На протяжении веков западная культура была пронизана идеей, что люди —эгоистичные существа. Этот циничный образ человечества был провозглашен в фильмах и романах, исторических книгах и научных исследованиях. Но за последние 20 лет произошло нечто экстраординарное. Ученые со всего мира перешли к более оптимистичному взгляду на человечество. Этот подход к проблеме еще настолько молод, что исследователи в разных областях часто даже не знают друг о друге.

Когда я начал писать книгу об этом более обнадеживающем взгляде, я знал, что есть одна история, к которой мне придется обратиться. Действие происходит на необитаемом острове где-то в Тихом океане. Только что упал самолет. Уцелели только несколько британских школьников, которые не могут поверить в свою удачу. Ничего, кроме пляжа, ракушек и воды на многие мили вокруг. И никаких взрослых.

В первый же день ребята установили своего рода демократию. Один мальчик, Ральф, избран лидером группы. Спортивный, харизматичный и красивый, его план был прост: 1) Получать удовольствие. 2) Выжить. 3) Подавать дымовые сигналы проходящим судам. Номер один — удался. А остальные? Не то что бы. Мальчики были больше заинтересованы в пиршествах и развлечениях, чем в уходе за огнём. Вскоре они начали красить свои лица. Сбросили одежду. Со временем у них развились непреодолимые позывы — ущипнуть, пнуть, укусить.

К тому времени, как британский морской офицер высаживается на берег, остров превращается в дымящуюся пустошь. Трое детей мертвы. «– Казалось бы, – офицер прикидывал предстоящие хлопоты, розыски, – казалось бы, английские мальчики – вы ведь все англичане, не так ли? – могли выглядеть и попристойней…» Ральф рыдал над прежней невинностью», — читаем мы, — и «над тем, как темна человеческая душа».

Этой истории никогда не было. Английский школьный учитель Уильям Голдинг придумал эту историю в 1951 году — его роман «Повелитель мух» разошёлся тиражом в десятки миллионов экземпляров, был переведен более чем на 30 языков и признан классикой XX века. Оглядываясь назад, я вижу, что секрет успеха книги прост. Голдинг обладал мастерским умением изображать самые темные глубины человека. Конечно, на его стороне был дух времени 1960-х годов, когда новое поколение расспрашивало своих родителей о зверствах Второй мировой войны. Был ли «Освенцим» аномалией, хотели знать они, или в каждом из нас скрывается нацист?

Впервые я прочитал «Повелителя мух» еще подростком. Помнится, впоследствии я испытал разочарование, но ни на секунду не усомнился во взглядах Голдинга на человеческую природу. Это произошло лишь много лет спустя, когда я начал копаться в жизни автора. Я узнал, каким несчастным человеком он был: алкоголиком, склонным к депрессии. — «Я всегда понимал нацистов, — признался Голдинг, — потому что сам по натуре такой.» Отчасти из этого печального самопознания он написал «Повелителя мух»

Я начал задаваться вопросом: кто-нибудь когда-нибудь изучал, что делают настоящие дети, оказавшись одни на необитаемом острове? Я написал статью на эту тему, в которой сравнил «Повелителя мух» с современными научными открытиями и пришел к выводу, что, по всей вероятности, дети будут вести себя совсем по-другому. Читатели отнеслись к этому скептически. Все мои примеры касались детей дома, в школе или в летнем лагере. Так начались мои поиски настоящего Повелителя мух. После недолгих поисков в Интернете я наткнулся на малоизвестный блог, в котором рассказывалась захватывающая история:

«Однажды, в 1977 году, шесть мальчиков отправились из Тонга на рыбалку ... Попав в сильный шторм, мальчики потерпели кораблекрушение на необитаемом острове. Что сделало, это маленькое племя? Они заключили договор никогда не ссориться.»

В статье не было приведено никаких источников. Но иногда всё, что требуется, — это удача. Однажды просеивая газетный архив, я неправильно выбрал год, и вот оно. Ссылка на 1977 год оказалась опечаткой. В номере австралийской газеты «The Age» от 6 октября 1966 года я увидел заголовок: «воскресное шоу для тонганских детей, потерпевших кораблекрушение». История рассказывала о шести мальчиках, найденных тремя неделями ранее на скалистом островке к югу от Тонга, группы островов в Тихом океане. Мальчики были спасены австралийским морским капитаном после того, как больше года провели на острове Ата. Судя по статье, капитан даже заказал телевизионную станцию, чтобы снять инсценировку приключения мальчиков.

Меня буквально распирало от вопросов. Живы ли еще мальчики? И могу ли я найти телевизионные кадры? Но самое главное, у меня была зацепка: капитана звали Питер Уорнер. Когда я искал его, мне снова повезло. В недавнем выпуске крошечной местной газеты из Маккея, Австралия, я наткнулся на заголовок: «товарищи делят 50-летние облигации». Рядом была напечатана маленькая фотография двух улыбающихся мужчин, один из которых обнимал другого. Статья начиналась так: «Глубоко на банановой плантации в Таллере, близ Лисмора, мы обнаружили невероятных товарищей... Старшему 83 года, он сын богатого промышленника. Младший, 67 лет, был в буквальном смысле дитя природы.» Их имена? Питер Уорнер и Мано Тотау. И где они встретились? На необитаемом острове.

Мы с моей женой Маартье взяли напрокат машину в Брисбене и примерно через три часа прибыли к месту нашего назначения посреди пустыни, в которое нас привел Google Maps. И все же тот кого мы искали был там, сидел перед низким домом у грязной дороги: человек, который спас шесть потерянных мальчиков 50 лет назад, капитан Питер Уорнер.

Питер был младшим сыном Артура Уорнера, когда-то одного из самых богатых и влиятельных людей Австралии. Еще в 1930-х годах Артур правил огромной империей под названием «Electronic Industries», которая в то время доминировала на радиорынке страны. Питера готовили к тому, чтобы он пошел по стопам отца. Вместо этого в возрасте 17 лет он сбежал в море в поисках приключений и провел следующие несколько лет, плавая из Гонконга в Стокгольм, из Шанхая в Санкт-Петербург. Вернувшись пять лет спустя, блудный сын с гордостью вручил отцу шведское капитанское удостоверение. Не впечатлившись, Уорнер-старший потребовал, чтобы его сын освоил полезную профессию. «А что проще всего? - Спросил Питер. — Бухгалтерия», — солгал Артур.

Питер пошел работать в компанию отца, но море по-прежнему манило его, и всякий раз, когда он мог, он отправлялся в Тасманию, где держал свой собственный рыболовный флот. Именно это привело его на Тонгу зимой 1966 года. По дороге домой он сделал небольшой крюк, и вот тогда он увидел его: крошечный островок в лазурном море, Ата. Остров был когда-то населен, пока однажды, трагическим днем в 1863, году на горизонте не появился невольничий корабль и не отплыл вместе со всеми туземцами. С тех пор Ата была покинута — проклята и забыта.

Но Питер заметил кое-что странное. Вглядевшись в бинокль, он увидел выжженные пятна на зеленых скалах. «В тропиках необычно, чтобы пожары начинались спонтанно», — сказал он нам полвека спустя. Потом он увидел мальчика. Голого. Волосы до плеч. Это дикое существо спрыгнуло со скалы и нырнуло в воду. Внезапно за ними последовали другие мальчишки, вопя во всю глотку. Первому мальчику потребовалось немного времени, чтобы добраться до лодки. «Меня зовут Стивен, — воскликнул он на безупречном английском. — Нас шестеро, и мы считаем, что пробыли здесь 15 месяцев.»

Мальчики, оказавшись на борту, утверждали, что они были учениками школы-интерната в Нукуалофе, столице Тонги. Устав от школьных обедов, они решили однажды взять рыбацкую лодку, но попали в шторм. «Вполне правдоподобная история», — подумал Питер. По рации он связался с Нукуалофой. «У меня здесь шестеро детей, — сказал он оператору. — Приготовиться, — последовал ответ. Прошло двадцать минут. (Когда Питер рассказывает эту часть истории, у него слегка затуманиваются глаза.) Наконец по рации на связь вышел плачущий оператор и сказал: «Вы их нашли! Этих мальчиков бросили умирать. Состоялись похороны. Если это они, то это чудо!»

В последующие месяцы я старался как можно точнее восстановить то, что произошло на острове Ата. Память у Питера оказалась превосходной. Даже в возрасте 90 лет все, что он рассказывал, соответствовало моему другому основному источнику, Мано, которому в то время было 15 лет, а сейчас 70, который жил всего в нескольких часах езды от него. Настоящий повелитель мух, по словам Мано, начался в июне 1965 года. Главными героями были шесть мальчиков — Сиона, Стивен, Коло, Дэвид, Люк и Мано — все ученики строгой католической школы-интерната в Нукуалофе. Старшему было 16 лет, младшему 13, и у них было одно общее: им было скучно до одури. Поэтому они придумали план побега: на Фиджи, примерно в 500 милях отсюда, или даже в Новую Зеландию.

Было только одно препятствие. Ни у кого из них не было лодки, поэтому они решили «одолжить» ее у Мистера Таниэлы Ухилы, рыбака, которого они недолюбливали. Мальчикам потребовалось совсем немного времени, чтобы подготовиться к путешествию. Два мешка бананов, несколько кокосовых орехов и маленькая газовая горелка — вот и все, что они упаковали. Никому из них не пришло в голову взять с собой карту, не говоря уже о компасе.

В тот вечер никто не заметил, как маленькое суденышко покинуло гавань. Небо было ясным, только легкий ветерок колыхал спокойное море. Но в ту ночь мальчики совершили серьезную ошибку. Они заснули. Через несколько часов они проснулись оттого, что вода обрушивалась им на головы. Было темно. Они подняли парус, который ветер тут же разорвал в клочья. Следующим сломался руль. — «Мы дрейфовали восемь дней,— сказал мне Мано. — Без еды. Без воды.» Мальчики пытались ловить рыбу. Они умудрялись собирать дождевую воду в выдолбленные кокосовые скорлупки и делили ее поровну между собой, делая по глотку утром и по глотку вечером.

Затем, на восьмой день, они заметили на горизонте чудо. Маленький остров, если быть точным. Не тропический рай с колышущимися пальмами и песчаными пляжами, а громадная каменная глыба, выступающая из океана более чем на тысячу футов. В наши дни Ата считается непригодной для жизни. «Но к тому времени, когда мы прибыли, — писал капитан Уорнер в своих мемуарах,-мальчики устроили небольшую коммуну с огородом, выдолбленными стволами деревьев для хранения дождевой воды, гимнастическим залом с любопытными снарядами, площадкой для бадминтона, курятниками и постоянно поддерживаемым огнем, все это было сделано вручную, старым ножом и большим усердием .» В то время как мальчики в литературном «Повелителе мух» вновь и вновь разводили костры, в этой реальной версии, поселенцы ухаживали за своим пламенем и оно не гасло, больше года.

Ребята согласились работать в группах по двое, составив строгий график садовой, кухонной и караульной службы. Иногда они ссорились, но всякий раз, когда это случалось, они решали проблему, назначая тайм-аут. Их дни начинались и заканчивались песнями и молитвами. Коло смастерил самодельную гитару из куска плавника, половинки скорлупы кокосового ореха и шести стальных проволок, спасенных с их разбитой лодки, — инструмент, который Питер хранил все эти годы, — и играл на нем, чтобы поднять им настроение. Они нуждались в боевом настрое. Все лето почти не было дождей, и мальчишки сходили с ума от жажды. Они попытались соорудить плот, чтобы покинуть остров, но он развалился под грохочущим прибоем.

Хуже всего было то, что однажды Стивен поскользнулся, упал со скалы и сломал ногу. Остальные мальчики спустились вслед за ним и помогли ему подняться наверх. Ему вправили ногу палками и листьями. «Не волнуйся, — шутил Сиона Мы сделаем твою работу, а ты будешь лежать, как сам король Тауфа'ахау Тупоу!»

Первоначально они питались рыбой, кокосовыми орехами, ручными птицами (они пили кровь и ели мясо); яйца морских птиц высасывались досуха. Позже, когда они добрались до вершины острова, они обнаружили древний вулканический кратер, где люди жили столетие назад. Там мальчики обнаружили дикое Таро, бананы и цыплят (которые размножались в течение 100 лет с тех пор, как ушли последние Тонганы).

