шагов.

Правда… каждое слово этого проклятого психа – правда.

Артем сидел, зажимая рот рукой, и ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума, – разум бился в истерике и кричал о невозможности происходящего, но все его существо холодело от осознания того, что все происходит на самом деле.

Артем с трудом поднялся и, шатаясь, побрел прочь. Он не помнил ни как дошел до дома, ни как провел вечер, ни когда уснул.

Наутро решение пришло само. Оно показалось Артему настолько простым и очевидным, что он рассмеялся от радости. Ему всего-то и нужно было избегать Виктора Михайловича. Даже если все, что с ним случилось за последние дни, – не бред сумасшедшего (в чем он все еще периодически сомневался), то все равно без непосредственного контакта колдун ничего не сможет ему сделать. Артем будет просто за тридевять земель обходить Старую Общагу и всячески избегать своего теперь уже, судя по всему, бывшего преподавателя.

День пролетел быстро, легко и незаметно, у Артема было прекрасное настроение, спать он лег, не боясь кошмаров, и тут же провалился в сон. Последующие два дня были настолько обычными и скучными, что Артем даже немного успокоился. Он уже был почти уверен, что ему ничего не грозит.

На третий день Артем очнулся от осознания того, что находится не дома. Тело ощущалось совершенно чужим, ему потребовалось некоторое время и определенные усилия, чтобы понять, как заставить его шевелиться.

– Очнулся? – Голос Виктора Михайловича был бодрым и веселым.

Артем открыл глаза – он лежал на полу в его личном кабинете.

– Разве я не говорил тебе, что ты теперь не себе принадлежишь, а мне?

Виктор Михайлович сидел в своем кресле. На нем был черный шелковый халат, одной рукой он держал фарфоровую чашечку, а другой поглаживал сидящего на его коленях каменного паука.

– Как я здесь оказался? – Артем попытался подняться – успешной оказалась только четвертая попытка.

– Я позвал, и ты пришел. Пока ты в сознании, ты, может быть, и контролируешь свое тело, но как только оно угасает – тело переходит в мое полное распоряжение.

Виктор Михайлович больше не был похож на доживающего последние дни старика – он как будто помолодел лет на двадцать. В его ясных глазах плясали искорки веселья, а морщинистые губы застыли в иронической усмешке.

– Так просто я тебе не сдамся.

Артем с трудом узнал свой голос – настолько жалким и тихим он был.

– Никто в этом и не сомневается. Мне так даже интересно, что ты сможешь придумать, чтобы сбежать от меня. Хотя… к сожалению, что бы ты ни придумал, я всегда буду на шаг впереди.

Артем многое хотел сказать старику и очень далеко послать, но сил хватало только на то, чтобы кое-как переставлять ноги. Он молча направился к двери.

– Я позову тебя, когда придет время.

В ответ Артем лишь хлопнул дверью.

* * *

Артем вприпрыжку сбежал по лестнице в подземный переход у Гостинки – пусто, бесконечный поток спешащих по своим делам людей, но ни следа нищей девушки. Он обежал все близлежащие переходы, спустился в метро, перешел со станции на станцию – ничего. Вернулся на то место, где впервые ее увидел, облокотился о стену и стал ждать. Ждать пришлось долго, но в конце концов она пришла. Бесшумно подошла к нему и посмотрела невидящим взглядом куда-то сквозь него.

– Помоги мне, пожалуйста, помоги! – взмолился Артем.

– Я ведь предупреждала тебя – не ходи, предупреждала ведь?

– Предупреждала, – согласился он. – Но как можно верить в такую чушь, как проклятие?

– Теперь веришь?

– Теперь верю. Не хочу, но верю. Помоги мне, ты же говорила, что можешь. Что угодно проси, только помоги!

– Я говорила, что посмотрю. Сейчас уже и смотреть не надо – слишком поздно. Ты уже себе не принадлежишь. У тебя на груди сидит Паук и по кусочкам ест твою душу.

Артем вздрогнул от ее слов, картинка, всплывшая в памяти, была такой четкой и отвратительной, что его замутило.

– Неужели и вправду ничего не сделать?

Она промолчала. И молчание ее было красноречивее любых слов.

– Может, не ты, может, кто другой помочь сможет? – Артем был в буквальном смысле готов на все.

– У нас никто против Паука не пойдет.

– А не у нас?

– А не к нам он тебя не отпустит.

Артем стоял и не знал, что делать дальше. Он хотел упасть ей в ноги, рыдать и умолять, но, глядя на нее, понимал – она и вправду бессильна.

– Уходи. Мне жаль тебя, но уходи. Тебе никто не поможет.

* * *

Первые двое суток дались довольно просто – кофе днем, энергетики ночью, студенты – народ стойкий и не такой график выдерживали. К тому же у Артема была важная работа, которая поддерживала лучше всяких тонизирующих средств, – он, как заведенный, пытался найти свое спасение.

В эти два дня он практически не отрывался от компьютера, выискивая всех питерских экстрасенсов, гадалок, шаманов, целительниц, ведьм и прочих неординарных личностей, так или иначе связанных с магией. Подавляющее большинство – шарлатаны и разводилы. Артем быстро научился отличать их от людей, которые хоть что-то понимают или чувствуют. Он списывался со всеми, в ком видел хоть крошечную надежду. На третий день кофе и энергетики перестали давать необходимый эффект, после них, наоборот, становилось только хуже. Уставший организм требовал отдыха. В этот день, чтобы отвлечься, Артем встречался с теми, кто согласился попробовать помочь. Но по факту некоторые при виде него тут же сбегали или захлопывали дверь перед его носом, некоторые разводили руками, некоторые честно признавались, что даже не понимают, что с ним происходит. Двое сказали, что, если бы он попал в ловушку другого колдуна, они бы смогли помочь, но против Паука идти бесполезно.

К концу четвертого дня Артему начало казаться, что он бредит. Он больше суток безостановочно шатался по городу, от встречи к встрече, от двери к двери, столько раз в его душе зарождалась надежда и каждый раз снова умирала, он выслушал столько бреда, что в какой-то момент мозг просто отказался думать дальше. Он шел домой, размышляя о том, что привяжет себя к батарее, а сестру попросит вылить на него ведро воды, чтобы привести в чувство, если он вдруг попытается уйти во сне. На автомате он дошел до нужного дома, зашел внутрь, поднялся на четвертый этаж, прошел в конец коридора и постучал в дверь. Дверь открылась.

– Ну вот ты и здесь, – Виктор Михайлович отошел в сторону, пропуская его внутрь.

* * *

– Почему бы вам сразу меня не прикончить? Зачем мучить? – Артем лежал на ковре в злосчастном кабинете колдуна, ему казалось, что из его тела просто-напросто вытащили все кости и бесформенной кучей мяса бросили на пол.

– Забрать чью-то жизнь на самом деле не так просто, – спокойно ответил Виктор Михайлович. – Я не Господь Бог и не всесилен. Каждый ритуал требует своего времени и обстоятельств.

– Сколько мне еще осталось? Сколько раз мне еще придется через это проходить?

– Всего восемь. С пятью ты уже справился, так что осталось немного.

Всего три раза, всего лишь три раза, но…

– Значит, еще есть время… – прошептал Артем.

– Ты встать-то сможешь или тебе помочь? – заботливо поинтересовался Виктор Михайлович.

– Без вас обойдусь. – Артем с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя восьмидесятилетним стариком. Виктор Михайлович, напротив, выглядел весьма бодро и жизнерадостно.

– Иди, голубчик, наслаждайся остатками жизни. Я позову тебя. И, Артем, в этот раз можешь спать спокойно, не хочу, чтобы ты умер от истощения – я позову тебя по-другому.

– Сгораю в нетерпении, – огрызнулся Артем.

* * *

Два дня ничего не происходило, а потом его предало его собственное тело.

Это было ломкой. Казалось, что в его крови яд, который с каждым ударом сердца все больше и больше отравляет тело. Ныли кости, тянуло мышцы, горела кожа, от пульсирующей боли в голове темнело в глазах. Обезболивающие не помогали, Артем съел уже столько таблеток, что боялся: еще хотя бы одна – и он просто умрет от передозировки. Хотя выносить боль тоже уже не было сил.

Артем чувствовал себя марионеткой, тряпичной куклой, которую против воли привязали к деревянному перекрестью и заставляют двигаться так, как нужно кукловоду. Он сопротивлялся каждому шагу, сделанному в сторону Старой Общаги, каждой мысли о том, что проще сдаться, чем продолжать бороться. Но борьба была сплошной агонией – даже смерть в этот момент казалась ему благостным избавлением.

Он был на самой грани, когда дверь комнаты открылась перед ним.

– Ты долго держался, голубчик. – Голос Виктора Михайловича был ласковым и нежным, как объятия матери. – Проходи, ты заслужил небольшую награду.

Боль уходила, как будто ее высасывали из тела, и освободившееся место занимала такая приятная легкость, что трудно было понять, находишься ли ты все еще внутри тела или паришь в каком-то другом измерении. Эйфория, граничащая с экстазом, острое, опустошающее удовольствие.

* * *

Шерстяной ковер на полу комнаты стал для Артема странным образом родным. Ему нравились его мягкость и запах – несмотря на все происходящее, они странным образом успокаивали.

– Почему я? Почему именно я? – Этот вопрос интересовал Артема уже очень давно. Он, конечно, был совершенно бесполезным, но человеку всегда интересно, почему мир несправедлив именно к нему.

– О, мы наконец-то добрались и до этого вопроса – все в какой-то момент задают его. – Виктору Михайловичу страдания Артема явно доставляли удовольствие. – Ты мне понравился. Только и всего. И твое тело было достаточно сильным, чтобы вынести ритуал. Не каждый на самом деле выдерживает.

– Как все просто.

– Очень просто, – согласился колдун. – Так что если ты хотел потешить себя мыслями о том, что ты особенный, то уж извини, но это не так.

– А жаль, даже не знаю, как дальше жить, когда наконец узнал о своей обычности.

– Иронизируешь? Это хорошо, значит, все еще не сдался.

– А вам-то какое дело, сдался я или нет? – безразлично спросил Артем.

– Вечная жизнь, конечно, вещь хорошая, но через несколько столетий понимаешь, что все ходит по кругу, все одно и то же. Скучно. Хочется хоть какого-то развлечения.

– Надеюсь, из меня получается хороший шут.

– Средний, – честно признался Виктор Михайлович.

– Могу пообещать вам одно, – Артем медленно, осторожно, но уверенно поднялся на ноги: – В этом мире никто не вечен, и вы не будете исключением.

– Это мы еще посмотрим.

У Артема был план, и он не собирался ждать следующего Зова.

* * *

Артем давно промок до нитки. По-осеннему холодный и злой дождь выгнал с улицы почти всех прохожих, даже смелые туристы предпочли наблюдать за разбушевавшейся стихией из окон своих номеров. Но такие мелочи, как холод и сырость, совсем не мешали Артему.

Выхода не было. Он понял это, лежа на мягком ковре, понял отчетливо и ясно. Ему не хватит сил, чтобы бороться. В следующий раз, когда колдун позовет, Артем встанет и покорно пойдет на Зов, радуясь, что не нужно больше бороться. Он придет к нему и не вернется. Паук высосет из него последние силы, будет жить дальше, а он умрет. Вот так вот глупо и безыдейно… это будет не геройская смерть, спасая ребенка из горящего дома, не смерть за идею или во имя правосудия, когда есть надежда, что одна ничтожная человеческая жизнь может на что-то повлиять, и даже не роковая случайность, когда от тебя ничего не зависит. Он, молодой, сильный, умный красивый, умрет, чтобы продлить жизнь гадкому, злобному существу. И он ничего не может сделать…

Или может?

Дождь закончился по-питерски неожиданно, ветер растолкал лохматые тучи в разные стороны, они сбились плотными комками и покатились в разные стороны, а в просветах засветилось синее полотно неба. Артем стоял, оперевшись руками о холодные, скользкие перила Троицкого моста, смотрел на величавую, неспешную Неву, на огни фонарей, золотым ожерельем украшающие набережную, на Петропавловскую крепость, вдыхал холодный, влажный воздух.

Он стоял так уже не первый час и давно сбился со счету, сколько раз за это время пытался заставить себя перекинуть тело за железное ограждение. Это ведь так просто: нагнуться вперед чуть сильнее, оторвать ноги от асфальта, разжать пальцы – мгновение полета, минута удушья, и все, свобода… Но ноги не отрывались, а пальцы не разжимались.

Артем отчаянно хотел жить…

Он падал на колени, рыдал в голос, подвывая и захлебываясь, избивал кованые перила и мокрый асфальт. Слезы кончались, он подолгу сидел в апатичном оцепенении, потом поднимался, пытался снова, и снова, и снова, и снова…

Безрезультатно.

Он просто не мог это сделать.

А потом он почувствовал Зов.

* * *

Артем всегда считал себя сильным, мужественным человеком. Думал, что в жизни сможет справиться с чем угодно. Верил в свою гордость и чувство собственного достоинства. Был уверен в том, что никогда и не перед кем не будет пресмыкаться.

Он ошибался.

Артем в буквальном смысле валялся в ногах Виктора Михайловича, обнимал тощие, костлявые лодыжки и севшим, дрожащим от страха и холода голосом молил колдуна о пощаде.

– Не убивайте меня. – Артем старался не плакать, но слезы самовольно катились из глаз. – Пожалуйста. Дайте еще время. Еще хотя бы немного времени. Я могу жить на двоих. У меня много сил, вы можете долго питаться мной, я не буду сопротивляться, обещаю. Только дайте пожить еще немного.

– Сил у тебя и вправду много, – согласился колдун, – но у меня, в отличие от тебя, нет времени. Да и жить напополам мне совсем не нравится. Так что прости, голубчик, как говорится – ничего личного.

– Пожалуйста, еще немного, умоляю, еще хоть сколько-нибудь… – Артем по кругу бормотал одно и то же – он до сих пор каким-то совершенно глупым образом надеялся, что, возможно, старик сжалится над ним и отпустит.

– Ты обречен, голубчик. Смирись. Это ерунда, что добро всегда побеждает зло. Ты, конечно, молод, и сил тебе не занимать, но таких, как ты, у меня было… много. Опыт сильнее молодости.

– Я не хочу умирать, не хочу умирать, не хочу умирать…

– Ты не умрешь. По крайней мере сегодня. Еще рано. Мне противно от того, насколько ты жалок. Так что хватит ныть. Пора приступать к ритуалу…

* * *

– Вставай. – Это был второй раз за все время, когда голова гианы заговорила с ним.

Артем надеялся, что в этот раз умрет во время повторения ритуала, но вопреки ожиданиям он каким-то чудом выдержал. После того как они закончили, колдун куда-то ушел, а Артем так и остался лежать на ковре в его кабинете. Он больше не планировал с него подниматься.

– Зачем? – слабо спросил он.

– Потому что все еще можешь.

Артем даже усмехнулся:

– Встану не встану, какая разница?

– Ты знаешь, кто я?

У Артема было не так много мыслей по этому поводу:

– Какая-то мифическая хрень, которая никак не должна существовать в нашем мире. Как и живые каменные пауки. Как и колдуны. Как, собственно, весь тот долбанутый абсурд, который со мной происходит.

На этот раз усмехнулась голова гианы:

– Хренью меня еще не называли.

– Знаешь, раньше меня радовало быть первым, но в нынешнем моем состоянии мне как-то все равно.

– Ты все еще шутишь, а говоришь, что все потеряно.

– Это агония.

– Агония – это моя жизнь. – Артем не видел своей собеседницы, но от ее тона по его спине побежали мурашки. – Ты хоть представляешь, каково мне?

– Даже не пытаюсь. Трудно быть сочувствующим, когда тебя самого медленно убивают.

