В марте этого года к нам в канал пришел молодой мужчина, который с самого детства рос в секте саентологов. Он рассказал нам свою историю. Ниже – текст нашего с ним интервью.

– Как это произошло? Опиши, что тебя туда привело и что происходило в самом начале.
– В детстве выбора не было. Проходил детские курсы и получал детский одитинг. Одитинг — это их «терапия», в которой человек в основном вспоминает и пересказывает прошлый травматичный опыт. Родители не заставляли, но всегда занимались сами и поощряли мой интерес. Я вырос с мировоззрением саентолога, поэтому даже в бунтарской фазе всегда возвращался к этому. Потом были тинейджерские эмоции и драма, и я нашёл решение в культе. Переехал в другую страну, чтобы работать в «церкви» несколько лет.

– А как удалось покинуть эту группу?
– В ковид, во время сидения дома, начали зарождаться мысли, что это не для всех и не все проблемы может решить. Дальше медленный путь на свободу из ментальной тюрьмы, который закончился по-настоящему спустя несколько лет, когда я уже не работал и не появлялся ни в какой «церкви». Сомневаться во всём сразу было опасно, потому что даже если не попадёшься другим, поймаешь себя на этом сам и будешь пытаться остановить. Всё происходило осторожно, наедине с собой и не всегда осознанно. Потихоньку всплывали вещи, которые немного противоречат интуиции, хотя и вписываются в выстроенную картину мира. Иногда думаю, что если бы не череда счастливых случайностей, я бы всё ещё был там...

– Как ты сейчас?
– Кажется, стабильно. Занимаюсь с психологом. Чувствую, что работать придётся ещё много, и, возможно, самого травматичного я ещё не осознал. Сейчас активно открываю для себя новые эмоции и учусь дружить с собой, а не бежать от эмоций и от себя, как это всегда было.

— А как твои родители попали к саентологам?
— Многие попадают одним и тем же способом: прочитал книгу, это совпало с какими-то личными исканиями, дальше пошёл заниматься.
— Что там происходило?
— Я занимался там в детстве детскими курсами, детским одитингом. В большинстве сеансов взрослого одитинга используется е-метр. Это такой прибор. Про него я меньше всего понимаю, как он устроен и почему кажется, что он работает. Про другие вещи становится понятно, что там внушение, много интересных механизмов, но с е-метром мне совсем не понятно. Мне с детства хотелось, чтобы я как взрослый получил настоящий одитинг с е-метром. Е-метр — это прибор, там разные штуки, крутилки, есть стрелка, которая должна отклоняться, если человек подумал про что-то, что вызывает у него отклик, негативные или нежелательные эмоции. Есть слово «заряд». Когда какой-то инцидент из прошлого представляет интерес для терапии, его нужно пройти. По философии саентологии этот инцидент обладает электрическим зарядом, он так и называется. Его можно пройти, и потом о нём можно думать безболезненно, как бывает в жизни после некоторых манипуляций с воспоминанием. Заряд снимается. И е-метр используется для поиска заряда.
— То есть, это такой электрический механический прибор, который используется на сессиях одитинга и который регистрирует какую-то активность.
— Да. По убеждению саентологов, мысли, особенно болезненные инциденты из прошлого, на них всё строится в саентологии: что нужно именно с ними работать, и из-за них все проблемы у человечества. Работая с е-метром, ты держишь два электрода, они называются банки, по размеру руки. Сначала нужно настроить чувствительность. Ты держишь е-метр всю сессию в руках. У тебя потеют руки, нужно их протирать, ещё смазывать кремом.

Каким-то образом этот процесс должен показать области, где есть заряд. Думаю, бывали и случайные движения стрелки, а иногда одитор мог сам решить остановиться на чём-то подробнее или не принять какой-то ответ.

Это такие взрослые сессии, которых у меня никогда не было в детстве. И тут меня родители отправили на такую сессию, когда я совсем загрустил из-за несчастной любви. Родители меня вроде не особо слушали про такие вещи, да я и сам не хотел с ними сильно говорить на эту тему. Думаю, если бы я сходил к психологу, был бы такой же или лучший результат.

Потом поехал на ещё одну программу за границу, саентологическую, и потом остался работать за границей несколько лет.
— Ты сказал «станешь клиром». Что это значит?
— В саентологии есть уровни. Там всё построено очень геймифицированно. Для 50-х годов, наверное, прорывной подход в завлечении и маркетинге. Всё по уровням. Ты начинаешь как простой человек с улицы, а у всех якобы примерно одинаковые области, с которыми нужно работать. Они называются ступени или рандауны. Рандаун — это последовательность шагов. Все эти ступени называются «мост к полной свободе».

