Последний Концерт

… Что это, как не жалость?

Когда-то давно, они были близки, плечи соприкасались за дешёвым столом лишённого лака, но полного занозами. С жаром, они на одном листке бумаге делали пометки. Каждый добавляя что-то значимое в их общее дитя — новая песня, текст, да хоть ноты или что угодно.

Почти что не расставались. Мысли заканчивались один одним, и это было так пьяняще-чудесно. Иногда, даже часто — кто-то из них удивлял новой мыслью.

Но, было часто и такое, что: "*Хорошая мысль, можно я её подумаю?*"

Как же это было близко, мило. Как сахарная вата, мягкая, но разъедающая зубы последующим кариесом. Такая копилка воспоминаний… КОТОРОЕ ВЫКИНУТЬ БЫ К ЧЁРТУ!!…

ЗА что, За что, за что, за что это продолжает существовать — это прошлое? Нельзя же просто выкинуть то, чего нет на деле! Будь это объектом, бы проще. Знать можно было что ненавидеть, что разбивать битой, или выкинуть на свалку, с протекающей нефтью и дешёвым пластиком, неправильно переработанным мусором.

Но… Когда это воспоминание… **Связь**. Что делать?

Заново влюбиться.

И всё разломать, сломать.

Как всегда.

Голос не будет услышан, слова не дойдут, касания не пройдут. Остаётся лишь ненавидеть, как умелось. Всепоглощающе, деструктивно — лишь бы не зарыдать навзрыд, не вцепиться в скальп пальцами и опасть на пол как тряпка.

Слишком сильная, приятнейшая из возможных дружб обернулась адом — тем, что закончилась.

Ощущалось, будто бы голос собирали, внесли слишком большую дозу обезболивающего. Онемения по всему телу, отсутствие возможности повлиять на расхождение. На пустоту, которая возникала там, где касались плечи.

Ничего. НИ-ЧЕ-ГО не осталось от того. Лишь потёртая, истёртая бумага с размазанным графитом по всей поверхности. Много таких экземпляров. Старая, сломанная гитара. Бас, тёмно-коричневое дерево, крупная. на которой играли чуть ли не в две руки, как-то.

И сейчас, лишь пыль касается истёртых струн. Из тех, которые остались.

Слабо, безвольно, глаза закрылись, зажмурились. Тело сползло по стене, и этот жалкий человек обретал подобие покоя в окружении чрезмерной боли, которая в своей силе в итоге и потеряла значение.

Когда всё время больно, очень, очень сильно — то и боль теряет смысл. Можно даже забыть про неё.

Наверное, стоило спать больше. Потому что, голова мягко раскалывалось, тошнота и сильное давление в засушливых глазах. Бормотание, почти рычащий звук вырвался из горла. То ли смешанный с всхлипом. Не понять.

Наверное, так лучше. Когда плохо. Когда тело отказывает, затмевает боль душевную. Позволяя ненадолго затереть чёрным те мысли, воспоминания, надрыв скрыть за плотным чёрным-чёрным. А потом он смоется, как обычно.

Ей всегда, всегда чертовски плохо.

Полёт

Крыша. Так много дрянных крыш… Голова раскалывается, не как перезрелый фрукт — а от гудения дешёвого шума. Потому что, даже *умереть*, упав — потешно и глупо.

Нет причины пробовать априори. Такие… Несуразные места. Даже тошно становится и хочется просто уйти каждый раз, уже даже когда нога заходит за перила.

Несуразные крыши. С облицованными, облизанным грязью, небрежностью стены. Штукатурка сползает, как стружка с торта, утопая в слякоти. Толком не убирают, на некоторых. На другие чтобы попасть, нужен доступ, ключ.

Не понятно, когда у него появилось это хобби. Ходить по крышам и прицениваться к последнему полёту, где лучше. Дошло до забавного: он *мог* бы составить топ-тир лист с разными местами, где бы леталось лучше.

И, не известно, что за индевелость тяжелела в груди каждый раз, когда он уходил. Было бы глупо подумать, невероятно глупо!… что он боялся.

Ничуть. Как лезвиеем по вене, как затягивание верёвки на горле — жизнь прошлась по нему знатно, натоптав бездонные кратеры. Было бы легче всего оборвать глупую, несуразную жизнь. Несуразную, как эти крыши на которые он ходил прицениваясь, но не собираясь.