Голова гианы молчала какое-то время, но потом заговорила снова:

– Я с ним так давно, что уже и не помню, как это – быть без него. Единственное, чего я хочу, единственное, к чему я иду все прожитые им жизни, – я хочу убить его. В первую очередь я, конечно, хочу отомстить за то, что он со мной сделал. И я хочу наконец-таки отдохнуть. Я устала от этой бесконечно мучительной жизни. А умереть я могу только вместе с ним.

– Я был бы рад помочь, но не могу ничего сделать. Как ты и сказала, я и себя то спасти не могу.

– Это я тебя выбрала. Каждый раз он приносит несколько кандидатов. В этот раз вас было трое. Тебя выбрала именно я.

– Если ты думала, что я разозлюсь или огорчусь от этого заявления, – ты ошиблась. Что бы ты ни задумывала на мой счет – ты ошиблась.

– Я не задумываю – я вижу. Будущее для меня так же отчетливо и ясно, как наш с тобой разговор. И для тебя еще не время сдаваться. Ты – его погибель. Так что вставай, Артем.

Теперь настала очередь Артема помолчать. Но он тоже не долго выдерживал паузу:

– Он сильнее меня. Он позовет, и я приду. Я не смогу ему противостоять.

– Он очень сильный колдун, – согласилась голова гианы, – но не всесильный. Он оплел тебя паутиной и держит этими нитями. Чем ты ближе, тем ему проще, но чем ты дальше, тем тоньше они становятся. Если ты будешь достаточно далеко – они порвутся.

Артем был уверен, что больше никогда не почувствует этого, но он в очередной раз ошибся – в его душе вспыхнул огонек надежды.

* * *

Виктор Березин – больше известный как просто Витек – пугливым не был. Он сам мог напугать кого угодно. Но даже он невольно подпрыгнул и с трудом сдержал позорный вскрик, когда из темноты «колодца» ему навстречу шагнул призрак. Высокий, тощий, одежда – точно грязный мешок на вешалку повесили; лицо настолько бледное, что как будто светится в темноте; ни щек, ни губ – череп, обтянутый бумагой, и черные круги под безжизненными глазами. Бумага чуть выше острого подбородка треснула и порвалась.

– Витек, – прохрипел призрак.

– Твою ж мать, мужик! Ты меня до усрачки напугал!

При ближайшем рассмотрении призрак оказался всего лишь Артемом Горским, больше известным как просто Тим.

– Что с тобой случилось? Выглядишь так, как будто из могилы вылез.

– Недалеко от правды.

– Я тебя повсюду искал. Ты куда запропастился?

– Витек, мне помощь нужна. Очень.

– Это я и так вижу.

– Мне уехать нужно. Срочно. Сейчас. Но я не уверен, что сам смогу справиться. Помоги, по-братски.

– Во что ты вляпался, Тим?

Сказать, что нарвался на сумасшедшего колдуна, который вытягивает из него жизнь? Даже в мыслях это все еще звучит абсурдно. Бред сумасшедшего. С такими убеждениями одна дорога – в дурку.

– Я не хочу тебя в это втягивать. Сам справлюсь.

– Непохоже, что ты в состоянии.

– Мне просто нужно на время уехать. Все само уляжется – надо просто оказаться подальше отсюда.

– Так ты не будешь заходить?

– Нет.

– Ладно, подожди меня тут. Я быстро.

Артем кивнул и привалился к стене.

* * *

Последние силы уходили на то, чтобы идти ровно и, по возможности, не шататься из стороны в сторону. Витек поддерживал его под руку. Люди на перроне бросали на них косые, осуждающие взгляды. Витек сунул проводнику паспорт Артема и только что купленный в кассе билет.

Проводник пробежал по Артему изучающим взглядом:

– Пьяным на поезд нельзя.

– Он трезв как стеклышко, – заверил его Витек. – Просто час назад узнал, что у него отец умер.

– Выглядит так, как будто он сам вот-вот умрет.

– Три таблетки афобазола кого угодно сделают похожим на наркомана при смерти.

Проводник с подозрением посмотрел на обоих:

– Буянить не будет? Мне истерики не нужны.

– Он будет тише мыши, – пообещал Витек. – Проспит всю дорогу.

Проводник вернул паспорт и кивнул:

– Хорошо, только долго не задерживайтесь. Скоро отправляемся.

Витек дотащил Артема до нужного купе. На нижней полке обстоятельно расположилась сухая сутулая старушенция – бледностью и болезненностью она спокойно могла поспорить с Артемом. Над ней обосновалась фигуристая блондинка в обтягивающих лосинах и свободной полупрозрачной маечке. Она оторвалась от блестящего телефона и оценивающе осмотрела вошедших. Витек подмигнул девушке и с трудом засунул друга на верхнюю полку.

– Только не навернись отсюда, очень тебя прошу. – Он положил паспорт под подушку.

– Спасибо, – искренне поблагодарил его Артем. – За мной должок.

– Как придешь в себя, дай знать. Не заставляй меня волноваться.

– Хорошо. – Артем слабо улыбнулся. – И еще, передай малявке, что я ее люблю. – Он жалел только о том, что не смог попрощаться с сестрой.

Витек посмотрел на друга очень странным подозрительным взглядом.

– Не надо просить меня о таком, Артем. – Друг называл его полным именем только в очень редких случаях, когда что-то по-настоящему его беспокоило. – Сам скажи ей это, когда вернешься.

* * *

По мере того как поезд удалялся от Петербурга, Артем чувствовал, как слабеет его связь с Виктором Михайловичем. Как будто кто-то по одной обрезал нити паутины, в которой он запутался. Только сейчас, уезжая, он понял, что все время чувствовал колдуна у себя под кожей, словно старик все время преследовал его. А сейчас это чувство постепенно исчезало. Вскоре Артем уснул и впервые за долгое время спал крепко, без кошмаров и без страха, что опять очнется на полу в кабинете колдуна.

В Москве было солнечно и с самого утра душно, но Артем дышал жадно и легко. Ему казалось, что его несколько месяцев продержали в камере смертников и вот наконец выпустили на волю. Ему негде было остановиться, денег хватит на пару дней, но Артем чувствовал, что все это ерунда. Он посмотрел на табло расписания поездов – почему бы не поехать дальше? Купить билет и уехать на другой конец страны, затеряться среди небольших городов, где старик его точно никогда не найдет.

Артем вдруг понял, что зверски голоден. Он не помнил, когда последний раз нормально ел. Его даже потряхивало немного. Артем вернулся в зал вокзала, взял себе целую пиццу и огромную кружку кофе. Такой вкусной пиццы он не ел никогда в жизни.

Телефон завибрировал, подпрыгивая на деревянной столешнице, Артем посмотрел на экран, и его бросило в холодный пот. Он смотрел на мигающую надпись, а в голове крутилось только одно слово – нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет… Больше всего на свете в эту секунду он хотел проигнорировать вызов, но просто не мог этого сделать. Он обо всем догадался еще до того, как поднял трубку.

– Да, кабанчик, слушаю тебя.

– Привет, Тимон, – в голосе сестры слышалось волнение и неуверенность, – тут такое дело… тебя очень хотят услышать…

– Все хорошо, – заверил ее Артем. – Дай ему трубку.

– Здравствуй, Артем, – голос Виктора Михайловича был полон веселья, – это была хорошая попытка, но поиграли и хватит. Возвращайся.

– Слушай сюда, ублюдок, – голос Артема звенел сталью – до этого момента он и не подозревал, что может быть в такой ярости, – не смей даже смотреть в сторону моей сестры! Если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы что-то с ней сделать, – я убью тебя!

– Твоя сестра чудесная девчушка, полная жизни и сил. И она мне тоже понравилась. Так что возвращайся, голубчик. Будет обидно загубить такую красоту.

– Я вернусь. Не трогай ее.

– Жду с нетерпением.

Артем с размаху бросил телефон об пол. Несколько посетительниц испуганно вскрикнули, официант настороженно остановился.

– Извините, – зло бросил Артем.

Он подобрал части телефона, вставил батарею, защелкнул треснувшую крышку, нажал на кнопку питания – телефон отозвался, засветился покрытый паутиной трещин экран. Артем смотрел в центр этой паутины и чувствовал себя мухой – ничтожным насекомым, застрявшим в смертельной ловушке огромного паука. Хищник не торопился, растягивая трапезу, не спеша, смакуя, он пил его кровь, пускал в тело яд, наслаждаясь агонией букашки и забавляясь ее попытками выбраться. Как наивно с его стороны было думать, что ему удастся вырваться… Артем убрал телефон в карман и пошел к кассам вокзала покупать билет обратно.

* * *

Раньше мысль о том, чтобы убить кого-то, казалась Артему просто невозможной, поэтому даже не приходила в голову, но сейчас гнев переполнял все его тело, заглушая даже боль Зова и страх смерти. По мере того как поезд приближался к Петербургу, Артем чувствовал, как нити паутины вновь постепенно проникают под кожу, как колдун обосновывается в его теле, пытается завладеть сознанием. Но гнев был сильнее. С Московского вокзала Артем направился прямиком в Старую Общагу. Сам. По собственной воле. Он думал только о том, что не может позволить колдуну жить в одном мире со своей сестрой. Невзрачное семиэтажное здание в очередной раз само собой появилось перед ним. Артем остановился только перед ненавистной дверью в конце коридора четвертого этажа, вдавил кнопку звонка и не отпускал, пока дверь перед ним не распахнулась.

Артем понимал, что секунда промедления может стоить ему жизни, поэтому, как только в проеме появилось морщинистое лицо колдуна, он впечатал в него свой кулак. Хрустнуло. Виктор Михайлович упал навзничь, из сломанного носа хлынула кровь.

Артем шагнул внутрь квартиры и закрыл за собой дверь. Колдун, как опрокинутый на спину паук, копошился на полу. Артем со всей силы пнул его в бок – старик скорчился, плюясь кровью. Артем схватил колдуна за волосы и потащил за собой в его любимый рабочий кабинет, рывком, как мешок с тряпьем, швырнул в середину комнаты.

– Знаешь, в чем ты оказался прав, подонок? – Артем наклонился и посмотрел старику в глаза: – Я молод и силен. Ты почти сломал меня. Но тебе не стоило приближаться к моей сестре. Физически мне не много нужно, чтобы прихлопнуть тебя.

Артем посмотрел на злосчастного каменного паука – тот, как и обычно, держал двумя лапами ритуальный нож. Артем взял его – нож привычной тяжестью уместился в руке.

Артем перевернул колдуна на спину, поставил ноги с двух сторон от его тела и сел на живот.

Виктор Михайлович забулькал, пытаясь засмеяться, окровавленные губы растянулись в ядовитой усмешке:

– Да у тебя, голубчик, кишка тонка.

Артем посмотрел в его глаза – колдун от души веселился. Это веселье разозлило его еще больше – он так сжал зубы, что боль прострелила челюсть.

– Поспорим? – прошипел Артем.

Он запустил руку в волосы колдуна, фиксируя голову на месте, приставил черное лезвие к шее и начал медленно, методично водить ножом вперед и назад, разрезая плоть.

Сначала в глазах старика светилась непоколебимая уверенность, потом на долю секунды блеснул триумф, но тут же сменился диким, животным ужасом. Он задергался под Артемом, последним усилием пытаясь скинуть его с себя, вытолкнул из груди воздух, силясь что-то сказать, но вместо слов из горла на руки Артема несколькими мощными толчками выплеснулась кровь. Когда лезвие ножа с чуть большим усилием перерезало шейные позвонки и ушло в густой ворс ковра, тело все еще подрагивало, но голова была совершенно безжизненной.

– Получилось, – сказал Артем и громко, от души засмеялся.

* * *

– Тимон, ну пожалуйста, ну возьми меня с собой! – Сестра волчком крутилась вокруг него, слезно упрашивая взять ее в кино.

– В следующий раз, – пообещал Артем.

– Почему не в этот?

– В этот у меня свидание.

– Тогда сходи на свидание со мной!

Артем засмеялся:

– Ладно, обещаю, что завтра проведу с тобой целый день и свожу, куда скажешь.

– Обещаешь? – Ее глаза засветились от предвкушения и восторга.

– Обещаю! Ну все, – Артем поцеловал сестру в лоб, – я пошел, буду поздно.

– Кто бы сомневался, – буркнула она и закрыла за братом дверь.

На самом деле Артем не собирался идти в кино – у него были совсем другие планы. Дорога была настолько привычной и знакомой, что он мог пройти ее с закрытыми глазами. Семиэтажное здание на пустыре – как раз там, где и должно быть. Он зашел в Старую Общагу, поднялся на четвертый этаж, прошел в конец коридора, достал внушительную связку ключей, тихо отпер дверь самым большим из них. В квартире все было как всегда. Артем прошел в рабочий кабинет и щелкнул выключателем.

– С возвращением, Хозяин, – как обычно, поздоровалась с ним голова гианы.

– Здравствуй, моя дорогая. – Он опустился в свое любимое кресло и с наслаждением потянулся. – Знаешь, я уже и забыл, какое это замечательное чувство – быть молодым. Предыдущая шкурка тоже хорошо послужила мне, но это тело выше всяких похвал.

– Я рада, что вам понравилось, Хозяин. – Равнодушный, как всегда безучастный тон.

– Но мне вот все равно интересно, что такого ты в нем увидела, что решила, как будто у него есть шансы противостоять мне?

– Это уже не важно, Хозяин.

– Честно признаться, я ожидал от паренька большего. В следующий раз выбирай лучше, дорогая, а то я совсем заскучаю.

– Непременно, – пообещал голова, внимательно наблюдая, как Артем подтягивает к себе чашки со своими любимыми сухофруктами и ореховой смесью, наугад выуживает из последней несколько орешков и ловким движением закидывает в рот сладкий арахис. – Непременно, – глядя колдуну прямо в глаза, повторила она и впервые с тех пор, как он отрезал ее голову, и уже в последний раз в своей жизни улыбнулась.

– С возвращением, Хозяин, – приветствие всегда было одинаковым, даже интонация ни разу не изменилась за столетия.

– Здравствуй, моя дорогая. – Старый колдун медленно подошел к огромному деревянному столу. – Ну что, выбрала? Который понравился тебе больше остальных? – Он в очередной раз пробежал глазами по фотографиям трех молодых людей, аккуратно разложенных на столешнице.

– Тот, что слева.

– Неожиданно, – искренне удивился колдун. – Второй казался мне более подходящим. А этот на вид обычный повеса.

– Вы спросили, я ответила. Но окончательный выбор, естественно, за вами.

– Ну что ты, дорогая, твое желание – закон для меня. Если хочешь его, значит, будет он. Артем Горский… что ж, тогда приступим.

* * *

– Что же мне с вами делать, голубчик?

Это был заключительный экзамен весеннего семестра, и Артем сдавал его последним. Хотя «сдавал» – неподходящее слово. Вернее было бы сказать «заваливал». Виктор Михайлович – преподаватель макроэкономики – был добродушным, мягким старичком, который всегда готов пожалеть студента. Даже Витек, тезка преподавателя и лучший друг Артема – хоть и смышленый, но неприлично ленивый человек, – каким-то чудом умудрился сдать предмет на четверку. Но на Витьке, видимо, чудеса и закончились – Виктор Михайлович уже добрых пять минут качал головой и поджимал морщинистые губы, пытаясь найти в ответе Артема хотя бы намек на какую-нибудь правильную мысль.

Артем, в свою очередь, сидел с предельно кротким видом, смотря на преподавателя большими, честными, преданными глазами.

– Что же делать… – в очередной раз вздохнул Виктор Михайлович.

– Понять и простить? – с надеждой спросил Артем.