Мост сокращённо или мост к полной свободе. Во всех организациях висит на стене этот перечень ступеней, чтобы люди смотрели и думали, как классно оказаться наверху. Начинается с программы «Очищение»: ты избавляешься от телесных вещей, обычно от наркотиков или лекарств, психотропных препаратов, которые будут мешать духовному прогрессу. Потом начинаются ступени про разные области. Например, ступень про общение: ты вспоминаешь разные инциденты, связанные с общением, когда кто-то кого-то не понял, что-то скрыл. Всё это надо делать, иначе технология не будет работать, как говорит Хаббард. Нельзя её изменять. Это один из механизмов, чтобы обвинить прихожан: если у них что-то не получается, значит, они сами виноваты, либо аудитор виноват, но не саентология и не её основатель. Клир — одна из ступеней на мосту, раньше была самой высокой, потом Хаббард придумал дальнейшие ступени после клира.
— Возвращаясь к моменту, когда ты сидишь с прибором, который считывает заряд: как эта сессия проходит?
— Обычно всё начинается с вопросов, часто со списков. Теория такая: есть аналитический ум и реактивный. Человек состоит из тела, разума и духа. Разум состоит из аналитического и реактивного. Реактивный работает, когда аналитический отключён — при бессознательности или в состоянии аффекта. Тогда всё, что происходит вокруг, записывается в реактивный ум. В сессии нужно с помощью е-метра найти в реактивном уме инцидент, который влияет на человека, и стереть его многократным повторением. Человек, который занимается с одитором, называется преклир. У одитора напечатаны списки, он проходит по ним и отмечает реакцию на е-метре. Он довольно быстро и со странной интонацией задаёт вопросы. Одитор смотрит на реакцию стрелки в момент вопроса. Если стрелка отклонилась — есть заряд, нужно углубиться в тему. Если нет — переходит к следующему вопросу. Все вопросы написаны Хаббардом лично.
— И вся сессия состоит из этих вопросов?
— Плюс-минус. Есть разные процессы. Он несколько десятилетий придумывал разные штуки. Например, программа «Очищение»: нужно сидеть в сауне каждый день по несколько часов, хорошо питаться и пить много витаминов — витамин С в граммах, витамин В1 в сотнях миллиграмм. С потом из жировых тканей должны вывестись остатки психотропных препаратов. Есть объективные процессы, где е-метр не используется, одитор с преклиром ходят вокруг. Есть команды одитинга: «вспомни то-то». Это стандартизированные процессы. Если объективный процесс, ты работаешь с окружающим миром. Всё очень повторяющееся: ты будешь вспоминать разные инциденты по одной и той же команде много раз, пока не наступит конечное явление. В объективных процессах ты часами ходишь и трогаешь предметы, или команды типа «заметь эту стену», «заметь эту лампу». Чтобы вытащить из неприятного воспоминания, на котором ты зациклен, освободить внимание и прийти в настоящее время, в больший контакт с окружающим миром.
— Это интересно, потому что частично то, о чём ты говоришь, заимствовано из реальной психотерапии.
— Хаббард вдохновлялся. У меня было много переживаний на эту тему:

Поэтому я для себя решил, что по-новому настрою свое мировоззрение — так проще. Потому что невозможно отсеять.
— Ты сказал, что можно час, два или шесть этим заниматься?
— Сколько угодно, пока не достигнешь конечных явлений.
— Но это именно за один раз?
— Не всегда. иногда процесс делается несколько сессий, иногда минуту.
— Но иногда нужно шесть часов за один раз просидеть?
— Да, сессии могут быть длинными. Есть такая штука, упор на интенсивность. Я удивился, когда начал заниматься с психологом и спросил, как часто будем заниматься. Он сказал: раз в неделю достаточно. В саентологии ты должен минимум каждый день заниматься. Всё дорого, ты платишь за 12,5 часов, обычно покупаешь несколько интенсивов сразу. На балансе 25 или 50 часов одитинга. За это время ты делаешь процессы, организованные в ступени. У каждого процесса есть конечные явления: ты что-то понял про свою жизнь, улыбаешься и счастлив — можно переходить к следующему. Ты по расписанию входишь в сессию, обычно 2–3 часа. Часто люди ездят за границу в саентологический хаб и занимаются по 8–10 часов в день с перерывами на обед. Всегда упор на интенсивность. Если не интенсивно, то сделаешь чуть-чуть одитинга, потом в жизни кто-то расстроит, и весь прогресс пойдёт насмарку.
— Получается, любой участник должен ежедневно проходить одитинг?
— Желательно. Бывают разные расписания, но упор на то, чтобы как можно больше и сильнее.
— Окей. А когда ты был ребёнком, как ты это воспринимал? Что это было за занятие? Как относился?
— Не особо помню. В детском одитинге было много игр, рисования мелками. Одитор задавал какие-то вопросы, нужно было вспомнить инцидент и пройти его. По книге «Дианетика» аудитор работал. Тогда было без е-метра. В детстве было весело.
— Сейчас, когда вспоминаешь, думаешь: забавно, странно или что-то ещё?
— Думаю, что ограниченные применения у него могли бы быть. Он основан на каких-то адекватных техниках, поэтому из него можно получить пользу, если ты в этой структуре, веришь, что это хорошо, доверяешь одитору. Ты возвращаешься, вспоминаешь что-то, думаешь с разных сторон о темах своей жизни, и это рано или поздно даст результат, если ты будешь говорить с кем-то или тебе будут задавать вопросы. Делается упор, чтобы не подталкивать преклира к ответам. Не знаю, насколько это соблюдается, но по идее ты просто разговариваешь с одитором и понимаешь что-то про себя. Не скажу, что он однозначно вреден для всех. Но позиционируется как одинаковые шаги для всех, которые всех спасут. А на самом деле что-то релевантно, а что-то нет. Время, потраченное на нерелевантные темы, довольно деструктивно для твоей жизни или терапии. Потом ты думаешь: почему я не получил здесь таких больших побед, как на предыдущей ступени? Начинаешь сомневаться в себе.
— То есть это влияет на твоё восприятие самого себя.
— Чаще всего, да.