Они были, наконец, спасены в воскресенье 11 сентября 1966 года. Местный врач выразил удивление их мускулистым телосложением и прекрасно зажившей ногой Стивена. Но это не было концом маленького приключения мальчиков, потому что, когда они вернулись в Нукуалофу, полиция поднялась на борт лодки Питера, арестовала мальчиков и бросила их в тюрьму. Мистер Таниэла Ухила, чью парусную лодку мальчики «одолжили» 15 месяцев назад, все еще был в ярости и решил выдвинуть обвинение.

К счастью для мальчиков, Питер придумал план. Ему пришло в голову, что история их кораблекрушения — идеальный голливудский материал. Будучи корпоративным бухгалтером своего отца, Питер управлял правами компании на фильмы и знал людей на телевидении. Поэтому из Тонги он позвонил менеджеру 7-го канала в Сиднее. «Вы можете получить австралийские права,— сказал он им. — Дайте мне права на остальной мир.» Затем Питер заплатил мистеру Ухиле 150 фунтов за его старую лодку и освободил мальчиков при условии, что они будут сотрудничать с фильмом. Через несколько дней прибыла команда с 7-го канала.

Настроение, когда мальчики вернулись в свои семьи в Тонге, было ликующим. Почти весь остров Хаафева — население 900 человек — собрался приветствовать их возвращение домой. Питер был провозглашен национальным героем. Вскоре он получил послание от самого короля Тауфа'ахау Тупоу IV, с приглашением на аудиенцию. — «Благодарю вас за спасение шести моих подданных, — сказал Его Королевское Высочество. — Итак, я могу что-нибудь для вас сделать?» Капитану не пришлось долго думать. — «Да! Я хотел бы ловить Омаров в этих водах и начать здесь свое дело». Король согласился. Питер вернулся в Сидней, уволился из отцовской компании и заказал новый корабль. Затем он приказал привести шестерых мальчиков и дал им то, с чего все началось: возможность увидеть мир за пределами Тонги. Он нанял их в команду своей новой рыбацкой лодки.

В то время как мальчики Ата были обречены на безвестность, книга Голдинга все еще широко читается. Историки СМИ даже считают его невольным создателем одного из самых популярных развлекательных жанров на телевидении сегодня-реалити-шоу. «Я читал и перечитывал "Повелителя мух", - признался в интервью создатель хитового сериала "Выживший"».Пришло время рассказать другую историю. Настоящий «Повелитель мух» — это история о дружбе и верности, которая показывает, насколько мы сильнее, если можем опереться друг на друга. После того как моя жена сфотографировала Питера, он повернулся к шкафу и немного порылся в нем, затем вытащил тяжелую стопку бумаг и положил мне в руки. Его мемуары, объяснил он, написаны для его детей и внуков. Я посмотрел на первую страницу. — «Жизнь многому меня научила, — начал он, — в том числе и тому, что всегда нужно искать в людях хорошее и позитивное.»

* Это адаптированный отрывок из книги Рутгера Брегмана «Человечество», переведенный Элизабет Мэнтон и Эрикой Мур. Прямая трансляция вопросов и ответов с Брегманом и Оуэном Джонсом состоится в 7 вечера 19 мая 2020 года.

Источник

Отрывок из книги Эдварда Бэнфилда «Моральные основы отсталого сообщества». Автор анализирует этос, экономические и политические практики небольшого города на юге Италии. Среди великого числа проблем, которые известны и описаны — классового расслоения, плохой медицины, коррупции автор выделил феномен аморального фамилизма. В 17 тезисах раскрывается суть этого явления и многие из них легко переложимы на реалии российской (и возможно даже СНГшной) провинции.

Для тех кто увидит в отдельных пунктах характеристики фамилизма положительные черты (недоверие к политикам, работодателям) стоит остеречься. Негативные социальные явления это совокупность отдельных элементов, каждый в отдельности не обязательно плох, однако все вместе они могут давать ужасающие результаты.

Так, к примеру, недоверие к политикам, церкви и тд, само по себе не обязательно является критерием анархичности и при отсутствии самоорганизации в сообществе способно привести не принципа анархизма, а лишь к самому негативному индивидуализму, стагнации и упадку.

Понять особенности поведения жителей Монтеграно, в связи с которыми встают перечисленные нами вопросы, и научиться прогнозировать развитие событий, поможет одна очень простая гипотеза. Жители Монтеграно поступают так, как если бы следовали правилу:

Добивайся максимальной краткосрочной материальной выгоды для своей нуклеарной семьи; исходи из того, что все остальные поступают так же.

Того, кто ведет себя в соответствии с этим правилом, мы будем называть «аморальным фамилистом». Термин неуклюж и отчасти неточен (следующий этому правилу аморален только в отношении посторонних – в отношении членов своей семьи он применяет понятия добра и зла; человека, не имеющего семьи, разумеется, правильнее именовать «аморальным индивидуалистом»), но лучшего не существует.

В этой главе представлены некоторые логические последствия сформулированного выше правила. Они, как будет показано, описывают фактическое поведение обитателей Монтеграно. Если теория согласуется с фактами, это еще не «доказывает», что она верна. Тем не менее это означает, что она во многом способна объяснять (то есть делать понятным и предсказуемым) человеческое поведение, не вступая в противоречие ни с одним из установленных фактов.

1. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, никто не станет действовать в интересах группы или сообщества, если не видит в этом пользы лично для себя.

Другими словами, только надежда на скорую материальную выгоду может заставить члена такого общества заинтересоваться общественными делами.

С этим принципом прекрасно согласуется полное отсутствие местных гражданских объединений, организованной благотворительности и лидеров, берущих на себя инициативу в служении общественному благу35.
Учитель, принадлежащий к одной из самых видных семей города, объясняет:

Я всегда сторонился вопросов общественных и тем более политических. По-моему, политические партии не отличаются одна от другой, а те, кто вступает в партию – не важно, Коммунистическую, Христианско-демократическую или какую-то еще, – думают только о собственном достатке и благополучии. Да и кроме того, вступив в одну из партий, ты обязательно испортишь отношения с людьми, которые состоят в другой.

Джованни Гола, коммерсант, выходец из высшего класса, никогда не состоял ни в одной политической партии. «Мне это не с руки, – говорит он. – Только клиентов терять».

Ни на какую выборную должность Гола претендовать не собирается и объясняет это так:

Мне своих забот хватает. Я слишком много сил трачу на свое дело, чтобы начать тратить их еще и на политику. А как займешь должность, пойдут бесконечные просьбы тому-то помочь, о том-то позаботиться. Придется все свое время расходовать на чужие дела, а свои забросить. Да и не хочется мне больше надрываться на работе. Я ведь уже не молод. [Ему под пятьдесят.]

Те, кто борется за тот или иной пост, делают это, по его словам, ради собственной выгоды.

Сделавшись начальниками, они заботятся только о самих себе. Кто-то избирается ради того, чтобы иметь право говорить про себя: «Я – мэр!» Но должность эта не то чтобы очень почетная. Что там мэр – здешний народ даже президента республики не уважает. А в Ф. мэр хочет остаться мэром, чтобы и дальше помыкать людьми.

2. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, только должностные лица занимаются общественными делами, потому что только они получают за это деньги.

Интерес к общественной проблеме со стороны частного лица считается ненормальным или даже неподобающим.

Кавалер Росси, один из крупнейших землевладельцев Монтеграно и мэр соседней коммуны Капа, считает, что на местном уровне необходимы многочисленные преобразования. По его словам, если он явится в префектуру в Потенце в качестве мэра Капы, его выслушают. Если же он будет действовать как частное лицо и житель Монтеграно, никто с ним там разговаривать не станет. Спросят: «А ты кто такой?» Как частное лицо он еще может помочь работнику получить пенсию, но что касается школ, больниц и прочих подобных учреждений, они полностью зависят от властей. Частное лицо ничего тут поделать не может.
То, что представители власти не желают прислушиваться к частным лицам – лишь часть проблемы. В значительной мере она заключается и в том, что частные лица не хотят брать на себя ответственность за решение общественно важных вопросов. Росси поясняет:

В Монтеграно нет лидеров. Настроения людей слишком непостоянны: взбудораженные, они принимают какое-то решение, а назавтра успокоятся и передумают. Более или менее то же самое и в Капе. Разговоров много, а настоящей личной заинтересованности нет. И всегда все кончается одинаково: это должен сделать мэр. Люди надеются, что мэр сделает для них все на свете и все на свете раздобудет.

Фармузо, директор школьного округа, а в прошлом мэр-коммунист городка в соседней провинции – человек искренний, энергичный и умный. Он перечислил, что нужно сделать для улучшения ситуации в Монтеграно, но на вопрос, может ли он использовать свое влияние, чтобы что-то из названного им было реализовано, ответил отрицательно. «Я занимаюсь только школами, – сказал он. – Даже захотев на что-то повлиять, к кому мне обращаться? В Вернанде, например, на шесть учителей две классные комнаты, а на то, чтобы пристроить новые, нет денег. Я говорил и с мэром, и с чиновниками, но даже в школьных делах ничего не добился».

Ощущением, что неофициальные действия являются вторжением в сферу ответственности государства, в какой-то степени обусловлены и чиновничья спесь мэра Винченцо Спомо, и равнодушие жителей коммуны к поискам хотя бы временного выхода из ситуации со школой и больницей. В соседней с Монтеграно коммуне Бассо благодаря мелиорации земель выросло производство овощей и появилась возможность построить консервный завод. Но крупные землевладельцы Бассо не объединятся для строительства этого завода, даже несмотря на то что это может оказаться выгодным вложением денег. Построить завод – право и обязанность государства.

3. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, ослаблен контроль за представителями власти, поскольку контролировать их могут только другие представители власти.

Когда директора школьного округа Фармузо спросили, как бы он поступил, узнав, что некое должностное лицо берет взятки, тот ответил, что если бы взяточник был из его ведомства, он бы немедленно вывел его на чистую воду. Но если бы взяточник не имел отношения к школам, директор бы промолчал, поскольку в таком случае это не его дело.

Молодой учитель, отвечая на тот же вопрос, сказал, что да же имея доказательства взятки, он бы вмешиваться не стал.

«Иначе недолго и в мученика превратиться, – объяснил он. – Что бы уличить взяточника, нужна смелость. Ведь бесчестных людей настолько больше, чем честных, что они запросто все вместе набросятся на тебя… и так извратят факты, что ты же и окажешься виноватым. Вспомните про Христа и фарисеев».

Видный коммерсант не станет выводить взяточника на чистую воду, потому что, как он выразился, «рано или поздно ко мне придут и объяснят, что лучше бы мне было этого не делать».

4. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, крайне затруднено создание и поддержание деятельности объединений (как и любые согласованные действия).

Побуждения, заставляющие людей участвовать в деятельности объединений, в значительной степени неэгоистичны (например, солидарность с целями объединения) и часто нематериальны (например, увлечение деятельностью объединения как «игрой»). Кроме того, для успеха объединения необходимо, чтобы его участники в известной мере доверяли друг другу и в известной же мере были объединению верны. От участников объединения, отличающегося высоким моральным духом, естественным образом ожидается готовность пойти ради него на небольшие, а возможно, и на крупные жертвы.

Оба из имеющихся в Монтеграно формальных объединений – Церковь и государство – были привнесены туда извне; если бы этого не произошло, их бы там не существовало. Неспособность создавать и поддерживать деятельность объединения, безусловно, играет важнейшую роль в сдерживании экономического развитии в регионе.

Несмотря на моральную и иную поддержку, которую она получает извне, Церковь в Монтеграно поражена всеобщей здесь неспособностью осуществлять совместную деятельность. В коммуне два прихода, в каждом – свой священник. Между священниками идет такое ожесточенное соперничество, что оба чинят препятствия любым затеям другого, хоть сколько-нибудь выходящим за рамки повседневной рутины; о возможности их сотрудничества даже речи не идет. (Однажды они чуть не подрались на площади; в другой раз, когда возле церкви одного прихода сделала остановку праздничная процессия другого, священник не позволил внести статую «чужого» святого в свою церковь.) Когда некие молодые люди попытались создать в Монтеграно отделение «Католического действия», светской организации, выступающей за утверждение принципов католического учения в светской жизни, они столкнулись с таким мощным саботажем со стороны враждующих священников, не желавших терпеть никакой активности, способной принести выигрышные баллы сопернику, что вскоре были вынуждены отказаться от своего замысла.

Из жителей Монтеграно вряд ли получаются хорошие солдаты. Аморальные фамилисты, какими бы отважными они ни были, битв не выигрывают. Солдатом в сражении движет верность объединению, в частности первичной группе товарищей по оружию, а не голая корысть.