Глупости какие-то… Долг. Это слово довлело, садилось на плечи бременем, как будто бы вся птичья стая пикировала. Это не было чем-то, что можно было снять, отмыть, срезать. Оно впиталась глубоко, как микстуры в мумии. Этот долг стал частью него самого, к его вещему несчастью и страданию перед сем фатуумом.

Ему нельзя было… Нельзя и всё. И это раздражало. Безутешная гавань, потопленная в песках и лишённая вод. Таким он был.

Слёзы. Истерики. **Живые отклики** — рябь на несуществующей воде.

Вот в очередной раз, в слегка потёртом пиджаке он припал к перилам грудью, свесив руки, безразлично смотря на вид с этой крыши. Много этажей — аж захотелось рухнуть вниз.

Безразличие. Не холодное, не берущее за душу. Просто отсутствия действий, мысль, идей. Он мог так стоять достаточно долго, в пограничье скуки и крайним порывом оборваться. Как фитиль рвётся, или перегорает. Было бы неплохо просто вытащить этот фитиль из свячёного тела. Подумать, что могло бы быть всё таким простым…

Но нет. Вздохнул. Ни тяжело, ни легко. Отсутствие усилий, как и мыслей. Сине-серые глаза. Штормовое небо? Грязный лёд? А может быть, мутная вода? Какой это был цвет?

И, разве это имело значение?

Шею обдувало. Ветрено, чертовски ветрено.

Всё отвратительно до обыденности. Даже самый глубокий нарыв становится скучным, если не проходит. Притирка к жестокости, что тут поделать. Толератность возрастает. Первые разы может и тяжело (а может и нет), но потом…

Какая бы жестокость не возникало… Без-раз-ли-чно. Будто бы комбинат обретсший плоть. Все равно что машина запущенная в тело, да с закрученными гайками.

Лишь один путь, который можно было выбрать свободно. Конец пути.

И конечно же он, лишённая даже такого.

Совсем становится гадостно-нейтрально. Как осадок и так в технической воде. Неприятно, но ни на что не влияет, разве что, что в пределах резервуара стало хуже. Но не боле.

Он оттолкнулся — от перил, к вящему из сожалений, конечно же, назад…

Не за грань, как хотелось со всей страстью, желанием.

… ХАХ! Желанием! СТРАСТЬЮ!… Будто бы это у него это было. Напоследок рука сжала перилу, а его глаза, немигающе уставились в пустоту. На лицо вышла дешёвая, скорее обесцененная, но достаточно искренняя и натянутая улыбка. Костяшки белеют на белом.

Внимание, достигнуто ДНО! Мысли о такой сентиментальности не были присущи отнюдь. Вообще, подобное клише и кич лишь давали повод сделать наиболее обыденный шаг, последний и итоговый. И упасть как-то по глупо, переломав шею, как ветка дерево при шторме. Криво, без всяких изысков. В смерти нет эстетики, что же.

Это лишь гниение плоти и разложение. Как славно.

… Он отошёл, наконец. Покинул и эту крышу. 

Пожалуй, 4/10. Вид неплохой, было забавно.

Итог: так и не умер.

Квартирники, вечеринки и выпивка. Веселье, разливающееся с граммами и миллиграммами горючего, впитывающееся в кровоток. Можно было быть громким, весёлым. Ложно счастливым.

И… а также грустным и одиноким, но весёлым образом!

Вот так и жилось. Девушка сидела на диване, поглядывая на одинокую фигуру у подоконника.

"Какой же классный," — не про него. Ну, скорее были бы шутки про заднюю парту и чехлы. Недопонятый гений. Надрывный, интровертный… Мало кого здесь он мог заинтересовать. Но он ей нравился. Действительно, до чёртиков нравился.

Но было как-то… не то что стыд, *вина* за то, какая она есть. Шумная, активная. Дрыгающая конечностями под музыку диско. Выпивающая слишком много время от времени.

Она уложила подбородок на обхваченное колено, смотрела на этот силуэт. В комнате они одни. Ну, двое спали тут и там, но *остальные ушли* в другую комнату. Ещё был человек, но и тот убежал блевать в туалет. Перевыпил, видать.

Эта юность — яркие и болезненно-весёлые оранжевые, тёмные оттенки, алкоголь и дешёвые крепкие сигареты. Не лучший способ жить, но такой, как есть. Просто чтобы не сойти с ума.

Не сгореть. Да и могло быть хуже.