– Понять-то я вас понимаю, и очень хорошо понимаю… но вот простить никак не получается – совесть не позволяет. Только мне с вами возиться тоже совсем не хочется. Неужели нельзя было хотя бы на троечку да выучить материал? Или списать как-нибудь…

– Ну что вы, Виктор Михайлович… – начал было Артем, но преподаватель одарил его таким многозначительным взглядом, что продолжать оправдываться не было никакого смысла. Артем решил подойти к вопросу с другой стороны. – Тогда, может, мы сможем договориться? – как бы между прочим предложил он.

– Что вы имеете в виду? – Виктор Михайлович прищурился, и взгляд его стал неприятно острым.

Артем принял еще более кроткий вид.

– Ну, поставьте мне оценку… авансом, – несмело предложил он, – а я в следующем семестре буду учиться усерднее.

Виктор Михайлович тихо засмеялся. Его смех находился где-то между уханьем филина и бульканьем воды в кастрюле и внешне больше походил на опасную для его тщедушного старого тела икоту.

– Свежо предание… но вы же не думаете, что я в это и вправду поверю?

Артем легкомысленно пожал плечами и широко, обаятельно улыбнулся:

– Попытаться в любом случае стоило.

– Ох, Артем, Артем, – преподаватель снова неодобрительно покачал головой из стороны в сторону, но его неодобрение было скорее наигранное, чем реальное. Артем Горский относился к тому типу людей, на которых совершенно невозможно долго злиться.

– А может, тогда я как-нибудь отработать смогу? – Так просто соглашаться на пересдачу Артем явно не хотел.

Виктор Михайлович долго смотрел на него:

– Ладно, голубчик, давайте сделаем следующим образом. Только в этот раз в виде исключения я прощу вас, но взамен вы окажете мне услугу. Идет?

– А что за услуга?

– Он еще и торгуется!

– Да не торгуюсь – просто интересно, что за услуга.

– Видите ли, в силу возраста мне уже сложно делать некоторые вещи. И тратить лишнюю копейку тоже не хочется. Помогите мне донести коробку с почты до дома, и мы разойдемся миром. Что скажете?

Предложение было даже лучше и проще, чем Артем рассчитывал.

– Я целиком и полностью в вашем распоряжении!

– Чудесно, – Виктор Михайлович щелкнул ручкой и подтянул к себе зачетку.

* * *

Коробка была огромной, неудобной и тяжелой, а почта находилась гораздо дальше от пункта назначения, чем Артем рассчитывал. Или, возможно, так только казалось из-за того, как медленно они шли. Виктор Михайлович ковылял с той старческой неспешностью и вдумчивостью, которая появляется у глубоко пожилых людей, для коих если лишний раз оступишься – и можно уже не подняться с земли. Артем не знал, сколько лет преподавателю, но выглядел он так, как будто отмотал столетие, когда Артем еще пешком под стол ходил. И тем не менее разум Виктор Михайлович до сих пор сохранил кристально-чистый, и более умного и эрудированного человека нужно было еще поискать.

От долгой дороги и тяжелой ноши руки начинали болезненно ныть. Артем всегда был уверен, что хорошо знает город, но этот район не был знаком ему. Семиэтажное здание выросло на их пути совершенно неожиданно.

– Даже не знал, что здесь есть жилой дом.

– Мало кто знает. Хотя существует он уже очень давно.

– Выглядит жутковато.

– Как по мне – весьма атмосферно.

Внешне здание ничем не отличалось от обычной семиэтажки, но, возможно, из-за того, что вокруг был пустырь, от всей картины веяло некоторой зловещностью.

– Я бы, наверное, побоялся тут жить, – честно признался Артем.

– Публика здесь, по большей части, не сливки общества, но жить вполне можно. Особенно если живешь давно и имеешь определенную репутацию, – преподаватель лукаво подмигнул Артему. Артем понимающе улыбнулся в ответ. – Местные жители называют это место просто – Старая Общага.

– Серьезно? – искренне удивился Артем. – Тот самый Дом с чудовищами?

– Значит, знаете о нем? – Вопрос прозвучал больше как утверждение.

– А кто не знает? Это же одна из самых старых и известных городских баек. Хотя я и не думал, что это здание и вправду существует.

– Теперь вы не только видели его своими глазами, но и побываете внутри. Не страшно заходить в логово монстров?

– Я думаю, что смогу за себя постоять, – самоуверенно заявил Артем. – Это скорее монстрам нужно бояться.

– Им бояться совершенно без надобности. Это здание никогда не позволит нанести вред своим обитателям и никого не впускает без ведома хозяина.

– Такого я еще не слышал. Надо запомнить.

– Запомните, голубчик, это знание вам еще пригодится.

Виктор Михайлович отворил дверь, и Артем шагнул внутрь. От внешней обветшалости и зловещности не осталось и следа – холл был отреставрированным, светлым и даже каким-то уютным. Из огромного аквариума из-под полуприкрытого века за ними лениво наблюдал варан. Ящерица выглядела впечатляюще, а стекла аквариума были настолько прозрачными, что казалось, как будто их вовсе нет. Вслед за преподавателем Артем поднялся на четвертый этаж и прошел в конец коридора. Виктор Михайлович достал внушительную связку ключей – огромный железный ключ на удивление тихо провернулся в замке. Преподаватель толкнул дверь, пропуская Артема внутрь.

– Проходите в рабочий кабинет, вон там, сразу направо, можете не разуваться.

Но Артем все равно скинул кроссовки и прошел в указанном направлении.

– Поставьте на стол.

В комнате было неожиданно темно – массивные портьеры на окнах не оставляли ни шанса солнечным лучам пробраться внутрь, – но очертания огромного стола, стоящего у противоположной стены аккурат напротив входа, были видны весьма отчетливо. Артем прошел по мягкому ковру и поставил коробку на столешницу.

Щелкнул выключатель, и комнату залил желтый электрический свет. Прямо на Артема двумя огромными фиолетовыми глазами смотрела… голова девушки. Она стояла в стеклянном кубе на резной деревянной подставке. Смуглая кожа с золотистым отливом, волосы цвета черешни и глаза, точно цветущий куст сирени.

Виктор Михайлович подошел к столу, голова повернулась к нему, ее губы зашевелились.

– С возвращением, Хозяин, – поздоровалась она.

– Здравствуй, моя дорогая.

– Что это? – Артем был настолько поражен, что мог только стоять с открытым ртом и рассматривать говорящую диковинку.

– Это голова гианы. Красавица, правда?

– Кого? – не понял Артем.

– Гианы.

– А-а-а-э-э, – только и смог сказать Артем.

– Да, понимаю, я тоже потерял дар речи, когда впервые увидел ее. Она необыкновенно красива.

Красота в данный момент волновала Артема далеко не в первую очередь, гораздо больше его интересовало, как эта штука может выглядеть настолько правдоподобно, да еще и разговаривать?

– Артем, голубчик, раз уж вы здесь, не поможете мне еще кое с чем?

– Конечно, – на автомате ответил Артем.

– Тогда идемте, у меня тут… дверца на кухне расшаталась.

В итоге Артем не только прикрутил дверцу шкафчика, но и вынес мусор, заменил прокладку в подтекающем кране в ванной, вкрутил лампочки в светильник в коридоре, выхлопал половики, оттер пятно на полу в кухне и сделал еще десяток мелких дел по дому. После полутора часов работы и бесконечных фраз «и последняя маленькая просьба» Артем чувствовал, что в полной мере отработал свою оценку за этот и следующий семестр в придачу.

– Ох, голубчик, спасибо, выручили старика. Давайте я вас хоть чаем напою.

– Да не нужно. Мне несложно было, и мы ведь договаривались, что я помогу.

– Мы на одну услугу договаривались, а я вон вас как загонял. Давайте не упрямьтесь.

Артем и правда утомился и был бы не против немного отдохнуть.

– Хорошо, – быстро сдался он.

– Можете пока в рабочем кабинете подождать, я быстренько все сделаю. Только, Артем…

– Да?

– Главное, ничего не трогайте.

– Хорошо.

Артем прошел в рабочий кабинет и так и замер на пороге. В первый раз все его внимание поглотила голова девушки, а все остальное прошло мимо него. Но посмотреть было на что. Комната больше напоминала не рабочий кабинет, как его называл преподаватель, а антикварную лавку. Огромный стол по центру комнаты, мягкие кресла и чайный столик по левую сторону от него, алые шторы, разлапистая люстра, книжные стеллажи вдоль стен – все буквально дышало стариной. Шерстяной ковер на полу выглядел как произведение искусства. Справа от стола полукругом рассыпалось множество тумбочек и высоких столиков, на которых стояло, лежало, висело множество чудных вещей самого разного рода и характера – начиная от изящных статуэток и заканчивая непонятными мешочками и разноцветными камушками. А в середине этого круга на особом постаменте стоял огромный паук. Артем даже не сразу понял, что это статуэтка, а не живой экземпляр. Размером он не уступал упитанному домашнему коту и выглядел даже слишком неприятно и отталкивающе. Артем подошел ближе.

Не было никакого сомнения, что статуэтка сделана из камня, но детализация просто поражала – казалось, можно сосчитать, сколько волосков на каждой лапе насекомого, на лохматой голове бусинками крови поблескивали восемь красных глаз, открытая пасть пугала не только мощными челюстями, но и острыми осколками зубов. Паук стоял, приподняв половину тела на четырех задних лапах, верхняя пара была устремлена вверх, как будто вскинутые в мольбе руки, а на средней паре лежал удивительно красивый и однозначно очень старый нож. Лезвие – морская гладь в безветрие – такое же ровное, зеркальное и черное, и белая рукоять в виде нескольких человеческих позвонков.

Паук выглядел настолько правдоподобно, что Артем не удержался и аккуратно коснулся лапы насекомого – вопреки абсурдным ожиданиям лапа оказалось холодной и гладкой, каковым и должен быть камень.

Уже смелее Артем провел рукой по спине паука, поковырял ногтем глазки, пощупал лапы, потрогал пальцем острые зубы – клацнула челюсть, верхняя пара лап насекомого молниеносно схватила палец, фиксируя его на месте. От неожиданности Артем даже подпрыгнул. Зубы оказались бритвенно острыми и мгновенно прорезали плоть. Кровь полилась рекой – было даже удивительно, что из пореза на пальце может вытекать столько крови.

– Эй, что за херня?

Артем попытался вытащить палец, но у него ничего не получилось, только углубил порез. Кровь быстро заполняла пасть статуэтки, сочилась сквозь острые зубы, капала на черное лезвие ножа.

Он попробовал разжать челюсть, оторвать лапы от пальца, но паук держал чертовски крепко, и казалось, что Артем скорее сломает себе кость, чем вытащит палец из плена.

Кровь равномерно покрыла черное лезвие ножа, что-то щелкнуло, и челюсти разжались. Артем рывком вытащил палец и отскочил от статуэтки.

– Что случилось, голубчик? – В комнату с подносом в руках зашел Виктор Михайлович.

– Он мне чуть палец не откусил! – негодующе вскрикнул Артем и сунул израненный палец в рот.

– О, а я ведь предупреждал, что не нужно ничего трогать. – Виктор Михайлович поставил поднос на столик: – Подойдите, надо перевязать порез.

Он достал из кармана баночку перекиси водорода и бинт.

Наличие этих предметов прямо под рукой старика вызвало у Артема неприятный холодок между лопаток.

– Не нужно, я пойду, – не вынимая пальца изо рта, ответил Артем.

– А как же чай? – Преподаватель явно растерялся.

– В следующий раз. – Артем быстро обулся, схватил рюкзак и пулей вылетел из квартиры.

* * *

Артем ожидал, что палец посинеет и опухнет, будет болеть и всячески напоминать о себе, но уже к утру ранки затянулись и только слегка чесались. Артем смотрел на свой палец и начинал сомневаться, не привиделось ли ему вчерашнее нападение каменного паука. Не может такой рваный порез практически полностью затянуться за одну ночь.

– Тимон, ну возьми меня с собой! Ну пожа-а-алуйста! – Сестра все утро волчком крутилась вокруг него, упрашивая взять на шашлыки.

– Ты еще слишком маленькая для того безобразия, которое мы там будем делать, – Артем на автомате складывал в рюкзак приготовленные заранее вещи.

– Я уже не маленькая! – надулась сестра.

В ее словах, конечно, была правда. За последние два года она сильно вытянулась, из пухлого ребенка превратившись в тощего подростка. Теперь ее бедра стали потихоньку округляться, подчеркивая талию, и не так давно она начала носить лифчик, скрывая пока еще маленькие грудки. Как и любая тринадцатилетняя девчонка, она была абсолютно уверена, что уже взрослая, возможно даже, что так оно и было. Но Артем воспринимал ее исключительно маленькой, упитанной, пухлощекой девочкой со смешным, немного вздернутым носиком, которая любила сидеть на его коленях и смотреть мультик про Короля Льва.

– Не дуйся, кабанчик, лопнешь. Года через три обязательно возьму. Обещаю.

– Через три года ты сам уже станешь скучным взрослым, устроишься на работу, а по выходным будешь сидеть дома в одиночестве, пить пиво и играть в компьютерные игры. И девушки у тебя не будет!

– Оптимизма тебе явно не занимать! – засмеялся Артем. – Но я же пообещал. Неужели ты не веришь моим обещаниям?

– Верю, – пробурчала сестра. – Но три года – это слишком долго.

– Они пролетят, не успеешь заметить. К тому же, тогда ты уже сама будешь взрослой и тебе первой не будет дела до твоего братика.

– Мне всегда будет до тебя дело! – возмутилась сестричка: даже несмотря на то что Артем был далеко не самым образцовым братом, она обожала его.

Зазвонил телефон. Артем поднял трубку:

– Здорово, Витек.

– Ну как, Тим, ты готов?

– На низком старте. Захожу в магазин – и к вам.

– Отлично. Тогда до встречи.

– Все, я побежал, не скучай, – Артем нежно обнял сестру, поцеловал в макушку, потом подхватил рюкзак и вышел из дома.

В магазине, как назло, большая часть касс не работала, все соседние очереди двигались заметно быстрее, а та, в которую встал Артем, по закону подлости ползла со скоростью улитки. Наконец-то супружеская пара перед ним смогла разобраться со своими покупками и, собрав свое добро в пакеты, удалилась. Артем выставил на ленту пять бутылок коньяка.

– Паспорт, – зло буркнула продавщица.

– Вы серьезно? – искренне удивился Артем. – Думаете, мне нет восемнадцати?

– Показывайте паспорт, иначе не пробью алкоголь.

– Ладно, сейчас, – Артем полез в рюкзак, но во внутреннем кармане, где он обычно лежал, паспорта не оказалось. Он всегда носил документ с собой, в одном и том же месте, и был совершенно уверен, что в последние дни не доставал его. Артем озадаченно проверил еще пару карманов, но документа не было и там: – Слушайте, дома, наверное, оставил…

– Не мои проблемы. Без паспорта не продам.

– Ну и черт с вами, – психанул Артем.

– Грубиян, – бросила ему вслед продавщица.

* * *

Пьянка была в самом разгаре, но даже природа, шашлыки и море алкоголя не скрашивали ситуацию – настроение было весьма странным. Мысли то и дело возвращались к говорящей голове и кровожадному пауку. Артем не мог понять, что конкретно ищет в этих воспоминаниях, но и отделаться от них тоже не мог. Сначала он честно пытался утопить свои мысли в коньяке – который в итоге купил в другом магазине, – но, когда очередная порция алкоголя просто физически перестала помещаться в желудок, сбежал на пустующую террасу второго этажа. Побыть одному Артему удалось недолго.

– Ты сегодня весь день какой-то странный. Расстроился, что алкоголь не продали? – Настена подошла к нему почти вплотную и облокотилась на деревянные перила.

– Видимо, это еще долго будет меня преследовать, – Артем улыбнулся.