Отсутствие привязанности даже к родным препятствует эмиграции и, опосредованно, экономическому развитию. На протяжении полувека вплоть до 1922 года из Монтеграно шла массовая эмиграция в Соединенные Штаты, а позже в Аргентину. В целом, однако, связи между уехавшими и теми, кто остался дома, были недостаточно сильны для того, чтобы образовались «цепочки» эмигрантов. Сотни человек в Монтеграно живут в надежде, что брат или дядя пришлет им из Америки «вызов», но такие вызовы приходят в коммуну редко. Люди теряются в недоумении, когда американские родственники не отвечают на их письма. А не отвечают они, скорее всего, потому, что в письмах из Монтеграно всегда содержатся разного рода просьбы, которые давно успели им надоесть.

Почти полное отсутствие эмиграции, равно как и почтовых посылок от уехавших земляков, заметно мешает развитию местной экономики. Тем временем тесные связи с эмигрантами, которые добились успеха в Новом Свете, приносят огромную пользу некоторым итальянским коммунам, чей этос отличен от монтегранского.

5. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, чиновники не солидаризируются с целями представляемой ими организации и поэтому не усердствуют больше, чем нужно для того, чтобы сохранить место или (если в принципе существует такая возможность) получить повышение.

Подобным же образом, у специалистов и вообще образованных людей нет ощущения долга и призвания. Фактически официальная должность и приобретенная специальность рассматриваются их обладателями как оружие, которое следует применять в личных интересах.

Бюрократы южной Италии славятся своим равнодушием. «Ревностного чиновника встретить труднее, чем белую муху», – замечает мужчина, до пенсии 49 лет прослуживший на государственных должностях.

«От президента республики и до последнего итальянца, – говорит землевладелец, – ни у кого нет и намека на чувство долга, особенно долга заниматься производительным трудом».

Школьным учителям в Монтеграно абсолютно не знакомо чувство призвания. Они сплошь и рядом опаздывают на занятия, а то и вовсе на них не приходят. Учитель в лучшем случае честно отрабатывает четыре часа в день и больше никак не участвует в жизни учеников. Инженер, приехавший с севера Италии, был до глубины души поражен увиденным в Монтеграно. «На севере во время летних каникул, – говорил он, – учитель проводит для желающих дополнительные занятия. Берет детей на дальние прогулки и рассказывает им о природе. Или они вместе устраивают пикник и поют песни. Учитель остается со школьником и в стенах школы, и вне их». В Монтеграно инженер увидел, что учителя все лето околачиваются без дела на главной площади, а встречая учеников, с ними не заговаривают.

«Прилежание и образование, – говорит молодой учитель, родившийся в семье ремесленника, – помогли некоторым добиться успеха, потому что дали им преимущество над необразованными. Имея знания, проще использовать чужое невежество. Образованные и обманывать могут хитрее».

С другими специалистами ситуация более или менее та же. Аптекарь, левый социалист, ставший благодаря государственной монополии одним из богатейших людей в коммуне, не считает себя обязанным заказывать антибиотики и другие новые лекарства, которые прописывает больным врач, или отпускать самым нуждающимся лекарства в долг. И даже врач, человек во многих отношениях выдающийся, не чувствует необходимости обзавестись базовым комплектом инструментов и приспособлений, необходимых в современной медицинской практике.

6. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, закон соблюдается только под угрозой наказания.

Поэтому частные лица заключают соглашения, для обеспечения исполнения которых может понадобиться обращение в суд, только если полагают, что закон будет соблюден, а стоимость гарантий его соблюдения не окажется настолько высокой, чтобы обессмыслить все предприятие.
Это, совершенно очевидно, еще одно препятствие для создания объединений, а также для экономического и любого другого развития.

Само собой разумеющимся считается, что от налогов уклоняются все, у кого есть такая возможность. Законы о минимальном размере оплаты труда, как и те, что обязывают работодателя делать взносы в фонд социального страхования за домашнюю прислугу, нарушаются повсеместно.

Практически любой работодатель, если он уверен в своей безнаказанности, недоплачивает работникам. Если работодатель из местных, работник может обратиться за справедливостью к начальнику карабинеров, чье неформальное влияние в коммуне очень велико. Если же нет, работник обычно остается обманутым. Так, подрядчики из Матеры, которые строили новое здание мэрии в Монтеграно, платили рабочим меньше установленного законом минимума, а некоторым вообще не заплатили за последний месяц работы. Поскольку работодатели были неместными, начальник карабинеров ничего с ними поделать не смог. В принципе, рабочие имеют возможность пожаловаться в комиссию по труду в Потенце. На деле же им приходится смириться с обманом.

Часто бывает, что рабочий не идет к начальнику карабинеров, потому что боится себе навредить: он не может позволить себе портить отношения с работодателем и лучше не получит всех причитающихся ему денег, чем останется совсем без работы. Поэтому сложилась практика, что работодатель платит как и когда ему удобно. Не редкость, что крестьянин с шапкой в руке месяц за месяцем является к господину и вежливо просит наконец заплатить заработанные им доллар или два.

Взаимным недоверием между землевладельцами и арендаторами отчасти обусловлено то, что значительная часть земли в Монтеграно поделена на крошечные участки, которые обрабатываются их владельцами. Вместо того чтобы арендовать большие угодья – это выгоднее, но связано с необходимостью договариваться с их владельцем, – крестьянин предпочитает в одиночку заниматься своим нерентабельным хозяйством.

Мы спросили у двадцати одного крестьянина, что́ бы они выбрали: иметь собственные восемь акров или стать из дольщиком на чужих сорока. Только один ответил, что предпочел бы возделывать чужую землю: «Пусть надо мной будет начальник и работать придется больше, но зато я заработаю, сколько по-другому не заработаешь». Остальные решили, что тяжкая необходимость общения с землевладельцем сводит на нет всю выгоду работы в большом хозяйстве. Объяснения, которые они дали своему выбору, показывают, насколько страх, подозрительность и ненависть осложняют любое сотрудничество:

Я бы лучше взял восемь акров земли, а не арендовал сорок, потому что, когда ты владелец, никто тебе не указывает, что и как делать, и вдобавок не приходится вечно думать о том, что завтра причитающаяся тебе половина может вдруг стать не твоей, и из-за этого все время быть настороже.

Я бы предпочел иметь свои восемь или меньше акров, вместо того чтобы обрабатывать чью-то еще землю. Работать на чужой земле я уже несколько раз нанимался – ничего хорошего в этом нет, потому что хозяева все время думают, что ты их обворовываешь.

Иметь немного собственной земли лучше, чем арендовать сорок акров, потому что, как я уже говорил, я не выношу богатых, которые весь год где-то прохлаждаются, а появляются только, когда пора делить урожай, который я вырастил ценой таких трудов и лишений.

7. Если аморальный фамилист, занимающий государственную должность, имеет возможность безнаказанно брать взятки, он их берет. Однако независимо от того, берет он взятки или нет, общество аморальных фамилистов все равно считает его взяточником.

Определить истинный масштаб взяточничества в Монтеграно невозможно. Однако, судя по множеству свидетельств, оно здесь считается обычным делом. Крестьяне уверены, что чиновник, набирающий людей для общественных работ, первыми берет тех, кто приходит к нему с подарками. И что мэр Спомо сколотил состояние бесконкурсными продажами общественного леса. По мнению людей осведомленных, коррупция в администрации коммуны крайне маловероятна – за ней слишком пристально наблюдают из Потенцы. При этом многие представители высшего класса считают, что в целом взяточничество и протекционизм на юге Италии широко распространены. Как говорит один школьный учитель,
сейчас чего-то добиться можно только с помощью взяток и знакомств. Без этой заразы не обходятся ни одни экзамены. В первые выбиваются те, у кого сильнее покровители. По-моему, это отвратительно. Я на что угодно готов, лишь бы больше со всем этим не сталкиваться.

Крупный по местным меркам коммерсант строит в Монтеграно кинотеатр. Чтобы кинотеатр заработал, необходимо получить разрешение от уполномоченного ведомства. Запрос о выдаче разрешения, поданный несколько месяцев назад, до сих пор лежит без движения. «Если я возьму конверт, положу внутрь 160 долларов и суну его в нужный карман, разрешение выдадут мигом, – рассказывает он интервьюеру. – Все дела здесь решаются с помощью маленького желтого конверта. Большое у тебя дело или маленькое – для любого нужна взятка».

«Почему же вы ее не дадите?» – «Потому что у меня нет лишних 160 долларов».

8. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, слабый всегда на стороне режима, который твердой рукой поддерживает порядок.

До тех пор пока фашистский режим не втянул страну в войну, он нравился многим крестьянам – во всяком случае, они сейчас так говорят, – поскольку защищал их, укрепляя правопорядок. Ниже приведены ответы крестьян на вопрос «Чего, как они сами утверждали, хотели фашисты?»:

Фашисты говорили, что хотят всем распоряжаться. При них запрещалось говорить какие-то вещи, зато Муссолини был хорошим администратором. Фашисты были очень плохими, но при их власти дети могли пойти куда угодно и за них можно было не волноваться. А теперь, чтобы не ограбили, надо одной рукой за карман держаться, а другой – за шапку.

Фашисты хотели лучшей жизни для крестьян. Они ввели восьмичасовой рабочий день и нормированную оплату. В газетах печатали, какой она должна быть. Если хозяин заставлял тебя работать десять часов в день, ты шел в комиссию по труду, и она велела ему заплатить тебе по справедливости. Теперь каждый за себя и все хотят, чтобы крестьянин больше работал и меньше за это получал.

Я не знаю, чего они хотели, но законы они ввели строгие. При них был порядок, каждый знал свои права и свои обязанности. У людей было право получать плату за свою работу, а у тех, кто их нанимал, была обязанность платить за сделанное. Еще они о детях заботились. Выдавали пособия многодетным семьям, помогали, когда рождался новый ребенок. Сейчас вроде бы тоже помогать должны, но никто за этим не следит.

Я не помню, чего хотели фашисты. Помню только, что тогда жилось лучше, чем теперь. В те времена работник всего имел в достатке и горя не знал. И власти ему много и по-разному помогали. А сейчас им до него нет дела. При фашизме никогда не бывало такого, что в наши дни творится сплошь и рядом. Сейчас рабочему приходится дожидаться, пока ему заплатят… пока хозяин соблаговолит заплатить. Иной раз по несколько месяцев ждешь. При фашизме такое было невозможно.

Землевладелец отвечает в том же духе:

При фашистах родителей обязывали посылать детей в школу. Они не могли отговорится тем, что у них нет одежды или книг, потому что правительство на самом деле обеспечивало школьников из бедных семей всем необходимым. У школы каждое утро в полдевятого стоял специальный человек. Он выдавал детям хлеб и сыр или джем, и они завтракали уже в школе. Уроки начинались в девять. Теперь, если для школьников нашей коммуны выделяется десять комплектов школьной формы, до нас хорошо если рукав от одной куртки дойдет – остальное где-то по дороге растворяется. Законы-то остались прежние, но их больше никто не исполняет.

Коммерсант утверждает, что при фашистском государственном регулировании условия для покупателей были лучше, чем при нынешнем свободном рынке:

Ткани четко делились по сортам, на кромке каждого отреза стояла фиксированная цена. Все строго регулировалось. И ты всегда знал, что получишь за свои деньги. А сейчас, если не очень хорошо разбираешься в мануфактуре, продавец может задорого всучить тебе бросовый товар. Раньше было лучше и покупателям, и продавцам. Покупатель знал, что берет, а продавец всегда мог рассчитывать на свои честные двадцать-тридцать процентов. А в наше время некоторые и по сто процентов имеют.

Учитель так вспоминает период правления фашистов:

При фашистах среди учеников были сильны дух соревновательности и дисциплина. Теперь не то: дети растут грубиянами, а учитель вынужден в стенах школы все время иметь при себе палку, потому что ученики постоянно друг с другом дерутся.

9. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, никто не верит людям или организациям, которые объясняют свои действия заботой об общем, а не о собственном благе.

Один молодой человек сказал нам:

Если бы я решил сделать что-нибудь для Монтеграно, я бы выдвинул свою кандидатуру на выборы мэра, и все стали бы задаваться вопросом: «Интересно, зачем ему понадобилось становиться мэром?» Каждый раз, когда кто-то хочет что-то сделать, у людей возникает один вопрос: зачем ему это?

