1-я глава

Моя жизнь до попадания в этот чертов роман была до смешного обыденной. Я учился, строил какие-то планы, а в редкие свободные дни сбегал из города. Мне нравился кемпинг: дикие леса, треск костра, звенящая ночная тишина и умиротворение, которого мне сейчас так не хватает.

​Но всему хорошему суждено было закончиться. У мамы обнаружили рак. Врачи обнадеживали — стадия ранняя, шансы огромные. Но опухоль плевать хотела на прогнозы. Метастазы поползли дальше, и моя нормальная жизнь рассыпалась в прах.

Сначала маминых сбережений и моей подработки хватало. Потом пришлось бросить университет. Юношеские мечты сменились ночными сменами и запахом больничных коридоров. Когда заработка перестало хватать, я залез в кредиты. Один, второй, третий...

Медицинские счета росли как снежный ком. Я помню тот день: я сидел на полу в кухне, сжимая в руках очередное требование из банка, и понимал, что даже если я угроблю свое здоровье на самой тяжелой работе, мне понадобится лет десять, чтобы просто выйти в ноль. А у мамы этих десяти лет не было. Ей оставались месяцы.

И именно в этот момент, когда я был готов расшибить голову о стену от собственного бессилия, в моей комнате вспыхнул ядовито-синий свет.

«Приветствуем, Хост. Персональная Система Исполнения Желаний выбрала вас», — прозвучал безликий голос прямо в моей черепной коробке. Система продолжила: «Но это всё не просто так, сначала ты должен выполнить задание».

Сначала я подумал, что окончательно сошел с ума от недосыпа и стресса. Но мне было уже плевать. Я был в таком жалком, растоптанном состоянии, что ухватился бы за любое безумие.

— Мне нужны деньги, — хрипло выкрикнул я в пустоту. — Много денег. Чтобы оплатить счета и спасти мать. Что я должен сделать?

«Условия контракта просты...» — Моя Система заговорила вновь, и её слова казались билетом в спасение. Расположить к себе второстепенную героиню романа — Ному, спасти её от тирана-протагониста и выжить.

На кону стояла жизнь моей матери.

​Я согласился без секундного колебания. Я подписал этот приговор, даже не подозревая, в какой нечеловеческий ад добровольно шагаю.

Если бы я только знал, что этот роман — не просто книжка, а изощрённая пыточная камера, управляемая жесткой Системой Мира. В этом проклятом мире правила игры переписывались на ходу. А сама Нома… она была не просто жертвой. Она была глубоко, неизлечимо больна своей привязанностью к мучителю.

Первая попытка была полна наивной надежды. Я думал, что достаточно быть благородным спасителем: защищать её, закрывать собой от издевательств Макото, быть добрым. Каким же идиотом я был. Нома жила по какому-то извращенному принципу «бьёт — значит любит». Макото мог ломать ей кости, публично унижать, уничтожать её репутацию, но стоило ему поманить её пальцем, как она бежала обратно. В итоге она предала меня. Мало того, что она вернулась к нему, она умудрилась обобрать меня до нитки, забрав всё моё состояние, и добровольно отдала его Макото.

Когда моя Персональная Система прислала уведомление о провале миссии, у меня не осталось ничего. Осознание того, что я заперт в чужом мире, без гроша в кармане, обречённый гнить бродягой на улице, пока моя настоящая мать умирает без лекарств, свело меня с ума. От абсолютного бессилия я просто покончил с собой.

Но моя Система меня не бросила. Она как-то умудрилась вернуть меня назад и перезапустить этот ад. И, честно говоря, я был безумно рад этому второму шансу. Моя Система буквально вытащила меня с того света, дав еще одну попытку все исправить. Тогда я еще наивно верил, что у меня все получится.

На вторую попытку от моей жалости не осталось и следа. Только холодный расчёт. Раз доброта не работает, надо устранить источник заразы — Макото. Я плёл интриги, действовал хитростью, ломал оригинальный сюжет. И у меня получалось! Я не просто спас семью Номы от разорения, сохранив ей колоссальное влияние и статус. Я пошёл дальше — я полностью перекрыл кислород Макото. Я растоптал все его перспективы, предотвратил его развитие и заблокировал любые пути к силе. Он остался никем, жалкой пустышкой без шанса на величие. Я вытащил её из ада и уничтожил её мучителя.

Но её безумие оказалось сильнее любой логики. Сам Макото вообще палец о палец не ударил — он даже не был способен на это. Нома сама, своими руками уничтожила меня, используя спасённые мной ресурсы её семьи. Она заперла меня в пыточной камере. Моя вторая смерть была долгой и невыносимой, и самым страшным палачом была именно она. Я харкал кровью на холодный пол, пока Нома с безумным блеском в влажных глазах отчитывала меня. Она искренне считала меня «мерзким злодеем» за то, что я посмел обидеть её драгоценного, слабого Макото. Пытая меня, она взахлёб делилась планами, как перепишет всё своё огромное состояние на этого никчёмного паразита, чтобы «помочь ему подняться». Я умирал в муках, понимая, что она добровольно отдаёт плоды моих титанических усилий этому ничтожеству. Затем последовал жесткий системный откат.

В третий раз я скатился в полное отчаяние. Гордость? Я забыл, что это такое. Опыт предыдущей жизни чётко вдалбливал в голову: Макото — неприкосновенное божество для этой психопатки, его лучше вообще не трогать и не переходить ему дорогу, иначе Нома лично сдерёт с меня кожу.

Я сменил тактику и превратился в её преданного, карманного пёсика. Я бегал за ней как послушный котёнок, заглядывал в глаза, терпел любые унижения и послушно спасал её, когда это требовалось. Я делал абсолютно всё, лишь бы заслужить это проклятое расположение, оставаясь для неё удобным, бессловесным фоном, который ни в чём не упрекал её «святого» Макото. Но финал этой попытки выжег мою душу дотла.

Мы попали в жуткую автомобильную аварию. Макото на бешеной скорости влетел прямо в нашу машину. Сильнейший удар, скрежет металла, нас отбросило на обочину. Я умирал на месте: огромный кусок железной арматуры насквозь пробил мою грудь, кровь хлестала из горла, заливая лёгкие. А Нома? Она даже не взглянула в мою сторону. Кое-как выбравшись из салона, она, покачиваясь, прошла мимо истекающего кровью меня и бросилась к машине протаранившего нас ублюдка.

​Я смотрел на неё сквозь пелену слёз и предсмертной агонии — она судорожно вытаскивала из разбитого салона человека, который только что едва не убил нас обоих. Сам Макото отделался лишь парой царапин. Спасая его, она обернулась, подошла к моим обломкам и… начала истерично кричать, обвиняя меня в том, что это я подставил машину под удар её любимого Макото. Я умирал под её проклятия, захлёбываясь собственной кровью и видя, как за её спиной виновник аварии смотрит на меня со злорадной, торжествующей улыбкой. Затем последовал новый откат.

Четвёртая попытка стала точкой невозврата. К этому моменту я окончательно понял: Ному не волновало, что в оригинальном сюжете Макото ломал её тело и дух. Ей нравилось быть сломанной. А самое важное — она, несмотря ни на что, считала себя ему должной. Какая-то извращенная, рабская преданность, которую невозможно выжечь из её головы.

Мой разум превратился в выжженную пустыню, подгоняемую лишь одной мыслью: «Мама. Я должен вернуться и спасти маму».

Я решил пойти по пути «семейного уюта». Я окружил её такой заботой, от которой невозможно отказаться, стал её мужем и сделал так, чтобы она забеременела. Я наивно полагал, что материнский инстинкт окажется сильнее её девиантной, рабской любви к абьюзеру. Думал, общий ребёнок свяжет её по рукам и ногам, заставит прийти в себя. У нас родился сын — прекрасный, ни в чём не повинный мальчик с тёплыми ладошками. Мой единственный лучик света в этом кошмаре.

И эта тварь умудрилась погубить даже его.

Стоило Макото в очередной раз вляпаться в какие-то неприятности, как её безумие вспыхнуло с новой силой. Наплевав на всё, она бросилась к нему на помощь. Она так сильно спешила к своему драгоценному Макото, что бросила нашего двухлетнего сына одного, настежь оставив открытой грёбаную калитку дома.

Мой мальчик просто выбежал на улицу сквозь эту проклятую открытую дверь. Секунда — и его сбила пролетавшая мимо машина. Обычный, случайный житель городка, который от испуга даже не затормозил и сразу же уехал.

​И вот теперь, глядя на бездыханное тело своего двухлетнего сына, я чувствую, как в моей груди всё окончательно тускнеет. Это не была ярость или ненависть. Это была полная, абсолютная потеря какой-либо воли к сопротивлению. Мир вокруг потерял краски, а внутри меня просто выключили свет. В тот момент я сдался. Настоящий я, тот обычный парень из реальности, который когда-то любил кемпинг и тишину, навсегда умер там, на пыльной дороге, рядом с телом мальчика. От меня осталась лишь пустая, холодная оболочка. Человек, которому больше нечего терять.

И в этой звенящей, мёртвой тишине ко мне подошла Нома.

Она посмотрела на труп нашего сына и начала… обвинять его. Обвинять двухлетнего ребёнка в халатности. В какой, в пизду, халатности?! Ему два года, что она вообще несёт?! Но её поток бреда было уже не остановить. Раздраженно зыркнув на меня, она заявила, что я тоже виноват в случившемся, ведь «мог бы и уследить». А потом, заметив моё каменное лицо, выдала то, от чего остатки моего разума просто разлетелись в щепки:

​— Это действительно так серьезно? Я просто подарю тебе другого ребенка в будущем, не так ли? Слушай, а ты не против, если это будет ребёнок от Макото? А то я, если честно, не сильно хочу рожать именно от тебя.