…Что она могла сказать? "Привет, ты классный, пускай и тебя называют лошком, — но я так не думаю?"

Его спина была наполовину обращена к ней. Тёмные глаза, чёрные и какого-то уязвимо-блестящего оттенка, были обращены на скопление многоэтажек и хрущёвок, расставленных тут и там мирными блоками спального района.

"…" И она продолжала смотреть на эту напряжённую спину. На профиль, слегка освещаемый смесью уличного фонаря и раннего-раннего утра.

Отчаянно хотелось что-то сказать. Самый уместный, может, и единственный момент. Каждый такой момент — единственный, потому что неиспользованные не считаются.

"М… Ты стихи пишешь?" — Почти обронила она, ощущая неловкость. Ненавидя свой тон, такой, как бы… тупой. Будто бы пыталась показаться кем-то, кем не являлась, хотя это были простые слова. Местоимение, существительное, глагол. Подлежащее, сказуемое. Неловкий звук — и хотелось умереть.

Ответ пришёл не сразу. Но было видно — *очень* ясно видно, — что её услышали. Спина напряглась, а ведь *он* совсем недавно почти расслабился. Что же, напряжение вернулось и даже усилилось, почти сковывающее, хранящееся под чёрной рубашкой. Такой нелепой на вечеринке, как эта. Будто бы ошибся дверью, собираясь на собрание мёртвых поэтов. Да и чёрные штаны… Не джинсы, не шорты. Да у него и манжеты застёгнутые были! И туфли, кожаные. Чёрт, он явно попал сюда почти случайно, может, ради прикола кто-то для проформы предложил — а тот согласился.

"…А… Как ты узнала?" — Совсем тихо он сказал, не оборачиваясь.

Серьёзно? Разве его вид не кричал о потерянном интеллигенте из другого времени? Она бы не удивилась, если бы он жил в каком-то старом доме, писал бы стихи и книги и разъезжал на какой-то бричке… Или что там было.

"…Ну. Не знаю. Ты выглядишь как человек пишущий…" — Пробормотала она нелепо, нелепо в первую очередь для себя. Как бы, будто бы попросили объяснить, почему она назвала небо синим. С одной стороны, ну, может, и подумать можно было, а с другой… Зачем думать?

"…Действительно?…" — Сипло пробормотал он, опустив лицо, отвернувшись больше. Голова втянулась в плечи, пальцы сжались почти в кулак. Голос звучал почти растроганно: будто свирель, или как звук открываемой пробки от бутылки с янтарным пойлом. Или синим. Было ли синее разливное — не только коктейли?… Не важно.

"…Спасибо." — Непонятно, почему поблагодарил он, украдкой поглядывая куда-то вглубь комнаты, где она и была. Было темно, наверное, и не видно толком её. Видимо, счёл это за комплимент?…

Не важно. Теперь она почти отстранённо слушала его, слегка забыв про предшествующее ощущение неловкости и стеснения. Он по-любому стеснялся больше, и это давало… как бы преимущество?

Стало неудобно от подобных мыслей, и она отряхнулась, помотав головой.

"…Ну…" — Опять начала она неумело, хотя обычно у неё находилась тысяча слов. Но всё то было пусто-порожнее, а тут… Он не походил на её обычную компанию, к которой она привыкла. Там главным было смеяться громче, а что именно говоришь — не важно. А он был каким-то хрупким, уязвимым. Каждое слово ощущалось весомым, будто бы могло стать обухом по голове. Убийством.

"…М-мне было бы интересно послушать твои стихи." — Сказала она, снова почти застеснявшись. Это было слишком… интимно. Но ей было непонятно, как завести с ним беседу. Людям творческим, вроде, нравится болтать о том, что они пишут.

…Юноша стоял, тупо моргнув пару раз.

"А…?" — Он едва выговорил. "…" И совсем растерял слова. И буквы. А также звуки. Гласные, согласные — всё втуне. "…Ты… Ты действительно… Уверена?… Хотела бы… У меня… Это… Ну…" — Бормотал он, совсем запунцовев щеками. Забавно. Но больше мило.

"…Ага. Очень уж хочу." — Грубовато, но всё же не так уж… Верно?

Юноша ненадолго застыл. Потом на негнущихся ногах, почти не двигая руками, подошёл. Сел на самый краешек дивана и неожиданно ссутулился, залезая рукой в карман. Вытащил мятый листочек. Он что, с собой носит? Или из новых?

