Рассказ «В старом танке» посвящён послевоенным событиям. Совершенно случайно в одном танке, украшающем площадь города, оказываются мужчина и мальчик. Для мальчика старый Т-34 – место игр, а мужчину сюда привела память об отце-танкисте, пропавшем на войне.

Между персонажами завязывается разговор. Мужчина рассказывает мальчишке то, что знает о своём отце, о танках, о танкистах… Вдруг он вспоминает один случай, вычитанный в газете: «…танкист попал в плен к фашистам; может быть, он был ранен или контужен, а может быть, выскочил из горящего танка, и они его схватили. В общем, попал в плен. И вдруг однажды его сажают в машину и привозят на артиллерийский полигон. Сначала танкист ничего не понял: видит, стоит новенький «Т-34», а вдали группа немецких офицеров. Подвели его к офицерам. И тогда один из них говорит: «Вот, мол, тебе танк, ты должен будешь пройти на нем весь полигон, шестнадцать километров, а по тебе будут стрелять из пушек наши солдаты. Проведешь танк до конца – значит, будешь жить, и лично я тебе дам свободу. Ну, а не проведешь – значит, погибнешь. В общем, на войне как на войне».

Этот танкист из газетной заметки оказывается храбрым и находчивым, ему удаётся уехать на танке с полигона, но… «Мужчина посмотрел на мальчика и хотел соврать, вдруг ему очень захотелось соврать, что всё кончилось хорошо и его, этого славного, геройского танкиста, не поймали. И мальчишка будет тогда так рад этому! Но он не соврал, просто решил, что в таких случаях нельзя ни за что врать».

Рассказ Железникова – рассказ о памяти, о правде, о боли и гордости советского народа.

Какой бы ни была правда о войне, наш долг – сохранить её, не украшая и не ретушируя. Наш долг – передать её следующим поколениям, чтобы они берегли её, гордились ей, очищали ей душу свою.

А он, наш танкист, совсем ещё молодой. Ну, может быть, ему было двадцать два года. Сейчас такие ребята ходят ещё в институты! А он стоял перед генералом, старым, худым, длинным, как палка, фашистским генералом, которому было наплевать на этого танкиста и наплевать, что тот так мало прожил, что его где-то ждёт мать, – на всё было наплевать. Просто этому фашисту очень понравилась игра, которую он придумал с этим советским: он решил новое прицельное устройство на противотанковых пушках испытать на советском танке.

А танк уже мчался дальше, а орудия, забыв всякую очередность, начали хлестать по танку снарядами. Но танк был как бешеный: он крутился волчком то на одной, то на другой гусенице, менял направление и давил эти вражеские пушки. Это был славный бой, очень справедливый бой. А сам танкист, когда пошёл в последнюю лобовую атаку, открыл люк водителя, и все артиллеристы увидели его лицо, и все они увидели, что он смеётся и что-то кричит им.

Война умирала нехотя. Всё было ясно, а где-то там в Берлине, ещё строчили автоматы и ухали пушки. Восьмое мая началось как обычно. Весна рвалась в окна солнечными щедрыми шторами, клокотала мутными ручьями, орала грачиными голосами. Так что всё шло своим ходом».

Это одно из самых пронзительных произведений о военном детстве. В столовой, куда Коля приходит за доппитанием (у мальчика малокровие), он знакомится с «шакалами» Вадиком и Марьей. Дети с матерью приехали в этот городок в эвакуацию, мать заболела тифом, а дети, оставшись одни, потеряли карточки.

Им ничего не остаётся, как доедать еду за другими детьми или воровать у них хлеб, ведь «Голод убивает всякий стыд». Большинство ребят презирают «шакалов», но Коле становится их жаль, и он пытается помочь своим новым друзьям…

Что выйдет из этой затеи, вы можете узнать сами, прочитав повесть «Последние холода».

На словах сочувствовать, конечно, легко. А как до дела, так сразу всякие объяснения и сложности!

Как ни крути, из двух бед надо всегда выбирать ту, которая больше, о ней помнить, с ней бороться, пока достаёт сил, а ту, которая меньше, одолевать втихомолку, придумывая что угодно, … только не сдаваясь, не допуская, чтобы большая беда победила.

…ведь жили мы все лишь бы, лишь бы. Лишь бы дожить до новых карточек, лишь бы скорей на работу, в школу, лишь бы дожить до победы. Война затянулась, голод и холод одолевали постоянно, и к ним уже попривыкли, только вот к войне никто привыкать не хотел, все торопили её, откладывая радость, удовольствие да, кажется, и саму жизнь до лучших времён, до мирных дней.

Я понимал его тихое отчаяние: за голод приходилось рассчитываться самым неразменным – добрым именем. И всё-таки он был сильный человек, этот Вадик.

Нет, человек, даже маленький, не ёлочная игрушка, его нельзя вынуть только на праздник, дать ему порадоваться огням и смеху, а потом упрятать на целую войну в мягкую, оберегающую от ушибов вату. Человек – не игрушка, и – хочешь или не хочешь – он будет биться об углы, которые придумывает жизнь, и это битьё в конце концов приучает его к мысли, что жизнь не заменишь враньём или – скажем мягче – обманом, даже если этот обман совершенно не грубый, а деликатный и у него нет слов, а есть только молчание: люди молчат и, значит, скрывают правду.