Есть большая область — этика. Нельзя совершать разрушительные действия. Если ты их совершаешь, пока ходишь на сессии, то плохо себя ведёшь, у тебя не будет побед. В психологии я заметил, что если какая-то тема сейчас не комфортна, мы её не обсуждаем. А в саентологии нет: если что-то нужно из тебя вытащить, из тебя это вытащат. Одитор говорит: я вижу на е-метре, что ты что-то скрываешь про эту тему, давай разбираться. И рано или поздно ты всё выкладываешь. Так с детства было.
— Это звучит как сильное давление.
— Да, эта часть в саентологии есть. От неё тоже можно получить результат, если ты в этой системе и веришь, что так надо. Это как исповедь: всегда принесёт какой-то результат, снимет груз. Огромный упор на то, чтобы всё вытаскивать. Потом, когда я вышел из культа и начал читать про личные границы, ходить к психологу, оказалось, что их надо выстраивать. Не только одитинг повлиял на ощущение своих границ. Наверное, вся деятельность саентологии пронизана этим. Если работаешь там, ты тоже делаешь всё, что говорят, не споришь с руководителями.
— Одитор каждый раз один и тот же? Это один человек с детства до взрослого возраста?
— Ты обычно с одним одитором как можно дольше. Если едешь в другую страну на курсы, там будет другой. Иногда тебя берёт другой одитор на коррекцию.
— Ты сказал, что на тебя сильно повлияло отсутствие личного пространства, что все твои мысли рано или поздно кто-то узнает, и ты это знаешь в момент каждой необычной мысли. А узнают благодаря сеансам одитинга или как-то ещё?
— Когда будешь в сессии одитинга, ты обязательно расскажешь.
— Должно быть, это очень тяжело. Потому что мысли приходят бесконтрольно, а когда знаешь, что всё придётся рассказать... как человек с этим справляется?
— Развиваешь ментальную гимнастику. Саентологи это очень хорошо умеют. Рано или поздно начинаются нестыковки с картиной мира, ведь ты уже так далеко зашёл. Начинается ментальная гимнастика.

— То есть учишься выдерживать двойственность, противоречивость.
— Да.
— Если кто-то узнает о сомнениях в лидере или саентологии, что тогда?
— Обычно ты ищешь, какое разрушительное действие ты скрываешь, что предшествовало этому. Если ты думаешь о ком-то критично, значит, ты что-то от него скрываешь. Это закон саентологии.
— То есть ты сам виноват, что у тебя появились такие мысли, и тебе нужно нести на сессию одитинга свой косяк?
— Да. Они о чём-то напомнили, стриггерили воспоминание о разрушительном действии. Его нужно будет рассказать на сессии и пройти.
— Это удобно. Для лидера секты.
— Да. Могу сказать, что если ты веришь в это и встроен в систему, никогда ничего не скрываешь, то чувствуешь себя счастливым. Тебя ничего не тяготит. Когда рассказываешь на сессии, тебе говорят: молодец. Если рассказываешь о прошлом, которое не продолжается сейчас, то всё отлично. Поэтому люди с серьёзными стремными вещами из прошлого считают себя отличными людьми, потому что всё прошли в одитинге.
— Что такое этическое улаживание?
— Есть секция этики. Если кто-то плохо себя ведёт, его туда отправляют. Если сам идёшь улаживать — это круто. Но направляют часто. За опоздание на курс или сессию отправляют улаживаться в этику. Вскрылось что-то неэтичное — тоже. Ты посещаешь секцию этики всегда, когда заходишь на услуги. Приходишь в организацию, оплачиваешь что-то, опять попадаешь в секцию этики, тебе задают вопросы, проверяют, нет ли неэтичных ситуаций, нет ли контакта с людьми, враждебно настроенными к саентологии. Всё, что по мнению саентологов будет мешать прогрессу в одитинге.
— Это такой надзорно-исповедальный пункт?
— Да. С публикой они работают, и со штатом есть отдел этики, для сотрудников жёстче. Проводят расследования, суды, есть процедура правосудия в саентологии. Если ты со всем этим согласен, ты хорошо себя чувствуешь. Геймификация: есть шаги, для всех одинаковые, если их пройдёшь — будет хорошо.
— Вот человек послушает твою историю и подумает: это не звучит пугающе, это может дать счастье, почему бы не пойти по этой дорожке? Если даже нужно много шагов, почему бы и нет? Что бы ты ответил на это?
— Сложная тема. Я говорил с одним членом семьи: он сказал, если кому-то помогает, почему бы и нет, хотя сам не занимается.

Он говорит, что он один открыл эту технологию, а никто в мире не мог. В детстве это казалось странноватым, но была ментальная гимнастика, ты не углубляешься в некоторые темы. Если у системы такая странная основа, то не стоит ей доверять. Есть люди, которые хотят присоединиться к культу, зная, что это культ. Не знаю, что сказать. Это как пойти сесть в тюрьму, если остался без жилья.
— Представь, что я тот человек и я думаю: это не так опасно, есть позитивные моменты, если человек верит, он чувствует себя счастливым. Почему бы мне туда не пойти туда?
— С религией такая же история.