В Монтеграно сильны антиклерикальные настроения, причем священникам обычно ставятся в вину алчность и лицемерие. В действительности, священники заботятся о своей выгоде не больше других специалистов и живут не богаче их. Но поскольку Церковь проповедует бескорыстие, для таких нападок ее служители уязвимее прочих.

К социалистам и коммунистам, как и к священникам, часто относятся как к лицемерными жуликами. «Бывают социалисты только на словах, а бывают – всем сердцем», – говорит крестьянская женщина.

Ожесточенные и, на посторонний взгляд, несправедливые обвинения в лицемерии, с такой щедростью раздаваемые крестьянами, можно, наверное, отчасти считать проявлением чувства вины. Как уже было сказано, крестьянин прекрасно знает, что милосердие – это добродетель. Оттого, что сам он его ни к кому проявляет, крестьянин испытывает вину, выливающуюся у него во враждебность по отношению к тем организациям – и в особенности к Церкви, – которые проповедуют добродетель милосердия и через которые он, возможно, хотел бы косвенно к этой добродетели приобщиться.

10. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, не существует связи между абстрактными политическими принципами (то есть идеологией) и реальным поведением в повседневной жизни.

Самые видные левые социалисты в Монтеграно – врач и аптекарь, одни из богатейших жителей коммуны. Врач обращался к властям с просьбами о постройке больницы, но сам не организовал пункта экстренной помощи и даже должным образом не оборудовал собственный кабинет. Аптекарь, монопольный обладатель государственной лицензии, оказывает минимально возможный набор услуг по чрезвычайно высоким ценам (синьоре Прато одна-единственная таблетка аспирина обошлась в пять центов!) и абсолютно не интересуется местными делами, даже явно требующими его участия.

Несоответствие между идеологией и реальными делами дискредитирует идеологию в глазах крестьян. Прато был в числе тех, кто собрались на пьяцце по призыву доктора Франко Джино, решившего создать в Монтеграно отделение Социалистической партии. Позднее Прато рассказывал:

Я несколько раз ходил на собрания, и мне очень нравилось, что там говорили. Но той весной дон Франко, чтобы вспахать междурядья на винограднике, нанял мула. И тогда я подумал: как же так? Что же это за социализм? Почему дон Франко, если он такой социалист, нанял мула, вместо того чтобы нанять тех десятерых рабочих, которых нанимал раньше? Теперь десять человек остались без работы. А они бы обошлись ему не дороже мула.

Врач, когда ему передали слова Прато, воскликнул:

Что за чушь! Вручную люди, которые знают свое дело, вспашут лучше, чем мул. Но за здешними работниками нужен постоянный присмотр, потому что они толком ничего не умеют, а торчать на винограднике, пока они не закончат, это ужасно неудобно. Когда пашут на муле, можно хотя бы быть уверенным, что междурядья будут ровные.

11. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, не бывает ни лидеров, ни последователей.

Никто не станет составлять план действий и убеждать других взяться за его исполнение (за исключением случаев, когда это позволяет извлечь личную выгоду), а того, кто предложит себя на роль лидера, люди не примут, так как не будут ему доверять.

По всей видимости, у крестьян Монтеграно никогда не было лидера из их собственной среды. При этом для появления такого лидера есть реальные предпосылки: можно было бы, например, ожидать, что общие претензии к нанимателям приведут к зарождению солидарности в бригадах работников, занятых ремонтом дорог.

Подозрительность крестьян по отношению к предполагаемым лидерам, очевидно, затрудняет просветительскую деятельность врача, акушерки и агронома. Так, когда крестьянку спросили, дает ли ей акушерка советы по вопросам контроля за рождаемостью, она ответила: «Разумеется, нет. Ведь ей же невыгодно, чтобы я меньше рожала».

Ближайшее подобие лидерства можно усмотреть в отношениях «патрон-клиент». Мелкими благодеяниями (одолжив зимой несколько бушелей зерна, подарив ненужную одежду или взяв ребенка из большой семьи в услужение к себе в дом) состоятельный житель коммуны может собрать себе клиентелу из людей, которые чем-то ему обязаны и его уважают. Такие клиенты могут считаться «последователями», но сам патрон при этом отличительными признаками «лидера» не обладает. Кроме того, никто из состоятельных жителей Монтеграно не стремится обзавестись внушительной клиентелой. Это, возможно, отчасти объясняется тем, что первые семьи коммуны не враждуют между собой, и поэтому преимущества, которые могла бы давать клиентела, не окупают забот, связанных с ее содержанием.

12. Аморальный фамилист использует свое избирательное право с целью в кратчайший срок обеспечить себе максимальную материальную выгоду.

Даже если у него имеются определенные представления о собственной долгосрочной выгоде, об интересах общества и своего класса, они не влияют на его выбор, когда речь так или иначе заходит о сиюминутной материальной выгоде его семьи.

Прато, например, – убежденный монархист: он родился и рос в семье монархистов и считает, что монархический строй подходит Италии лучше других, потому что страна слишком бедна и не может позволить себе частые выборы. Убеждения, однако, не влияют на то, как он голосует.

«Перед выборами, – объясняет Прато, – все партии присылают людей, которые говорят: «Голосуйте за нашу партию». Мы всегда отвечаем: «Хорошо», но когда идем голосовать, отдаем голоса за партию, которая, как нам кажется, больше для нас сделала».

Христианские демократы ежегодно обеспечивают Прато несколько дней на дорожных работах, поэтому он за них и голосует. Если они перестанут давать ему работу, а никакая другая партия при этом ничего полезного для него не пообещает, он снова станет монархистом. Пока мэр Спомо может чего-то добиться от министра сельского хозяйства, он остается на посту, несмотря на высокомерие и вороватость. Если советникам Вива и Лассо удается заполучить более масштабный проект общественных работ или сделать это быстрее мэра, он своей должности лишается.

13. Аморальный фамилист ценит выгоду, которую получает сообщество, настолько, насколько при этом выигрывает он сам и его семья.

Он голосует против мер, полезных для сообщества в целом, если они не идут на пользу ему лично, поскольку в этом случае ему кажется, что его положение, объективно оставшееся неизменным, стало хуже в сравнении с улучшившимся положением соседей. Поэтому бывает, что меры, определенно выгодные большинству, встречают сопротивление со стороны тех, кто считает, что их выгода при этом не учтена или учтена в недостаточной мере.

В 1954 году на выборах в Бассо Христианско-демократическая партия ставила себе в заслугу внушительные суммы, потраченные благодаря ей на общественные работы. Избиратели тем не менее ушли от нее к коммунистам.

Такому поведению может быть несколько причин (так, например, кандидатом от христианских демократов был торговец, который никому не отпускал в долг и вызывал у людей глубокую неприязнь), но, скорее всего, против христианских демократов сыграла их собственная агитация. Видя, какие громадные деньги были потрачены, избиратели спрашивали себя: кому же они все достались? Почему мне не дали того, что мне по справедливости причитается?

Любой аморальный фамилист в любой ситуации чувствует себя обделенным.

14. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, избиратели мало доверяют предвыборным обещаниям.

Они скорее отплатят своим голосом за уже полученные блага (разумеется, в ожидании новых), чем отдадут его за щедрые посулы.

Так, Прато, как сказано выше, придает большее значение тому, что уже сделано, а не тому, что ему обещают. «Все партии что-то обещают, – говорит он. – Христианские демократы, когда получили возможность, сделали много полезного. Зачем их менять на кого-то еще?» А автор письма, приведенного в первой главе, рассказав о воодушевлении, с каким после поражения Спомо приняли в коммуне нового мэра, выразительно добавляет: «Посмотрим, как пойдет дальше».

Принцип голосования за уже полученные, а не за обещанные блага очевидным образом выгоден партии, находящейся у власти. Но часто всю выгоду от него нейтрализует другой принцип, который формулируется следующим образом:

15. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, любая власть считается коррумпированной и пекущейся исключительно о собственных интересах.

Вскоре после выборов избиратели приходят к выводу, что новоизбранное начальство наживается за их счет и не намерено исполнять предвыборные обещания. Соответственно, в следующий раз избиратель, пекущийся исключительно о собственных интересах, своим голосом воздаст действующей власти не за полученные блага, а за понесенный ущерб, иными словами, использует выборы, чтобы ее наказать.

Избиратель может так наказать даже партию, чья победа ему выгоднее, чем победа любой другой, если он уверен, что его голос не помешает ей победить. Поскольку голосование тайное, он таким образом удовлетворит свое чувство мести (или справедливости), ничего при этом не теряя. Хотя, впрочем, существует некоторый риск, что слишком многие поступят так же, и партия, чьей победы хочет большинство, выборы проиграет.

Именно этим объясняется массовый переход избирателей коммуны Аддо от христианских демократов к коммунистам. Священник в Аддо был слегка не в себе. Некоторые его странности ни у кого недовольства не вызывали (он, например, одевался кардиналом и требовал курицу как часть платы за венчание), но когда за несколько дней до выборов он исчез из городка, прихватив с собой макароны, сахар и другие подарки, присланные к выборам из Ватикана, избиратели Аддо пришли в ярость. Священник, приехавший ему на смену, положение исправил.

16. Несмотря на готовность избирателей продавать свои голоса, в обществе, состоящем из аморальных фамилистов, не может существовать «политической машины», то есть устойчивого механизма их скупки.

Этому есть по меньшей мере три причины: а) при тайном голосовании нельзя полагаться на то, что аморальный избиратель проголосует так, как обещал тому, кто ему заплатил; б) механизм скупки голосов не принесет в кратчайшие сроки такой большой материальной выгоды, чтобы имело смысл тратиться на его создание; в) по причинам, изложенным выше, в таком обществе очень трудно поддерживать существование какой бы то ни было организации.

Прато говорит «да» всякому, кто просит его голос. Поскольку нет уверенности, что он проголосует, как обещал, ни одна из партий не пытается ему за голос заплатить. Макароны и сахар, раздаваемые от имени партий, это скорее знак внимания, а не взятка. Их стоимость ничтожна по сравнению с суммами, которые тратились бы на подкуп избирателей, если бы существовал способ заставить их соблюдать договоренности.

17. В обществе, состоящем из аморальных фамилистов, партийные деятели продают свои услуги тому, кто больше заплатит.

Их манера запросто переходить из лагеря в лагерь способствует внезапным переменам в расстановке сил на выборах. Секретарь монтегранского отделения Монархической партии внезапно переметнулся к коммунистам из-за того, что миланская штаб-квартира задержала выплату вознаграждения за его услуги. Монархисты со временем уладили недоразумение, и он как ни в чем не бывало вернулся к исполнению обязанностей секретаря отделения своей партии.

Палияр - небольшая этническая общность охотников и собирателей, которые во время изучения их культуры П. Гарднером и К. Норстремом (авторы основных используемых в нижеследующем тексте источников), в 1960—1980-е гг. вели еще в гористых засушливых районах Тамилнада вполне традиционный образ жизни и до сих пор его окончательно не утратили. Они, однако, не сохранили своего языка (или языков), говорят на одном из диалектов тамильского языка и насчитывают всего около 3000 человек. Многие антропологи видят в них потомков древних австралоидных или протоавстралоидных обитателей Индии. Коренные австралийцы исчисляются и на сегодняшний день несколькими сотнями тысяч, состоят из множества этнокультурных общностей, часть из которых сохраняет древние языки. К середине прошлого столетия большинство из них почти полностью утратили охоту и собирательство как систему жизнеобеспечения, хотя до сих пор многие всё еще сохраняют важные особенности охотничье-собирательских социальной организации и духовных традиций. Возникает вопрос: правомерно ли сравнение между культурами первых и вторых? Как будет показано ниже, автор видит в культурах палияр и австралийцев результаты двух далеко разошедшихся альтернативных путей социальной эволюции. Пренебречь теоретическим потенциалом сравнения между ними было бы непростительно.

<...>

Контрасты. Культуры неравенства и культура равенства

Во всех австралийских сообществах, как известно, зафиксированы разительные различия в статусах полов. Это проявляется в правилах, регулирующих брачные отношения, организацию власти, организацию религиозно-магических обрядов и художественного творчества, повседневное взаимодействие в семье и за ее пределами.