От этих слов внутри меня что-то оглушительно лопнуло. Ледяная пустота взорвалась дикой, первобытной яростью человека, у которого отобрали последнее.

Медленно, не издавая ни звука, я опустил руку в секретный внутренний карман куртки. Там лежал охотничий нож с зазубренным обухом — моё оружие для убийства, которое я подготовил исключительно в этой, четвертой попытке. Я сделал его специально для Номы. Это был мой план «Б»: на случай, если семейная жизнь провалится, и эта тварь снова всё испортит, я собирался лично перерезать ей глотку.

Но я оставался параноиком. В моем теле постоянно циркулировал яд — моя скрытая страховка на случай, если меня свяжут, накачают наркотиками или я перестану соображать. Каждые пару дней я должен был принимать антидот. Стоило мне пропустить прием, и яд гарантированно отправлял меня на тот свет, принудительно запуская откат.

И к чему была вся эта скрытая защита? На случай, если меня свяжет Макото или люди из его окружения?

Да какой, в пизду, Макото?! Именно Нома всегда была причиной всех моих кошмаров. Именно она! Макото по сравнению с этой безумной тварью — просто божий одуванчик. Я, блять, должен благодарить его за то, что он ни разу лично меня не пытал, ни разу не истязал, в отличие от неё. Настоящим чудовищем здесь всегда была она. И пришло время применить план «Б».

​Я резко выкинул руку вперед. Лезвие с глухим металлическим звуком вошло прямо в её гортань.

Нома даже испугаться не успела. Её глаза округлились, из полуоткрытого рта вместе с хрипом хлынула густая, тёмная кровь. Она попыталась сделать шаг назад, схватиться за рану, но я не позволил. Я навалился на неё всем телом, опрокидывая на залитый кровью асфальт, прямо рядом с телом нашего сына.

​Я сошёл с ума. Я кромсал её с животным, глухим рычанием. Я выдернул нож и вонзил его снова, на этот раз в грудь, проворачивая лезвие, ломая рёбра, пробивая лёгкие, которые секунду назад озвучивали гнилые мысли о Макото. Нома судорожно скребла ногтями по моим рукам, её ноги бились в предсмертных судорогах, а я продолжал наносить удары — в живот, в шею, в лицо. Я хотел уничтожить саму её суть. Чтобы от этой неблагодарной, извращённой твари не осталось ничего, что этот мир мог бы назвать «главной героиней». Вся её одежда превратилась в кровавое месиво. Её хрипы переросли в бульканье, а затем затихли, но я остановился только тогда, когда под моими пальцами перестало биться её омерзительное сердце.

Вокруг звенела моя Персональная Система. Синие голографические экраны вспыхивали сотнями, перекрывая друг друга, воздух заполонил невыносимый ультразвуковой писк:

​[ОБНАРУЖЕНО ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ КОЛЕБАНИЕ ХОСТА! ПОЖАЛУЙСТА, УСПОКОЙТЕСЬ!]

[ПОДОЖДИТЕ, ВЫ ЕЁ УБИЛИ...]

Но её заглушил куда более мощный, грохочущий системный баритон. Это была не кто иная, как Система этого мира.

​[ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА!]

[Смерть ключевого персонажа от рук третьесортного персонажа не предусмотрена сценарием!]

[Нарушение причинно-следственных связей. Попытка восстановления... Ошибка. Ошибка.]

[Инициация аварийного форматирования. Чужеродная душа, что вселилась в третьесортного персонажа подлежит полному уничтожению.]

Ещё во второй попытке, когда я планировал устранение Макото, я дотошно расспрашивал свою Систему о правилах смерти героев. Моя Система тогда не сказала, что произойдёт, но вместо этого сказала, что мне лучше не убирать главных персонажей своими руками.

Теперь я видел ответ. Система Мира не просто перезапускала сюжет — ломаясь от логического тупика, она решила полностью аннигилировать саму мою душу, вселившуюся в этого персонажа, чтобы навсегда очистить пространство от сбоя. Реальность вокруг меня начала буквально плавиться.

Пространство искажалось, как картинка в сломанном телевизоре. Деревья, дорога, дома — всё шло жуткими цифровыми помехами, распадаясь на пиксели и ядовито-синие неоновые нити. Гравитация сошла с ума: капли крови Номы и моего сына медленно поплыли вверх, в трескающееся, осыпающееся кусками небо. Сами законы физики этого романа рушились, сжимаясь вокруг меня удушающей петлей уничтожения.

Напоследок Система Романа выдала последнее, мигающее красным уведомление:

[Аварийный перезапуск системы координат. Принудительный откат мира на точку «Ноль». Стирание незарегистрированной души...]

Но в долю секунды до того, как стирающий код коснулся моего сознания, моя Персональная Система заблокировала удар. Вламываясь в ломающиеся директивы, она силой выдернула мою душу из эпицентра коллапса, сохранив её для нового цикла.

Мир вокруг вспыхнул ослепительным, выжигающим глаза светом, а затем с грохотом схлопнулся в абсолютную, непроглядную тьму.

Я резко распахнул глаза и сел на кровати, жадно глотая воздух. Руки дрожали, сердце бешено колотило в грудь, но вокруг…

Знакомая роскошная комната. Дорогая мебель, панорамные окна, тихий ход дизайнерских настенных часов. Я вернулся в прошлое, к той точке, где всё началось. Система Мира вернула всё в исходное положение, откатив этот проклятый сюжет к началу.

Перед глазами вспыхнул полупрозрачный экран. Моя Персональная Система, без лишних усилий выдернувшая меня из распадающегося пространства, выдала спокойное уведомление:

​[Хост... Зачем вы её убили? Это же могло полностью уничтожить вашу душу.]

​Я ничего не ответил. Просто закрыл глаза, чувствуя, как на смену пережитому ужасу накатывает безумная, чистая волна облегчения. Я был счастлив. Безумно рад, что у меня появился этот второй… нет, уже пятый шанс, который моя Система так легко мне вернула, вытащив из пасти ломающегося и пытавшегося уничтожить меня мира.

Вот и пятая попытка. Четыре жизни подряд я выворачивал себя наизнанку ради психопатки, чьё ментальное уродство невозможно исцелить. С меня хватит. Моя миссия провалена? Да и плевать. Если мне суждено остаться в этом мире навсегда, в этот раз я не посмею мешать первоначальному сюжету.

​Я забью огромный хер на сценарий, на Ному и на Макото. Пусть он ломает ей кости и уничтожает её жизнь, пусть она страдает и сдыхает, как того и хотел автор этого грёбаного романа. Они заслуживают друг друга. А я просто забираю свою жизнь себе. Денег у меня навалом. Буду учиться, развлекаться, тратить состояние в своё удовольствие, уеду в глухой лес заниматься кемпингом и проживу нормальную счастливую жизнь.

0-я глава

В тот момент, когда я увидел труп своего двухлетнего сына, моё сердце онемело. Я уже знал, что миссия по завоеванию Ному снова провалилась.

Система заявила: завоевание второй главной героини - провал. Хозяин останется в этом мире навсегда, до самой смерти от старости.

В следующую секунду Ному бросилась мне в объятия, рыдая так сильно, что едва могла дышать, с тем же хрупким, разбитым взглядом, молящим об утешении. Но вместо жалости я почувствовал полное отвращение: это она убила моего сына, как она могла до сих пор вести себя так, будто она обижена.

Когда я не ответил, Ному раздраженно сказала: "зачем ты делаешь это кислое лицо?" — остановилась и, пристально смотря в мои глаза, продолжила: "Это действительно так серьезно? Я просто подарю тебе другого ребенка в будущем, не так ли?"

Это выдуманный мир. В реальном мире я ухаживал за тяжело больной матерью. Столкнувшись с огромными медицинскими счетами, я потерял всякую надежду, но однажды система затянула меня в этот мир.

Система дала мне задание: если мне удастся получить расположение второй главной героини романа, подвергающейся издевательствам и истязаниям со стороны главного героя, и помочь ей выжить. я получу огромную суму денег и вернусь в реальность. Тогда моя мать сможет жить, если же я потерплю неудачу, то я навсегда останусь в этом мире, до конца своих дней.

Это была моя четвёртая попытка завоевать Ному. В предыдущих попытках Нома всегда влюблялась в главного героя - Макото. Того самого человека, который издевался над ней как с игрушкой, который впоследствии разрушил её семью. На этот раз она снова влюбилась в него. В поисках Макото она стала причиной смерти нашего ребёнка.

В тот момент, когда я услышал слова Ному, я покосился на её шею и прошептал: «В будущем? Никакого будущего не будет». Система ответила: «Обнаружено эмоциональное колебание хоста! Пожалуйста, успокойтесь! Подождите, подождите, вы её уже убили три раза». Прежде чем система закончила говорить, острое лезвие в моей руке уже яростно перерезало горло Ному.

Если я не смогу вернуться, моя мать умрёт, значит, и Ному тоже должна умереть.

Глава 11

​В полной темноте все мои органы чувств моментально обострились. Я слышал, как гудит кровь в висках. Я не видел ничего. Я был уязвим. «Компаньон», — тихо произнес я. Теперь его тихий, рабочий режим был единственным, что имело значение. Я быстро извлек его из кармана и выпустил. Птица слетела с плеча, начиная издавать едва слышные, высокочастотные щелчки — эхолокацию. Я стал его ногами, он — моими глазами.