Но если кому-то с этим комфортно, это решение каждого.
— Ты имеешь в виду, что меняешь ощущение счастья на самостоятельность, самобытность, субъектность.
— Точно. И тебе твердят в саентологии, что ты как в «Матрице» — тебе повезло очнуться. Поэтому пушат интенсивно: публику с начальных курсов побыстрее перемещают на большие курсы, с больших курсов зовут в штат, потом на высшие уровни. Потому что у нас мало времени, нужно спасти не только планету, а всю Вселенную. Эта технология уникальна для всей Вселенной, в других галактиках такие же проблемы, а технология есть только у нас. Времени терять нельзя.
— Есть фильм «Мастер» про саентологов с Хоакином Фениксом. Знаешь этот фильм?
— Да, смотрел.
— Как ты, человек с реальным опытом, смотрел этот фильм? Было похоже?
— Не особо. Там очень драматизировано, причём в голливудскую сторону.
— А какие-то схождения были?
— Некоторые похожие вещи были. Сессии. Но в моём опыте саентологии они показывали 50-е годы, только зарождалась дианетика. Как фильм — хороший, но как фактическая база — довольно далеко.
— А сам сеанс одитинга похож?
— Нет, не то. Может, так на высших уровнях. Я не добрался до высоких уровней, не стал клиром. Сериал «Разделение» больше похож. Например, отношение HR к тебе, то, как они себя позиционируют. Нельзя выносить записи, заметки из этой разделённой зоны. Не объясняется, как она работает – просто каким-то образом работает. Очень много магического мышления. Тебе внушают, что ты должен подчиняться, когда тебе говорят подчиняться. Делают это не сразу, не напрямую, но в итоге это влияет на поведение. И это разделение на две личности – то же самое, что внутри тебя в секте.
— Это очень интересно. Есть такой термин в психологии культов – псевдоидентичность, псевдоличность. В культе прошлая личность уничтожается или прячется где-то глубоко, и создаётся новая. То, о чем ты рассказал, и этот сериал – там буквально две личности, действительно похоже. И это очень болезненно. Давай вернемся к моменту выхода из культа. Ты сказал ранее, что во время ковида и сидения дома начали зарождаться мысли, что это не для всех и не все проблемы может решить. Почему именно в ковид?
— В саентологии ты всегда бежишь куда-то, всегда какая-то срочность: у нас нет времени, нужно спасти планету. Много неэффективных вещей, процессов из 50-х. В ковид все сидели дома. Они не придумали, чем нам заниматься дома, сказали: учитесь, проходите курсы. Но не просидишь 12 часов. Какое-то время всё равно появлялось. До этого все бегали, и друзья, которые не саентологи. Мне повезло: у меня были близкие друзья не из культа, с которыми я не порвал. Я решил, что они просто отдельные люди, не буду их судить. Я начал созваниваться с ними. Они уже с моих 14–16 лет знали, что я в культе. Они видели культ как отдельную часть, а не всю личность. Когда я уехал за границу и работал там, стало сложнее, но мы всё равно общались.

— Ты думал про них, что они наркоманы?
— Я думал: я, саентолог, ставлю свою жизнь в супер-упорядоченное русло, а они когда-то попробовали наркотики, кто-то до сих пор курит траву, значит наркоманят. Один такой человек постоянно всплывал в сессии одитинга, меня просили его уладить. Приходилось звонить ему и говорить, что я против наркотиков. У меня было много тупых разговоров с друзьями, которые меня саентологи заставляли вести.
— Деструктивные системы стремятся оградить человека от внешнего влияния, особенно друзей. А тут у тебя они были.
— Они очень контролируют, да.
— Резюмируем: мысли о том, что это не для всех и не все проблемы решает, запустили механизмы переосмысления тобой идей культа. Ты был дома один, у тебя было больше пространства и времени, в отличие от жизни внутри секты, когда ты постоянно занят и все часы расписаны, нет и минутки сесть и подумать о своём.
— Да, у меня было ограниченное время.
— А также начались созвоны с друзьями.
— Я увидел, что они не такие плохие и заблудшие, как я привык думать. Плюс у меня были личные проблемы, которые, как я ожидал, разрешатся в саентологии, но не разрешались. Вроде уже должно было стать лучше, но не становилось. Это тоже было важным фактором.
— Но здесь ты не применил ментальную гимнастику?
— Она просто становилась всё сложнее. Потом совсем не работала. Я вначале чувствовал себя очень плохим саентологом, думал: меня сейчас раскроют, я должен буду идти на исповедь — security check (там у всех терминов есть истории, как был создан термин, но я уверен, это сделано, чтобы запутать всех). Так вот. Если у меня появились мысли, что саентология не работает, значит, я плохой саентолог. Первый импульс был у меня: никому не говорить и потихоньку думать наедине с собой.
— Ряд обстоятельств и внутренних процессов двинули тебя в сторону от саентологии.
— Да. В этом много удачи. Не уверен, сколько бы ещё времени это заняло. Если бы я сказал кому-то о своих сомнениях в тот момент, меня бы поставили на путь истинный. А возможно, меня бы это всё больше раздражало, и я ушёл бы быстрее и громче. Но не уверен.
— Спасибо тебе, что рассказал о своем опыте!
— И тебе спасибо, что занимаешься этим!

Она уточнила, как к моему телу и питанию относились в моем детстве и юности. Мозг аккуратно вытащил несколько ярких впечатанных в память картинок: оскорбление от брата, домогательства с самого младшего детства, критикующая сестра. Другая сестра, убегающая с обеда в туалет, худеющая ежемесячно. Кухня — поле битв в словесных и физических схватках с отцом. Внимание мягко пролетело над старыми воспоминаниями, и осело на мою неспокойную юность. Бунтующая девочка-подросток, громкая, заметная, смешливая — а еще непонятая, ранимая, чувствительная, упрямая и нежная. И ряд влюбленностей, ни в какую из которых, как в прямой угол, не вписывалось мое округлое мягкое тело.