Первое и одно из самых существенных отличий социальной организации палияр от социальной организации австралийцев — это полное равенство статусов полов и во внутрисемейной, и в общественной жизни. «Что же до равенства между мужьями и женами, — пишет П. Гарднер о палияр, — то не только ни одному из партнеров не придавалось большей значимости, чем другому, но и взаимная уважительность была совершенно обязательной, никто не имел власти над другим ни в каких сферах деятельности, ни больших имущественных прав или прав наследования собственности, ни более широких прав в отношении разводов или повторных браков или большей свободы в сексуальных контактах» [5]. Религиозные ритуалы и церемонии проводились у палияр представителями обоих полов. Отсутствовали и формальные различия в статусах между людьми разных возрастных категорий, а неформальные если и были, то незначительные.

Отсутствие деления на половозрастные группы, формально разграниченные и выстроенные в определенную иерархию (как это было у австралийцев), находится, по всей вероятности, в тесной корреляции с отсутствием посвятительных обрядов, сопоставимых по своему содержанию и по своим социальным последствиям с мужскими возрастными инициациями австралийских аборигенов.

Отсутствовали у палияр и институты, аналогичные инициациям знахарей, как не было у них и специалистов в области магии, сопоставимых по своему социальному влиянию с австралийскими колдунами и знахарями, хотя об отдельных лицах, чаще всего называемых шаманами, авторы наших источников упоминают. Не было и формальных лидеров, сопоставимых с австралийскими [2, 3]. Неформальные лидеры выдвигались на время, выступая в роли организаторов коллективных охот или церемониальных действий. У палияр, писал Гарднер, «не было людей, признанных экспертами в чем-либо <...> только голосам каамис (мужских и женских божеств и духов), вещавшим о человеческих делах устами шаманов, придавался какой-то вес, да и то время от времени можно было услышать, как люди полностью игнорируют или отвергают то, что говорят боги» [4].

Он же свидетельствовал о том, что назвал «избеганием престижа». «Палияр всегда приписывают необычную продуктивность охоты случаю, а не мастерству охотника, умаляя его тем, что говорят: “На другой день кто-то еще принесет больше всех <...> Человек, который добывает много дичи, это везучий человек. Он ничем не лучше других”. С социальной точки зрения это для них главное» [4].

Следуя наставлениям университетских преподавателей, Гарднер, впервые оказавшись среди палияр, попытался найти «лучших знатоков традиций». Палияр же категорически отрицали, что какие-то индивиды могут знать больше других об их социальной структуре, пище, медицине или о чем-либо еще. «Они отвергали такую возможность столь настойчиво, — пишет этот автор, — что я вскоре заподозрил: они делают это из принципа. Вдобавок они еще и вели себя так, будто их оскорбляли сами вопросы о чьей-то особой осведомленности <...> И когда кто-то из них казался мне более сведущим, чем другие, и я — допуская большую ошибку — отмечал в разговоре с этим человеком его необычные познания, он тут же отрицал это и впадал в смущение и растерянность» [5]. А далее Гарднер обобщает свои наблюдения: «Следует всегда избегать того, что на их наречии звучит как tarakkoravaa и значит “ставить другого ниже себя”» [5]. Гарднер и Норстрем свидетельствуют также о сознательном подавлении у палияр духа соперничества, конкуренции и борьбы за престиж, о стойкой боязни вызвать зависть и враждебность какими бы то ни было личными успехами и преимуществами. Не принято было судачить об удачах или неудачах ближних. Сплетни отсутствовали как явление, болтливость считалась пороком, а разговорчивые люди — опасными [1].

Соревнование, соперничество, конкуренция нетипичны были ни для детских игр, ни для игр и развлечений взрослых. И в тех, и в других главным был не результат, а процесс. Вот любопытный факт. Палияр заимствовали у соседей детскую игру в «домики»: играющие делятся на две команды и ловят друг друга во время перебежек между очерченными на земле кружками — «домиками», где можно «прятаться»; проигрывает та команда, представителей которой быстрее переловят. Палияр считали, что играют в эту игру «по правилам», но на деле она изменилась у них до неузнаваемости: взаимная поддержка внутри команд и борьба между ними были полностью элиминированы, и игра превратилась в своеобразный балет, в котором было столько примадонн, сколько участников, никто никого не ловил, и никто не проявлял особого интереса к «выступлениям» других [1].

Характеризуя номенклатуры родства и стоящие за ними нормативы родственных отношений, Гарднер отмечал: «Пытаясь понять то огромное значение, которое палияр придают равноценности обеих сторон родства во взаимоотношениях внутри сообществ, нам следует вернуться к их принципам социальной симметрии и равного уважения ко всем. Это главное правило социального взаимодействия. Я думаю, что, когда палияр говорят о том, что обе стороны родства равны <...> они ведут себя так, как будто боятся каких-либо нежелательных последствий предпочтения определенных категорий родственников.» [2]. Здесь нельзя не напомнить об отчетливом предпочтении мужским линиям в родственных структурах австралийцев.

У палияр, пишет Гарднер «все члены группы (band), включая детей, имели равные человеческие права, которые не просто признавались, но и должны были защищаться. Тот факт, что дети действительно были защищены — в отличие от многих других обществ — позволяет считать палияр крайним полюсом, приближающимся к подлинному равенству» [5].
Общество палияр без оговорок может быть названо эгалитарным в противоположность всем без исключения обществам коренных австралийцев, «неэгалитарностъ» которых была многократно описана ранее.

<...>

Преступление и наказание. Не судите, да не судимы...

Кажется, некоторые культуры охотников и собирателей эмпирическим путем нащупали и воплотили в жизнь простую и несомненную истину, которая в цивилизованном мире открывается лишь в результате мучительного духовного поиска и — чаще всего — рафинированным мыслителям. А палияр преуспели в этом, по-видимому, более всех.

Все нормативные установки, регулировавшие их социальную жизнь, гораздо менее жестко санкционированы, чем нормативные установления «неэгалитарных» австралийцев. По существу, все санкции у палияр имели моральный характер; общественное осуждение, высмеивание — главная и едва ли не единственная форма наказания.

Норстрем писал, что если у палияр случался какой-то непорядок, связанный с пренебрежением к моральным ценностям, причем это происходило по вине какого-то индивида, то окружающие его осуждали, но при этом предполагалось, что в конце концов за всё будет воздано раздраженными духами или богами [6]. Когда возникала угроза конфликта или просто напряженность, то обычно вмешивались люди постарше, стремясь сгладить ситуацию. Если это не помогало, то надо было разойтись, разделиться. Но имелся и другой вариант, особенно для серьезных конфликтов, — апелляция к силам, стоящим над людьми. Болезни и несчастья приписывались колдовству или влиянию злых духов (палияр верили, что это духи безвременно умерших, неприкаянно блуждающие вокруг поселений). И считалось, что приходят болезни и несчастья как возмездие за дурное поведение, в первую очередь за драки и ссоры. В тех случаях, когда людям не удавалось погасить вражду, проводили также особые коллективные церемонии, чтобы призвать на помощь благорасположенных духов — сами [6].

Отсутствие жестких общественных санкций, очевидно, связано с отсутствием таких лиц, которые были бы облечены полномочиями и имели бы средства принуждать других к соблюдению «закона и порядка», а также карать нарушителей [Куббель 1988, 78]. У австралийцев такими полномочиями и средствами обладали советы «старших» мужчин, религиозные лидеры, знахари, главы семейств, да и рядовые люди тоже, включая женщин и детей.

Интересно, однако, что наличие в одних сообществах и отсутствие в других лиц, которые как бы персонифицировали общественную власть, не вело ни к исправному соблюдению правил поведения и общественного порядка в первых, ни к социальному хаосу во вторых. Напротив, люди в сообществах палияр гораздо реже вступали в конфликт с социальными нормами и друг с другом, чем в сообществах австралийцев.

Гарднер пишет: «Общество палияр было абсолютно анархическим <...> Это только для сложных обществ справедливо ассоциировать анархию с беспорядком, а у охотников и собирателей дело обстоит иначе, среди них известен целый ряд таких обществ, которые создали весьма гладко функционирующие анархии...» [Gardner 2006, 37]. А автор этих строк вообще бы усомнилась в справедливости ассоциации анархии с беспорядком — для любых обществ. Это один из ходячих мифов, свидетельствующий о недостаточно глубоком мышлении его создателей.

Скачать полный вариант статьи можно здесь

1. Gardner 1966 — Gardner P. M. Symmetric respect and memorate knowledge: the structure and ecology of individualistic culture // Southwestern Journal of Anthropology. 1966. V. 22. Р. 389—415
2. Gardner 1972 — Gardner P. M. The Paliayans // Hunters and Gatherers Today. Socioeconomic Study of Eleven Such Cultures in the Twentieth Century / M. C. Bicchieri (Eds.). New York, 1972. Р. 404—450.
3. Gardner 1999 — Gardner P. M. The Paliyan // The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers / R. B. Lee, R. Daly (Eds.). Cambridge, 1999. Р. 261—264
4. Gardner 2002 — Gardner P. M. Rethinking foragers’handling of environmental and subsistence knowledge // Paper presented at CHAGS 9 (Ninth International Conference on Hunting and Gathering Societies, Edinburgh, 9—13 September 2002).
5. Gardner 2006 — Gardner P. M. Journeys to the Edge. In the Footsteps of an Anthropologist. Columbia and L., 2006.
6. Norstrom 2003 — Norstrom Ch. «They Call for Us». Strategies for Securing Autonomy among the Paliyans, Hunter-Gatherers of the Palny Hills, South India // Stockholm Studies in Social Anthropology. 53. Stockholm, 2003.

Существуют убедительные доказательства того, что Зомия — зона не только сопротивления равнинным государствам, но и спасения от них[47]. Используя слово «спасение», я хочу сказать, что большая часть населения гор в течение более чем полутора тысяч лет перебиралась сюда, чтобы избежать многочисленных невзгод, связанных с проектами государственного строительства на равнинах. Горные народы отнюдь не «отстали» от прогрессивной поступи цивилизационного развития на равнинах, а в течение столетий сознательно выбирали для жизни территории, по определению недоступные государственному контролю. Жан Мишо отмечает в этой связи, что так называемый кочевой образ жизни в горах является «стратегией бегства и выживания», приводя в подтверждение беспрецедентное количество массовых восстаний во второй половине XIX века в центральных и юго-западных районах Китая, в результате которых миллионы беженцев устремились на юг, в отдаленные высокогорные регионы. Ему импонирует моя идея, что Зомию в исторической перспективе следует рассматривать как регион бегства от государств, прежде всего от Ханьской империи. Он полагает, что, «возможно, справедливо утверждение, будто по крайней мере часть горных жителей, перебравшихся на эти высокогорья из Китая за последние пять столетий, были вынуждены покинуть отчий дом в результате агрессии со стороны более мощных соседей, в первую очередь в результате Ханьской экспансии»[48].

Детальные и убедительные документальные подтверждения того, что Ханьская экспансия порождала конфликты и миграционные потоки, исключительно многочисленны начиная с эпохи династии Мин (1368), не говоря уже о правлении императоров Цин. Конечно, самые ранние свидетельства редки и довольно сомнительны, особенно если учитывать удивительную подвижность этнических и политических наименований в те времена. Тем не менее общая ситуация была такова: по мере того как разрасталось китайское государство, народы, оказавшиеся под ударом экспансии, либо поглощались (становились ханьцами), либо были вынуждены бежать, нередко после неудачного восстания. Беглецы формировали, пусть и временные, сообщества, которые, по сути, «самомаргинализировались» посредством миграции[49]. Поскольку этот процесс повторялся снова и снова, культурно многосложные зоны бегства возникали уже внутри империй. По мнению Фискесьё, «история безгосударственных народов в этом регионе» может быть описана как череда столкновений тех, кто длительное время проживал в горах (например, народа ва), с теми, кто искал здесь спасения: «Среди беглецов [от китайской государственной власти] мы видим множество представителей тибето-бирманских этнолингвистических групп (лаху, хани, акха и др.), а также говорящие на языках мяо и хмонгов другие народы… которые называют „горными племенами за пределами Китая“, „наследниками поражений“, в результате которых они в течение последних нескольких столетий перебирались в северные районы современных государств — Таиланда, Бирмы, Лаоса и Вьетнама, где многие из них до сих пор считаются вновь прибывшими»[50].

Здесь, в регионах, недоступных прямому государственному контролю, а потому защищенных в определенной степени от налогов, трудовых и воинских повинностей и отнюдь не редких эпидемий и неурожаев, связанных с высокой концентрацией населения и приверженностью монокультурам, подобные группы обретали относительную свободу. Здесь они развивали то, что я назвал бы сельским хозяйством беглецов, — те формы земледелия, что мешали их поглощению соседними государствами. Даже их социальную структуру можно вполне уверенно расценивать как способствующую избеганию государства, поскольку ее формат был призван помогать территориальному рассеянию и автономии, предотвращая возникновение любых форм политического подчинения.