​Я замер, прислушиваясь к звукам. Шаги, которые я слышал, стали ближе и тяжелее. Металл шкафчиков, казалось, вибрировал от этой поступи. Они сопровождались низким, гортанным рычанием, полным угрозы. Компаньон, сделав всего пару щелчков, замер на моем плече. Я почувствовал, как его коготки сжались, и он прекратил эхолокацию. Это значило только одно: Тварь слишком близко. Любой звук выдаст нас.

Мне нужно было двигаться, но куда? Укрытие! Я вспомнил о груде камней в углу, которую видел, когда фонарик еще работал. Участок пола там был цел. Я должен добраться туда. Я начал движение к камням, с трудом вспоминая точное расстояние. Я двигался медленно, прижимаясь к стене, чувствуя под ботинками мелкие обломки стекла, мокрые клочья ткани и металлический хлам.

Каждое мое движение было напряженной памятью. Я помнил, что груда камней находилась примерно в десяти шагах, и что на пути к ней было много провалов в полу. Дыхание того, что приближалось, становилось всё ощутимее, смешиваясь с гнилостным запахом. Я полз, не отрывая руки от стены, а ноги ставил с ювелирной точностью, стараясь наступать на твердые островки между дырами, которые я видел мгновения назад.

Именно в этот момент моя реакция спасла меня: я почувствовал, как подошва ботинка соскользнула с влажного края провала, и только резкое напряжение всех мышц позволило мне не провалиться в яму с громким грохотом. Грохот упавшего хлама и крик выдали бы нас с головой. Я восстановил равновесие и продолжил движение.

Я сделал последний, осторожный шаг и наконец достиг завала — груды осыпавшегося бетона и камней. Я тихо присел за ним, получив минимальное укрытие и твердую землю под ногами.

Я только что избежал падения в одну дыру, когда прямо передо мной, из соседнего провала, послышался резкий, жужжащий скрежет. Звук был очень близко, словно трение хитиновых крыльев или пластин.

В этот раз Компаньон не подал ни единого звука, ни единого щелчка. Он просто вжался в мое плечо, став тяжелым и неподвижным. Скрежещущее Существо поднялось из провала, его тело закрыло неровный квадрат дыры. Я стоял в абсолютной темноте, всего в метре, и, хотя не видел ничего, я чувствовал его. Оно было крупным, его масса ощущалась в спертом воздухе. Я мог уловить еле слышное, частое, металлическое дыхание или вибрацию, как будто двигаются десятки крошечных сегментов. Это было что-то инсектоидное, и оно стояло прямо напротив меня, перекрывая мне путь к трещине в стене. Впереди — рычащая Тварь, позади — скрежещущий ужас. Я оказался в ловушке.

Мне нужна была немедленная диверсия. Времени на раздумья не было. Я лихорадочно схватил все, что попалось под руку на завале: несколько увесистых кусков бетона, кусок ржавого металлического профиля и пару камней. Одним мощным броском, который заглушил даже стук собственного сердца, я метнул этот хлам через коридор, прямо в противоположную стену.

Грохот был оглушительным. Камни и металл ударили в шкафчики, вызвав звонкий каскад падающих обломков и обвалившейся со шкафчиков ржавой краски. Я моментально ощутил, как тяжелая, рычащая поступь Твари, которая двигалась по коридору, остановилась. На секунду воцарилась тишина, а затем послышался новый звук: тяжелые шаги резко изменили направление и двинулись к источнику грохота, к противоположной стене. Отлично. Отвлечение сработало.

Мне нужно было действовать, пока Тварь занята.

​Я прополз мимо инсектоидного Существа, которое все еще стояло, закрывая провал. Я двигался, прижимаясь к стене, и старался не задеть ни единым миллиметром своего тела его массивные, неподвижные хитиновые пластины. Я не дышал, моя голова находилась на уровне его, как я полагал, "коленей" или сегментов. Я чувствовал, как твердая поверхность под ногами сменяется влажными и липкими обломками возле трещины.

Шаги Твари у стены утихли, но их место занял другой, всепоглощающий звук. Из всех многочисленных дыр в полу коридора, которые я видел ранее, одновременно донеслись не тысячи, а миллионы скрежетов. Это был не просто хор, а металлический, лихорадочный рой, который разрывал тишину — жужжание, шипение, трение хитина о камень. Пол под моими ладонями и коленями начал мелко вибрировать, словно сам бетон ожил. Я чувствовал, как звуковая волна бьет прямо в барабанные перепонки, оглушая.

Моментально. Я не просто вздрогнул, я резко дернулся, как собака, и чуть не подпрыгнул, потеряв равновесие. Все тело, от затылка до кончиков пальцев, покрылось крупной, ледяной, жгучей волной мурашек. Дыхание перехватило. Это был животный, инстинктивный ужас, который мгновенно блокировал мою способность к движению и анализу. Я замер, не в силах сдвинуться, не в силах даже повернуть голову, чтобы найти мачете, которое едва держалось в сведенной от напряжения руке.

Я был парализован на несколько мучительных секунд, став просто дрожащим куском плоти, не способным мыслить или действовать.

​«Соберись! Черт возьми, ты боишься! Твой страх не убивает — он просто ждет, чтобы кто-то другой сделал это за него!»

Резкий, мысленный удар — и я вынырнул из этого ступора. Гнев на собственную слабость всегда был сильнее любого внешнего ужаса. «Где, черт побери, эта трещина?!» — мелькнула паническая мысль, но я тут же подавил ее. Я медленно вдохнул вонючий, затхлый воздух и, игнорируя дикую дрожь, сжавшую мое тело, начал движение. «Выжить!» — эта мысль, одно слово, стала моим единственным приказом.

Двигался я теперь тихо, медленно, но уверенно, как пружина, которая должна сработать в нужный момент. Я полз на локтях и коленях, правой рукой волоча мачете, а левой ощупывая стену. «Я не дам им себя убить».

Я не видел инсектоидов, но я чувствовал их. В тот момент, когда я миновал провал возле завала, я ощутил, как металлическое, прерывистое дыхание инсектоида стало громче, ближе. И я слышал, как сущности вылезали и из других дыр. Но именно в этот момент я почувствовал, что Одно из них уже возле меня. Существо полностью выбралось из дыры, и теперь было прямо возле меня, у меня за спиной. Я чувствовал, как сменилась плотность тьмы прямо за моей спиной, как воздушные потоки изменились из-за его движений. Он двигался за мной, тихо, по-своему грациозно, и я не знал, ищет ли он меня или просто реагирует на вибрации. Я не оглядывался. Смотреть в эту тьму, зная, что за тобой идет это существо, было бы верной дорогой к панике.

Мне оставалось всего пара шагов до трещины. Пол под руками стал липким и влажным.

глава 10

Так, я в бункере не один. Эта мысль, подобно холодному лезвию, разрезала тишину. В бункере, по крайней мере, есть один человек. И я не должен отбрасывать возможность того, что он не одинок.

Возможно, именно он и стал причиной, почему зараженные внезапно пошли в неизвестном мне направлении, в неизвестное мне место. Это, возможно, была не просто миграция, а чей-то расчетливый маневр.

​Я сейчас нахожусь на тонком лезвии, и любые мысли о себе, о том, что только что произошло с зеркалом, — всё это следует немедленно отбросить в сторону. Это роскошь, которую я не могу себе позволить. Мне нужно сосредоточиться на нескольких, критически важных вещах: понять, кто здесь был, что он взял и куда направился. Подумать о себе я всегда успею. Сначала — выживание. Потом — Непредвиденная Переменная.

​А пока что, мне следует пойти по назначенному пути. Но сначала...

Я взял птицу и положил во внутренний карман. Я хотел обезопасить своего напарника, и это же обезопасило бы меня. Я не хотел, чтобы из-за внезапности его поведения я подвергал себя опасности в критический момент. Карман я закрепил твёрдо, чтобы птица не могла вылететь.

Поразмыслив, я перешел к действию. Подойдя к зеркалу, я с еле заметной горечью посмотрел на свое отражение. Медленно, всего на секунду, я пожалел себя, а затем отругал за слабость. После этого я отвернулся, снял рюкзак и достал фонарик, и включил его.

Он работал, свет был хороший и стабильный.

После этого я потушил факел и решил дальше двигаться с фонариком. Почему? Факел был не подходящим для быстрого передвижения: он давал много света, но его нужно было постоянно держать, что мешало быстрой реакции. В драках он, безусловно, был лучше фонарика, но вот от внезапных нападений и для быстрого ориентирования в узких проходах спасет только фонарик, оставляя правую руку свободной для мачете.

Причина, по которой я так долго использовал факел, была проста: факел был удобным, а тепло от него меня успокаивало и приносило некий уют. Я знал, что из-за своего желания чувствовать комфорт и уют я подвергал себя опасности. Теперь, столкнувшись с разумной угрозой, я должен был исправиться и вместо комфорта выбрал эффективность.

​Я стоял посреди комнаты, возле стола. Перед уходом мне нужно было бросить быстрый взгляд на стол: будет ли тут что-то полезное, что-то, что человек не захотел или не смог забрать? Ха, смешная шутка. В итоге тут не было ничего, кроме толстого слоя пепла, и я без сожаления собрался и направился к выходу. Находясь в проёме двери, я с пустым взглядом посмотрел на эту комнату и на зеркало, а после мой взгляд устремился к птице, надежно спрятанной в кармане. А потом я без слов, без мыслей вышел из комнаты.