Лет в 7-8 мне стало неуютно в своем теле, как будто кофта, которую ты раньше носила, теперь колется и сдавливает.

Следующее воспоминание — мне уже 12, и я влюбилась в мальчика в больнице, в которой лежала пару недель. На выписке через девчонок из палаты оставила ему тайное письмо, в котором призналась в любви. Память мелькает и сбоит: я не помню деталей, но помню вязкое чувство неловкости, липкого стыда и оголенной уязвимости.

И еще вереница маленьких и больших любовей. Внимание порхает птичкой над каждым из них, и мне из настоящего становится больно за ту малышку, которую отвергали, обзывали, эксплуатировали и трогали без спроса. Видеопленка прошлого на увеличенной скорости перематывается к 17 годам. Первый курс института, я влюбляюсь в друга, и мой мозг вкрадчиво и настойчиво убеждает меня, что светлое счастливое будущее совсем рядом — нужно только похудеть. Тогда я зайду в свое счастье и останусь в нем навсегда. Год я ежедневно считаю калории. Как лучший счетовод свожу белки с жирами и углеводами, математически точно высчитываю граммы своих порций.

Внимание пересекает границу юности и подкрадывается все ближе к настоящему. Вот мне 22, и я в отношениях с самым любящим, принимающим и добрым мужчиной на свете. Он боготворит меня, мы планируем семью и детей. Потом проходит год — и он предает меня. "Я понял, что мне нравятся девушки постройнее". Его лицо расплывается в этом воспоминании — то ли от того, что говорит он это по видеосвязи, то ли от того, что на моих глазах он превращается в человекоподобную массу, с уродливо расплывающимися глазами и ртом. Тень мужчины, которого я любила. Искаженное эхо голоса, которому я верила.
Потом война, соматизированное расстройство, генерализованное тревожное расстройство, антидепрессанты. Эсциталопрам, на котором мне хочется есть ежеминутно, будто внутри меня сидит монстр, которого необходимо кормить, иначе он сожрет саму меня. Прибавка в весе на 15 килограмм. Воспоминание о словах матери про мой вес.

...Внимание возвращается в сессию. Она спрашивает: "вы похудели в 18 лет, и что вы тогда почувствовали?". Я улыбаюсь. Кажется, мы обе знаем ответ на этот вопрос, но я все-таки его озвучиваю: "ничего не изменилось. Я думала, что стану счастливее, но я не стала. В новое тело заселилась та же я, которой я была 20 килограмм назад. Ничего не изменилось". Она понимающе улыбается и кивает. Многим знаком этот трюк мозга.

Она спрашивает: "А что изменится, если волшебным образом ваша проблема растает?". Я знаю этот вопрос. Я задавала его клиентам тысячу раз. Но я покорно веду свой мозг к череде картинок нового будущего. Если бы проблемы с весом не было, я бы устроила себе фотосессию. Купила бы себе цветы, красивое новое платье и цветастую шубу. Я бы танцевала латино более увереннее, чем сейчас.

И она задает еще один вопрос: "А что, если вес не уйдет?". Внутри меня что-то падает, и я закрываю лицо руками. "Это очень страшно. И несправедливо. Я хочу, чтобы вес ушел". Она смотрит с сочувствием и мягко проговаривает: "Да, я понимаю ваши чувства, но в работе с РПП мы не можем ставить цель "похудеть". Это противоречит идее терапии РПП".
Я молчу. Чувствую себя упрямым ребенком. Сначала злость, потом грусть, потом отчаянье. Потом картинки прошлого. И говорю: "Тогда меня откидывает в прошлое, в котором мне страшно, тревожно и неопределенно. В котором я не знаю, кто я и что я. В котором я несамостоятельная, запутавшаяся и депрессивная".

И она снова задает еще один вопрос: "А что, если вы поправитесь еще на десять килограмм?". Мой мозг включает тревожную музыку, которая сопровождает главного героя в триллерах и ужасах. Обычно это музыка, которая предшествует убийству и нападению.
На этот вопрос я уже не отвечаю.

После сессии прошло 5 часов, а я уже записалась на фотосессию, купила обтягивающее платье и цветы. Прошли сутки — и мой мозг потихоньку свыкся с мыслью, что мой вес может больше не уменьшиться. Я с удивлением обнаружила, что в контексте веса все это время жила прошлым, в котором вешу на 15 килограмм меньше, чем сейчас. Словила себя на мыслях: "ну у меня-то нет РПП-шных мыслей!". И в мыслях же над этой мыслью посмеялась.

Прошло 20 часов, и я написала этот пост. Вместе с фотографиями, которые сделала утром. Вместе с мыслями, которые трубят мне: "о таком не говорят!", "какой же ты психолог после этого!". Вместе с чувством тревоги и страха. Просто потому, что мне важно рассказать про этот опыт. Просто потому, что я знаю: этот опыт не уникальный в своей сути.

Классический женский опыт, как в фильме "Субстанция".

Ничего необычного.

Анастасия:

— Доктор Расс, не могли бы вы, пожалуйста, немного рассказать о терапии принятия и ответственности?

Расс:

— АСТ — это модель терапии с двумя целями: помочь людям уменьшить психологические страдания и выстроить более богатую осмысленную жизнь. Это называется терапией принятия и ответственности из-за ключевого послания: принять то, что находится вне личного контроля и совершать действия, которые улучшают вашу жизнь. То, что легко сказать, но не так легко сделать!