– Да, будет, по крайней мере, сегодня.

– Зато всем есть над чем посмеяться и о чем поговорить. А ты почему не веселишься? – Артем и так знал ответ на этот вопрос, но девушка явно ждала, когда он спросит нечто подобное.

– Я бы предпочла веселье другого рода, – она стрельнула в него игривым взглядом и лукаво улыбнулась: – Увидела, что ты грустишь, и подумала, что смогу немного развеселить тебя.

Не сказать что она нравилась Артему, но она так долго бегала за ним, что становилось почти жалко девочку. К тому же Артем все-таки был слишком пьян, чтобы сопротивляться, так что он улыбнулся и притянул девушку к себе за талию.

– И я даже знаю, каким образом ты можешь это сделать…

* * *

Она лежала перед ним, нагая, распятая на каменном полу, идеально вписывающаяся в сложный рисунок хитрой пентаграммы. В свете ритуальных свечей она была больше похожа на бронзовую статую – настолько идеально гладкой и блестящей была ее смуглая кожа. Но статуи не умели дрожать и покрываться потом.

– Прошу, только не это, что угодно, умоляю, Хозяин, лучше убейте, но только не это… – Из волшебных сиреневых глаз крупными хрустальными каплями катились слезы.

Он поставил ноги с двух сторон от ее тела и сел на живот.

– Умоляю!

Он почувствовал, как колкое возбуждение пробежало по всему телу.

– Тссс, тише, моя дорогая, все будет хорошо.

Он взял ее за волосы, запрокинул голову и начал медленно, с удовольствием резать шею черным ритуальным ножом. Лезвие врезалось в плоть с легким, приятным сопротивлением, на лицо и руки брызгала теплая, ароматная кровь. На позвонках нож остановился, но он изменил угол, нажал сильнее, и хрящ, тихо хрустнув, поддался. Еще пара движений – и лезвие скрежетнуло о каменный пол. Он поднял отрезанную голову на уровень со своим лицом – она продолжала плакать и умолять его…

Артем рывком сел на кровати – в висках пульсировала боль, тело покалывало, сжатые в кулаки руки лихорадочно тряслись, он хотел встать, но что-то придавливало его ноги. Он посмотрел вниз и увидел бледное бедро, переходящее в круглую ягодицу, талию, крупные груди, острые плечи… дальше он смотреть не стал – он и так знал, что головы у тела не будет, что он только что сам отрезал ее… Тело шевельнулось. Артем вскрикнул и так резко рванулся прочь, что упал с кровати.

– Тема, ты чего? – сонно спросила Настена.

Артем не мог отдышаться. Он наконец-то понял, где находится, но сон слишком ярко стоял перед глазами.

– Ничего, просто кошмар приснился, – с трудом выговорил он. – Спи.

Настена что-то пробурчала в ответ, но он не разобрал. Артем поднялся, оделся, спустился вниз – комната слегка качалась. Тошнило. Во рту стоял противный привкус алкоголя – он понял, что все еще пьян. На кухне выпил залпом три стакана воды, потом долго стоял, засунув голову под кран. Когда сон окончательно прошел и в голове немного прояснилось, он тихо собрал свои вещи и ушел, ни с кем не попрощавшись.

* * *

– Я думала, ты только завтра вернешься.

Сестра не ожидала увидеть его так рано. Она бегала по квартире в его старой футболке, которая раньше была ей ниже колен, а сейчас с трудом доходила до середины бедра, и аппетитно ела мороженое в стаканчике.

– Так получилось, – туманно ответил Артем. Не говорить же сестре, что он сбежал из-за глупого кошмара прямо из постели девушки. До города, несмотря на ранний час, ему повезло поймать попутку, но он еще долго бродил по центру, пытаясь протрезветь и окончательно выветрить из головы дурацкий сон. Домой Артем заявился только к обеду. – Дай укусить. – Он нагнулся к мороженому.

– Тебе нельзя, – сестра проворно отдернула руку прямо у него из-под носа, – тут орехи. Google мне, конечно, подскажет, как спрятать труп, но мне бы не хотелось смотреть, как ты умираешь в мучительных конвульсиях.

– М-да, доброты тебе тоже не занимать. А я-то наивно думал, что ты любишь своего старшего братика.

– Именно поэтому желаю тебе быстрой и безболезненной смерти. Иди возьми в морозилке шоколадное.

– А есть что еще пожрать?

– Суп.

– Ты будешь?

– Не-а, я уже обедала.

Артем поставил миску супа в микроволновку, щелкнул кнопку на электрическом чайнике и полез в холодильник в поисках хлеба. Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но Артему с вопросами, куда он пропал, уже звонили сегодня, так что он приготовился выслушать очередную пьяную тираду и поднял трубку:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Артем, – голос Виктора Михайловича он был готов услышать в последнюю очередь.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровался Артем. Он хотел спросить, зачем преподаватель вообще звонит ему, но спросил другое: – Откуда у вас мой номер?

– На кафедре справился. Но не об этом речь. Артем, голубчик, вы у меня паспорт оставили. Я вот только сейчас его обнаружил.

Артем уже успел забыть про свой паспорт.

– Черт…

– Что вы сказали?

– Нет, ничего. Как можно его забрать?

– Заходите, забирайте, когда вам удобно.

– Хорошо, тогда я заскочу ближе к вечеру.

– Буду ждать.

Виктор Михайлович отключился. Звякнула микроволновка, щелкнул чайник, а Артем все смотрел на свой телефон – он никак не мог вспомнить, в какой момент и зачем доставал паспорт в квартире преподавателя.

* * *

– Проходите, голубчик, не надо стоять на пороге.

– Да я только на минутку, паспорт забрать, – Артему не очень хотелось надолго задерживаться в гостях у преподавателя.

– Да проходите, проходите, куда спешить-то? В прошлый раз мне так и не удалось вас за помощь отблагодарить.

– Да не нужно, что я там помог-то?

– Ну как что? Много помогли. Очень хорошо помогли, так что давайте не упрямьтесь, уважьте старика.

– Ну ладно, хорошо, – сдался Артем.

– Проходите в кабинет, я сейчас быстренько все сделаю.

Артем опасливо застыл на пороге комнаты и осмотрелся. И паук, и голова стояли на прежних местах. Артем ожидал от себя более бурной реакции на столь неоднозначные вещи, но вживую они оказались не такими пугающими, как в его мыслях. Артем подошел ближе, рассмотрел внимательно. Паук – да, большой, да, противный, но нисколечко не живой и совсем даже не страшный. Артем долго пытался сдвинуть какую-нибудь часть его тела – безрезультатно. Совершенно недвижимая каменная статуэтка. Голова, конечно, поражала своей правдоподобностью, но при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что современная робототехника может сделать и не такое. Любой каприз, как говорится, лишь бы платили. Артему даже стало не по себе от своих глупых необоснованных страхов. Он закончил изучать голову и прошел вдоль стеллажей, рассматривая странную коллекцию преподавателя. Остановился около полок с книгами.

– Помоги.

Артем вздрогнул и обернулся. Голова девушки была повернута в его сторону, глаза широко распахнуты:

– Помоги, прошу, помоги.

Артем был слишком ошарашен, чтобы хотя бы двинуться с места.

– Глупец, – голова прикрыла глаза и слегка покачала подбородком из стороны в сторону. – Очередной глупец. Ты себя-то спасти не сможешь, а меня и подавно.

– Ну вот все и готово, – Виктор Михайлович зашел в комнату, как и в прошлый раз, с подносом, поставил его на чайный столик. – Что-то не так, голубчик?

– Нет, все нормально, – неуверенно ответил Артем.

– Тогда присаживайтесь.

Артем прошел к столу и сел в удобное мягкое кресло.

– Дорогая, ты чем-то побеспокоила нашего гостя?

– Нет, Хозяин, ничего такого.

– Вы простите ее, если что, – обратился Виктор Михайлович к Артему. – Она редко с кем, кроме меня, разговаривает. Вот вам чаек, – он поставил на столик фарфоровую чашечку, – вот к чаю… – выставил рядом большое блюдо с сухофруктами: курага, чернослив, финики, изюм, сушеный инжир, вяленая дыня; глубокую миску с ореховой смесью, несколько мисочек с разным вареньем и медом. – Я терпеть не могу всю эту современную сладкую химию, – пояснил он, – предпочитаю натуральные продукты. Так что вот – угощайтесь.

– Спасибо, – Артем взял кругляшек кураги. – Скажите…

– Да, голубчик?

– …ваша голова… – Артем запнулся, не зная, что именно хочет спросить.

– Что с ней не так?

Не так с ней было абсолютно все. Само ее наличие у добродушного старика было «не так». Но даже самому себе Артем не был готов признаться, что в тот момент, когда она с ним заговорила, он испугался. Снова.

– …все так, мне просто стало интересно, как она вас от других людей отличает. Вас она Хозяином называет, а на меня вот не реагирует.

– Как можно не знать человека, который отрезал твою же голову от твоего же тела?

– В смысле? – не понял Артем.

– В прямом. Очень уж она мне понравилась. Сначала я просто держал ее – не голову, а всю ее, полностью, у себя. Гианы – существа редкие, удивительно красивые, но главное, обладают даром ясновидения. А она к тому же еще и умна. Восхитительная домашняя зверушка. Даже самыми изысканными плотскими утехами со временем пресыщаешься, а вот умный собеседник – явление редкое. А я питаю слабость к сильным соперникам. Из раза в раз обыгрывать провидицу – особое удовольствие. Вот я и решил ее увековечить. Привязал ее жизнь к своей, а от тела избавился, чтобы ненароком не сбежала. Оставил только самое нужное – голову.

Артем слушал, что говорит Виктор Михайлович, и заново видел кошмарный сон, приснившийся ему ночью. Видел так четко, как будто все это происходило в этой самой комнате. Он тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение, и как можно более иронично сказал:

– У вас так хорошо получаются эти сказочные истории. Вам бы книжки писать.

Старик улыбнулся:

– Не верите мне, голубчик? Ничего, по первости никто не верит. Берите орешки.

– Не люблю орехи.

– Зря, они очень полезны.

– Это было бы последнее, что я съел в своей жизни.

– Как знаете, на вкус и цвет, как говорится…

Артем приподнял фарфоровую чашечку и отметил, что руки предательски трясутся. Он поставил чашку обратно на блюдце.

– А еще у нее прекрасная улыбка, – продолжал Виктор Михайлович. – По крайней мере была когда-то. Правда, последний раз она улыбалась так давно, что я уже и забыл, как она выглядит. Помню, что прекрасна, а вот саму улыбку… Пообещала, правда, что улыбнется, когда будет наблюдать за моей мучительной смертью. Иногда подумываю – может, умереть ради этого? – Виктор Михайлович засмеялся.

Артему, в отличие от него, смешно не было. Он решил сменить тему:

– Я, кстати, так и не спросил, где вы нашли мой паспорт. А то я никак не могу вспомнить, чтобы доставал его.

– А вы и не доставали, голубчик, это я достал.

– Зачем? – Артем опешил от такого заявления.

– Как зачем? Естественно, чтобы у вас был повод еще раз зайти ко мне.

– Вы так хотели напоить меня чаем?

– О нет, чай это так, просто приятное дополнение. Вы мне нужны были, естественно, для другого.

– И для чего же?

– Для того, чтобы забрать вашу жизнь. – Виктор Михайлович улыбнулся, если, конечно, улыбкой можно назвать оскал хищника.

Сбоку раздалось шуршание. Артем обернулся на звук. Каменный паук ловко спрыгнул на ковер и пополз в его сторону. Артем подскочил, опрокинув чашку, – она сделала сальто в воздухе и со звоном разлетелась на мелкие осколки.

* * *

– Артем, Артем, – кто-то легонько тряс его за плечо и звал по имени.

Артем с трудом открыл глаза – веки, казалось, срослись друг с другом, тело тяжелое, точно чугунное, в голове пусто, как в его конспектах по предмету Виктора Михайловича. Преподаватель как раз склонился над ним, положив слабую руку на плечо и пытаясь разбудить:

– Артем, голубчик, вы задремали. Отлучился по нужде, прихожу, а вы спите.

Артем осмотрелся – сидел он в том же кресле, на столике стояла полупустая чашка с чаем – целая, каменный паук на своем месте в прежней позе.

– Как-то вы неважно выглядите, – подметил преподаватель.

– Все нормально, – не столько его, сколько себя заверил Артем. – Прошлой ночью почти не спал, вот, видимо, и отключился.

– Ничего, бывает.

– Я пойду, ладно? – Он неуверенно поднялся на ноги.

– Конечно, голубчик, идите. Поспите как следует.

Артем вышел на улицу и остановился. Он никак не мог понять, что, черт возьми, с ним только что случилось. Неужели правда задремал? Но когда именно? Что конкретно было сном? Движущийся паук? Или весь разговор про голову гианы? Или, может, само обращение головы к нему тоже было сном?

Он думал об этом всю дорогу до дома, всю ночь, весь следующий день и еще половину ночи, но так и не смог ответить на эти вопросы.

* * *

Артем сидел дома у Витька и смотрел очередной футбольный матч, когда зазвонил его телефон. Номер он с прошлого раза не записал, но, лишь взглянув на экран, узнал его сразу. Телефон разрывался, но Артем не мог заставить себя поднять трубку.

– Если не будешь отвечать, то хоть отключи звук, – не выдержал Витек. – Бесит!

Как по команде, телефон умолк, но спустя минуту пиликнул снова, оповещая о пришедшем сообщении. Артем нехотя прочитал текст:

«Артем, голубчик, простите, что беспокою, но вы ведь так и не забрали у меня свой паспорт».

– Ну что за на хер? – За все это время Артем ни разу не вспомнил о том, зачем на самом деле приходил в тот вечер к Виктору Михайловичу.

– Что там? – спросил Витек.

– Да-а-а, ничего, забей.

– Чувак, скажи мне честно, ты что, на наркоту подсел?

– С чего ты взял?

– Вид у тебя последнее время препаршивый. И ведешь себя странно.

– Нет, не подсел.

– Новая телка? – высказал другое предположение друг.

– Лучше бы телка…

– А что тогда с тобой происходит?

– Я бы и сам хотел знать.

– Опять дома проблемы?

– Не больше, чем обычно.

Витек долго рассматривал его, пытаясь найти ответы на свои вопросы.

– Тим, дружище, у тебя точно ничего не случилось?

– Мне кажется, я схожу с ума, – честно признался Артем.

– А, это нормально. У меня такое раз в неделю стабильно бывает.

– Я вообще-то серьезно.

– Я тоже серьезно. Как посмотрю вокруг, так думаю, либо я, либо мир – кто-то из нас двоих точно поехавший.

– Так и знал, что с тобой бесполезно на такие темы разговаривать, – Артем разочарованно покачал головой.

– Ты прав, – легко согласился Витек, – меньше слов, больше дела. Сейчас еще пива принесу.

Вернулся он через минуту:

– Вот, держи, – Витек протянул другу жестяную банку и упаковку закуски.

Артем хлебнул пива, не глядя открыл пачку и уже почти положил содержимое в рот, когда Витек перехватил его руку:

– Ты что, рехнулся? – В его голосе слышалась неподдельная тревога.

Артем озадаченно посмотрел на пачку – он чуть не съел соленый арахис.

– Убить меня хочешь? – с улыбкой спросил он. – Выбери тогда более быстрый и безболезненный способ.

– Я же не думал, что ты его и вправду есть соберешься. Пошутить хотел. – Витек отобрал у него арахис и сунул пачку чипсов: – Вот, держи свою картошечку. И не пугай меня так больше.

– Кто еще кого напугал!

Затрещал телефон. На этот раз звонили Витьку. Он поднял трубку, перекинулся парой фраз, отключился и обратился к Артему:

– Серега с друзьями в центр едет. Зовет присоединиться. Идем, тебе не помешает развеяться.

