Сегодня исполняется 160 лет со дня рождения Ядвиги Лахманн (1865–1918), поэтессы, анархистки, антимилитаристки, еврейки и одной из самых востребованных переводчиц своего времени. Она несправедливо почти забыта и наиболее известна как вторая жена анархиста Густава Ландауэра.

Ядвига родилась 29 августа 1865 года в Штольпе (Померания) в религиозной семье. В 1873 году Ядвига с семьёй переехала в Хюрбен (Швабия, с 1902 года часть округа Крумбах) – её отец, Исаак, получил должность кантора. В 15 лет она сдала экзамены на преподавателя языка. Вскоре она работала за границей репетитором в богатых семьях. Помимо английского и французского, она также выучила венгерский язык и опубликовала множество переводов венгерской поэзии.

В 1889 г. Ядвига Лахманн переехала в Берлин, где вошла в кружок Рихарда Демеля. 28 февраля 1899 г. на чтениях кружка она познакомилась с Густавом Ландауэром. Вскоре они сблизились и прожили вместе до самой смерти Ядвиги. В 1901 году пара переехала в Лондон, где они общались, среди прочих, с Максом Неттлау, Петром Кропоткиным, Рудольфом Рокером и Фернандо Тарридой дель Мармолем. Последний был полон энтузиазма по поводу крупных забастовок металлистов в Барселоне в 1902 г., которые дали Ландауэру, разочаровавшемуся на тот момент в немецком движении, новую надежду.

Когда Ядвига ждала первенца, в июне 1902 года они переехали в Хермсдорф под Берлином, где их друг Мюзам уже подыскивал квартиру квартиру с двумя кабинетами. Там в 1902 году на свет появилась не только их дочь Гудула, но и первый сборник стихов Ядвиги «Im Bilde» («Внутри образа»).

Ядвига Лахманн переводила, среди прочего, произведения Г. Бальзака, Т. Карлейля, Б. Франклина и Э. А. По, а также, совместно с Густавом Ландауэром, Р. Тагора, О. Уайльда и Т. Мэлори. Её перевод «Саломеи» О. Уайльда был единственным, одобренным Рихардом Штраусом, и в 1905 году он был положен в основу либретто его оперной версии.

Когда в 1914 г. началась война, это также означало разрыв со многими друзьями, прежде всего с Рихардом Демелем. Густав Ландауэр писал тогда лейпцигскому анархисту Гуго Варнштедту: «Да, они почти все развалились, поэты и мыслители! Демель едва ли не худший из всех; его поэзия полна несправедливости по отношению к другим народам и высокомерия; и что хуже всего: даже если принять его грубую точку зрения, это плохая, вымученная поэзия. Кстати, несмотря на то, что ему было больше пятидесяти лет и он никогда не служил, он вступил добровольцем, был уже унтер-офицером, когда мы уходили, и лежит в окопах».

После смерти матери Ядвиги, Вильгельмины Лахманн, семья переехала в квартиру в Крумбахе. В сельской местности ситуация со снабжением была лучше. В Берлине осталась только Гудула. В феврале 1918 года Ядвига заболела пневмонией; Ландауэр провёл у её постели шесть дней и ночей, пока она не умерла в ночь на 21 февраля. Глубоко потрясённый утратой, Ландауэр долгое время не мог работать и чувствовал себя парализованным.

Густав Ландауэр вынашивал планы написать биографию, которая так и не была реализована из-за его убийства, случившегося чуть больше года спустя после смерти Ядвиги. Тем не менее, он опубликовал сборник «Собрание стихотворений», который вышел в 1919 г. и доступен онлайн на сайте archive.org. Вот ещё несколько отрывков из него.