Расс про сложную политическую обстановку

[…] Из-за истории и политики все настолько сложно… И одна вещь, которая была интересной и важной для меня во время этой трагедии между двумя странами — это предоставить большое количество бесплатных семинаров как для российских, так и для украинских психотерапевтов, которые имеют дело с очень похожими проблемами с обеих сторон в такой ужасной ситуации. Я был рад внести свой вклад и надеюсь, этот вклад оказался полезным. Хотя на самом деле, когда люди находятся в таких ужасных ситуациях, от слов часто мало толку. Так то это акт веры — быть здесь. Я верю, что смогу сказать что-то важное.

На мой взгляд, самое важное для тех, кто находится в кризисе — это сострадание к себе. Очень важно вовремя заметить и признать свою боль, и в ответ проявить доброе, сострадательное отношение к самому себе.

Анастасия:

— Есть ли что-то, что вас привлекает в России, несмотря на всю ту сложную ситуацию, в которой мы оказались за последние пару лет?

Расс:

— Я думаю, это человеколюбие и доброта терапевтов, которые сейчас выполняют эту сложную работу. Эта работа просто невероятна! […] Человечность, забота и сострадание, которые я вижу среди российских терапевтов, помогающие справиться с последствиями этой ситуации, вдохновляют меня!

Анастасия:

— Как вы считаете, АСТ может подойти нашему менталитету, учитывая наши культурные различия и можно ли сказать, что один тип терапии подойдет всем?

Расс:

— Еще в 2015 году я создал протокол для лагерей беженцев. Это был чистый АСТ. Жизнь в лагере беженцев — тяжелая штука… было проведено 3 исследования этого протокола. […] Часть участниц исследования страдали депрессией и ПТСР, пережили многочисленные травмы и гендерное насилие к тому моменту, когда их познакомили с АСТ. Исследование убедительно показало, что эти 600 участниц смогли получить реальную пользу благодаря обучению АСТ. У них значительно снизилась депрессия и ПТСР примерно спустя 10 часов работы в АСТ. […] Один и тот же протокол был переведен на много языков и подходит одинаково хорошо для использования в разных странах. Если вернуться к основам АСТ, к его главной идее, то можно точно сказать, что это кросскультурный подход. Даже вне контекста психотерапии, можно сказать, что это просто стало набором практических инструментов для жизни.

Анастасия:

— Расс, может быть, вы сможете предложить что-нибудь для тех людей, которые чувствуют, что они в глубоком замешательстве? Для тех людей, которые не могут разобраться в том, что они слышат с разных сторон, особенно со стороны российского правительства, в условиях военного времени… потому что очень много людей сейчас испытывают чувство вины и стыда, как за свои действия, так и за свое бездействие. Давайте представим, что я вижу ценность в том, чтобы быть смелой, что-то менять, но в то же время у меня есть ценность заботы о себе. Так что мне делать, если появляется такой конфликт ценностей и как мне найти выход?

Расс:

— Ценности — не книги в книжном шкафу. Они больше похожи на континенты на глобусе всего мира. Неважно, как быстро ты вращаешь этот глобус — ты никогда не сможешь увидеть все континенты одновременно. Всегда какие-то оказываются впереди, а какие-то сзади, и в разное время в течении дня, в разных ситуациях, одни ценности выходят на первый план, а другие отходят на второй. Если у тебя есть две ценности, которые кажутся противоречащими друг другу, хороший способ справиться — нарисовать диаграмму Венна. Нарисовать два пересекающихся круга и на одном написать: смелость, а на другом — забота о себе. И ты можешь найти ситуации, в которых обе эти ценности проявляются одновременно. Ты можешь быть смелой, одновременно заботясь о себе. И так же ты можешь заметить ситуации, где смелость преобладает и выходит на первый план и другие, где забота преобладает и выходит на первый план. И тогда ты сможешь найти способ включить и то, и другое в свой день. Проблема появляется тогда, когда ты думаешь, что это должно быть или одно, или другое. Речь идет о том, что в данный момент, в данной ситуации, какая ценность будет наиболее полезной для меня и моих близких с точки зрения того, чего я пытаюсь достичь здесь? Всегда есть возможность соединить две ценности в жизни.

Анастасия:

— Что если моя страна транслирует мне, что за некоторые ценности стоит умирать или даже убивать? И что, если я чувствую, что это действительно соответствует моим ценностям? И что, если я в полном замешательстве и не могу понять, что мне ценить и во что мне верить?

Расс:

— Здесь очень важно отличать ценности от правил. Ценности обычно можно выразить одним или двумя словами (любовь или быть любящим, доброта или быть добрым, справедливость или быть справедливым, честность или быть честным). Если ты не можешь выразить это двумя словами — вероятно, ты говоришь не о ценностях.

Ценности — это определенное качество поведения. Качество, которое я хочу привнести в свое поведение — сейчас, и в следующий момент, и в следующий… Это качество, которое я хочу привнести в свои слова и поступки.

В свою очередь, правила — это своего рода инструкция, как жить в соответствии с ценностями, как правильно и как неправильно. Правила часто содержат такие слова, как «должен», «обязан», «сделай так», «не делай этого так». Например, в библии написано «не убей», и это религиозная заповедь, а не ценность. Ценность, лежащая в основе этой заповеди — любить или быть любящим. Поэтому, когда правительство, организации устанавливают правила и говорят, что ты должен делать это, и то, и поступать вот так… — это не ценности. Это правила. И тогда трудное решение, перед которым ты оказываешься, это: «если я буду следовать этим правилам, которые мне навязывают другие люди, смогу ли я по-прежнему придерживаться своих ценностей?». И иногда оказывается, что мои ценности и правила, которые мне предлагают, несовместимы. И это может быть очень сложной ситуацией. Поэтому тут кроется важное различие.