– Идем, – покорно согласился Артем

Был уже одиннадцатый час вечера, когда в комнату фотографа снова постучали – робко и тихо, будто спрашивая: «Есть кто дома? Если нет, то я, пожалуй, пойду».

Скрикс медленно перевел взгляд со стены на дверь, вытер о себя вспотевшие ладони и пошел открывать.

На пороге стояла Лиза Комарова. Девушка нерешительно переминалась с ноги на ногу. Те же сандалии, джинсы, та же льняная туника и плетеные браслеты на тонких запястьях, вот только на голове появилась безразмерная кепка, одетая задом наперед, и выражение лица тоже изменилось – стало настороженным, как у маленького лесного зверька, почуявшего запах лисьей норы.

– Извините, что так поздно. Это вы Николай?

– Я. Заходите.

Скрикс посторонился, но входить гостья не спешила, продолжая мяться у входа.

– Мне звонил какой-то человек…

– Да, Валерий Николаевич, мой знакомый.

– Он сказал, что вы нашли пакет с документами. Это, видимо, тот самый пакет, который я потеряла на Галерной улице.

– Вы не узнаете меня, Елизавета? – спросил Скрикс, пристально глядя ей в глаза. – Это ведь я фотографировал вас, когда вы бросили пакет и бежали от убийцы.

– Убийцы? Какого еще убийцы? – Лиза напряглась и сразу как-то вся сжалась, в глазах ее читалось недоверие. – Какой-то дегенерат просто хотел меня напугать, сунул в лицо вонючую куриную лапу… Что ж, у него это отлично получилось. Орала я громко, бежала быстро.

– Хорошо, пусть будет куриная лапа, – кивнул фотограф. – Может, вы все-таки войдете?

– А может, вы просто отдадите мне мой пакет? – попросила Лиза. – Времени много, а мне домой. Если начальник узнает, что я его потеряла, то мне конец. Одним увольнением не отделаюсь. Отдайте мне пакет, Николай, пожалуйста.

– Держите, – Скрикс взял с кровати бандероль и протянул девушке.

– Спасибо, – Лиза сразу же прижала пакет к груди, словно боясь снова его потерять. – Я пойду. Извините, но мне нечем вас отблагодарить.

– Вы можете войти, – сказал Скрикс.

– Я пойду. До свидания.

Развернувшись, она заспешила по коридору. Фотограф закрыл дверь и в течение часа снова смотрел на стену.

Потом он бросил взгляд на часы, решил, что времени прошло достаточно, и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Скрикс прошел один пустой коридор, затем второй и третий… Девушку он нашел в туалете. Лиза Комарова забралась с ногами на подоконник: она сидела, обхватив колени руками, и плакала. Вся ломкая, тоненькая фигурка ее при этом дрожала как осиновый лист. Окно было забрано решеткой. Там, в фиолетовом сумраке, словно гигантские синие киты, медленно проплывали облака.

Услышав стук шагов по кафельной плитке, Лиза повернула голову.

– Я не могу найти выход, – сказала она, проведя кулаком по мокрой щеке, и большие глаза ее смотрели по-детски жалобно. – Я заблудилась. Лифт не вызывается, телефон не ловит… Что это за место?

– Пойдем, Лиза, – тихо произнес фотограф. – Не надо меня бояться. Здесь ты в безопасности. Это всего лишь общежитие, и здесь живут… люди.

Скрикс не сказал, что, сколько ни броди по коридорам, никого из так называемых «людей» не встретишь. Стучать в запертые двери номеров, дергать дверные ручки и даже кричать, пусть даже и на разрыв голосовых связок, – бессмысленно и бесполезно. Нет здесь никаких других жильцов, нет здесь никаких других комнат; вернее, они есть, но сейчас они так же далеко, как Венера, Марс или Плутон. Весь этот мрачный, унылый, с облезлыми стенами лабиринт, с коридорами, лестницами, бутафорскими дверями и аварийным санузлом, на плане общежития выглядит как стандартная комната под таким-то номером и расположенная на таком-то этаже, и то, что внутри она больше, чем снаружи, – так этим в Старой Общаге никого не удивишь. Все здесь умело приспосабливалось под вкусы и потребности постояльцев, а Скрикс любил темноту, обожал сырость, как будто в прошлой жизни он был мокрицей и шевелил усищами среди сочащихся влагой труб и ржавых вентилей.

Убаюкивающе-мирно журчала вода в протекающих унитазах. Рыжие разводы на потолке казались полотном художника-абстракциониста или причудливой картой края озер и рек, закольцованного горными хребтами.

– Кто вы? – спросила девушка.

– Я тот, кто хочет тебя спасти. Я твой друг.

– Я не понимаю вас. Выпустите меня! – взмолилась она, а затем произнесла одними губами: – По-жа-луй-ста…

– Нельзя, – покачал головой фотограф. – Я выведу тебя отсюда, Лиза, но завтра.

Девушка едва заметно вздрогнула. Скрикс помолчал, покусал задумчиво губы, потом добавил:

– Быть может, ты голодная? Я попрошу, чтобы принесли ужин.

Лиза медленно, одну за другой, спустила ноги вниз и подняла с пола многострадальный курьерский пакет.

– Я так устала, что мне уже все равно… – пробормотала она.

– Я постелю тебе матрас, – сказал Скрикс. – Но для начала ты выслушаешь от меня много странных вещей. И выслушаешь очень внимательно.

Елизавета Комарова равнодушно пожала плечами и отправилась за своим проводником. Несколько раз она останавливалась, бегло, с отчаянием в глазах оглядывалась по сторонам, потом нервно сглатывала и, ускорив шаг, догоняла ушедшего вперед фотографа.

VII

Блуждания по коридорам Старой Общаги в какой-то степени подготовили девушку ко всему, даже самому невероятному, размазав границу между реальностью и фантасмагорией, подобно напитанной влагой губке, если провести ею по тонко написанной акварели. Для начала Скрикс показал Лизе фотографии на стене. Пока девушка приходила в себя, фотограф сидел рядом с ней на кровати и монотонным голосом рассказывал о своей работе, картах, Потайном клубе, чудовище Хорсе и мессире Гольденбрунере, который не успокоится до тех пор, пока не прикончит Лизу, чтобы заполучить в свою коллекцию фотографию ее последнего вздоха. Не поверить ему было уже невозможно – фотографии Скрикса были более чем убедительны: ни один обычный фотограф такое никогда в жизни не снимет.

Лиза встала с кровати и еще раз посмотрела на стену. Мертвецы на снимках: спокойные и кривляющиеся, с глазами выпученными и полузакрытыми, мужчины и женщины, старики и дети – словно приглашали ее к себе, зазывая в свой жуткий потусторонний клуб.

– Николай…

– Да, Лиза.

– Почему вы меня спасли… там, на Галерной? Почему теперь заманили сюда? Только не говорите, что из жалости. Я не поверю.

– Даже рыбак может иногда отпустить пойманную рыбу, – Скрикс говорил медленно, с расстановкой, словно пробуя каждое произнесенное слово на вес. – Думай не о том, хочу я тебя спасти или нет, и не о том, испытываю ли я жалость. Ты лучше вообще ни о чем не думай, Лиза, просто знай – я тебя спасаю, и совершенно не важно зачем.

Мотнув головой, словно вытряхивая из нее назойливые образы или мысли, Лиза отвернулась от стены и обратила взгляд на Скрикса:

– И все-таки вы подлец, Николай.

– Я фотограф, – безэмоционально ответствовал Скрикс.

– Нет, – Лиза сдула в сторону выбившуюся из прически прядь волос. – Вы подлец. В первую очередь подлец, а уж потом фотограф.

В дверь постучали. Старушка в белом чепчике прикатила на тележке ужин. Молча удалилась.

– Скажите, Николай… – произнесла Лиза, критически осматривая лежащую на тарелке говядину, – что это за странное свечение в верхнем правом углу на каждой из фотографий? Брак, засветка?

– Нет, – Скрикс отложил в сторону надкушенный кекс. – Это называется асфоделус. Я говорил тебе, что карты одного вида имеют разную категорию?

– Да.

– В обычных игральных картах такого нет. Например, король пик равен королю червей, а дама бубен равна даме крестей. В нашей игре, Лиза, все по-другому. Победит тот король или та дама, у кого выше уровень асфоделуса. Асфоделус определяет количество баллов или же, если говорить проще, силу данный карты. По количеству баллов карты для удобства разделены на десять категорий, и максимальный балл, который может получить карта, – шестьсот шестьдесят шесть.

– Красивая цифра… – заметила Лиза. – Какое-то сборище сатанистов этот ваш Потайный клуб. Но я не совсем поняла, что такое асфоделус? Можете объяснить на пальцах?

– Ну… – Скрикс задумался, как простыми словами выразить то, что и ему самому не было до конца понятно. – Это что-то вроде эмоционального выброса энергии. Любое событие в жизни человека сопровождается таким выбросом. Чем ярче событие, тем сильнее выброс, тем больше очков асфоделуса.

– Ясно, – Лиза безнадежно вздохнула над истерзанной ножом и вилкой говядиной, поняв, что еда в горло совершенно не лезет да и само это место мало способствует появлению аппетита. – Если человек мирно окочурится во сне, у него маленький асфоделус, если же его перед смертью долго и затейливо мучает десяток дипломированных садистов – большой… А какой асфоделус должен был быть у меня, Николай?

– Об этом спроси у Хорса, – сухость ответа отбивала всякое желание уточнять. – Не мучь себя едой. Не хочешь – не ешь. Пойдем, лучше покажу тебе агрегат.

И фотограф провел гостью за занавеску, где громоздилась затейливая машина, похожая на сильно уменьшенную копию раритетного паровоза. Спящие стрелки манометров, рычаги и тумблеры, обшитый латунными листами цилиндрический корпус, заклепки – все это, казалось, куда больше связано с профессией машиниста, нежели фотографа.

Скриксу было важно, чтобы девушка доверяла ему – полностью и безоговорочно, в противном случае ничего не получится. Ради этого он готов был показать ей все что угодно, достать с полки любую вещицу, на которую только укажет ее любопытный взгляд, и говорить, говорить, говорить… Ведь чем больше говоришь, тем легче недоговаривать.

Агрегат девушку не заинтересовал, в отличие от уходящих в потолок стеллажей, которые были доверху забиты диковинными предметами. Здесь было много всего такого, что хотелось потрогать и посмотреть. Многие из вещей казались безумно древними, но Лизе почему-то в первую очередь бросился на глаза изящный, оправленный серебром пузырек из синего стекла – наверное, потому что совсем недавно с пузырька заботливо стерли пыль и поставили на видное место.

– Забавная вещица, – сказала Лиза, взяв пузырек с полки и любуясь, как красиво и таинственно преломляются в нем лучи красной лампы. – А что бултыхается внутри? Дайте угадаю! Какой-нибудь средневековый яд? Верно?

– Нет, – ответил Скрикс. – Это асфоделус.

– Асфоделус?

– Да, причем в чистом виде. Раньше, много веков назад, не было технологии, способной перенести его на фотопластину, – начал объяснять Скрикс. – Поэтому эссенции человеческих эмоций помещали в такие вот емкости. Как бы нелепо это ни звучало, но в те далекие времена игроки не перекидывались в карты, а… мерились склянками асфоделусов.

– Значит, Потайный клуб существовал уже тогда? – задумчиво прикусила губу Лиза.

– Нет, – ответил фотограф. – Но какие-то его аналоги, разумеется, были.

– И чей асфоделус запечатан в этом пузырьке?

– Яна Гуса. Его сожгли на костре в пятнадцатом веке, обвинив в ереси. Хорошая смерть. Асфоделус первой категории, большая редкость…

Фотограф взял у Лизы пузырек и осторожно поставил его обратно на полку.

– Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести… – пробормотала девушка. – Бедный Ян Гус.

Перед сном, разворачивая на полу матрас, Лиза внезапно разговорилась. Ни с того ни с сего ей вдруг захотелось рассказать всю свою жизнь, провести хоть кого-то по заросшим чертополохом тропинкам собственной памяти. Забредать туда – все равно что идти по стеклам, но вдвоем не так страшно и не так больно. Скрикс как нельзя лучше подходил для такой прогулки. Он был слишком никакой, чтобы можно было его стыдиться, а потом упрекать себя за излишнюю откровенность.

Она ошибалась. Скрикс лежал на кровати, отвернувшись к стене, и слушал. Чем дольше он слушал, тем сильнее его знобило. Какой же все-таки шельмец этот мессир Гольденбрунер, ловкач из ловкачей! Лиза еще не кончила рассказывать, а стиснувший зубы фотограф весь уже дрожал от нетерпения, ничем его, правда, не выдавая. Скрикс не помнил, чтобы хоть раз в жизни его обуревали эмоции такой силы. Если бы в темном углу комнаты притаился сейчас фотограф, чья специализация карты экстаза, то асфоделус Скрикса был бы в районе четырехсот баллов, а это чертовски много!

Кто бы мог подумать, что эта скромная улыбчивая девушка успела так много повидать на своем коротком веку? В десять лет она похоронила мать, в тринадцать – отца, в девятнадцать – разбившуюся на мотоцикле сестру. Сама Елизавета тоже однажды побывала на границе жизни и смерти – какие-то подонки подловили ее, шестнадцатилетнюю девчонку, на озере, избили железными прутьями и бросили умирать. Нашли Лизу только через день – окровавленную, с переломанными костями, обезвоженную, но живую… Ничего, восстановилась, остались только шрамы… Любовь у нее тоже была, большая, сильная, закончившаяся преждевременными родами и полугодовым курсом реабилитации в психиатрической клинике. Ребенка, разумеется, у нее отобрали. И только в прошлом году девушке удалось наконец хоть за что-то зацепиться, поступив на первый курс Института искусств. Казалось, жизнь худо-бедно налаживается. Самое светлое воспоминание, которым Елизавета поделилась со Скриксом, многим показалось бы странным, но фотограф с удовлетворением поставил у себя в уме еще одну, последнюю галочку: Эрмитаж, Франсиско Гойя, «Портрет Антонии Сарате»…

«Итак, – мысленно резюмировал Скрикс, – девятнадцать карт… Жизнь ее настолько богата эмоциональными потрясениями, что составляется колода из девятнадцати карт! От «Рождения» до «Катарсиса»!.. И почти каждая тянет на первую категорию… Если Гольденбрунеру удалось каким-то образом их собрать, то… Господи, да этот мессир просто гений! Получив карту смерти, он пустит по ветру каждого, с кем схлестнет его судьба за игорным столом…»

Лиза уже давно спала, а фотограф все думал, и опасные, кощунственные мысли мельтешили в его голове толпою крикливых еретиков.

VIII

Утром через день на кровати фотографа снова сидел Хорс, и вид у него был болезненно-нездоровый. Бедняга явно нервничал.

– Готово? – спросил Хорс.

– Готово, – подтвердил Скрикс и протянул гостю теплый конверт, в котором лежала фотография, не успевшая еще остыть после извлечения из раскаленного до двух тысяч градусов агрегата.

– Вы меня извините, но я должен проверить… – с этими словами Хорс аккуратно надорвал конверт и, вытащив дрожащими пальцами снимок, принялся его внимательно разглядывать через особое стеклышко, которое, видимо, было дано ему Гольденбрунером.

– Да, конечно, – в ожидании вердикта Скрикс отошел к занавеске и скучающе замер со скрещенными на груди руками.

– Ого! – поднял голову Хорс, и глаза его сияли. – Я, конечно, не самый сильный специалист, господин Скрикс, но, черт возьми, это же первая категория! Первая!