Свет фонарика проскальзывал по стенам бункера, освещая мне путь, и я двинулся вперёд по заранее продуманному пути.

Двигался я долго. Где-то примерно сорок минут. Каждая минута тянулась вечность, а коридоры были одинаково серыми и влажными. Стены покрывал тёмный, склизкий налёт, а воздух был тяжёлым и спёртым, едва поддавался дыханию. Меня окружала абсолютная тишина — не природная, а гнетущая, тишина глубокого распада, которая давила на барабанные перепонки. По пути я не встретил никого и ничего живого. Кроме трупов, конечно. Трупы были, в основном, обычными зомби, но временами встречались и мутанты — все они были уже мертвы, и это радовало. Я видел следы борьбы, кровь, остатки плоти, но ни одна из этих смертей не была свежей. Компаньон, плотно прижатый к груди, вел себя спокойно, подтверждая: путь чист. Но расслабляться было нельзя. Я должен двигаться к цели, решительно, без эмоций — только Расчёт и ничего большего. Этот напряженный сорокаминутный отрезок привел меня к следующей крупной зоне бункера.

Отсек с дизельными баками оказался огромным, пропитанным едким запахом топлива и ржавчины. Над моей головой возвышались колоссальные, ржавые цилиндры, каждый размером с дом. Огромное пространство наполнялось гулким эхом от каждого шага, усиливая ощущение уязвимости. Пол представлял собой холодный металлический настил, местами покрытый масляными, радужно переливающимися лужами, которые слабо отражали луч фонарика. Вообще, меня всегда удивляли такие пространства раньше. Всегда было интересно увидеть большие цилиндры размером с дом, увидеть объекты, что в несколько раз больше и тяжелее меня, кроме зданий. Я с любопытством провел фонариком по всем объектам в этой комнате. Мне было искренне любопытно это все увидеть, жаль что только от луча фонарика, но и за это спасибо. Я быстро пересек это помещение, двигаясь вплотную к стене по узкому, техническому проходу между баками, который вел прямо к Жилому Сектору. Холодный металл отдавал сыростью.

Дверь в Жилой Сектор была легкой, деревянной, истлевшей от влаги. Я открыл ее, и в нос ударил теплый, сладковатый запах разложения, смешанный с запахом старых духов и влажного текстиля. В отличие от холодных, служебных отсеков, здесь было ощущение человеческой жизни, прерванной внезапно. Коридор был уставлен типовыми, облезлыми шкафчиками. Металл шкафчиков был вздут от ржавчины, а краска отслоилась. В некоторых дверцах зияли дыры, сквозь которые виднелся истлевший, пожелтевший текстиль. Это место, несмотря на свои размеры, ощущалось более гнетущим, чем пустые технические коридоры.

Мой луч фонарика скользил по стенам, выхватывая детали, которые говорили о давно минувшей катастрофе: в стене прямо напротив меня, между двумя шкафчиками, проходила глубокая, черная трещина, словно кто-то ударил по бетону кувалдой. Весь пол коридора представлял собой сплошной беспорядок: он был усеян обрывками одежды, порванными страницами книг, кусками пластика и металлическим барахлом. Сквозь этот мусор виднелись множественные зияющие дыры в полу, ведущие в темноту подвальных коммуникаций. Каждая из них была достаточно широкой, чтобы провалиться.

​В углу, где коридор делал небольшой поворот, лежала внушительная груда осыпавшегося бетона и камней, возможно, остатки обрушившейся части потолка или перегородки. К моему облегчению, участок пола прямо перед этой грудой был плотным и без провалов, словно камни приняли на себя основную нагрузку.

Мы сделали всего два шага внутрь, как Компаньон, несмотря на то, что был зажат во внутреннем кармане, взорвался новым, более интенсивным криком. Это был высокий, надсадный скрежет, полный животного ужаса. Я почувствовал, как его коготки впились в ткань моей куртки. Я моментально упал на колено, выставив фонарик и нож вперед, готовясь к атаке. Падший? Мутант?

Я смотрел в узкий коридор, освещенный моим дрожащим светом, но видел только шкафчики, пыль и тени. Ничего. Абсолютно ничего не двигалось. Крики птицы, однако, не прекращались. «Что там? Что ты видишь?» — прошипел я. Птица не отвечала, она просто кричала на пустую, невинную темноту. Я закрыл глаза, пытаясь отфильтровать ее панику и понять, что это: Запах? Атмосфера? Или просто последствия заточения в бетонной коробке. Я понял: его психика не выдержала. Ему нужен был простор, а не эта могила из стали и бетона. Я резко прижал его к себе, полностью накрыв ладонью. Его крики приглушились, превратившись в яростное, но тихое ворчание.

Я встал, игнорируя дикий страх, который он пытался вселить в меня. В этом секторе, пропитанном смертью, я не мог доверять его панике. Я сделал еще три шага вперед, когда мой фонарик дрогнул. Свет стал синим, вспыхнул на долю секунды, и сдался, погрузив нас в абсолютную, густую, непроглядную темноту. «Черт». Потеря света — это потеря половины моего ресурса.

Абсолютная темнота. Нужно было немедленно что-то решать: либо поменять батарейки, либо сделать новый факел.

Но тут я услышал инородный звук, нечто, что вообще не могло издавать неживой материал: шаги... рычание.

Глава 9

Я стоял перед приоткрытой неопределенностью, ощущая в себе нотки Рациональной Осторожности, которые боролись с острым чувством Любопытства. Мой Расчёт был ясен: пойти по новому, длинному пути и проигнорировать дверь — это разумно. Не следовало терять лишнее время, тем более что я не был уверен в собственной оценке, что у меня есть четыре дня спокойствия. Но с другой стороны, лишние ресурсы или более ценные пазлы не помешают. Что-то, что можно использовать, что-то, что оправдает этот риск.

План был составлен и отвергнут в мгновение ока. Я решил всё-таки зайти в эту неопределенность.

Сделав выбор, я немедленно пришёл в себя. Факел я держал низко, направив его свет прямо в узкую щель двери, чтобы не освещать себя в коридоре. Мачете я переложил в правую руку. Левой, в перчатке, я медленно приложился к холодному металлу. Ржавая петля издала едкий, скрипящий звук, который прорезал тишину коридора. Я на мгновение замер, прислушиваясь к реакции окружающей среды.

Ничего. Тишина, столь же плотная, как стоячая вода в затопленном проходе.

Я толкнул дверь. Она подалась тяжело, но без сопротивления замка, открываясь внутрь. За ней лежала абсолютная, угольная чернота, которую факел мог пробить только на метр. Помещение за дверью казалось большим, судя по тому, как свет факела терялся в пустоте. Это была, очевидно, не простая кладовка, а, возможно, технический зал.

Резкий, удушающий запах ударил мне в нос. Это был не обычный запах плесени и гнили, а душный, сухой аромат, смешанный с едким запахом озона и чего-то обожженного.

Птица на моём плече, до сих пор инертная, вдруг напряглась. Её коготки слегка впились в ткань моей куртки. Это был первый признак реакции с тех пор, как она запаниковала от скрежета, но это был не крик ужаса — а осторожная, хищная концентрация.

​Я вошел. Тихо, прижавшись спиной к косяку двери, я сделал первый шаг в неизвестность, позволяя Воле доминировать над инстинктом самосохранения.

Ничего...

Пройдя на несколько метров в глубину, я ничего, что могло бы подать признаки жизни, не заметил. Пусто. Стены зала были покрыты толстым слоем сажи, а под ногами хрустели мелкие, похожие на пепел, обломки.

Везде лежал густой слой пыли, нетронутый и тяжелый, что указывало на долгие годы забвения. Я мельком отметил неясный след у входа, но моё внимание тут же вернулось к тишине и запаху.

​В этой комнате ничего не было, но какое-то постороннее, инстинктивное предчувствие не способствовало чувству безопасности. Я физически ощущал отсутствие этой безопасности. Впрочем, я знал, что в этом мире ты никогда её не чувствуешь. Опасность может поджидать за каждым углом, в каждом неосвещенном участке. Это базовое правило выживания.

Птица по-прежнему была в особом состоянии. Она не издавала звуков, но оставалась неестественно напряженной, словно натянутая тетива. Она будто чувствовала опасность, но в комнате же ничего нет.

Я медленно поднял факел выше, чтобы свет рассеялся по залу. Я искал источник озона и гари. Это был не технический зал, а, судя по очертаниям, старая столовая или актовый зал, полностью выгоревший изнутри.

Тут был большой стол и много чего еще, но моё внимание привлекло только зеркало. Оно стояло в дальнем углу, прямо и вертикально, и каким-то образом избежало обрушения. Зеркало было чистым по сравнению со всем остальным, но на его поверхности всё же лежала тонкая, как пудра, прослойка пыли, которую легко можно было стереть пальцем.

Я пошел навстречу зеркалу. Давно я не видел себя. В мире, где единственная реальность — это Расчёт и выживание, увидеть своё отражение — это акт подтверждения. Доказательство того, что я всё ещё существую, всё ещё человек, а не просто функция. Я хотел посмотреть на себя и убедиться, что я до сих пор жив, а моё желание быть живым, а не просто гнилью, до сих пор со мной. Это желание заставляло меня жить до этого дня, и я должен был убедиться, что оно не покинуло меня. Если быть честным, то еще я просто хотел увидеть себя.

Подойдя к зеркалу, я посмотрел на себя и увидел кого-то похожего на себя. То же лицо и волосы, но взгляд был пустой, безжизненный. Глаза — чёрные, как бездна. Лицо было спокойным, как вода, не выражало никаких эмоций, только безграничное спокойствие.