Невероятная лингвистическая и этническая текучесть в горных районах — сама по себе важнейший социальный ресурс адаптации к изменчивым властным рокировкам, потому что она упрощает феноменально искусные трансформации идентичности. Жители Зомии, как правило, не только характеризуются лингвистической и этнической подвижностью и вариативностью, но и, в своей приверженности следовать харизматическим лидерам, способны на практически мгновенные социальные преобразования — в одночасье покинуть свои поля и дома, чтобы присоединиться к уже существующему сообществу или создать собственное по велению авторитетного проповедника. Их готовность без колебаний «перевернуть свою жизнь на 180 градусов» в конечном счете объясняется желанием избежать возникновения социальной структуры. Если рассуждать и дальше в этом ключе, пусть и с куда большей натяжкой, то ровно так же можно интерпретировать и неграмотность горных народов. Практически все они рассказывают легенды, согласно которым когда-то давно они имели письменность, но либо утратили ее, либо она была украдена. Учитывая значительные преимущества гибкой устной традиции перед письменными версиями истории и генеалогий, можно объяснить утрату грамотности и корпуса письменных текстов как более или менее целенаправленную адаптацию к безгосударственному состоянию.

Если суммировать мою аргументацию, то она такова: для адекватного понимания истории горных народов ее следует трактовать как историю не потомков архаических сообществ, а «беглецов» от процессов государственного строительства на равнинах — в длительной исторической перспективе мы фактически имеем дело с «высадившимися на необитаемом острове». Большая часть сельскохозяйственных и социальных практик горных жителей — способы извлечь из этого бегства максимальную выгоду, сохранив при этом все экономические преимущества поддержания отношений с равнинными государствами.

Территориальная концентрация граждан и производства в условиях низкой плотности населения, что характерно для Юго-Восточной Азии, требовала различных форм принуждения к труду. Все без исключения государства здесь были рабовладельческими, причем некоторые — вплоть до начала XX века. В доколониальный период войны в Юго-Восточной Азии были чаще обусловлены захватом не земель, но как можно большего числа пленников, которых перемещали в центральные районы государств-победителей. В этом смысле последние мало чем отличались от, скажем, Афин времен Перикла, где численность рабов в пять раз превышала количество граждан.

Результатом подобных проектов государственного строительства стало возникновение осколочных зон, или зон бегства, куда устремлялись все те, кто хотел спастись от закабаления. Эти зоны — не что иное, как прямой «эффект государства». А Зомия, в основном вследствие безмерных экспансионистских претензий молодой китайской империи, оказалась одной из самых больших и древних из подобных зон. Такие регионы — неизбежное следствие жестких проектов государственного строительства, а потому они есть на всех континентах. Ниже я рассмотрю некоторые из них в сравнительном контексте, а сейчас лишь перечислю несколько примеров, чтобы показать, насколько широко распространено это явление.

Поскольку испанская колонизация в Новом Свете основывалась на принуждении местного населения к труду, последнее, стремясь обрести свободу, было вынуждено бежать в труднодоступные районы — горные и засушливые[51]. Они характеризуются значительным лингвистическим и этническим разнообразием, а порой и упрощением социальной структуры и практик хозяйствования (переходом к скотоводству, подсечно-огневому земледелию) в целях повышения мобильности. Ровно то же самое случилось и во времена испанского правления на Филиппинах: горные районы северного Лусона были заселены в основном филиппинцами, которые бежали сюда с равнин от рабовладельческих рейдов малайцев и жестких мер подавления сопротивления местного населения испанцами[52]. После периода адаптации к экологическим условиям жизни в горах здесь начался процесс этногенеза, который привел к неверному восприятию горных народов как потомков переселенцев доисторических миграционных волн на остров.

Казачество, сформировавшееся на многих границах России, — еще один яркий пример описанных выше процессов. Изначально казаки — ни больше ни меньше как беглые крепостные со всех губерний европейской части России, которые оседали на пограничных территориях[53]. По критерию региона проживания сложились разные казачьи «войска»: донские казаки (в бассейне реки Дон), азовские (у Азовского моря) и т. д. В этих пограничных районах, копируя особенности верховой езды своих татарских соседей и деля общие пастбища, они превратились в «народ», который позже служил в российской, османской и польской кавалериях. История цыганских групп рома и синти в Европе в конце XVII века — еще один показательный пример[54]. Их, как и другие стигматизированные народы, приговаривали по суду к двум типам трудовой повинности: рабству на галерах в Средиземном море или же, на северо-востоке, службе в пехоте или военными носильщиками в княжестве Бранденбург-Пруссия. В результате цыгане сконцентрировались на узком клочке земли, в так называемом преступном коридоре, — единственной зоне спасения между этими двумя затягивающими и столь схожими смертельными опасностями.

Захваты в плен и закабаление, которые составляли суть первых процессов государственного строительства, породили зоны бегства и спасения, а рабство как трудовая система создало множество «зомий» — крупных и мелких. Можно очертить на карте ряд высокогорных районов Западной Африки, которые были относительно свободны в течение почти пяти долгих столетий рабовладельческих рейдов и торговли, затянувших в свои сети десятки миллионов рабов[55]. Численность населения этой зоны свободы постоянно росла, несмотря на сложные географические условия жизни и необходимость вводить всё новые хозяйственные практики. Многие из тех, кому не удалось спастись из лап работорговцев в Африке, будучи перевезены в Новый Свет, быстро сбегали и создавали на отдаленных территориях поселения беглых рабов (маронов) везде, где существовало рабство. Известное высокогорное плато Кокпит на Ямайке, пальмовые леса (палмары) Бразилии, где возник Палмарис — фактически государство примерно двадцати тысяч беглых рабов, Суринам с самой большой численностью беглых рабов-маронов — лишь три показательных примера. Если бы мы включили в этот список и менее масштабные «убежища» на болотах, топях и в дельтах рек, то он бы многократно увеличился. Назовем лишь несколько из них: обширные болота в низинах Евфрата (осушенные в годы правления Саддама Хусейна) в течение двух тысяч лет служили прибежищем для спасающихся от государственного контроля. Ту же функцию, хотя и в меньших масштабах, выполняло легендарное Великое мрачное болото на границе Северной Каролины и Виргинии, Припятские болота в Польше, сегодня расположенные на белорусско-украинской границе, и Понтийские болота недалеко от Рима (в конце концов осушенные Муссолини) — все они известны как зоны спасения от государства. Описок подобных географических убежищ будет по крайней мере столь же длинным, как и перечень порождающих их типов подневольного труда.

Жители высокогорий Юго-Восточной Азии, несмотря на все свое бурное разнообразие, все же имеют несколько общих характеристик, принципиально отличающих их от равнинных соседей. История возникновения горных народов неразрывно связана с бегством, а потому по отношению к государству они представляют по крайней мере оппозицию, а иногда и силы активного сопротивления. Поскольку эти взаимоотношения, которые мы стремимся показать, имеют исторический и структурный характер, то совершенно бессмысленно ограничивать анализ исключительно рамками национальных государств. Большую часть того исторического периода, который нас интересует, их вообще не существовало, а когда они все же, пусть поздно, но возникли, многие горные народы продолжали вести свою кроссграничную жизнь, как будто ничего вокруг не изменилось. Понятие «Зомия» — это попытка обозначить новый тип «пространственных» исследований, где выделение особого региона не имеет ничего общего с национальными границами (например Лаос) или стратегическими соображениями (Юго-Восточная Азия), а базируется на экологических закономерностях и структурных взаимоотношениях, которые легко преодолевают любые государственные границы. Если мы будем верны выбранному научному пути, то модель «исследований Зомии» вдохновит других ученых идти по нему применительно к другим регионам и всячески его развивать.

Источник: «Искусство быть неподвластным: анархическая история юго-восточный Азии»

Есть две категории надсмотрщиков. Первая включает в себя тех, чья единственная функция – распределять работу между другими сотрудниками. Такую работу можно считать бредовой в том случае, если сам надсмотрщик считает, что ему совершенно нет нужды вмешиваться в рабочий процесс: не будь его на этом месте, подчиненные вполне справились бы самостоятельно. Таким образом, первый тип надсмотрщиков можно считать противоположностью шестерок: речь здесь идет не о ненужных подчиненных, а о ненужных начальниках.

Если первая разновидность надсмотрщиков просто бесполезна, то вторая по-настоящему вредна. Речь идет о тех надсмотрщиках, чья основная задача – ставить перед другими сотрудниками бредовые задачи, контролировать бред или даже создавать совершенно новые бредовые рабочие места. Их также можно назвать генераторами бреда. В дополнение к функции надсмотрщика у представителей второго типа могут быть и настоящие обязанности, но если они занимаются только или преимущественно тем, что ставят бредовые задачи перед другими, то их собственную работу тоже можно классифицировать как бредовую.
Как можно догадаться, получить сведения от надсмотрщиков особенно сложно. Даже если втайне они считают свою работу бесполезной, то вряд ли признают это[66]. Но я нашел несколько человек, которые оказались готовы рассказать правду.

Бен – классический представитель первого типа. Он работает менеджером среднего звена:

Бен: У меня бредовая работа. Так вышло, что я менеджер среднего звена. На меня работает десять человек, , но, насколько я могу судить, они могли бы делать то же самое и без моего надзора. Моя единственная функция – передавать им работу, но мне кажется, что люди, которые на самом деле придумывают работу, могли бы этим заниматься и сами. (Я хочу сказать, что в большинстве случаев я распределяю работу, придуманную другими менеджерами, занятыми бредовой работой. Это делает мою работу вдвойне бредовой.)
Меня только недавно назначили на эту должность, и я трачу много времени на то, чтобы понять, что же мне нужно делать. Насколько я понимаю, я должен мотивировать работников. Я как-то сомневаюсь, что заслуживаю своей зарплаты за это, хотя я очень стараюсь!

Бен подсчитал, что как минимум семьдесят пять процентов своего времени он тратит на распределение задач и дальнейший контроль за их выполнением. При этом он настаивает, что у него нет никаких оснований считать, что в его отсутствие подчиненные вели бы себя по-другому. Он также рассказывает, что по-прежнему пытается втихаря заниматься настоящей работой, но, когда он так делает, его начальники в конце концов замечают это и требуют прекратить. Когда Бен прислал мне свою историю, он работал на этой позиции только два с половиной месяца, – возможно, этим объясняется его откровенность. Если со временем он поддастся и примет свое новое место в жизни, то поймет, что, говоря словами из другой истории, «единственная задача менеджеров среднего звена – добиться того, чтобы нижестоящие работники достигали своих „показателей производительности“», и тогда начнет придумывать формальные статистические показатели, которые его подчиненные будут пытаться фальсифицировать.

Люди довольно часто жалуются на то, что их заставляют контролировать тех, кто в этом не нуждается. Вот, например, история Альфонсо, помощника менеджера по локализации:

Альфонсо: Я должен контролировать и координировать группу из пяти переводчиков. Проблема в том, что группа и сама прекрасно собой управляет: они умеют пользоваться всеми необходимыми инструментами и, конечно, могут управлять своим временем и задачами. Так что я обычно выступаю в роли «контролера задач». Я получаю запросы через Jira (бюрократический онлайн-сервис для управления задачами) и передаю их соответствующим людям. Помимо этого, я отвечаю за рассылку периодических отчетов своему менеджеру, который, в свою очередь, включает их в «более важные» отчеты, которые отправляются генеральному директору.

По-видимому, такого рода сочетание работы надсмотрщика и работы для галочки составляет суть деятельности менеджеров среднего звена.
В данном случае Альфонсо действительно выполнял одну полезную функцию. Ее польза состояла в том, что его команда переводчиков, находящаяся в Ирландии, получала так мало работы из центрального офиса в Японии, что ему постоянно нужно было придумывать способы подделать отчеты и создавать впечатление, будто все сотрудники очень заняты и никого не нужно увольнять.

Перейдем теперь ко второму типу надсмотрщиков – к тем, кто придумывает бредовую работу для других.