ZWIEGESPRÄCH

Ich schleudre einen Pfeil dir ins Gewissen:
Was tatest du mit deiner jungen Sucht?
War sie dir Saatkorn, brachte sie dir Frucht,
Liessest du nicht die weise Kraft vermissen,
Die sich bedenkt und wägt, eh sie sich bindet?
O schwaches Herz, das seinen Lohn nicht findet!“

„Von meinem Tun geb ich dir Rechenschaft:
Ich prüfte nicht, ich hatte keine Wahl.
Nach Lohn nicht trachtend, sicher meiner Kraft,
Folgt’ ich dem Rufe, den mein Herz befahl.
Uneingedenk der Dornen und der Fährden,
Gewillt, ein strenges Schicksal stark zu tragen,
Wollt ich kein andres Glück noch Ziel auf Erden,
Als meinem tiefsten Wahne nachzujagen.
Oft stockt mein Fuss. Und die Gewitter starren
Mir in den Weg, dass ich ihn schon verlor.
Doch immer wieder reisst es mich empor,
Ein trotz’ger Wille treibt mich zu beharren,
Und eine klare Sicherheit entwirrt
Dann meinen Sinn: Ich habe nicht geirrt!“

[Fährden = Gefahren]

SCHRECKBILD

Noch gestern klang ein Wort von Mund zu Mund –
Menschheit – beseeltes Bündnis aller Zonen!
Im Fluge kreisend um das Erdenrund,
Umfing die hingegebne Brust Millionen.

Menschheit! Du Urmacht gleich der Ewigkeit,
Von der von jeher Tausende entbrannten,
Zu frommem Dienst und Opfertod bereit,
Für die verbluteten die Gottgesandten –

Zernagte dir ein Dämon das Gebein,
Bis aufgerissen deine Weichen klafften,
Frass in dein Lebensmark ein Frost sich ein,
Dass du zerfällst in wirre Völkerschaften?

Oder verfluchtest du den eignen Schoss
Und lässest deine Brut elend verkümmern,
Gibst ihr mit eigner Hand den Todesstoss,
Dass sie verende unter Schutt und Trümmern?

Aus grauer Vorzeit schwelt es in den Tag
Von Moderdunst und blutgefärbten Nebeln;
Die Bruderstämme holen aus zum Schlag,
Einander zu vernichten und zu knebeln.

Die Welt einäschernd, wie wenn Berge spein,
Wogt Untergang in allen Himmelsstrichen,
Und wie versteinert starrst du – Menschheit – drein,
Gleich einer Larve, draus der Geist entwichen.

[Larve = Maske]

MARCIA FUNEBRE

Begrabt die Männer, dass nicht das Getöse
Des Schlachtgemenges länger sie umschallt,
Und dass vom Todeskrampf, der sie umkrallt,
Die Erde ihre starren Glieder löse.

O traure, traure, Herz, an den Gebeinen
Der Mannheit, die dem rohen Schwert erlag,
Zehntausend starben dir an einem Tag,
Beweine sie, als weintest du um einen!

Auf fahlen Äckern stockt in breiten Spuren
Das frisch vergossene, noch warme Blut;
Vergeudet, wie ein allzufrühes Gut,
Verwest die Frucht der Mütter auf den Fluren.

Mit Dunkel überziehend ihre Namen,
Sprengt über sie der erzbeschlagne Tross,
Dicht Mann bei Mann, erlöschen Stamm und Spross,
Und auf verheertem Grund zerfällt ihr Samen.

Begrabt die Männer, dass nicht das Getöse
Des Schlachtgemenges länger sie umschallt,
Und dass vom Todeskrampf, der sie umkrallt,
Die Erde ihre starren Glieder löse.

MIT DEN BESIEGTEN

Preist Ihr den Heldenlauf der Sieger, schmückt
Sie mit dem Ruhmeskranz, Euch dran zu weiden –
Ich will indessen, in den Staub gebückt,
Erniedrigung mit den Besiegten leiden.

Geringstes Volk! verpönt, geschmäht, verheert
Und bis zur Knechtschaft in die Knie gezwungen –
Du bist vor jedem stolzeren mir wert,
Als wär’ mit dir ich einem Stamm entsprungen!

Heiss brennt mich Scham, wenn das Triumphgebraus
Dem Feinde Fall und Untergang verkündet,
Wenn über der Zerstörung tost Applaus
Und wilder noch die Machtgier sich entzündet.