На мне был белый костюм и белый плащ с чёрным галстуком. Отражение же было в чёрном костюме и чёрном плаще с белым галстуком. Я смотрел на себя с каким-то угасанием, словно чего-то не хватало, и тут я заметил: на плече в отражении не было птицы.

​Я резко посмотрел на своё плечо — птица была на месте. Я с облегчением выдохнул и посмотрел обратно на зеркало: отражение стало обычным. Та же белая одежда, черный галстук, который в своём роде был напоминанием о прошлом.

Но, посмотрев на себя снова, я увидел более честную картину. Одежда, что только издалека могла показаться чистой и ухоженной. Чёрный галстук и уставший взгляд. Да, я определенно устал. И в глазах я не видел желания жить — они были пустыми, без искры. Я уже давно просто существую, а не живу...

Имеет ли такая жизнь смысл? Нет, но что остаётся в итоге? Я не хочу умирать. Меня пугает неизвестность, что следует за смертью. Пустота или Ад — вот два варианта, которые меня ждут. Немного ещё посмотрев на себя, я отвёл взгляд.

Посмотрев на птицу, я думал о разном, но мысль была простой: птица — балласт. В этом бункере он ненужная переменная. Я два раза доверился его чуйке, и два раза это обернулось боком. В этот раз, к счастью, тут ничего опасного не было. Но я постоянно чувствовал что-то неопределённое, будто слепой, не замечающий происходящего прямо перед глазами.

Проведя взгляд по освещённому факелом участку зала, меня внезапно осенило. Я начал лихорадочно бегать глазами, возвращаясь к деталям, которые моё рациональное сознание ранее отбросило как несущественные. Я посмотрел на пол, покрытый многолетним слоем пепла и пыли, но затем мой взгляд упёрся в место прямо у порога. Наконец-то, то, на что я обращал внимание мельком, открыло мне глаза: нечёткий след, который я заметил при входе, был не частью старого мусора. Это был след, который нарушал идеальный слой пыли и вёл в глубину зала, прямо к зеркалу. Это означало, что я не первый здесь, и кто-то или что-то прошло этим путем два-три дня назад. За прошедшие часы края следа уже успели слегка оплыть и покрыться тончайшим, едва заметным слоем осевшей сажи. Если бы след был свежим, он был бы резким и чистым; если бы старым — полностью затянут плотным слоем пыли.

Это мог быть просто зомби, но последняя деталь говорила об обратном. Я снова перевел взгляд, на этот раз на большой стол. На нем был участок квадратной формы, который вообще не был покрыт пылью. Нет, он был покрыт пылью — но той же самой тонкой, едва заметной, "двух-трехдневной" прослойкой, что и следы на полу. Это означало, что тут кто-то был и забрал эту вещь. И этот же след на полу вел прямо к столу.

Я не один в этом бункере, радоваться или горевать — вот хороший вопрос.

Глава 8:

Я вышел из Поста Охраны и пошёл по самому короткому пути к северу. Иду я по коридору уже приличное время. Коридоры были однотипными; плесень, затхлый запах и разрушение оставались неизменными. Я старался быть максимально сосредоточенным, чтобы заметить угрозу до её появления. Эмоции были позволительны только в спокойную обстановку, а не когда я сам не уверен в своих собственных Расчётах. За каждым поворотом и за каждым темным участком моего пути могла скрываться угроза. Только факел помогал мне быть хоть немного расслабленным — но нельзя было полагаться лишь на этот хрупкий свет.

В такие моменты моими главными инструментами остаются уши и нюх. Только с их помощью я мог заметить угрозу до её появления.

На птицу я не надеялся. Я помнил, что он начал вести себя неестественно, его реакция на скрежет была бесполезной паникой. Эта паника могла в один момент уверенно завести меня в могилу. Выражаясь точно, он сродни мусору в этот момент: нежелательный, ноющий балласт, который не выполняет свою задачу. С точки зрения абсолютной логики и прагматизма, было бы превосходно его выбросить и очистить свой Расчёт.

Но я не сделал этого. Я оправдывал свой поступок, превращая слабость в Превосходство. Я сохраняю эту нежелательную переменную не из-за слабости. Я делаю это, чтобы доказать себе: моя воля доминирует над Случайностью, что я могу выбрать нести этот груз и при этом оставаться безупречным в своём пути. Это осознанное допущение ошибки, которое лишь усиливает мою власть над удачей. Моя воля превосходит удачу. Без воли я бы не прожил до этого дня.

Пройдя еще несколько метров, я резко остановился. На левой стене, прямо под тусклым, искореженным плафоном, было нанесено одно-единственное слово. Оно было написано густым, темно-красным веществом, растекшимся по бетону. Слово было нацарапано с такой силой, что его последние буквы казались рваными и истекающими:

​«СПАСИТЕ»

Я посмотрел с презрением на эту надпись, но в тот же момент начал думать. Логично, что здесь раньше жили люди, и эта надпись доказывает, что вирус как-то проник сюда и застал врасплох обитателей или...

Стоп.

Это излишние раздумывания, которые только навредят. Анализ чужих провалов — это допустимо, но только после того, как будет обеспечена моя безопасность. Сейчас требовалось действие, а не сомнение. Я немедленно отсёк этот поток мыслей.

Пройдя еще чуть дальше, я начал слышать какие-то странные звуки. Это был не зомби. Подойдя ближе к источнику звука, я понял, что это вода. Звук был мерным, тяжелым, гнилостным плеском, который не принадлежал ни тишине, ни движению живых.

В тот же момент, когда я сосредоточился на звуке, из темноты на меня накинулся зомби. Он вывалился из боковой ниши, где, видимо, сладко спал до моего появления. Это была неожиданная встреча, но я был к ней готов.

Я отреагировал быстро. Не было времени на изящество или экономию патронов.

Зомби был одет в изодранную униформу техника, его руки были вытянуты вперед, а рот издавал громкий, булькающий вой. Он двигался с отчаянной, но неловкой скоростью. Я мгновенно отшатнулся на шаг назад, опуская факел в левой руке, чтобы он не мешал. Правая рука сорвала мачете с пояса.

Первый удар пришелся не по голове — это было бы слишком оптимистично для такой скорости. Я воткнул лезвие в плечо зомби. Хруст кости был глухим и удовлетворительным. Зомби потерял инерцию, его атакующая рука беспомощно повисла.

Он попытался схватить меня здоровой рукой. Это была вторая, еще более фатальная ошибка в его инстинкте. У меня появилось окно — полсекунды, которые отделяли Расчёт от хаоса. Я не стал выдергивать мачете. Вместо этого я выдвинул правое колено и резко ударил им в разорванное ребрами место, где был воткнут клинок. Мачете вошло глубже, и зомби завыл — звук был похож на сдувающийся старый мех.

Когда зомби пошатнулся от боли и смещения центра тяжести, я выдернул мачете из его тела с громким, влажным звуком и вложил всю силу и инерцию движения в финальный, вертикальный удар. Лезвие вошло точно в основание черепа, перерубая спинной мозг.

Тело рухнуло, словно мешок с мокрым песком, без единого нервного подергивания. Оно было нейтрализовано. Это был идеальный, прагматичный исход. Не стоило тратить больше ресурса, чем требовалось для аннулирования угрозы. Я вытер мачете о рваную униформу зомби.

Мой пульс был ровным, адреналин контролируемо присутствовал. Я снова сосредоточился на звуке.

Тишина.

Я посмотрел на птицу со злостью, но в следующий миг успокоился. Видимо, проблема больше, чем я изначально предполагал. Птица не среагировала никак. В момент атаки, когда её инстинкт должен был заставить её биться и кричать, она оставалась неподвижным, инертным балластом.

Почему? Это с точки зрения всего нелогично. Я никак не мог это объяснить, только если...

Особый вид мутантов. Разновидностей мутантов много, есть и такие, что способны влиять на животных.

Эта мысль промелькнула, как игла в мозгу, и была тут же задавлена моей Волей. Я не верю, что в этом бункере есть мутант, которого уже не видели больше пяти лет.

Зомби вирус — это не просто вирус, что по большей части похож на бешенство, а скорее отдельная биосистема с собственной пищевой цепочкой. Называть это мутацией не совсем верно, скорее эволюция, которая произошла в зомби за все эти семь лет после падения мира. Зомби-вирус развивался, создавая более сложные организмы. Как и на земле, в этой биосистеме есть неудачные организмы, что в скором времени просто вымерли из-за недостатка пищи.

Ладно, рассуждения на потом. Сейчас требовался только путь вперед.

Я дошел до источника звука и увидел то, что полностью сломало мой Расчёт. Коридор был катастрофически затоплен. Я остановился у самой кромки.

Передо мной расстилалось мертвое озеро. Черная, непроницаемая, стоячая вода доходила мне до середины голени, но дальше, в темноте, она поглощала даже тусклый свет факела, скрывая уровень. Это была водная могила, созданная не природой, а следствием чужой халатности — непростительный провал тех, кто строил этот бункер. Влага и гниль здесь были абсолютны.

Я скрипнул зубами. Короткий путь закрыт. Не мной, а провалом тех, кто был до меня. Теперь я вынужден был сделать крюк. Это не было моей ошибкой; это была тяжелая плата за то, что мне пришлось иметь дело с их несовершенным миром. Я немедленно развернул карту бункера, изучая длинный маршрут. Я выбрал его, потому что Случайность — единственный враг, которого нельзя уничтожить, только обойти. Безопасность — единственный невосполнимый актив.