Можем начать с Хлои, занимающей пост декана по учебной работе в одном известном британском университете. Она непосредственно отвечает за «стратегическое руководство» кампусом, который столкнулся с рядом проблем.
Прежде всего, нужно сказать, что те из нас, кто вертятся в академических кругах и по-прежнему считают себя в первую очередь преподавателями и учеными, боятся слова «стратегический». Словосочетание «формулировка стратегической миссии» (или еще хуже – «концепция стратегического видения») внушает особый ужас, поскольку это основное средство, при помощи которого в академическую жизнь внедряются корпоративные методы управления.

То есть разработка количественных методов для оценки эффективности, из-за которых преподаватели и ученые вынуждены всё больше времени тратить на оценку и обоснование того, что у них остается всё меньше времени делать. Аналогичное подозрение вызывает и любой документ, в котором постоянно используются слова «качество», «передовой опыт», «лидерство» или «стейкхолдер». Поэтому, услышав, что Хлоя была на позиции «стратегического руководителя», я сразу заподозрил, что ее работа была не просто бредовой, но что она также активно наполняла бредом жизни других людей.

По словам Хлои, именно так и обстояло дело, – хотя на первый взгляд это было вызвано несколько иными причинами.

Хлоя: Моя работа деканом была бредовой по той же причине, по которой бредовыми являются все должности деканов без административных полномочий, проректоров и прочие «стратегические» позиции в университетах. В университете реальная власть и ответственность находятся в руках тех, кто контролирует денежные потоки в организации. Проректор с административными полномочиями или декан (то есть те, кто контролирует бюджет) могут задабривать, принуждать, поощрять, запугивать или договариваться с департаментами, обсуждая, что они могут, должны или хотели бы делать, используя деньги как кнут (и как пряник). У стратегических деканов и других людей с аналогичными функциями нет ни кнута, ни пряника. У них нет административных полномочий. У них нет денег, есть только, как мне однажды объяснили, «сила убеждения и влияния».
Я не входила в руководство университета и поэтому не участвовала в спорах по поводу целевых показателей, общей стратегии, показателей эффективности, проверок и тому подобного. У меня не было бюджета. Я не управляла зданиями, расписанием, не решала никакие оперативные вопросы. Я могла только придумывать новую стратегию, которая, по сути, неизбежно повторяла уже согласованные университетские стратегии.

В основном Хлоя разрабатывала новые формулировки стратегической концепции, подобные тем, что регулярно используются для оправдания сложных расчетов и работы для галочки, которые теперь играют главную роль в британской академической жизни. Но всё это было бессмысленной игрой теней, ведь Хлоя не обладала реальной властью. При этом она действительно получила то же, что все высокопоставленные университетские администраторы сейчас получают в качестве главного знака почета: крошечную собственную империю административных работников.

Хлоя: Мне дали в подчинение 0,75 ставки персонального ассистента, 0,75 ставки менеджера по спецпроектам и стратегической поддержке, полную ставку научного сотрудника – постдока и в дополнение к этому бюджет на расходы до двадцати тысяч фунтов. Иными словами, куча (государственных) денег пошла на сопровождение бредовой работы. Менеджер по спецпроектам и стратегической поддержке помогал мне с проектами и стратегией. Личный помощник был великолепен, но в итоге ему пришлось за огромные деньги заниматься бронированием билетов и работать референтом. Идея нанять научного сотрудника была пустой тратой времени и денег, потому что я исследователь-одиночка и мне не нужен помощник.
Так что я потратила два года своей жизни, придумывая работу себе и другим людям.

На самом деле Хлоя, по-видимому, была очень великодушным начальником. В то время как она тратила часы на разработку стратегий, которые, как ей было известно, не будут использоваться, менеджер по специальным проектам «носился и составлял варианты расписания», а также собирал полезную статистику, личный помощник вел ее календарь, а научная сотрудница проводила время, работая над собственным исследованием. Само по себе это выглядит совершенно невинным – по крайней мере, никто из них не причинял никакого вреда. Кто знает, возможно, научная сотрудница даже внесла какой-то важный собственный вклад в науку. По словам Хлои, по-настоящему тревожило здесь то, что она окончательно осознала: будь у нее реальная власть, она, вероятно, причинила бы вред.

Потому что, проработав два года деканом, она оказалась достаточно неразумной, чтобы согласиться на должность руководителя в своем предыдущем департаменте. Таким образом, у нее появилась возможность взглянуть на ситуацию с другой стороны. Шесть месяцев спустя она ушла, испытывая ужас и отвращение.

Хлоя: Мое очень краткое пребывание в должности главы департамента напомнило мне, что как минимум девяносто процентов времени на этой работе люди валяют дурака. Например, заполняют бланки, которые декан факультета присылает, чтобы составить стратегические документы и отправить их дальше вверх по цепочке. Или производят конфетти из документов для контроля и мониторинга исследовательской и преподавательской деятельности. Или составляют план, а потом еще план, и еще пятилетний план, чтобы объяснить, зачем департаменту нужны деньги и сотрудники, которые у него уже есть. Или выставляют чертовы ежегодные оценки, которые сразу же уходят в стол, и никто больше про них не вспоминает. И, будучи главой департамента, вы просите сотрудников помочь в выполнении этих задач. Бред распространяется.

Что я об этом думаю? Сам по себе капитализм не производит бред. Всё дело в менеджериальных идеологиях, которые внедряются в больших организациях. В результате внедрения менеджериализма появляются академические сотрудники, которые заботятся только о том, чтобы все эти менеджериальные шестеренки вращались. Они производят стратегии, целевые показатели, аудит, обзоры, оценки, новые стратегии и так далее, и тому подобное. Всё это почти полностью оторвано от реальных источников жизненной силы университетов – обучения и образования.
Ладно, пусть по этому вопросу последнее слово останется за Хлоей.

По крайней мере, Хлоя сначала получила людей в подчинение и только после этого стала думать, чем же их занять. Таня, несколько раз работавшая надсмотрщиком как в государственном, так и в частном секторе, объясняет, как возникают совершенно новые бредовые должности. Это последняя история, и она уникальна тем, что в ней фигурируют все составляющие типологии, предложенной в этой главе. Когда мое исследование уже подходило к концу, мне пришли в голову эти пять категорий, и я изложил их в Twitter, попросив присылать мне комментарии, дополнения и отзывы. Таня написала, что эти понятия полностью соответствуют ее опыту.

Таня: В вашей классификации бредовой работы я была бы надсмотрщиком. Я была одним из двух заместителей директора в организации, которая оказывала административные услуги двум конторам с оборотом около шестисот миллионов долларов и тысячей душ. Мы отвечали за их HR, бюджеты, гранты, контракты и поездки.

Когда ты менеджер (или костыльщик, который помогает заполнять функциональные пробелы), то в какой-то момент осознаёшь, что тебе нужно нанять нового человека, чтобы удовлетворить потребности организации. Как правило, я пыталась удовлетворить либо свою потребность в галочнике или костыльщике, либо потребности других менеджеров: иногда им были нужны люди для небредовой работы, а иногда – новая порция головорезов и шестерок.

Обычно костыльщики мне были нужны, чтобы компенсировать ущерб от плохо работающих систем управления проектами (и человеческих, и автоматизированных), а иногда – от неэффективного галочника или даже от сотрудника, чья работа не была бредовой: просто у него был пожизненный контракт и двадцать пять лет отличных оценок от предыдущих начальников.
Последний момент важен. Даже в корпоративной среде подчиненного сложно снять с должности за некомпетентность, если у него большой стаж и его работа прежде оценивалась высоко.

В корпорациях, как и в государственных бюрократиях, проще всего справиться с такими людьми, «пиная их наверх», то есть повышая их, чтобы на более высокой должности они уже были проблемой для кого-то другого. Но Таня и так находилась на вершине этой иерархии, так что некомпетентный сотрудник по-прежнему остался бы ее проблемой, даже если бы его пнули выше по лестнице. У нее оставалось два варианта. Она могла либо перевести некомпетентного сотрудника на бредовую должность, где у него не было бы значимых обязанностей, либо, если такой должности под рукой не было, она могла оставить его на месте и нанять кого-то, кто выполнял бы работу за него. Но если вы выбираете второй вариант, то возникает другая проблема: вы не можете нанять кого-то на должность некомпетентного сотрудника, потому что некомпетентный сотрудник уже занимает эту должность. Вместо этого вы должны придумать новую вакансию и должностную инструкцию для нее. Вы знаете, что это всё бред, ведь на самом деле вы нанимаете этого человека для выполнения других обязанностей. После этого вы должны притвориться, что новый человек идеально подходит для выдуманной работы, которую ему/ей на самом деле не нужно делать. Всё это требует колоссальных усилий.

Таня: В организациях, где есть структурированная классификация должностей и должностных инструкций, вы можете нанять человека только на уже созданную и классифицированную должность. (Это сама по себе целая вселенная бредовой работы и бессмысленного труда. Примерно такая же, как мир людей, которые пишут заявки на гранты или на контракты.) Так что создание бредовой работы зачастую предполагает создание целой вселенной бредового текста, который документирует задачи и функции должностей, а также те качества, которые необходимы для успешного выполнения этой работы, и всё это в соответствии с форматом и специальным бюрократическим жаргоном, установленным управлением кадров и HR-отделом моего агентства.

После этого нужно в таком же духе написать объявление о вакансии. Чтобы иметь право претендовать на эту работу, претендент должен представить резюме, включающее все темы и всю фразеологию объявления. Это нужно, чтобы специальное программное обеспечение, которое использует наше агентство, распознало их квалификации. После того как человека наняли, его должностные обязанности должны быть изложены еще в одном документе, который станет основой для ежегодных оценок эффективности его работы.

Я собственноручно переписывала резюме кандидатов, чтобы они прошли через специальную программу и у меня была возможность провести собеседования и выбрать подходящего. Если им не удавалось пройти через компьютер, то я не имела права их рассматривать.

Иносказательно ту же историю можно изложить примерно так. Снова вообразите, что вы феодал и у вас есть садовник. После двадцати лет верной службы у него начинаются серьезные проблемы с алкоголем. Вы постоянно находите его свернувшимся калачиком в клумбах, а в это время одуванчики разрастаются повсюду и камыш начинает чахнуть. Но у садовника хорошие связи, и если избавиться от него, то это обидит тех, кого обижать неразумно. Так что вы нанимаете нового слугу, якобы чтобы полировать дверные ручки или выполнять еще какие-нибудь бессмысленные поручения. В действительности вы позаботились, чтобы тот, кого вы наняли как полировщика дверных ручек, на самом деле был опытным садовником. Пока всё идет нормально.

В корпоративной среде проблема заключается в том, что вы не можете просто взять нового слугу, придумать для него впечатляющий титул («Верховный сенешаль подъезда») и сказать, что его настоящая работа – подменять садовника, когда тот пьян. Вам нужно сначала придумать подробное фальшивое описание того, чем мог бы заниматься полировщик дверей, потом научить его, как притворяться, что он лучший полировщик дверных ручек в королевстве, и впоследствии использовать описание его должностных обязанностей в качестве основы для периодической оценки его эффективности, которую необходимо проводить для галочки.

А если садовник протрезвеет и не захочет, чтобы какой-то сопляк мешался у него под ногами, то у вас на руках будет полировщик дверных ручек на полную ставку.
Как рассказывает Таня, это лишь один из множества способов, при помощи которых надсмотрщики создают бредовые рабочие места.

Конечно, мы никоим образом не отрицаем факт существования и важности государств в мировой истории. Мы только утверждаем, что государство не является единственно возможной постпервобытной эволюционной политической формой. С нашей точки зрения, это всего лишь одна из многих форм постпервобытной социально-политической организации; эти формы альтернативны по отношению друг к другу и при определенных условиях способны трансформироваться друг в друга без крупных потерь в общем уровне сложности. Следовательно, степень социополитической централизации и «гомоархизации» не является абсолютным критерием оценки уровня развития какого-либо общества, хотя и считается таковым в рамках однолинейных концепций социальной эволюции.

Как писала Е. Брумфил, «связь (социополитической) дифференциации и иерархии
столь глубоко укоренилась в нашем сознании, что требуются невероятные умственные усилия, чтобы даже просто представить, как могла бы выглядеть дифференциация без иерархии» 4 . Обычно даже если и признается само существование сложных, но не гомоархических** культур, то они рассматриваются как историческая случайность, как аномалия. Утверждается, что подобные культуры способны достичь лишь довольно низких уровней сложности и что они не способны обрести внутреннюю стабильность.