В АСТ мы говорим о том, что ценность — это качество, которое я хочу привнести в свое поведение. Никто другой не может навязывать тебе ценности. Они могут рассказать о своих ценностях и сказать, что ты должна следовать правилам, основанным на их ценностях, но твои ценности всегда принадлежат только тебе. Это то, что я хочу лично для себя.

Анастасия:

— Возвращаясь к ситуации в России. Я знаю много людей, которые пришли к понимаю, что больше не могут чувствовать себя в безопасности. Им кажется, что они не готовы ставить долгосрочные цели, они разочарованы в идее отсроченного вознаграждения, они не хотят откладывать деньги на отдаленное будущее, не хотят заводить детей. Как вы думаете, что может АСТ предложить людям в такой ситуации?

Расс:

— Во первых, с точки зрения АСТ, это совершенно нормальная объяснимая реакция. Когда мы находимся в таких сложных обстоятельствах с такой большой неопределенностью, совершенно нормально испытывать страх, тревогу и неуверенность, сомневаться по поводу попыток вновь выстроить свою жизнь и планировать свое будущее. Это абсолютно понятно. Одна из вещей, которые мы разработали в протоколе для беженцев, называется формулой вызова, и она заключается в следующем: для любой ситуации, какой бы сложной она не была, есть 3 варианта. Первый — уйти. Это не всегда возможно. […] Но часто уйти — это действительно вариант. То, что мы предлагаем — это не терапия пассивного принятия. Мы не говорим, что нужно просто пассивно принимать все то, что происходит в нашей жизни. Важно серьезно рассмотреть вариант уйти, если вы можете уйти. Если уход кажется лучшим вариантов, тогда уходите. Но если вы не можете уйти или уходить слишком опасно, у вас есть два варианта. Второй — остаться и жить в соответствии со своими ценностями и предпринимать действия, чтобы все было настолько хорошо, насколько это возможно. Примите это, освободите место для неизбежной боли и относитесь к себе по-доброму. Другими словами, если вы в такой ситуации и вы не можете уйти — что ж, тогда действуйте! Делайте то, что в ваших силах, какими бы незначительными не казались эти действия — делайте все, что в ваших силах, чтобы сделать жизнь хоть немного лучше. Живите по своим ценностям, не отказываетесь от них, будьте тем, кем вы хотите быть. Конечно, появится много болезненных мыслей, чувств, эмоций… Вы не можете ожидать, что будете чувствовать себя счастливым, так что научитесь освобождать место для неизбежной боли и относиться к себе с добротой, с состраданием, быть рядом с самим собой добрым, поддерживающим. Это фундаментально важно для того, чтобы выжить. Третий вариант — остаться и делать то, что не помогает, или то, что делает ситуацию еще хуже. Таких вещей в нашей жизни в избытке, начиная от наркотиков и алкоголя, заканчивая ссорами с людьми, которых мы любим… К сожалению, очень часто именно это мы и делаем в действительно сложных ситуациях. Причина, по которой мы это делаем, в том, что мы просто попадаемся на крючок наших мыслей и чувств, которые как бы цепляют нас и водят нас по кругу. И поэтому у нас почти не остаётся контроля над нашими действиями. И когда нас терзают эти трудные мысли и чувства, мы склонны действовать неэффективно, и это ухудшает, а не улучшает ситуацию. Что может предложить АСТ — это научить вас навыкам разделения. Он может научить разделяться с этими тяжелыми чувствами, мыслями, эмоциями так, что у вас будет больше контроля над вашими поступками. И тогда у вас появляется больше возможности делать выбор, обусловленный вашими ценностями, который помогает вам лучше адаптироваться к ситуации и лучше заботиться о себе и своих близких… по сравнению с тем, как если бы вас просто разрывали ваши мысли и чувства. Так что я думаю, АСТ может быть очень практичным. Сейчас есть три опубликованных исследования по этому протоколу для лагерей беженцев, и я думаю, что то, что в них есть, полезно для стран, которые находятся в состоянии военных действий.

Анастасия:

— Что если у кого-то, кого я люблю, окажется очень сильна позиция по военным действиям, которую я не разделяю? Например, у нас всегда были прекрасные отношения, а потом выяснилось, что я замужем за Гитлером. Или что мои родители нацисты.. Или что-то в этом роде. И тогда я чувствую себя совершенно несчастной и не знаю, что мне делать. Могу ли я что-нибудь предложить себе в этом случае?

Расс:

— Итак.
Первое, что необходимо — это сострадание к себе.