Мне оставалось вернуться обратно, в один из боковых проходов, и двинуться по новому пути. Я уже сделал два шага назад, когда свет моего факела зацепил нечто, нарушавшее порядок.

На ближайшем повороте, ведущем в коридор, который я уже прошел, находилась дверь. Она должна была быть плотно закрыта, запечатана ржавчиной, как и все остальные. Но эта была слегка приоткрыта. Всего на пару сантиметров, едва различимая щель, сквозь которую не проникал свет, но сквозь которую проникала неопределенность.

от меня требовалось проигнорировать эту дверь и двинуться по новому пути, но любопытство и банальная логика заставита меня двинуться к неопределённости. Превосходство требовало знаний. Информация — ресурс, более ценный, чем скорость.

​Я остановился. Птица на плече, как всегда, молчала.

Глава 7

Я стоял по ту сторону двери моего неназванного убежища, освещая пространство единственным, дрожащим пламенем факела. Выход был заблокирован наскоро собранным завалом — смесью кусков бетона, перевернутых полок и тяжелых, гниющих коробок. Эта баррикада спасла меня от немедленной, неизвестной опасности после попадания в бункер, но теперь держала в ловушке. Я начал разбирать эту преграду. Каждый рывок, каждый сдвинутый кусок камня требовал титанических усилий, которых уже почти не оставалось. Боль была тупой, ноющей, она отзывалась в каждом сгибе и сухожилии. Я чувствовал, как руки предательски дрожат. Но я не мог позволить себе остановиться или даже отвлечься. Отвлекаться на боль — это роскошь, которую я давно вычеркнул. Моя воля обязана была заглушить этот фоновый шум. Любая задержка или ошибка из-за физической слабости — прямой шаг к концу. Мой долг — идти вперёд.

Откинув дверь, я не почувствовал облегчения, только холод, идущий из глубины бункера, и плотный, затхлый запах сырой земли и ржавчины. Звука за дверью я не слышал уже больше половины дня, и эта абсолютная, спрессованная тишина была хуже любого крика. Она давила на барабанные перепонки, словно ты находишься глубоко под водой.

Мой Компаньон на плече настороженно замер, его маленькое тело стало напряжённым, перья слегка взъерошены.

По моим наблюдениям, у меня есть чуть больше 4 дней спокойствия — это был мой лучший, хоть и крайне шаткий, прогноз. Я помнил цикл: в первые дни после моего попадания тишина длилась около четырех дней, затем началась активность, которая завершилась уходом орды и неизвестного мутанта. Теперь, когда тишина вернулась, я могу лишь предположить, что это периодический цикл миграции, и Падшие вернутся снова примерно через 4 дня. Я не мог быть в этом уверен. Хаос редко подчиняется расписанию, но выбор был прост. С одной стороны — риск, с другой — смерть от бездействия и голода в этой бетонной коробке. «Маленький риск намного лучше, чем медленное, неминуемое угасание». Пассивное угасание в корне противоречило моему Кредо. Мой долг — выживать, а для этого нужно действовать. Даже смерть от собственных, осознанных действий была бы предпочтительнее, чем капитуляция перед голодом. Поэтому я обязан использовать этот срок.

Факел я поднял выше. Его свет, пробиваясь сквозь густую, чернильную тьму, открыл бесконечный, влажный тоннель. Стены бункера, покрытые черной плесенью и конденсатом, казались живыми, поглощающими свет. Сырость и ледяной сквозняк ударили в лицо.

Я ступил в коридор, конца его я не видел. В тусклом, колеблющемся свете факела слева и справа была лишь гнитущая темнота, за которой, как я знал, скрывалась только Скрытая опасность. Мой Компаньон был в сильном напряжении, но не издавал лишних звуков. По его реакции я понял, что в непосредственной близости ничего не скрывается: если бы угроза была здесь, он бы дал бы мне знак — закричал или взлетел. В этом хаосе его инстинкт и зрение были моими самыми надёжными детекторами.

На массивных, влажных стенах бункера виднелись засохшие пятна крови и стильная плесень, рисующая мрачные узоры. Напротив моей двери, прямо под лучом света, была еще одна дверь с надписью "Пост Охраны". Дверь была слегка приоткрыта.

Увидев эту надпись, я позволил себе угрюмую, сухую улыбку. Она была не от радости, а от подтверждения логики. Пост Охраны — это самое вероятное место для хранения карт и схем бункера. Сейчас мне нужна не еда, а Знание — единственный ресурс, способный нейтрализовать неопределенность. Обнаружив карту, я смогу спланировать следующие шаги, проложить маршрут к более важным узлам, избегая тупиков. Это было начало пути, который вёл прочь от медленного, неминуемого угасания.

Я осторожно подтолкнул приоткрытую дверь плечом. Старый, разбухший от влаги металл с громким скрежетом пополз по бетонному полу, на мгновение разрывая мертвую тишину. Мой Компаньон тут же издал резкий, почти панический клекот и рванулся в сторону. Десять дней нервного напряжения дали о себе знать: его реакция была сильной, иррациональной раздраженностью на внезапный, громкий звук. Я инстинктивно прижал его ладонью к плечу, чувствуя, как под перьями колотится его сердце. «Тихо. Всё в порядке», — прошептал я. Компаньон вздрогнул, но клекот сменился тихим ворчанием, и он немного расслабил когти. Мне нужно было учитывать эту повышенную раздражительность. Однако его бурная и громкая реакция, на самом деле, была хорошим знаком: мой Компаньон никогда не стал бы так бурно реагировать, если бы в непроглядной темноте, в паре шагов от нас, скрывалась опасность.

Помещение оказалось небольшим: диспетчерский пункт, совмещенный с местом отдыха. Всё внутри было разворочено и залито чем-то тёмным . Мониторы разбиты, их обломки хрустели под моими старыми ботинками. Я не стал тратить время на поиски оружия или патронов, хотя они могли быть здесь. Мой взгляд немедленно скользнул к стене, ища то, что мне было нужно больше всего: схему, чертёж, хоть какой-то план этого проклятого лабиринта.

​Мой факел метнулся по стенам Поста Охраны, отбрасывая короткие, пляшущие тени. Помещение было мертвым. Влажный воздух здесь был тяжелее, чем в коридоре, с резкой, кислой примесью протухшей электроники и крови. Я прошел мимо центрального пульта. Все экраны были выбиты. Около одного из них, на полу, лежал автомат, покрытый густой ржавчиной. Я посмотрел на него и отвернулся. Оружие — это ловушка. Оно привлекает внимание и требует патронов, которых нет. Мне нужен был не шум, а путь.

Мой взгляд, игнорируя хаос, сфокусировался на цели. Обычно схемы эвакуации или планы бункеров вешают на стенах или держат в самом верхнем ящике стола. Я начал с вертикалей. Мониторинг, столы, шкафы... ничего. Я подсветил стену, которая оказалась испещрена следами когтей и засохшей слизью. В одном углу, частично скрытая обломком разбитой камеры, висела она. Схема. Это был большой, плотный лист, заламинированный, но сильно пострадавший. Верхний край был оборван, а в центре зияла дыра, будто пробитая чем-то острым.

​Я быстро снял ее, прижав к стене, чтобы лучше рассмотреть при свете факела.

План был колоссальный. Это был полный чертеж Первого Уровня бункера, и он был огромным, раскинувшимся лабиринтом. Несмотря на повреждения, общая структура была ясна. Мой нынешний отсек — «Зона Временного Хранения» — находился, как я и предполагал, в центральном узле этого уровня. Коридор, по которому я пришел, был лишь одним из четырех магистральных путей, расходящихся от центра, как лучи.

​Я проследил взглядом одну из этих магистралей. Она уходила на значительное расстояние через множество служебных и жилых отсеков и заканчивалась неразмеченным, но критически важным помещением в самой дальней, северной части комплекса. Рядом с этим помещением был нарисован условный знак — стилизованная антенна и молния.

Северный сектор. Связь. Электричество.

Я улыбнулся снова, но на этот раз это не была сухая усмешка логики. Это было удовлетворение. Знание было получено, цель обозначена. Теперь у меня был вектор движения, а это означало, что я живу.

Я сложил карту, аккуратно засунул её под одежду — там, где влага не сможет её испортить ещё сильнее. В Посту Охраны больше не было ничего ценного, кроме этого Знания. Пришло время двигаться в глубь. В Северный сектор.

Глава 6

Чувство опасности отпечаталось на мне холодной убежденностью: нахождение здесь слишком рискованно, все происходящее вокруг слишком нелогично. Бункер D-9 был не просто убежищем, это была ловушка, или, что еще хуже, ожидающая западня. Тишина, наступившая после миграции, не была спасением — это была всего лишь временная, хрупкая возможность, которую нельзя отпускать.

Десятый день.

​Я сидел на бетоне, готовясь к работе по демонтажу завала. В голове роились мысли о предстоящем перемещении по бункеру без единого проблеска света. Ночь в бункере — это не просто отсутствие света; она тяжела, как спрессованный уголь, и каждый шаг в ней — слепой прыжок. Фонарика у меня не было, а тратить скудный запас зажигательных стержней было неразумно.

​В этой вечной, густой тьме зрение большинства Падших подавлено. Однако исчезновение одного чувства лишь обостряет другие, превращая их в смертоносные инструменты. В непробиваемой тишине бункера каждый шорох, каждая вибрация от упавшей крошки, становится кричащим сигналом. И если слух — это сторожевой пёс, то нюх — это безмолвный, чуткий охотник, всегда начеку.