Таким образом, на следующем уровне анализа дихотомия оказывается отнюдь
не жесткой, поскольку в реальной организации любого общества присутствуют как
вертикальные (доминирование – подчинение), так и горизонтальные (понимаемые как отношения между равными) связи. Более того, на протяжении своей истории общества (включая архаические культуры) оказываются способными радикально изменять модели социально-политической организации, трансформируясь из гомоархических** в гетерархические* и наоборот. Возможно, наиболее известный исторический пример последнего случая – Рим, где республика была установлена и далее демократизировалась политическими победами плебса. Заметим, что в ходе таких трансформаций меняется организационная база, но общий уровень культурной сложности может не только возрасти или снизиться, но вполне способен остаться практически без изменений (например, в древности и Средневековье в Европе, в обеих Америках, Азии;).

Тем не менее горизонтальные и вертикальные связи в различных обществах играют разную роль в каждый конкретный момент. Уже среди приматов с одинаковым уровнем морфологического и когнитивного развития и даже среди популяций приматов одного вида можно наблюдать и более, и менее гетерархические/гомоархические группы. Таким образом, нелинейность социополитической эволюции возникает уже до формирования Homo sapiens sapiens.

Теперь остановимся подробнее на одной из наиболее влиятельных и распространенных эволюционных схем – на схеме, предложенной Э. Сервисом (ее основные идеи, однако, присутствуют уже в известной статье М. Д. Салинза): бэнд (локальная группа) – племя – вождество – государство. Данная схема подразумевает, что рост политической сложности (по крайней мере, вплоть до уровня аграрного государства) неизбежно сопровождается ростом неравенства, расслоения, социальной дистанции между правителями и подданными, растущим авторитаризмом и иерархизацией политической системы, снижением политического участия основной массы населения и т. д. Разумеется, эти два набора параметров кажутся достаточно тесно связанными. Очевидно, что здесь мы наблюдаем определенную (и достаточно значимую) корреляцию. Но, несомненно, это лишь корреляция, а ни в коем случае не функциональная зависимость.

Конечно, эта корреляция подразумевает совершенно возможную линию социально-политического развития – от эгалитарной акефальной локальной группы через возглавляемую бигмэном деревенскую общину с заметно более выраженным неравенством и политической иерархичностью к «авторитарной» деревенской общине с сильной властью вождя (примеры встречаются среди некоторых индейцев Северо-Западного побережья), и затем через простые вождества с еще более выраженной стратификацией и концентрацией политической власти в руках вождя к сложным вождествам, в которых политическое неравенство по своим показателям достигает качественнового уровня, и, наконец, к аграрному государству, в котором все вышеназванные
параметры достигают кульминационного развития (хотя можно эту линию продолжить и дальше, до уровня «империи»).

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что на каждом последующем уровне политической сложности можно обнаружить очевидные альтернативы данной эволюционной линии. Начнем с самого простого уровня. Действительно, акефальные эгалитарные локальные группы встречаются среди большинства неспециализированных охотников-собирателей. Однако, как было показано Дж. Вудберном и О. Ю. Артемовой, некоторые из подобных охотников-собирателей (а именно неэгалитарные, к которым относятся прежде всего австралийские аборигены;) демонстрируют принципиально отличный тип социально-политической организации со значительно более структурированным политическим лидерством, сконцентрированным в руках иерархически организованных старших мужчин, с явно выраженным неравенством как между мужчинами и женщинами, так и среди
самих мужчин 5 .

На следующем уровне политической сложности мы снова находим общины как
с иерархической, так и с неиерархической политической организацией. Можно вспомнить, например, хорошо известные различия между индейцами северо-запада и юго-востока Калифорнии:

Калифорнийские вожди находились как бы в центре экономической жизни общества, они осуществляли контроль над производством, распределением и обменом общественного продукта... Власть вождей и старейшин постепенно приобретала наследственный характер, что со временем стало типичным явлением для Калифорнии... Только у племен, населявших северо-запад Калифорнии, несмотря на сравнительно развитую и сложную материальную культуру, отсутствовали характерные для остальной Калифорнии четко выраженные социальные роли вождей. Вместе с тем только здесь было известно рабство... Население этого региона имело представление о личном богатстве... Социальный статус человека прямо зависел от количества находившихся в его распоряжении... материальных ценностей... (Кабо 1986: 180).

Здесь можно вспомнить и социокультурно сложные общины ифугао Филиппин, где не было четко выраженного авторитарного политического лидерства, которые находятся в резком контрасте, скажем, с сопоставимыми по уровню общей социокультурной сложности общинами индейцев северо-западного побережья Северной Америки.

Таким образом, уже на уровне общин с элементарной и средней социокультурной
сложностью мы наблюдаем несколько типов альтернативных политических форм,
каждую из которых следует обозначать особым термином. Возможные альтернативы вождествам в неолитической Юго-Западной Азии, неиерархические системы сложных акефальных общин с выраженной автономией малосемейных домохозяйств были проанализированы Ю. Е. Березкиным, который обоснованно предлагает апатани в качестве этнографической параллели. С. А. Французов находит еще более развитый пример подобного рода политий на юге Аравии в вади Хадрамаут I тыс. до н. э..

Один из авторов статьи отмечал (Гринин 2007г), что в качестве политической ор-
ганизации, альтернативной вождеству, по всей видимости, могут рассматриваться
и некоторые межплеменные тайные союзы, а также, скажем, сложные системы возрастных классов, которые позволяли создать прочные горизонтальные связи между отдельными общинами внутри племени и между родственными племенами (о роли такой возрастной системы у некоторых племен нага в горной Северо-Восточной Индии.

В качестве аналога вождества можно рассматривать и организовавшиеся группы
и даже племена из различного рода отщепенцев, авантюристов, вольнолюбцев или
преступников, не признающих официальной власти, любителей легкой наживы и тому подобных людей. Нередко такие имеющие вооружение сообщества создавались в противовес крепнущей официальной власти нового государства.

«Эта выделившаяся часть населения, не признающая законов, вследствие свободы от всякого стеснения законом и установления каких-либо отношений к своему племени, а также и уважения, какое питают к нему самые смелые и наиболее неимущие из соседних племен, часто приобретает большую силу» (Ратцель 1902, т. 1: 445).

Еще одной очевидной альтернативой вождеству выступает племя.
Племя, как известно, было практически исключено из ряда эволюционных моде-
лей. Тем не менее политические формы, полностью идентичные тем, что Э. Сервис описывал как племя, на самом деле можно найти, скажем, на Среднем Востоке в Средние века или Новое время (вплоть до наших дней): эти племенные системы обычно состоят из нескольких общин и часто имеют тип политического лидерства, полностью идентичный тому, что был описан Э. Сервисом в качестве типичного для племени.

Существенно, что здесь мы имеем дело с таким типом политии, который невозможно идентифицировать ни с локальной группой, ни с деревенской общиной (потому что подобные племена обычно состоят из нескольких общин), ни с вождеством (потому что для них характерен совершенно иной тип политического лидерства), ни, естественно, с государством. Этот тип политии также непросто вписать в схему гдето между деревенской общиной и вождеством. Конечно, как убедительно показал Р. Карнейро, вождества обычно возникали в результате политического объединения нескольких общин под властью единого вождя без предшествующей этому стадии племенной организации.

С другой стороны, можно найти большое количество доказательств того, что на Среднем Востоке многие племена возникли в результате политической децентрализации вождеств, хронологически предшествовавших племенам. Важно также подчеркнуть, что это ни в коей мере нельзя назвать «регрессом», «упадком» или «вырождением», так как во многих таких случаях можно наблюдать, как политическая децентрализация сопровождается ростом (а не упадком) общей социокультурной сложности.

Таким образом, во многих отношениях племенные системы ближневосточного типа являются скорее альтернативами вождеств (а не предшествующей ступенью эволюции).

У сложных крупных вождеств также могли быть аналоги. Ими были прежде всего
крупные конфедерации или федерации племен. Нередко, однако, низовая структура здесь представляла своего рода вождество, а верхняя – совет племени без постоянного лидера (совет вождей или старейшин). Такова была структура племен у ряда индейских народов. У ирокезских племен была иная система организации: семейнородовые коллективы возглавляли родовые старейшины (сахемы), входившие в совет племени. Но в ирокезской конфедерации был еще и высший уровень управления – совет Лиги, где были представлены родовые вожди каждого племени (общей численностью 50 человек) и где при принятии решений требовался консенсус. Из-за многочисленности организуемого населения и обеспечиваемого ею особо высокого уровня интегрированности мы относим ирокезскую политическую систему к аналогам (хотя и неполным) уже не вождества, а раннего государства .

Стоит упомянуть также такие аналоги вождеств, как федерации и конфедерации общин, в том числе, например, у горцев. Ранее мы уже приводили аргументы, что вообще существует очевидная эволюционная альтернатива развитию жестких надобщинных политических структур (вождество – сложное вождество – государство) в виде развития внутриобщинных структур одновременно с гибкими межобщинными системами, не отчуждающими общинного суверенитета (разнообразными конфедерациями, амфиктиониями и т. д.).

Один из наиболее впечатляющих результатов развития в этом эволюционном направлении – греческие полисы, посвященные обоснованию безгосударственного характера классического греческого полиса), некоторые из которых достигли общего уровня культурной сложности, сопоставимого не только с вождествами, но и с государствами. То же можно сказать и о римском аналоге, civitas. Отметим, что как форма социополитической организации полисы были известны за пределами античного мира как хронологически, так и географически .

Племенной и полисный эволюционные ряды образуют, по-видимому, разные эволюционные направления, имеющие свои отличительные черты: полисные формы предполагают власть «магистратов», выбираемых тем или иным путем на фиксированный промежуток времени и контролируемых народом в условиях полного (или почти полного) отсутствия регулярной бюрократии. В рамках племенных систем наблюдается полное отсутствие каких-либо должностей, носителям которых члены племени подчинялись бы только потому, что они являются носителями должностей определенного типа, а поддержание порядка достигается через проработанную систему посредничества и поиска консенсуса.

Существует также значительное число и иных сложных безгосударственных политий (например, политии казаков Украины и южной России вплоть до конца XVII в.), для обозначения которых пока нет каких-либо общепринятых терминов, а их собственные определения часто слишком специфичны (как, например, казачье войско), чтобы иметь хоть какой-то шанс превратиться в общепринятый термин.

В целом известно множество исторических и этнографических примеров политий, которые:

а) по размерам, сложности и ряду других параметров существенно превосходили типичные догосударственные образования (вроде простых вождеств, племен, общин);

б) не уступали раннегосударственным системам по размерам, социокультурной и/или политической сложности; в) в то же время по политическому устройству, структуре власти и управления существенно отличались от раннего государства.

Такие негосударственные общества, которые можно сравнить с государством по
сложности и выполняемым функциям, мы назвали аналогами раннего государства
или альтернативами государству.

Статья полностью

* Гомархия - взаимоотношения элементов, обладающих только одним потенциальным вариантом ранжирования

** Гетерархия - взаимоотношения элементов, обладающих более чем одним потенциальным вариантом ранжирования

4. См. также фундаментальную критику у М. Манна (Mann 1986), наиболее радикальное негативное отношение к этой схеме выражено через понятие «альтернативности траекторий» социальной эволюции Н. Иоффе (Yoffee 1993), а также в ряде коллективных работ (Patterson, Gailey 1987; Ehrenreich et al. 1995; Kradin, Lynsha 1995; Крадин и др. 2000; Bondarenko, Korotayev 2000а) и сборников тезисов международных конференций (см., например: Butovskaya et al. 1998; Bondarenko, Sledzevski 2000).

5. Дж. Вудберн и О. Ю. Артемова оперируют почти исключительно примерами «неэгалитарных» австралийских аборигенов и аналогичных им по уровню социокультурной сложности «эгалитарных» народов Африки (хадза, бушменов, пигмеев). Однако материалы по ряду обществ других континентов подтверждают, что организация культур одной и той же степени сложности как на гетерархических, так и на гомоархических принципах присуща человечеству начиная с типологически наиболее ранних социумов. Особенно показательны в этом отношении примеры народов, проживающих в одном и том же культурном ареале и имеющих схожие виды хозяйственной деятельности, в частности рыболовов Дальнего Востока – «эгалитарных» ительменов и «неэгалитарных» нанайцев (Крашенинников 1949; Лопатин 1922; также см.: Сем 1959; Смоляк 1970; Крушанов 1990; Шнирельман 1993; Shnirelman 1994; Орлова 1999; Булгакова 2001; 2002; Березницкий 2003; Володин 2003).