– Шестьсот десять баллов, – уточнил фотограф. – Я проверял по таблице. Видите, Хорс, я вас ничуть не обманывал. Девчонке в самом деле оставалось жить меньше суток. А смерть-то какая! Просто подарок! Выпала ночью из окна, и никто этого даже не заметил, а когда заметили, оставалось лишь отскрести тело от асфальта и увезти в морг.

– Должно быть, она долго мучилась, – заметил Хорс, любуясь снимком с таким умилением, будто это была фотография его самого в грудничковом возрасте, когда он еще и представить не мог, каким станет чудовищем.

– Да уж, да уж… – согласился Скрикс.

– Вот ваши деньги, господин фотограф, можете не пересчитывать.

– Премного благодарю.

– Будете сегодня на игре?

– Всенепременно.

– Значит, там и увидимся.

Всего минуту назад Скрикс и думать не думал, что Хорс умеет так широко улыбаться.

IX

Потайный клуб открывал свои двери по пятницам, но только в последнюю пятницу месяца во всех его помещениях, начиная от парадной лестницы и заканчивая курительными комнатами, царила особая атмосфера праздника и вместе с тем было нечто, от чего одни гости таинственно переглядывались и перешептывались, другие, напротив, полностью уходили в себя, третьи травили байки и сами же над ними хихикали, а четвертые так вообще прятались неизвестно где, чтобы появиться в самый последний момент – аккурат к ударам большого гонга и поднятию занавеса.

Да, это был день игры. Скрикс вместе со своим сопровождающим явился в Клуб заранее и сразу же попросил лакея принести им плащи и маски.

– Извините, господин Скрикс, но плащи с масками выдаются только игрокам и их секундантам… – лакей вежливо поклонился.

– Я игрок, а это мой секундант.

– В таком случае пройдемте за мной.

Лакей отвел их в особую комнату, куда через пять минут прибежал толстенький губастый человечек в изумрудном костюме, представившийся распорядителем игры.

– Вы ведь фотограф, господин Скрикс.

– Совершенно верно.

– И вы собираетесь играть?

– Собираюсь.

– Тогда позвольте напомнить вам правила…

– Простите, господин Рисницкий, но правила мне хорошо известны.

– Просто фотографы так редко участвуют в игре, что я подумал…

– Ничего-ничего, – Скрикс взял лежащую на диване маску и примерил ее перед зеркалом.

– То есть вы знаете, что вам как фотографу запрещено иметь в колоде карты, сделанные вами самолично?

– Известно.

– Минимальная ставка сегодня равняется пятистам калигулам. Не сочтите за дерзость, господин Скрикс, но правила требуют, чтобы я удостоверился в наличии у вас такой суммы.

Секундант фотографа, уже успевший натянуть на себя как плащ, так и маску, раскрыл перед администратором кожаный саквояж, содержимое которого было настолько финансово убедительным, что толстый человечек сразу же поднял руки в жесте, означающем: «Извините, господа, вопросы исчерпаны! Удачной игры!»

На внутренних разворотах плаща находились карманы, около сорока, куда игроки помещали карты, сортируя их по своему усмотрению. У Скрикса была золотая маска, у его секунданта – серебряная. Плащи были черными, одинаковыми, разве что у секундантского отсутствовали внутренние карманы.

– Подождем начала игры здесь, – сказал Скрикс. – Игрокам после переодевания запрещено расхаживать среди гостей.

– А когда все начнется?

– Через полтора часа прозвучит гонг, и мы сойдем вниз.

– Что мне все-таки нужно будет делать?

– Ничего, просто стоять за моей спиной.

Оставшееся до игры время они сидели молча и смотрели, как танцует в камине огонь. Из-за опущенных барочных портьер доносился шум улицы, а за высокими дверьми вовсю веселились гости и хлопали бутылки шампанского.

Но вот наконец прозвучали первые удары гонга. Под аккорды до минорной пассакалии Баха в банкетном зале медленно поднялся занавес, открывающий темный проход с уходящими вниз ступенями. Все сразу же смолкли и один за другим, тоненькой струйкой потекли в эту щель. Особенно тяжело приходилось дамам – пышные с кринолином платья и туфли на каблуках мало подходили для прогулок по узким и темным лестницам, но, к счастью, у любой дамы на этом празднике поблизости обнаруживался кавалер, готовый прийти на помощь: взять под руку, ну или, на худой конец, – помочь подняться.

Спустившись, гости размещались между колонн просторного подземного зала круглой формы со стенами из ракушечника и внушительных размеров бронзовой люстрой под кессонированным потолком. Центральную часть занимал большой игровой стол. Он был овальной формы и, согласно правилам, расчерчен на сектора. Двадцать игроков в плащах и масках стояли вокруг стола на равных расстояниях друг от друга, каждому из них соответствовал свой сектор. За их спинами находились секунданты, держащие в руках ларцы с игровыми фишками. Одна фишка равнялась пятистам калигулам.

Интересно было рассматривать замерших за колоннами гостей. Лица большинства из них были либо удивительно, до какого-то жуткого неправдоподобного совершенства красивы, либо напротив – омерзительно уродливы. Казалось, что середины просто не существует. Казалось, надев фраки и платья, сюда одновременно спустились как боги Олимпа, так и приспешники самого Гадеса. Пахло дорогим парфюмом, дамы – о, эти чарующие волшебные цветы! – шуршали платьями, кто-то чихал, цокот шагов по мраморному полу поглощался пористой фактурой стен, звук становился глухим, и казалось, что все это происходит в полусне; гости чаще предпочитали общаться жестами и мимикой, чем словами, натужно скрипели кресла в ложах для особо важных персон, хотя большинство мест в игровом зале все-таки были стоячими.

И вот появился Крупье – человек огромного роста, облаченный в красную мантию; на нем была маска и, по-видимому, очень тяжелая, поскольку представляла собой целиковую бычью голову, к тому же еще покрытую сусальным золотом (а может, она и была отлита из золота? Кто знает!), и только рога этой твари были черными.

Крупье поднялся на подиум и, опустившись в массивное кресло, объявил о начале игры. Быстро провели жеребьевку, дающую право первого вызова. Маски на игроках были для того, чтобы никто из них не знал, против кого играет. Раунды проходили достаточно живо и по-деловому. Игрок, являющийся хозяином раунда, делал вызов, выкладывая на стол некоторое количество фишек. Вызов доставался тому, кто предложит ставку наибольшего размера. После этого противники рубашками вверх раскладывали на столе карты, а потом открывали их одну за другой. У каждого была своя тактика – кто-то уповал на силу своих карт, кто-то выстраивал комбинации, а кто-то просто надеялся на Бога или на черта, но ни тот ни другой обычно не помогал. Победитель не только забирал себе выигрыш, но и колоду противника. Проигравший снимал маску и уходил в зал.

Несмотря на то что все игроки были в масках, Скрикс сразу же узнал мессира Гольденбрунера. К счастью, других фотографов смерти в зале не было, и никто, кроме Скрикса, не видел, как над одним из игроков внезапно возникло и прямо на глазах стало разбухать большое черное пятно.

Когда выпал его черед быть хозяином раунда, человек этот выложил на стол сразу двадцать игровых фишек. И только пятеро посмели ему ответить, выложив двадцать пять. Недолго думая, Скрикс предложил свою ставку – тридцать. Хозяин раунда внезапно захотел утроить сумму. Фотограф благоразумно отказался, и, поскольку желающих перебить ставку не было, человек со знаком смерти над головой вынужден был играть против Скрикса.

Открывать карты можно было в любом порядке. С каждой стороны в поединке участвовало сорок карт. Двадцать из карт его противника, как предполагал Скрикс, должны были составлять комбинацию кадров из жизни Елизаветы Комаровой.

Раунд получался достаточно упорным (колода фотографа оказалась на удивление сильной, и даже пара карт работы Виртюка пришлась к месту), но чем дальше – тем больше Лизиных фотографий ложилось рубашками вниз, обнажая комбинацию, против которой уже ничего нельзя было поделать. Вот окаменевшая Лиза получает известие о смерти сестры, вот она сливается в любовном экстазе с тем, кто уже через месяц бросит ее и назовет сопливой дохлячкой, вот капля ее крови повисла и замерла на самом кончике травинки – там, у лесного озера, а вот и Эрмитаж… Франсиско Гойя… портрет Антонии Сарате… Что бы она ни делала в этой жизни, рядом всегда оказывался фотограф.

И вот наконец открылась та самая карта – смерть на асфальте, шестьсот десять баллов, первая категория. По залу словно пронесся ветер, публика – вернее, та ее часть, которая знала толк в игре, – была покорена красотой комбинации. Если бы не запрет, наверняка послышались бы аплодисменты и крики «браво».

«Сейчас или никогда, сейчас или никогда…» Скрикс провел рукой по игровому столу – фишки рассыпались, карты смешались. Обычно это означало, что игрок признает поражение. Фотограф снял с себя маску и передал ее своему секунданту. Краем глаза он заметил, что противник его, мессир Гольденбрунер, испуганно вздрогнул, видимо ожидая увидеть под маской кого угодно, но только не Скрикса.

– Раунд завершен, – громовым голосом протрубил Крупье. – Проигравший, выйдите из-за стола.

Но тут Скрикс поднял руку и произнес:

– Я подаю протест. Я обвиняю своего противника в жульничестве. Карта смерти является подделкой, и я могу это доказать!

По залу снова пронесся ветер, на этот раз холодный.

– Подайте мне эту карту, – невозмутимо произнес Крупье.

Секундант мессира Гольденбрунера (по-видимому, это был Хорс, кто же еще?) взял со стола фотографию и, поднявшись на подиум, передал ее в руки человека с бычьей головой.

Тот взглянул на нее, медленно обвел взглядом молчащий зал и объявил:

– Карта подлинная!

– Нет! – закричал фотограф, хотя, по сравнению с голосом Крупье, крик его казался еле слышным повизгиванием. – Карта фальшивая! Смотрите!

Под дружный вздох всего зала Скрикс сорвал маску со своего секунданта, и все увидели, что это девушка.

– Вот она, живая Елизавета Комарова! – надрывался Скрикс, чувствуя, что еще чуть-чуть – и его голосовые связки лопнут, словно струны скрипки, по которым вместо смычка внезапно провели железной кочергой. – Она жива! Она не умирала! У нее не может быть карты смерти! Этот игрок обманщик!

Дальнейшее произошло очень быстро. Люстра под потолком моргнула и погасла, зато зажглась другая, кроваво-красного свечения, находящаяся за спиной Крупье.

– Согласно Кодексу, тот, кто умышленно нарушил правила игры, никогда не выйдет из этих стен, – возгласил Крупье, поднимаясь с кресла, и его гигантская рогатая тень упала на игровой стол.

Мессир Гольденбрунер скинул маску и, рвя на себе волосы, начал что-то кричать и доказывать. Но тщетно! Крупье махнул рукой, и в то же мгновение с потолка ударила молния. Все, что осталось от мессира, – так это горстка черного пепла…

– На сегодня игра закончена! – Крупье трижды ударил в гонг и покинул зал.

Следом начали расходиться и все остальные. Некоторые из игроков снимали маски с досадой и раздражением, поскольку вступить в игру им так и не удалось. Кое-кто из гостей, лично знавших Скрикса, подходил к фотографу и поздравлял его с такой неожиданной счастливой концовкой. Карты и фишки покойного были переданы ему как победителю.

X

Изготовить такую фальшивку, чтобы провести сначала Хорса, потом Гольденбрунера, а под конец и

самого Крупье, – искусство особое. Если подумать, то не так уж сложно сварганить постановочный кадр чьей-либо мучительной смерти, но вот подделка асфоделуса… – нет, это решительно невозможно! И тем не менее Скрикс придумал, как изготовить фальшивку, которую не раскусит ни один эксперт и которую даже такие, как Крупье, обладающие сверхъестественным чутьем на ложь, как бы ни приглядывались и ни принюхивались, примут за подлинник.

Фотография со смертью Лизы Комаровой была, конечно же, постановочной. Девушка красиво растянулась на асфальте в луже томатного сока, выпучила глаза, сдвинула набок челюсть, и Скрикс все это красиво сфотографировал. Однако секрет феноменальной по качеству фальсификации заключался в том, что одновременно с нажатием на спуск фотограф разбил об асфальт тот самый пузырек из синего стекла, который недавно так заинтересовал Лизу и в котором хранился асфоделус погибшего на костре Яна Гуса. Высвобожденная из разбившегося пузырька энергия смерти, смешанная с невыносимой физической болью, мгновенно и четко зафиксировалась на фотопластине. Шестьсот десять баллов из шестисот шестидесяти шести…

– Береги себя, – произнес Скрикс, когда в четыре часа они с Лизой стояли на набережной канала, и вокруг было пусто, сумрачно и тихо.

– Спасибо вам, – сказала Лиза.

– Теперь тебе ничто не угрожает.

– А как же Хорс?

– Хорс прагматик, он занят поисками нового хозяина. Ему не до тебя.

– Спасибо вам еще раз. Прощайте, Николай.

– Прощайте, Лиза.

Девушка ушла, а фотограф еще какое-то время стоял, смотря на черную воду и отражающиеся в ней фонари. А потом и он отправился домой.

В кармане у Скрикса лежали все девятнадцать карт. Когда Лиза умрет – а это рано или поздно случится, – фотограф будет рядом, и тогда он один станет обладателем уникальной колоды. Картами необязательно играть – их можно просто вставить в альбом и, перелистывая страницы, любоваться ими под светом потолочной лампы. Из всех альбомов, которые Скрикс хранил в кованом сундуке, этот будет самым ценным.

Он ведь не только фотограф – он еще и коллекционер…

I

– Гляди, Пашка! Тебя фотографируют!

Смешливая загорелая девчонка лет двадцати, прыснув, ткнула локтем длинного парня в мятой и потной футболке, который упирался плечом в фонарный столб и, судя по тяжелому дыханию и опущенным векам, готов был с минуты на минуту принять смерть от солнечного удара. Его подружка, подобрав под себя голые ноги и обмахиваясь путеводителем, беззаботно восседала на рюкзаках.

С трудом отлепив верхнее веко от нижнего, Пашка приоткрыл один глаз и сфокусировал взгляд на человеке с фотоаппаратом. Тот также глядел на него одним глазом – через объектив фотокамеры – и вне всяких сомнений собирался спустить затвор.

– Может, это он тебя фоткает, – сплюнув, отмахнулся Пашка.

– Не-а, тебя! – осклабилась голоногая девушка. – Ты же у нас самый красивый! Павлин-мавлин!

Пашка довольно хмыкнул, втянул живот и, приняв позу Давида работы Микеланджело, показал фотографу язык.

Затвор щелкнул, и в это же самое мгновение – здесь, на Невском проспекте, в двух шагах от автобусной остановки и в ста от Аничкова дворца – случилось страшное: легковой автомобиль черного цвета, словно выбившийся из стаи мустанг, вылетел на тротуар и намертво припечатал несчастного Пашку к фонарному столбу.

Парень умер мгновенно – с высунутым языком и выпученными глазами. Девушку не задело лишь чудом. Пройдет еще не менее минуты, прежде чем она все осознает и заголосит. Место происшествия сразу же обступила толпа. Вскоре туда протиснулись медики и полицейские. Оказалось, что водитель трусливо сбежал, и это неудивительно, поскольку автомобиль был с липовыми номерами. Когда полиция приступила к опросу свидетелей, одна старушка вспомнила про фотографа:

– Здесь же фотограф был! Он же как раз снимал погибшего парня. Наверняка и урода, что драпанул, тоже щелкнул!

– Где этот фотограф? – Полицейский окинул толпу усталым взглядом, и люди тут же стали оглядываться по сторонам в поисках человека с фотоаппаратом, но его нигде не было.