"Я…" — Начал он, а потом, прочитав первые слова стиха, резко вложил листок обратно, почти мимо кармана, но после справился с этим, наверняка нелёгким, делом — распихиванием мятой бумажки по карманам. "НЕ… То есть… Э-этот… Наверное… Лучше другой… ПО памяти?…" — Продолжал он запинаться, натурально запаниковав. Шея краснющая.

"…А почему не этот?" — Спросила она, наклонив голову набок и подсев ближе, обрекая парня на экзистенциальную смерть — не меньше, судя по театру драмы на его лице, вмещающему в себя великую трагедию, по значимости не меньше античной. Какой же эмоциональный пацан.

"Н-ну… Этот… Не знаю…" — Заглох, как старый двигатель, сжав карман двумя руками, будто у него отбирали этот жалкий клочок бумаги.

"…Мне очень интересно. Я не буду смеяться." — Пообещала она, почти торжественно поклявшись. Её заинтриговало, на что он там так сильно реагировал. Наверное, какой-то глупый, претенциозный, нескладный стих. Но важный. Не то чтобы ей нравилось издеваться, и смеяться в открытую она бы не стала. Максимум усмешка, но не более. Если бы он оказался таковым.

"…Просто… Это… Про…" — Он бормотал. Бормотал. Неуверенно, слишком испуганно, будто вот-вот задохнётся. Да парню нужен был какой-то курс по регулированию стресса, так, небось, и помрёт от нервов. Забудет, как дышать, и всё.

По привычке, забыв, с кем имеет дело, — та положила руку ему на плечо, заставляя юношу чуть ли не вскочить, но в итоге застыть как статуя. Экспресс-курс по окаменению в натуре.

"…Ээ, прости." — Запоздало принесла она извинения и собралась убрать руку, как тот замотал головой, почти агрессивно.

"Н-нет! Нет-нет… Нет… Можешь оставить…" — Он вздохнул, стараясь не быть этой размазнёй, какой представлялся. Обычно он был… ну… более или менее спокойным. Отстранённым.

Но не с ней. С ней он был какой-то массой, которая на каждый тычок могла бы вскрикнуть и переползти по дивану. Метафорически, разумеется… Он ещё не настолько был неадекватен. Пока что?

"…Этот стих…" — Продолжил он, отвлекаясь от темы «о-боже-она-меня-касается». Но перешёл к не менее… щекотливой.

"…Написал, думая о тебе." — Негромко закончил он, делая осторожный выдох. А теперь уже был черёд девушки застыть.

Стих? Ей?

Это… Мягко говоря, лестно. Особенно учитывая, что он ей нравился. Это было как сорвать джекпот. Не зря обратилась к нему, несмотря на нехарактерную робость.

"…Можешь показать?" — Тоже тихо спросила она. Обычная речь казалась слишком громкой, грубой. Да и речь в целом… не могла передать той атмосферы.

"…" — Он просто кивнул, дёрганным движением вытащил бумагу и протянул ей.

Это…

…

"""
Золото волн,
Неброско манящий зов —
Желание ласки мешает мне думать…
Ладонь бы окунуть в разлив золотой,
Но как же жаль было бы потревожить покой.

… глаза… .. ….
….
…
"""

Было очень красиво.

Несмотря на то что она нечасто проникалась каким-либо искусством, — это трогало.

Написано хорошо… Чувственно. Теперь она засмущалась, читая эту искомканную бумажку. С такими чудесными, милыми словами. Хоть дальше она и не могла разобрать из-за почерка, но ей понравилось. Не знала она, было ли это действительно качественно — не эксперт, опять же…

Но… это действительно… мило.

Пока она молчала, думая о строках, об их причинах…

…Парень погружался в панику. Мысли бились в голове: вдруг ужасно? Вдруг она не так поймёт? А то слово… О господи! Ласки! Он писал это без задней мысли, но вдруг она подумает, что он просто хочет…

"…Очень красиво." — Тихо сказала девушка, смотря на бумагу, которую держала мягко на коленях. "…Мне понравилось. Ты хорошо пишешь."

И ей понравилось, что он писал о ней. Возможно, в этой самой комнате, пока она думала, как бы к нему обратиться.

Забавно, что они думали друг о друге, но могли и не узнать никогда — каждый, считая себя неподходящим, не таким для другого.