Да, я пахну не прямо как чистый и пропитанный кровью зомби, но если я буду слишком близко к ним, они смогут меня заметить. У стандартных зомби и большинства мутантов чувствительность к запахам лишь немного ниже, чем у людей, но этого порога достаточно для беды.

В этом мире, где адаптация — единственное оружие, наивно полагать, что лишь нюх является единственной проблемой. В бесконечном, изменчивом хаосе мутаций всегда найдутся те, чьи глаза пронзают эту тьму с безжалостностью фонаря, и их встреча — лишь вопрос Случая. А я не оставляю ничего на волю Случая.

Я вскрывал ящики осторожно, специально держась подальше от двери. Охотничий нож стал моим хирургом по вскрытию прошлого. Скрип лезвия о истлевшее дерево был единственным звуком, который я позволял себе нарушать. Каждый ящик, поднятый с пола, каждый сантиметр, пройденный на ощупь, запечатлевался в моей памяти, превращая комнату в точный, выученный наизусть лабиринт, который я мог пройти с закрытыми глазами. А ну да, я и так, считай, в той абсолютной темноте.

​Я потянул руку к следующему ящику, но движение замерло на полпути. Плечо ощущалось непривычно пустым и легким, и отсутствие этого малого, привычного груза немедленно остановило работу. Мое тело не позволяло мне продолжить. Я не успел даже осознанно поднять взгляд в непроглядную высь, как почувствовал неожиданный, мягкий толчок и возвращение утраченного тепла. Мой Компаньон приземлился, восстанавливая нарушенный баланс.

Работа остановилась. Я отложил нож, и его лезвие исчезло в тени. В момент, когда его крошечные когти сомкнулись на ткани, я почувствовал, как ледяная, постоянная напряженность, что держала меня, немного отступила, а в груди, под перьями, разлилось глубокое, почти забытое тепло. Это было извращенное чувство — не радость, а доказательство того, что есть нечто, не поддающееся расчету. Я поднял палец и, нарушая все законы своего Кредо, едва заметно погладил мягкие перья. Я сжал челюсти, не позволяя себе тихой, непрошеной улыбке растянуть губы, и тут же прикрыл птицу ладонью от возможной пыли из ящика. Это был тяжелый, необходимый грех, который я не мог отпустить.

Я отдернул руку и, не позволяя себе еще одной секунды этого обмана, вернулся к работе. Я заставил себя нырнуть в воспоминания — единственное наказание, достаточное, чтобы заглушить привкус этого внезапного тепла.

Делая эту слепую, методичную работу, я вновь ощутил себя сбившимся с пути. На меня начали нахлынывать воспоминания. Когда меня предал мой первый и самый важный учитель, я несколько месяцев ходил ходуном, то сюда, то туда. В тот период я стал очень недоверчивым ко всему, и эта пелена недоверия не сходила с глаз. И под призмой своей отстраненности, я не выживал, я считался с реальностью. Я мог много раз умереть — то от бандитов или маркеров, или более символичной смертью в руках зараженных. Я не знаю, как я умудрился выжить, буквально по велению божьей руки.

Именно в те времена острой уязвимости, когда я был в полумертвом состоянии от истощения, меня спасла группа людей, что самоуверенно решила меня спасти. По итогу, оказалось, что я им нужен был лишь для одной цели: проверить опасное место, где обитал Броненосец. Меня обманули и, под предлогом обычного поиска ресурсов, отправили прямо в логово тигра. Броненосец был очень странным и опасным, но я вырвался. Снова. И снова — лишь благодаря слепой удаче. Уповать на Случайность — это высшая форма деградации. В мире, где каждое утро может стать последним, везение — лишь краткая, незаслуженная милость, а не стратегия. Настоящая сила в том, чтобы самому стать источником своей судьбы. Как же я ненавижу этот бессмысленный, слепой механизм! Урок был усвоен, но закреплён он был на другом человеке.

Птица, чувствуя мое напряжение, снова прижалась к шее. Я провел по перьям еще раз, быстро, с усилием, будто запечатывая волю, и окончательно вернулся к работе, приняв свою слабость как самый опасный, но жизненно важный закон.

Серьезную угрозу представлял только один вид зараженных, имеющий нюх, превосходящий человеческий: зомби животные и мутанты, что сумели эволюционировать от обычного зомби животного. Столкнуться с ними в непроглядной бездне означало бы верную смерть.

​В итоге, среди трухи и пустой надежды, я нашел лишь осколок потенциала: батарейки. Но следующая же коробка, вскрытая с тем же методичным безразличием, подарила мне фонарик в рабочем состоянии и полные пол-литра керосина. Это не вызвало ни радости, ни подозрения; это была холодная польза, немотивированный, но нужный факт. Фонарик — запасной ресурс. Керосин — основа для стабильного освещения. Ничего личного.

​Я отложил фонарик, чтобы не тратить его батареи, и сосредоточился на керосине. Не отвлекаясь, я быстро обыскал гору трухи из уже разобранных ящиков. Среди обломков нашлась прочная деревянная рукоять — вероятно, от молотка — и полоса плотной, истлевшей брезентовой ткани. Это были два недостающих элемента, которые я теперь соединил с топливом. Каждое движение было точно и экономично. Я обмотал брезент вокруг рукояти, пропитал ткань керосином, отжал лишнее, чтобы не капало, и приготовил к зажиганию. Когда я чиркнул зажигательным стержнем, он издал короткий, резкий звук, и в абсолютной темноте вспыхнул настоящий огонь.

​Я держал факел, наблюдая, как пламя рассекает тьму, и анализировал случившееся. С точки зрения моего Кредо, эта находка — Искажение Закона. Фонарик, керосин, даже возможность собрать факел из трех случайно сохранившихся компонентов — всё это Случай. В моем мире нет места "Удаче", и я не испытываю к этим предметам никаких эмоций, кроме их практической необходимости.

​Но именно это отсутствие чувств и является самым опасным. Этот керосин, этот свет, который я вынужден использовать, — это не благо, а немедленное увеличение долгового бремени перед Слепой Судьбой. Везение — это всегда временное нарушение миропорядка, которое рано или поздно приводит к фатальной ошибке. Три года я выживал, не благодаря, а вопреки этой слепой милости. Каждый выживший день, который не был обеспечен моим холодным расчётом, — это кредит, взятый у этого равнодушного механизма. И я ненавижу его за то, что он вынуждает меня пользоваться его подачками, чтобы продолжать путь, который, как я точно знаю, был начат исключительно из-за последовательности неудачных стечений обстоятельств. Этот факел — просто еще один инструмент, но он проклят своей природой.

​Я сжал рукоять. Пламя, проклятое или нет, было единственной возможностью получить преимущество в этой битве с тьмой. Я не чувствовал благодарности, только холодное, необходимое признание его ценности. Я поднял факел выше, и огонь вырвал из густой, чернильной тьмы не только стены комнаты и очертания ящиков, но и то, что ждало меня дальше — плотно спрессованный, безмолвный завал. Я кивнул, принимая эту новую, освещенную реальность. Пришло время платить частичный взнос по долгу Случая, используя его же подачку. Я взял нож, и с факелом в руке шагнул навстречу завалу. Работа ждала, и больше не было никаких оправданий для промедления.

Глава 5

​Я уже длительное время находился в бункере. За этот срок я лишь углубился в его тайны, которые он не спешил раскрывать, что только усилило мои догадки о его природе. Каждый день в этой мёртвой тишине был лишь доказательством, что бункер D-9 — это нечто большее, чем просто заброшенное убежище.

Сам же Первый день стал временем вынужденного застоя. Я просто отдыхал, постоянно нанося горькую мазь на синяки, чтобы восстановить этот драгоценный ресурс — здоровье. Я лежал на голом бетоне; его грубая, ледяная крошка впивалась в кожу, а воздух был пропитан запахом сырой земли, ржавчины и застоявшейся, мёртвой воды. Холод проникал в кости, но я не позволял ему отвлекать. Даже в состоянии покоя, ушибленная плоть пульсировала с тупым, ритмичным постоянством. Я также заставил себя пересилить ноющую волну и начал выверенное, медленное исследование своей каморки.

Во время этого первичного осмотра я быстро обнаружил в потолке ржавый люк, но лестница, ведущая к нему, была демонтирована снизу. Люк оставался закрытым, но этот факт — что пути наверх нет — сразу поставил меня перед суровым выбором: либо вперёд, либо смерть. Без света продвижение было муторным и бессмысленным, к тому же, я не мог отмахнуться от ощущения, что тьма впереди слишком тяжела. К счастью, я нащупал рядом что-то мягкое — пачку истлевшей бумаги. Я достал зажигательный стержень. Крохотное, вспыхнувшее пламя стало хрупким щитом против вековой тьмы, которая лишь отступила на шаг.

В дрожащем оранжевом свете я увидел полки, заваленные пыльными коробками и той же самой бумагой. А в углу, где мрак был особенно густым, лежали консервы; не зная их срока и качества, я всё же ощутил в этой находке проблеск надежды.

​В последний момент я увидел дверь. Это была обычная железная дверь, но она была наглухо завалена всякими вещами: полками, коробками, кусками бетона. Это была удача, чистый, незаслуженный дар. Однако я тут же одернул себя. В этом мире, где каждый выживший день куплен кровью, удача — не милость, а лишь вре́менная задержка неизбежного, и я ненавидел этот слепой механизм. В моей нынешней слабости, когда каждый вдох отдается болью, единственный путь от потенциальной угрозы оказался наглухо перекрыт. Лишь после этого мгновенного облегчения я понял: эта баррикада была кричащим свидетельством паники. Ясно было, что здесь не просто прятались; они либо пытались удержать нечто внутри, либо, уходя, не желали позволить этому нечто выбраться наружу.