– Как он выглядел? Какие у него особые приметы? – допытывался полицейский, однако выяснилось невероятное: десять человек, включая постепенно приходящую в себя девушку, видели фотографа, но крайне затруднялись теперь описать его внешность.

Свидетели терли лбы, морщили носы, но не могли вспомнить ни роста этого человека, ни возраста, ни цвета волос… Да что там цвет волос! – Они не помнили даже, во что фотограф был одет.

– Я запомнила его фотоаппарат, – шмыгнула носом девушка погибшего парня. – Только фотоаппарат.

– Что за фотоаппарат?

– Большой. Черный. С узорами…

– Какой марки? Зеркалка? Мыльница?

– Я не знаю… – Девушка отрешенно качнула головой и, закрыв руками лицо, затряслась в рыданиях.

II

Фотоаппарат у него в самом деле был необычный – на вид лет сто, не меньше, увесистый такой антиквариат с большой выпуклой линзой, а также набором непонятных рычажков и колесиков. Что же касается внешности фотографа, то она настолько непримечательна, что ни описать ее, ни запомнить решительно невозможно. Эта особенность хорошо помогала ему, когда он выходил на работу. В юности, боясь быть узнанным, фотограф носил солнцезащитные очки, но быстро понял, что глаза его слишком тусклы и невыразительны, чтобы скрывать их за темными стеклами.

Звали фотографа Николай Скрикс. Спрятав свой инвентарь в заплечный кожаный чехол, незаметный серый человек спешил домой. Скриксу настолько не терпелось проявить сделанный снимок, что он дважды позволил себе перейти улицу на красный свет и шагал так быстро, будто скрывался от погони.

К счастью, идти было недалеко. Мрачный дом на пустыре ждал его, как ждет, должно быть, в своей пещере одинокий Деймос возвращения собственных кошмаров. Только здесь, за дверями старого общежития, на вид обманчиво хлипкими, фотограф чувствовал себя в безопасности.

– Погода сегодня отвратительная, слишком много солнца, – бросил Скрикс сморщенной, словно сушеная груша, консьержке и, прошмыгнув мимо гигантского аквариума со спящей рептилией, оказался на лестнице.

Фотограф никогда не пользовался лифтом – только лестницей. Он вообще не доверял механизмам. Лестница был темная, как раз в его вкусе. Скрикс не выносил светлых тонов и терпеть не мог грязи, которая, как известно, лучше видна на светлом. Сдай фотограф соответствующие анализы, и у него наверняка обнаружили бы аллергию на пыль, шерсть, солнечный свет и других людей. Впрочем, сам-то он человеком, скорее всего, не был. Как-то однажды Скрикс задумался было всерьез о том, кто он есть, но почти сразу же его отвлекла работа, и больше фотограф к подобным мыслям не возвращался. Человек он или нет – какая, собственно, разница?

Скрикс жил высоко, даже очень высоко, но умная лестница, словно чувствуя запас его здоровья и следя за одышкой, из раза в раз варьировала количество пролетов и ступеней. Сегодня он поднялся достаточно быстро, всего за пять минут, но однажды (О! Это был тот великолепнейший день, когда мессир Гольденбрунер купил у Скрикса сразу пять его работ!) путь наверх занял у фотографа не менее двух часов.

Войдя в свою комнату, Скрикс сразу же запер дверь на задвижку (он делал это всегда и причем машинально) и включил свет. Окон в жилище фотографа не было, потолочная лампочка робко осветила помещение, которое казалось тесной каморкой, поскольку взгляд мгновенно упирался в черную плотную занавеску, делящую комнату на две части. Передняя половина была жилой – у одной стены стояла аккуратно застеленная металлическая кровать, у противоположной разместились двустворчатый платяной шкаф и большой кованый сундук. Жил Николай Скрикс более чем скромно, роскошь и безделушки его совершенно не интересовали.

Он не стал снимать обувь, а сразу же прошел за занавеску. Во второй половине комнаты находилась святая святых – агрегат для проявки фотопластин. Здесь под светом красной лампы вершилось таинство, сравнимое разве что с актом рождения. Фотограф подготовился к процедуре еще с утра – агрегат был проверен и настроен, все тридцать три вида химических смесей в тщательно выверенных пропорциях засыпаны в соответствующие лотки.

Фотоаппарат у Николая Скрикса был не просто особенный – ни один, даже самый лучший специалист по фототехнике, повертев в руках эту тяжелую, похожую на кирпич штуковину, ни за что не назвал бы вам марки и почти наверняка, чтобы не опростоволоситься, отделался бы словами «рухлядь» или «антиквариат».

Технологии, которыми пользовался Скрикс, были настолько темны и запутанны, что совершенно невозможно объяснить их, оперируя привычной терминологией. Однако с внешней стороны описать процесс достаточно просто: фотограф делал снимок, потом для проявки и получения снимка (так сказать, на материальном носителе) вставлял фотопластину в агрегат.

Внутри агрегата фотопластина полностью разрушалась, при этом проявленное изображение переносилось на особую карточку размером десять на пятнадцать сантиметров. Легко догадаться, что фотографии, произведенные таким необычным и на первый взгляд совершенно нерациональным способом, существовали в одном-единственном экземпляре. Нет, их, конечно, тоже можно было копировать, но оригинал в любом случае был один, и членов Потайного клуба (особенно тех из них, кто причислял себя к коллекционерам) интересовали исключительно оригиналы.

Тридцать минут спустя Скрикс отключил раскаленный агрегат и аккуратно, щипчиками, извлек из него готовую фотокарточку. Разглядывая ее под лампой, он вздыхал и покачивал головой – снимок вышел неплохим, но все же Скрикс ожидал большего. Нет, к самому себе у него претензий не было. Он все сделал как надо – виртуозно поймал мгновение, когда придавленный к фонарному столбу парень был еще жив, но в то же время уже мертв. Граница бытия и смерти, линия толщиной с волос.

«Слишком быстро… – подумал Скрикс. – Он умер слишком быстро и просто. Но выкидывать жалко, пусть пока повисит… Может, кто и купит… Как ни крути, смерть хоть и легкая, но вполне любопытная».

Сдвинув занавеску, фотограф с карточкой в руке вернулся в жилую часть комнаты и остановился возле кровати. Стена над ней буквально пестрела фотографиями – более сотни черно-белых снимков формата десять на пятнадцать, развешанных кое-как и невпопад, болтались на кусочках скотча. Содержимое снимков было таково, что кто-то, едва взглянув на них, грохнулся бы в обморок, а кто-то – да, встречаются и такие… – с живым и неподдельным интересом смаковал бы каждую карточку. На всех фотографиях были люди.

Вот, к примеру, пожилая женщина с седыми космами как-то странно зависла над кухонной плитой. Нет, она не левитирует – она повесилась.

Вот парень, студент, скорчился на газоне с зажатым под мышкой учебником. Нет, он не прилег отдохнуть – в спине у него торчит рукоять ножа.

А вот некто (непонятно даже какого пола и возраста) с широко распахнутыми в ужасе глазами. Глаза – а вокруг месиво. Нет, это не экзистенциальный перфоманс – несколько секунд назад человек стоял на железнодорожной платформе и, поглядывая на часы, ждал приближающегося поезда…

Николай Скрикс фотографировал смерть, а если точнее – момент, когда сердце делало последний удар, а дыхание в последний раз судорожно силилось заглотнуть хоть немного воздуха. Последний вздох, хрип, подергивание век, замершее на губах слово – вот что интересовало Скрикса, вот что объединяло его снимки. Отвратительно жуткие и одновременно не отпускающие от себя взгляд, подобно викторианским постмортемам и обтянутым кожей черепам в капуцинских катакомбах.

Повседневная жизнь Скрикса разнообразием не отличалась. Он не смотрел телевизор, не читал книг, не аплодировал артистам в театрах, не сидел за столиками городских кафе, не заводил знакомств, не развлекался ни культурно, ни бескультурно. Большую часть дня он рыскал по улицам в поисках кадров для своей коллекции. Находясь же дома, он подолгу стоял столбом и смотрел на стену, медленно переводя взгляд с одной фотографии на другую. Иногда фотограф отпирал сундук, доставал оттуда тяжелые кожаные альбомы и перелистывал их. То, что хранилось в альбомах, он не показывал никому – даже самым щедрым посетителям своей каморки.

III

Фотограф едва успел закрепить на стене сегодняшнюю фотографию, как в дверь постучали.

Это был Хорс. Как всегда подтянут, как всегда в черном, лицо строгое, взгляд как рентген, на левой руке перчатка. Хорс, чудовище, бывший профессиональный убийца, а ныне клеврет и преданный пес мессира Гольденбрунера, исполнитель и самых грязных, и самых деликатных его поручений. Хорс не заходил сюда больше месяца, но Скрикс не горевал – другие клиенты были куда менее прижимисты, чем его хозяин. Кроме того, в присутствии Хорса фотографу всегда было не по себе. Неподвижная рука в черной кожаной перчатке пугала его до чертиков. Страх был беспочвенным – Скрикс прекрасно знал, что, пока он находится здесь, в этом здании, никто и ничто не может ему навредить, даже Хорс.

Старая Общага оберегала своих жильцов. Фотограф понятия не имел, что именно произойдет, если Хорс или кто другой пойдет против установленных на ее территории правил. Возможно, нарушитель сразу обратится в пыль, а возможно – стена разверзнется зубастой пастью, и огромный язык, скрутив нечестивца подобно анаконде, утянет его в тартарары.

Когда-то Хорс сам снимал комнатушку этажом выше, поэтому правила были ему хорошо известны. Теперь он приходил сюда исключительно по делу. Однако в этот раз дело, с которым он пришел, оказалось весьма необычным.

Войдя, гость бросил на кровать свою шляпу. Темные, обильно смазанные гелем волосы благоухали и лоснились. Хорс всегда зачесывал их назад, чтобы скрыть шрам на затылке, оставленный, как говорят, казачьей шашкой.

– Мессиру Гольденбрунеру нужна фотография, – объявил он, не удосуживая хозяина и намеком на приветствие.

– Выбирайте, – привычным жестом Скрикс махнул в сторону стены. – Шестую категорию отдам за половину, все что выше – попрошу оплатить полностью и калигулами.

– Нет.

Хорс говорил тихо, но слово это прозвучало так неожиданно и грубо, будто прямо перед носом хлопнули дверью.

– Ничего другого предложить не могу, – огрызнулся Скрикс. – Идите к Язуловичу или Виртюку. Может, им удалось наконец снять хоть что-то выше седьмой категории.

– Вы прекрасно знаете, господин фотограф, что мессир платит только за премиальный товар, – холодно заметил Хорс.

– Тогда выбирайте.

– Нет. Все это мессира Гольденбрунера совершенно не интересует, по крайней мере сейчас.

– А что же в таком случае его интересует?

– Он хочет не купить фотографию, а заказать.

– Заказать? – Уж насколько невыразительны были глаза фотографа, но даже в них промелькнуло удивление. – Неужели мессир настолько обезумел, чтобы заказывать у меня свой портрет?

Фраза получилась довольно вызывающей и двусмысленной, но Хорс, медленно расхаживающий туда-сюда в пространстве между дверью и занавеской, не обратил на эту ерунду ни малейшего внимания.

– Тысяча, – произнес Хорс. – Тысяча золотых калигул. Вот цена, которую готов заплатить мой хозяин за добросовестно выполненный заказ.

Сумма была огромной, даже очень. Все фотографии над кроватью, если продать их скопом, не стоили этой суммы.

– Тысяча? Вы не оговорились?

– Нет.

– Вероятно, в Потайном клубе ожидается большая игра, если мессир проявляет такую неслыханную щедрость? – предположил фотограф.

– Это не ваше дело.

– Что же от меня требуется? – Скрикс нервно облизнул сухие тонкие губы.

– Ничего особенного, – ухмыльнулся Хорс, – всего лишь выполнить свою работу.

– Мне нужны подробности.

– Вот. – Хорс достал из внутреннего кармана пиджака фотокарточку и протянул ее Скриксу: – Елизавета Комарова, двадцать один год, студентка. Умрет завтра. Место смерти – Галерная улица. Время смерти – семнадцать тридцать плюс-минус пятнадцать минут. Ничего больше вам знать не требуется. Впрочем, если будут вопросы – задавайте.

– И за эту пустяковую работу я получу тысячу золотых калигул?

– Да, – кивнул Хорс. – Как только готовый снимок окажется у меня в руках, я передам вам саквояж с деньгами. Думаю, удобнее всего это будет сделать здесь, у вас.

– Погодите… тут явно какой-то подвох… – Отвернувшись, фотограф прислонился лбом к дверному косяку и закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.

Даже спиной он ощущал прожигающий насквозь взгляд Хорса. Было совершенно непонятно, каким образом Гольденбрунер проведал о предстоящей смерти. Подобным умением обладали, прежде всего, те, кого называют фотографами. Таких людей на весь Питер было всего трое, включая Скрикса. Когда Хорс только вошел, в голове хозяина комнаты мгновенно звякнул маленький тревожный колокольчик, теперь же фотографу казалось, что под его черепной коробкой трезвонит целая монастырская звонница. Однако, несмотря на избыток нехороших предчувствий, Скрикс был настолько заинтригован, что решился на прямой вопрос:

– Скажите правду, Хорс, кто дал вам эту наводку?

– Язулович… – медленно и словно с неохотой вымолвил тот после небольшой паузы.

– Почему же дальше вы отказались от его услуг?

– Мессиру Гольденбрунеру важна надежность, риск его не устраивает категорически, – Хорс улыбнулся кончиками губ. – Ни к Язуловичу, ни к кому другому нет такого доверия, как к вам, господин Скрикс. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Прекрасно понимаю… – пробормотал фотограф, наполовину погруженный в собственные мысли. – Но все же…

– Вы берете заказ? – Хорс сменил тон на более строгий, давая понять, что пустая болтовня как минимум утомительна.

– Беру.

– Когда будет готова фотография?

– Заходите завтра после девяти, – немного успокоившись, Скрикс перешел на привычный для себя деловой стиль беседы.

– Прекрасно, – подхватив с кровати свою шляпу, Хорс направился к выходу. – Ровно в половине десятого буду у вас, разумеется с деньгами. И вот еще… Господин Скрикс, пусть наша с вами беседа для всех останется тайной. Да, в этих стенах вам ничто не угрожает, но… вы ведь не так уж редко выходите погулять? Поэтому молчите. Молчите как рыба, как камень, и тогда у мессира Гольденбрунера не будет к вам никаких претензий.

Хорс помахал рукой – той, что в перчатке, – но это был не жест прощания, а грозное напоминание держать язык за зубами.

После его ухода Скрикс щелкнул дверной задвижкой и снова взглянул на фотографию, которую оставил ему гость. Девушка на снимке выглядела очень серьезной. Это единственное, что зафиксировал для себя Скрикс. Возможно, другой, более тонкий наблюдатель отметил бы, что снимок скорее театрален, чем передает подлинный характер, – губы слишком уж поджаты, щеки напряжены, а в глазах озорные искорки, которые не скроешь, не спрячешь. Значит, уже через секунду эта очень серьезная девушка не выдержит собственной серьезности и рассмеется вам прямо в глаза.

Впрочем, физиономист из Скрикса был никакой. Присев на кровать, он задумчиво повертел фотографию в руках, потом зажал ее между ладоней и, когда почувствовал легкое тепло, закрыл глаза. Не меньше часа ему потребовалось, чтобы отыскать среди миллионов переплетенных нитей одну-единственную, за которую нужно было потянуть…

Хорс говорил правду – завтра, примерно между пятью тридцатью и семью часами вечера эта девушка умрет. Черная метка смерти, похожая на шевелящийся клубок змей, отчетливо пульсировала над ее головой.