Weit lieber doch besiegt sein, als verführt
Von eitlem Glanz – und wenn auch am Verschmachten,
Und ob man gleich den Fuss im Nacken spürt –
Den Sieger und das Siegerglück verachten!

Текст: Jan Rolletschek, источник: https://schalom-bibliothek.org/hedwig-lachmann-zum-160-geburtstag/?fbclid=IwY2xjawMgyV1leHRuA2FlbQIxMABicmlkETFMWWJCeEpGTDRpVFdyR0I1AR7yhY6vg4F9FWlrY8SLv1KdLVlO9O8dH0dDhNDg_YqVBhhYnvYH9n1brei9JQ_aem_mZd5aa00o-GJ3X3w0wS2OA

Переезд или "релокация" - последнее, на что похожа военная эмиграция. Куда больше она напоминает отсечение разветвлённого тела прежних себя - со всеми прилегающими мирами.

Поэтому первая задача, которая встаёт перед всяким прыгающим в чужестранные нигде с маленьким чемоданом - восстановить собственные контуры, в которых станет возможным башляровски наладить функцию обитания. Как я не раз отмечала, особенность изгнаннического тела - в его удивительной гибридизации с домом, точнее: в его синтетической способности вырабатывать дом - из психокогнитивной, телесной материи пройденных семиотических пространств и географических ландшафтов, из памяти, из сгустившихся опытов любви, тепла и радости, из языковых структур и новых способов встречи с новыми мирами.

Часто эта перезагрузка домо-телесности протекает среди осколков прошлых миров, чудом уцелевших среди кораблекрушения. Один из интересных слоёв этой трагичной мелкодисперсной предметности - библиотеки. Частый сюжет эмигрантских разговоров по всему миру - именно о них: какие именно книги оказались у каждого из нас в том самом чемодане, где - как в ковчеге - нашлось место только для одной пары обуви, смены белья и одежды? Совпадения в именах здесь - повод для нечаянных взаимностей и новых дружб.

С течением времени к этим стихийным сборкам книг постепенно начинают прирастать новые. Среди них отчётливы несколько устойчивых видов:

1) дублёры книг, брошенных дома - купленные с рук или в букинистических лавках, призванные восполнить самые ощутимые утраты;

2) ещё не известные книги, получаемые в подарок/на время - как от старых и новых близких, так и по воле кинематографической щедрости случая; эти книги отчасти прирастают к формирующемуся экзоскелету, отчасти отправляются с оказиями в далёкие призрачные слои прежнего дома (в неведомые для них пространства) - чтобы не занимать бесценное место в маленьком чемодане - новой мере занимаемого в мире пространства.

3) книги умирающих библиотек: книги изгнанников-самоубийц, книги закрывающихся активистских пространств или просто книги, раздаваемые теми, кому снова пора в путь.

4) книги, которые передают/присылают близкие-далёкие из прежнего дома.

5) самый редкий случай: книги, которые покупаешь сам - как предположительно ценный материал для новых укреплений флюидного (мета)жилища.

Конфигурации этих различных происхождений книг - интенсивно текучи. Однако переменчивый узор, образуемых их историями, всякий раз умещается в узкий фрейм маленькой книжной полки (максимум, двух или трёх). И каждый раз он неизменно достаточен для того, чтобы - по основным точкам имён, названий и тем - мысленно достроить контуры прежнего тела, прежней жизни своего обладателя, исканий его долгого пути сквозь пространства (в которых вы с ним, вероятно, ещё не были знакомы).

Так, рассматривая лаконичные сборки книг, присутствующих тактильно, постепенно привыкаешь различать "за ними" и призрачные очертания тех, что как бы подразумеваются их конфигурацией, и даже те, что когда-то послужили к ним мостами, но, вероятно, не сохранились даже и в оставленном доме. И этот гибридный палимпсест - из слоёв данного, прозрачно-вероятного и несомненно наличного, но в прошлом - похоже, неплохо отражает и новую онтологию изгнания, и его подвижные семиотические особенности. Так новые способы странствовать друг с другом рождают новые игры.