После того как огонь погас, я продолжил сидеть и восстанавливаться. Мой Компаньон все это время был возле меня. Он сидел не просто спокойно, а испуганно и настороженно. Его перья были взъерошены, а взгляд не отрывался от заваленной двери, словно он видел то, что было мне недоступно. Я медленно протянул руку и осторожно погладил его по спине. От этого нежного прикосновения птица расслабилась, ее перья немного пригладились, и она перестала напряженно смотреть на завал.

Шел второй день, и я посвятил его полному бездействию: желал, ел и пил, давая телу шанс на скорейшее восстановление. Боль отступила от острого пика к постоянному, низкочастотному гулу, который я научился игнорировать. Я постоянно ощупывал ушибленные места, следя, чтобы мазь не стиралась, и замечал, как Компаньон вздрагивает от малейшего звука, исходящего из бункера.

​В те короткие минуты, когда я чувствовал себя совсем подавленным, Компаньон подлетал к моей шее и осторожно прижимался крохотной головкой. Эта белая птица была единственной, кто в этом бункере вызывал у меня улыбку. Мы умудрялись даже играть в полной темноте: я протягивал палец, а он осторожно хватал его клювом. Он успокаивал меня своей близостью, а моё прикосновение, в свою очередь, передавало ему чувство безопасности, снимая напряжение с его взъерошенных перьев.

На третий день я уже чувствовал себя немного лучше, хотя ноющая боль ещё не уходила. Птица сидела тихо, а я ощупывал плоть, следя за тем, как сходит опухоль. Я решил развести мини-костёр из коробок, что я видел ранее, чтобы обеспечить себя более стабильным светом и теплом. Однако при быстром, расчетливом анализе, это оказалось сложно. Затевать шумную, сложную работу, когда ты не полностью восстановлен и не знаешь, что скрывается за завалом, было бы глупо. Я решил отсрочить эту идею на будущее, когда обрету полную силу.

​С четвертого по восьмой день ничего особого не происходило, если не считать резкие и приглушённые звуки за дверью. Все эти дни я жил в режиме минимальной активности, концентрируясь на том, чтобы не давать боли отвлекать внимание от звуков за стеной. Каждый раз, когда скрежет усиливался, я успокаивал вздрагивающего Компаньона. Я услышал знакомый мне рык зомби, но он был перемешан с инородным, тревожным шумом: скрежет по бетону и тяжёлые, отсчитывающие шаги. В догадках я перебирал множество вариантов, пытаясь классифицировать угрозу по звуку. На столе оставалось лишь два логически обоснованных варианта: это был либо Броненосец — медленный, но невероятно крепкий мутант, либо Человек-Оружие (Крим), — мутант, чьи ладони, вместо привычных рук, были покрыты кожей, из-под которой вылезали очень острые кости, способные формировать любое подходящее оружие.

Я изо всех сил надеялся, что за дверью окажется Человек-Оружие (Крим), потому что столкновение с Броненосцем было бы критической тратой ресурса: с ним я смогу справиться только с помощью единственной гранаты, и то при удачных обстоятельствах, когда сумею закинуть эту гранату ему в уязвимое горло.

На девятый день всё изменилось. Зомби и кое-кто ещё начали двигаться с какой-то неизвестной мне интенсивностью. Постоянные звуки шагов и истошный скрежет по бетонным стенам бункера резали барабанные перепонки. Мой Компаньон был в сильнейшей настороженности из-за этого грохота, его тревога была почти физически ощутима. Спустя час хаотичные звуки вовсе пропали, словно орда куда-то двинулась и разом перешла в другой сектор. Последующий день я посвятил тщетной попытке понять, куда именно они ушли. Это было крайне нелогично для зомби, но я допускал, что, возможно, это была миграция — единственное объяснение, не требующее вмешательства чужого, разумного фактора.

На десятый день боль почти полностью ушла. Только иногда, при очень резких движениях, я чувствовал остаточную, тупую боль в глубине мышц. В этот момент я понял: время восстановления закончилось. Завал снаружи не вечен, и тишина — лишь временная передышка. Я принял решение двигаться вперёд. Предстояло демонтировать завал и войти в совершенно неизвестное пространство бункера.

Глава 4

​Пробуждение было моментом окончательного отказа от иллюзий. Я сидел на холодном бетоне, проверяя, что уцелело. Тупая, ноющая волна боли была последним честным фактом этого мира, и я старался не давать ей внимания. Прогнозы были утешительными: вся еда и вода в полной сохранности. Только одна консерва, пережившая падение, была помята, но годна.

​Всякий предмет, что у меня есть, — тонкая нить жизни. Всякое действие — острие меча, что режет либо спасение, либо гибель.

​В рюкзаке, кроме запасов, остался минимум: несколько тканей для остановки кровотечений, мазь моего изготовления для скорейшего заживления ран, маска, стержень для зажигания огня и две шумовые гранаты. Я называю эти вещицы гранатами для удобства; по сути, это просто средства для отвлечения внимания. Прикосновение к холодному металлу ненадолго притупляло боль, сменяя ее сосредоточенностью.

​Но была и настоящая граната. Я берегу ее на самый крайний случай. Она со мной очень давно, и не раз приходила мысль продать столь ценный артефакт. После начала апокалипсиса гранат осталось критически мало; ее продажа могла бы принести огромные ресурсы. Однако, пока нет крайней необходимости, она останется со мной. Если же возникнет ситуация, требующая такой траты, я не буду жалеть. Мое выживание намного важнее. Моя жизнь превыше всего.

​Среди оружия: мачете, два охотничьих ножа и старая, верная винтовка. Я бегаю с ней чуть больше года; она не раз меня спасала и не раз еще спасет. Оборот винтовки в руках дался с трудом, отзываясь резким уколом в плече. Патронов на нее мало: четыре полных обоймы, что составляет двадцать патронов.

В этот момент, когда я болезненно ощупывал жесткое дерево приклада, мой белый компаньон бесшумно подлетел. Он приземлился мне на раненое плечо — нежная, нежданная тяжесть. Это мгновенно прервало фокус на боли, отвлекло меня от расчетов. До его появления я был острее лезвия, но сейчас, под весом его маленького тела, я ощутил в душе непрошеное, невольное тепло. Боль отступила на задний план, не исчезнув, но став не столь навязчивой.

​Он недолго просидел на плече, словно удостоверившись, что напарник снова в рабочем состоянии. Затем он перебрался на ноги, удобно улёгся и уснул. Удивительная птица; она выбрала для сна момент, словно намекая: перестань думать о ресурсах, пора подумать о положении

​Я непринужденно начал гладить своего пернатого напарника, ощущая мягкую вибрацию его дыхания, даже не осознавая этого. В это мгновение, пока пальцы чувствовали тепло перьев, по моим губам скользнула непрошеная, тихая улыбка

​Мгновение покоя, подаренное птицей, было закончено. Боль не ушла, она лишь ждала. Я извлек мазь, что пахла горькой полынью и мхом, — мое собственное, скупое лекарство. Холодная, густая масса коснулась открытых ссадин на боку. Тупая, ноющая волна боли на мгновение вспыхнула, превратившись в резкое, чистое жжение — это было приветствие исцеления. Пока я втирал мазь, я не думал о боли; я думал о возмещении долга. Хрупкая крепость моего тела требовала скорейшего восстановления, и я обязан был дать ему эту возможность. Разум победил: я обработал самые глубокие раны, зная, что, как и ресурсы, мое здоровье должно быть поставлено в расчёт

Боль, расчет, выгода. Эта формула, ставшая воздухом, имела своего первого наставника. Отброшенная наивность оставила за собой шрам, который стоило ценить.

Раньше я его ненавидел, но спустя долгое время он стал учителем, который преподал мне первый, неопровержимый урок. Благодаря ему я осознал, что прежние нормы морали больше не действительны, и начал долгий путь к тому, чтобы выжить в этом мире, веруя и доверяя только себе. И этот галстук служит мне напоминанием.

К черту эмоции и воспоминания. Давай лучше подумаем о текущем положении.

​Я нахожусь в неизвестном мне бункере, о существовании которого я узнал от одной девушки, в убежище которой я проник. Там же я нашел карту, где была указана точка D-9. В самом убежище не было ничего интересного, было заметно, что девушка уходила впопыхах, словно её что-то напугало.

​К слову, карта была спрятана под картиной, в скрытом углублении. Похоже, девушка не успела забрать ее с собой. Саму карту я присвоил, и сейчас она находится в моем убежище. Пометка, указывающая на бункер, была нанесена красным цветом. На карте были и другие отметки, но красный цвет всегда помечал исключительно опасные места, где риск смерти был слишком велик. Стоит отметить, что пометка D-9 была самой большой на всей карте, и я старался не делать резких движений, чтобы не спровоцировать новый приступ ноющей боли, пока размышлял: от нее исходило ощущение, что именно этот бункер — самое опасное место из всех.

​Я в самом сердце опасности. Что ж. У меня есть время, пока мой единственный, безошибочный компас спит. Я не буду его тратить. Я должен восстановиться. Каждая минута покоя сейчас — это одолженная у смерти секунда жизни потом. Я закрыл глаза, но разум остался ясен, как лезвие. Девушка ушла в панике, оставив это. Почему эта точка, D-9, была обведена самой жирной, самой красно-черной линией? Что она знала о месте, которое стоит жизни? Ответ должен быть здесь. Я не искал правду, но искал ключ к ее тайне.