IV

Какие чувства он испытывал, когда фотографировал смерть человека? Скрикс не был совсем уж бездушной машиной, однако стоило ему взять в руку камеру, и все его эмоциональные переживания сводились к одному – насколько удачной выйдет сегодняшняя фотоохота, насколько ценным получится кадр. Его можно было назвать бессердечным, но нельзя обвинить в жестокости. Скрикс никого не убивал, ни одна из смертей не была им подстроена или спровоцирована. Непостижимым образом он просто оказывался в нужное время и в нужном месте – наводил фотоаппарат и спускал затвор.

Было несколько случаев, когда Скрикс спасал людей, предупреждая их об опасности, и тогда смерть, ощерившись, отступала. Поступал он так не из соображений гуманизма, а потому, что остро нуждался в деньгах. Спасенные щедро его благодарили.

Еще одной особенностью Николая Скрикса было то, что, благодаря собственной серости и невзрачности, он не страдал никакими комплексами и, если при этом не затрагивались его профессиональные качества, не испытывал ни обиды, ни унижения. Ему не составляло труда постучать в любую квартиру или остановить первого встречного, чтобы задать вопрос, от которого покраснели бы даже саратовские школьницы.

Но бесстрашным Скрикс не был. Он испытывал настоящий ужас, когда думал, что и сам однажды может умереть. Легко управлять чужими судьбами, но не своей собственной. Как ни крути головой – смерть всегда сзади. Однажды она шагнет из темноты, и, ощутив холодный поцелуй в затылок, ты поймешь, что все кончено.

Елизавета Комарова сидела за столиком на летней террасе одного из бесчисленных городских кафе, листала книжку и ждала, пока официант принесет ей то, что на современном русском именуется словом «бизнес-ланч». Жить Лизе оставалось чуть более трех часов. Фотограф сидел за соседним столиком и подливал себе из френч-пресса зеленый чай. Работа предстояла ответственная, поэтому Скрикс решил перестраховаться, выдвинувшись к объекту съемки заранее.

Офис, где нашла себе летнюю подработку студентка Лиза, находился в этом же здании. Ее обязанности были просты – часами сидеть на телефоне и время от времени исполнять обязанности курьера. Сегодня к половине шестого девушке как раз требовалось отнести пакет с документами в одну контору на Галерной улице. Настроение у Лизы было по-летнему солнечным. После того как она отнесет пакет, ей не нужно возвращаться в офис, и она спланирует свой вечер так, как ей заблагорассудится.

Наскоро покончив с бизнес-ланчем, девушка убежала. Скрикс внимательно проследил за ней взглядом, но сам остался и даже заказал себе пять ванильных эклеров. Спешить было некуда. Фотограф уже настроился на нужную волну, и теперь в голове его тикали часы. Они отсчитывали, сколько еще проживет обычная питерская студентка Лиза. Или не совсем обычная? Недаром этому прохвосту Гольденбрунеру так нужна ее голова. Даже сидя в кафе, Скрикс бегло замечал людей, отмеченных знаком скорой смерти, но ни один из них, в отличие от Елизаветы Комаровой, мессиру не подходил… Что-то интересное произойдет скоро в игровом зале Потайного клуба. Что-то очень интересное… Об этом думал Скрикс, когда пил на веранде свой чай и закусывал эклерами.

Как и предсказывал Хорс, все случилось в половине шестого.

Лиза с пакетом документов в руках шлепала в сандалиях по Галерной улице, отыскивая взглядом номер нужного дома. Скрикс следовал в двух шагах позади, фотоаппарат его был расчехлен, подушечка указательного пальца поглаживала шероховатый рычажок спуска. Девушка шла, а знак смерти – кошмарный липкий сгусток – почти что касался ее волос своими мерзкими корнями-отростками, от нетерпения сочащимися черной слизью. Скоро, совсем скоро они смогут насытиться…

Двадцать секунд, пятнадцать, десять…

Фотограф резко ускорился, обогнал Лизу, потом внезапно развернулся на сто восемьдесят градусов и, вскинув фотоаппарат, как солдат ружье, прильнул глазом к окуляру. Широкоформатный объектив «рыбий глаз» вмещал ее в кадр всю, целиком – от подошв до солнечного ореола вокруг волос. Курьерский пакет она обеими руками прижимала к груди, причем с таким видом, будто внутри – ни больше ни меньше – тайная переписка какого-нибудь закардонного Бекингема с доморощенной Анной Питерской.

Увидев перед собой фотографа, она только улыбнулась. Любой девушке приятно, когда на нее обращает внимание человек с фотоаппаратом.

Три секунды… Как же она умрет? Лепнина на голову? Сердечный приступ?

И тут через объектив фотокамеры Скрикс заметил, как за спиной без трех секунд мертвячки материализовалась знакомая фигура.

Это был Хорс. Как всегда подтянут, как всегда в черном, лицо строгое, взгляд как рентген, на левой руке перчатка. В следующее мгновение – Боже правый! Скрикс так надеялся, что никогда в жизни этого не увидит! – верный слуга мессира Гольденбрунера и бывший профессиональный убийца срывает с руки перчатку…

Последняя секунда…

Скрикс внезапно разжимает пальцы, и фотоаппарат падает. С грохотом и звоном он ударяется о тротуарную плитку. Корпус деформирован, объектив «рыбий глаз» вдребезги. Задание Гольденбрунера провалено, и провалено с позором.

Хорс, с его реакцией мангуста, успел вовремя остановиться, и когда девушка обернулась, то вся Галерная вздрогнула, услышав ее истошный вопль. В сантиметрах от своего лица Лиза увидела руку мумии – высохшую, почерневшую, с желтыми ногтями. «Длань Танатоса» – так именовали не только левую верхнюю конечность Хорса, но часто и его самого. Убивала она мгновенно, одним лишь касанием, но для умирающего момент смерти мучительно растягивался и стоил полного набора пыток сорока севастийских мучеников.

Выронив пакет с документами, девушка побежала в сторону Сенатской площади. Знака смерти над ее головой больше не было. Хорс смерил фотографа уничижительным взглядом, в котором читалось обещание скорой встречи и серьезного разговора, после чего исчез так же быстро, как появился.

Скрикс выронил фотоаппарат намеренно. В последнюю долю секунды, перед тем как Хорс положил бы свою руку на плечо ничего не подозревающей Лизы, в мозгу фотографа словно щелкнул некий предохранитель. Скрикс разжал пальцы интуитивно, на уровне рефлексов, но, казалось, само подсознание вопит ему прямо в ухо: «Николай, тебя надули! Тобой играют! Нагло и лицемерно! Остановись! Смешай им все карты! Гольденбрунер мерзавец, а Хорс убийца! Тьфу! Да они оба мерзавцы и убийцы!»

В результате карты в самом деле оказались смешаны. Девушка жива, а Хорс ретировался ни с чем. Убить ее – значит остаться без фотографии, а Гольденбрунеру как кровь из носу нужна была фотография, и Скрикс догадывался, зачем она была ему так нужна…

Фотограф вернулся домой сразу же после инцидента на Галерной улице. Дорогой он постоянно оглядывался по сторонам – ему везде мерещился Хорс. Казалось, слуга Гольденбрунера тенью отделится от стены, утащит за шиворот в ближайшую подворотню, а после, нежно держа за горло, спросит с оттенком искренней грусти: «Что ж ты так оплошал, Коля?» Скрикс понимал, что разговор этот неминуем, но надеялся провести его на своей территории.

Разбитый фотоаппарат жалко не было – ничего особенного с ним не случилось да и не могло случиться. Надежная, как автомат Калашникова, камера собиралась и разбиралась вручную. Какой-либо электроники в ней не было и в помине. Все детали и даже стекла легко заменялись. В тумбочке у Скрикса хранилось столько запчастей, что их хватило бы на десяток фотокамер.

Когда раздался стук в дверь, Скрикс был уже морально готов к предстоящей беседе и прекрасно знал, что следует говорить, а что говорить, напротив, не следует. Единственное, он не был уверен, кто навестит его в этот раз, – снова Хорс или же, ввиду исключительности случая, сам мессир Гольденбрунер. И все-таки пришел Хорс.

– Вы подвели и меня, и моего хозяина, господин Скрикс. Мы думали, что вы профессионал, а вы растяпа. Я пришел, чтобы… Впрочем, для начала я хочу выслушать ваши объяснения. Что произошло? Почему упал фотоаппарат? Я ведь только чудом успел отдернуть руку. А если бы не успел? Глупец, вы даже не представляете, что бы тогда произошло!

– Думаю, не произошло бы ничего особенного, – спокойно рассудил Скрикс. – Мир бы не треснул и остался точно таким, какой он есть. Лучше сами ответьте: почему вы меня обманули? Зачем приплели Язуловича? Он ведь вам ничего не говорил.

– Допустим, не говорил, – неожиданно легко признал Хорс. Заложив ногу за ногу, он довольно бесцеремонно восседал на кровати и постукивал пальцами здоровой руки по лежащей на коленях шляпе. – Согласен, Скрикс, после того что произошло, скрывать это не имеет никакого смысла. Мы не общались ни с Язуловичем, ни с Виртюком, ни с кем бы то ни было еще.

– И тем не менее время смерти вы указали достаточно точно, – заметил фотограф. – Указали, потому что сами все спланировали. Мессиру Гольденбрунеру нужна была смерть конкретного человека, но, поскольку человек собирался жить еще очень долго, а мессир нетерпелив, вы решили…

– Мы решили этого человека прикончить, – закончил за него Хорс. – Все верно, господин Скрикс, все верно.

– Карта в самом деле получилась бы такой ценной? – поинтересовался хозяин комнаты.

– Первая категория, – пожал плечами Хорс. – Вне всяких сомнений. Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести. Просто бриллиант. Смерть от моей руки, как вы понимаете, на меньшее не тянет.

– В таком случае, Хорс, вы бы убивали направо и налево, а я бы не успевал это фотографировать, – устало махнул рукой фотограф.

– Вы дурак, Скрикс. Если наводнить Клуб картами первой категории, то они обесценятся. Нет, нам нужен штучный товар. Видите, я с вами более чем откровенен.

– Откровенны в том, что я дурак? – съязвил Скрикс. – Ладно, Хорс, отплачу вам откровенностью за откровенность: камеру я грохнул специально. Слышите, Хорс? Специально!

Скрикс заметил, что гость его сразу как-то напрягся. Пальцы его правой руки, словно по команде, перестали играть со шляпой и потянулись к пальцам левой, которая плетью лежала на кровати, за все время беседы ни разу не пошевелившись. Нахмурившись, Хорс ждал объяснений.

– Я грохнул камеру, потому что не увидел другого способа вас остановить. Я грохнул камеру, потому что думал об интересах мессира Гольденбрунера больше, чем вы, его верный пес. Я грохнул камеру, потому что все это убийство не имело ни малейшего смысла.

– То есть как не имело? – искренне поразился профессиональный убийца Хорс. – Почему?

Фотограф решил, что нужно блефовать:

– Потому что… Елизавета Комарова вовсе не собиралась жить долго и счастливо. Я сумел прочитать ее настоящую судьбу. Девушка умрет сама, причем очень скоро. Убивать ее незачем.

– Но первая категория… – В голосе Хорса прозвучало сомнение.

– Поверьте мне, она умрет достаточно мучительно. Категория будет первой. На шестьсот шестьдесят шесть баллов, к сожалению, не потянет, но на пятьсот пятьдесят – вполне. Я знаю, что Клуб не приветствует мошенничество, а ваше убийство – мошенничество в чистом виде. Если Крупье прознает, мессир останется без головы.

– Но как вы не понимаете! – Хорс вскочил с кровати и в бешеном темпе принялся ходить из угла в угол. – Игра в Клубе состоится уже в эту пятницу! У нас есть два дня! Два дня!

– Девушка умрет завтра ночью, – спокойно сказал фотограф. – К утру карточка будет готова.

Хорс остановился и, прижав ладонь правой руки ко лбу, принялся думать.

– Черт! Черт! Черт! – бормотал он, кусая ладонь. – Куда надежнее было ее убить… Никто бы и не догадался… Я не отражаюсь в зеркалах, и на фотографиях меня не видно. Все бы подумали, что она умерла… от естественных причин.

– На шестьсот шестьдесят шесть баллов? – кисло усмехнулся Скрикс.

– Да, вы правы, здесь есть небольшой риск… Но ведь всякое бывает… Мессир наверняка придумал, как все обосновать.

– По-моему, риск очень даже велик, – не согласился фотограф. – Я был на играх и видел Крупье. Его так просто не проведешь.

– Хорошо, господин Скрикс, – кивнул Хорс. – Поступим так: я захожу к вам послезавтра утром. Дальше действуем по обстоятельствам. Если девушка умерла, а карточки нет – вы покойник. Если же вы ошиблись в своих прогнозах и она жива, то по-быстрому повторяем сегодняшний сценарий. В одиннадцать вечера мессир отправится в Клуб. Фотография должна быть при нем.

– На том и условимся, – произнес фотограф, выпуская гостя в коридор. – Мессир еще скажет мне спасибо. До свидания, Хорс.

– До свидания.

Выдохнув, Скрикс снова остался наедине с самим собой. Потайный клуб, упоминавшийся в их разговоре, не просто был заведением для избранных. О самом существовании Клуба знали только избранные. Мессир Гольденбрунер числился одним из самых старых и влиятельных его членов. Ежемесячно в Клубе проводилась карточная игра. Играли там не на рубли, доллары или фунты стерлингов, а на так называемые золотые калигулы, которые при желании можно было обменять на рубли, доллары или фунты стерлингов. Игра шла по довольно мудреным правилам, и в качестве игральных карт выступали фотографии, произведенные по тайной технологии особыми специалистами (фотографами). Карты Смерти, на которых специализировался Скрикс, были старшими в колоде. Большинство фотографов имели узкую специализацию, редко кто из них мог одинаково успешно работать с разными сюжетами. Конечно, был Виртюк, который брался за все, но процент брака в его работе зашкаливал. Скрикс не помнил, чтобы кто-нибудь выигрывал, имея на руках карты Виртюка.

Всего существовало двадцать видов карт. Большинство названий говорили сами за себя: «Рождение», «Боль», «Катарсис», «Наслаждение», «Любовь», «Горе» и «Радость»… ну и в самом конце – высшая игровая единица «Смерть». Подобно игре в покер, карты образовывали различные комбинации той или иной силы. Чем больше выложенных на стол карт-фотографий относилось к жизни одного человека, тем сильнее была комбинация.

Теперь Скрикс понимал, зачем расчетливый игроман Гольденбрунер одновременно подослал Лизе Комаровой и фотографа и убийцу. В коллекции мессира явно уже имелись карты, связанные с жизнью этой девушки, и он хотел составить невероятную по своей силе комбинацию, увенчав ее картой смерти первой категории – шестьсот шестьдесят шесть баллов из шестисот шестидесяти шести возможных.

«Сколько карт Лизы уже собрано Гольденбрунером? Что, если он каким-то образом ухитрился завладеть всеми девятнадцатью? Звучит безумно, но почему бы и нет? В таком случае до полного комплекта недостает всего одной…» – с этими мыслями Скрикс перешел в дальнюю половину комнаты, где на агрегате лежал тот самый курьерский пакет, который обронила убегающая Лиза. Фотограф подобрал его и, принеся домой, сразу же спрятал за занавеской. Скрикс не хотел, чтобы бандероль попадалась на глаза Хорсу, а в том, что Хорс явится, особо сомневаться не приходилось. Содержимое бандероли Скрикса не интересовало. С пакетом под мышкой фотограф вышел из комнаты. Спустившись в холл, он подошел к телефонной стойке. Собственного телефона у фотографа не было, поэтому, если возникала потребность, он пользовался общественным.

Скрикс положил пакет перед собой на полочку (так, чтобы видеть реквизиты), затем поднял трубку и начал набирать номер…