Признать, что это тяжело. Это больно. Когда у людей, которых мы любим, есть мнения и убеждения, которые трудны для нас, это действительно вызывает болезненные чувства. Поэтому важно быть рядом с собой, по-доброму признавая, как это трудно. И потом твои дальнейшие действия зависят от того, чего ты хочешь от отношений. Это и отношения, которые ты хочешь развивать, в которые хочешь вкладывать силы? Тогда лучшее, что можно сделать — избегать этих тем для разговоров. […] Тебе не нужно обсуждать любую из возможных тем с каждым человеком в твоей жизни. Это нормально — избегать определенных тем. Одна вещь, которую полезно иметь в виду — это если у кого-то глубоко укоренилась точка зрения на что-то, крайне маловероятно, что ты можешь это изменить. Ты просто зря потратишь свое время. Если ты действительно хочешь изменить чью-то точку зрения, или хотя бы повлиять на нее, тогда самый эффективный способ для этого — быть открытым, любопытным и понимающим. И потратить время на то, чтобы действительно понять, почему люди верят в то, во что они верят? Откуда эти убеждения взялись на самом деле? — Действительно исследовать это с искренним интересом и любопытством. И это трудно сделать, когда чье-то мнение полярно отличается от твоего. Но пока ты не готов к этому, у тебя нет абсолютно никаких шансов. Так что если ты действительно хочешь сделать это — это твоя отправная точка. Понять, откуда это взялось. Не пытаться оспаривать это никаким образом, пока не поймёшь, как они видят этот мир и почему они видят его таким образом. И тогда, возможно, может быть, можно будет предложить другие идеи. Это может занять очень много времени… Практичнее просто избегать этих разговоров, если ты хочешь сохранить отношения с этими людьми.

Повествование начинается с того, как Фауст не находит души в теле, которое препарирует, и именно с этого момента его экзистенциальный кризис прогрессирует как болезнь, в которой ты перестаешь различать сон и явь. Как зрительница я чувствую себя так, будто заснула с температурой, и мне приснилось это — рваное затягивающее повествование, жуткое и притягивающее, в замкнутом пространстве которого я никак не нахожу выход. И сам Фауст ищет выхода, или хотя бы ответов на беспокоящие вопросы. Он убежден, что сможет найти на них однозначные ответы. Поглощенный рационализаторством, он как будто олицетворяет собой «думание» в терминах АСТ, противопоставленное получению реального опыта — «деланию» (Фауст в фильме и вправду бродит «без-дела», заклванный в тюрьме своей головы). Это мне видится классной метафорой того, как порой мозг блуждает в поиске однозначных ответов и как это лишает нас чувства витальности, сопричастности с другими, контакта с миром реальным, а не миром мыслей и рассуждений.

Фауст и сам блуждает по фильму будто в тумане, лишенный осознанности собственных выборов, тем не менее их осуществляя. Несколько самых ярких выборов Фауста — контакт с Мефистофелем (он не уходит от него), посещение похорон Маргариты (сопровождаемое желанием сблизиться с ней, не в самом духовном смысле), его выбор продать душу черту за ночь с Маргаритой; его выбор скрыться из дома Маргариты, оставив ее беспомощной на детской кровати в окружении наступающих гадких тварей, его выбор убить Мефистофеля… Все эти выборы вызывали у меня недоумение. Зачем? Зачем подло поступать по отношению к Маргарите, если ты испытываешь к ней теплые чувства? Зачем продавать душу черту, если можно добиться расположения Маргариты другими способами? Зачем продавать душу за ночь — а не за жизнь с Маргаритой, не за ее любовь? Зачем оставлять ее одну в разрушенном доме, в комнате с мертвой матерью? И зачем убивать Мефистофеля, если можно было честно поговорить с ним или просто покинуть его?

А может, если бы Фауст обратился к своему сострадательному Я, увидел бы в Маргарите — запутанного ребенка и в себе — потерянного взрослого, если бы ему удалось простить себе ошибки прошлого и признать за собой ответственность? Может быть, тогда все кончилось бы не так печально?

Важным мотивом его выборов мне видится попытка избежать неприятных чувств — собственной несостоятельности, стыда, вины, страха — и попытка заполучить мимолетное удовольствие (в том числе сексуальное), пусть и такой ценой. В этом много утраты контакта с ценностями и общей душевной слепоты. От этого и сам Фауст ощущается каким-то неосязаемым, не крепким, ускользающим, туманным. Фауст вызывал у меня смешанные чувства: отвращение, злость, сожаление, интерес, растерянность. Его поступки лишены сострадания, эмпатии, социального интеллекта. Он ведом собственными мимолетными импульсами, а чувства окружающих — и даже Маргариты — его не интересуют. На ассоциативном уровне линия «Фауст и Маргарита» похожа на линию «Гумберт и Лолита». И в той, и в той ситуации девушки — юные подростки, уязвимые, нелюбимые, ищущие тепла, внимания и любви. И Лолита, и Маргарита для Гумберта и Фауста — объекты удовлетворения собственных желаний, а не субъекты с собственными потребностями и чувствами. И там, и там — разрушенная жизнь ребенка, патологическое влечение главного героя и его вызывающие отвращение выборы.

И Гумберт, и Фауст используют уязвимый период главной героини — подростковый возраст — и оба во имя собственного удовольствия не брезгуют убийством матерей героинь. В этом контексте жизнь Маргариты и Лолиты глубоко трагична, и я чувствую очень много сострадания к ним обеим, запутавшимся и одиноким.

Конечная сцена, в которой Фауст освобождается от Мефистофеля, дарит надежду — возможно, убив Мефистофеля, Фауст сможет выйти к свету? Возможно, экзистенциальный кризис Фауста движется к своей логичной развязке, обретению внутренних ценностных ориентиров? Возможно, в этом туманном холодном новом незнакомом горном массиве Фауст найдет что-то важное и обретет внутреннюю опору?

Возможно, Фауст не безнадежен?

Этим вопросом кончился для меня фильм. А каким — для вас?