А потом настало завтра! Первый день без войны.

И поскольку победа над фашистами была уже всем очевидна, мысли и переживания Коли были сосредоточены, если можно так выразиться, не на внешнем, а на внутреннем враге. Таким врагом оказался сосед – конюх Мирон, которого мальчик и прозвал Кикиморой.

Коля рассуждает про Мирона: «Нет, это был самый странный человек из всех, кого я знал и прежде, и потом. Видно, ему не давала покоя какая-то навязчивая мысль, а вернее, непроходящая обида; она и заставляла его жить, как в кукольном театре – не жить, а дёргаться. Обида клокотала в нём, угнетала его самого, делая рабом невидимой и неизвестной людям страсти».

Причиной, по которой мальчик невзлюбил конюха стало жестокое обращение Мирона с лошадью Машкой, которая возила бутылочки с питанием для малышей («Война идёт, а дети есть просят! Значит, растут! Значит, не так уж плохи наши дела!»)

«Кикимора» – произведение о том, что даже война не может ожесточить душу ребёнка; о том, что доброта целительна, а жестокость губительна. Везде и всегда.

Копеечных, мелочных чувств не надо. Особенно когда ты ростом невелик и только начинаешь жить.

Счастливая пора – детство: слёзы и смех под руку ходят!

Да, человеческое коварство многолико и разнообразно. Притворяясь благом, оно ранит людей, сеет подозрительность и недоверие, главных врагов любви. И надо немало сил и ума, чтобы выполоть их, эти недобрые ростки, будь они прокляты.

Доброта обладает опасной властью, заставляя забыть зло. Доброта склоняет к прощению – беда. Не для того, кого прощают, нет. Тому, кто прощает.

Несчастный или злобный взрослый не так очевиден другому взрослому своей несчастливостью или злобой – он маскируется, прячет себя. Детей не таятся. И неясное взрослому прекрасно известно ребёнку.

Да, детство доверчиво, а доброта обладает опасным свойством забывать зло.

...минутная доброта, а минутной доброты не бывает. Не должно быть.

У каждого времени своя жестокость.

А доброта – одна, на все времена.

В класс к уже знакомым нам Коле и Вовке приходит новенький – Витька Борецкий. Увидев Борецкого «в кителе с морскими пуговицами», отец которого не на фронте, Коля рассуждает: «Детей тыловиков мы презирали, и, как часто это бывает у ребят, гораздо несправедливей и с большей жестокостью, чем взрослые фронтовики взрослых тыловиков. Детский суд строг и не терпит объяснений. Любой суд обвинением кончается, а детский из одного обвинения и состоит».

Ребята всё не могут определить Борецкого ни в бóльшую (дети фронтовиков), ни в меньшую (дети тыловиков) группу. И вдруг Витька из-за своей дисциплинированности попадает в неприятную ситуацию… Все смеются над новеньким и только Коле становится его жалко. Казалось бы, всё должно наладиться, но дружба Коли с Борецким приводит к новому неожиданному конфликту в классе…

Кроме сюжетной линии «Коля – Витя» в повести есть ещё одна – «Коля – Родион Филимонович». Родион Филимонович – учитель из Дворца пионеров, где Коля занимается фотографией. Однажды ученик мысленно обвиняет своего учителя, ведь тот продаёт, а не раздаёт даром, сделанные им фотографии артистов. Однако и у этого поступка бывшего фронтовика, списанного из-за тяжёлого ранения, есть причины и оправдание.

Повесть учит читателя не делать поспешных выводов, не обвинять оступившихся и не насмехаться над ними, учит признавать свои ошибки и искать выход из неловкого положения. Одним словом, книга учит нас быть благородными в любой ситуации.

Ах, как легко попасть в нечаянное положение и как трудно, неимоверно трудно выбраться из него, когда тебе от роду лет десять.

– Самый недостойный и пустой человек тот, кто смеётся над другими, особенно если другой попал в беду. И самый достойный человек – это тот, кто умеет посмеяться над собой.

Теперь я иначе разглядывал лица людей, особенно мужчин, возникавших из глубины кюветки. Эти люди фотографировались когда-то, вовсе не думая при этом, что скоро, совсем скоро их может не стать! И вообще: война навертела всякого, гоняла народ с места на место, морила голодом, холодом, пулями и бомбами, и, может, даже фотографий этих людей не сохранилось – они потерялись, пропали, сгорели, – а я вот вытаскивал их из ниоткуда. Суеверный холодок обдал спину: «Может, не надо?»

Память не надо корябать, словно коросту, особенно просто так, без дела.

– Никогда не думал об этом! – сказал он горячо, как будто даже не ко мне обращаясь. Да и смотрел Родион Филимонович поверх меня, куда-то в потолок. – А ведь вы-то, ребятня, тоже войну прошли! Мы воевали, вы, понятное дело, нет, но войну прошли вместе, всяк по-своему.

Есть вещи, думать о которых ужасно, но не думать просто нельзя, так уж устроено всё человечество, особенно в детстве.

Вовка был добрый человек, а добрые не умеют скрывать своих чувств, даже если очень хотят этого.

В тяжёлые военные годы Детская библиотека оказывается уголком счастья. И хотя размещается она в бывшем табачном магазине, а книги в ней потрёпанные и зачитанные, для ребят библиотека открывает чудесный мир литературы, в котором они пытаются спастись от ужасов войны. Здесь главный герой повести, мальчик Коля, берёт свою первую книгу – Б. Житкова «Что я видел», здесь он знакомится с необыкновенной библиотекаршей Татьяной Львовной, которая даёт ему почитать своего собственного «эвакуированного» Пушкина…

Но даже Детская библиотека и Пушкин не могут спасти людей от болезней и смерти: «Теперь мы знали: на войне погибают не только взрослые. Артур оказался первым в моём, едва родившемся поколении. Выстрел пришёлся по нему. И мы услышали близкий грохот».

…в библиотеку записывали почему-то со второго класса. А кому в детстве не хочется быть постарше? Человек, который посещает библиотеку, – самостоятельный человек, и библиотека – заметный признак этой самостоятельности: все видят, как ты входишь в неё и выходишь обратно.

– Да вы что! – вскричала Татьяна Львовна. – Книги страдают не меньше людей. Только сказать не могут, поверьте. Клей в корешках рассыпается, бумага пухнет, совсем как человек от голода – ведь осенью здесь было сыро. И вообще! Как человек виноват перед ними! Мы в Ленинграде топили книгами печки, сердце кровью обливается, а что делать – ни еду сварить, ни согреться. Вот я и решила тут: в библиотеку, и непременно в детскую, вы понимаете?

– Запомни! – говорила она. – Пушкина нельзя учить. Его надо любить. К Пушкину надо спешить. Как на свидание! Понимаешь? И тогда… тогда…

Давным-давно, став взрослым и даже седым, я до сих пор совершенно убеждён, что Александр Сергеевич Пушкин приходит к людям, искренне любящим его.

В беде познаются не только друзья, но и вообще люди.

– А знаете, – сказала она, – если бы мы не уехали из Ленинграда, эту книгу пришлось бы сжечь. Мы молчали, поражённые. – На книгах готовили. Ими обогревались. Знаете, какое ужасное чувство? Будто предаёшь друга!

Впрочем, хочу признаться, что историю про возвращение капитана я выдумал. Я так хочу! Ведь Пушкин должен был вернуться из эвакуации. Вернуться из войны. И остаться всегда живым. Потому что поэты и книги – бессмертны.

Документальная повесть посвящена киноактрисе и герою Великой Отечественной – Гуле (Марионелле) Королёвой, которую Ильина знала лично. Четвёртая высота стала последней в жизни 20-летней девушки. В ноябре 1942 года во время боя за высоту 56,8 под Сталинградом Гуля Королёва, совершив подвиг, была смертельно ранена. Посмертно награждена орденом Красного Знамени.

Самому подвигу автор уделяет всего несколько страниц достаточно объёмной книги. Внимание Ильиной сосредоточено на детстве Гули, её школьных годах, на поездке в Артек, на съёмках в кино, на подготовке к экзаменам, на Гулином увлечении – прыжках с трамплина, на школьных друзьях… Писатель подводит нас к мысли, что героями не рождаются: «Всё, чему Гуля училась в жизни, теперь пригодилось ей, словно всё её детство, вся юность были только подготовкой к этим суровым боевым испытаниям».

Да, автор изображает «путь героя», но не только это повлияло на композицию книги. Впервые увидев трёхлетнюю озорную девочку, сопровождая её и в школу, и на съёмочную площадку, и в лагерь, читатель проникается глубокой симпатией и уважением к Гуле. И тем чудовищнее для него гибель этой честной и бесстрашной девушки.

Но никто не мог предположить тогда, что, спустя каких-нибудь десять лет, эта девочка, с волнением слушающая рассказы о героях, сама станет героиней и поднимет людей на подвиг…

— Удивительное дело, но при этой девочке как-то неловко играть неискренне, фальшиво. Ты заученную роль играешь, а она тут же рядом по-настоящему страдает, боится, плачет. Как же тут фальшивить?

Гуля смотрела на это великолепное сияние огней и думала: «За что нам столько счастья? Чем мы его заслужили? Такой месяц в Артеке, да ещё теперь – поездка в Москву, в Кремль! Ах, милый наш Артек, милая, родная наша страна! Всё сделаю для тебя, ничего для тебя не пожалею!»

«Как мне дальше жить? – думала Гуля, плотнее закрывая глаза и натягивая на плечи старый вязаный платок. – Мне уже пятнадцать лет, а я ещё ничего, ничего не сделала хорошего, полезного. Сил хоть отбавляй, а куда их девать?»

– Ты, Гулька, вечно чего-то невозможного требуешь и от себя и от других.

– Везёт тебе, Гуля, – сказала Мирра, пожимая ей руку, – всё на свете тебе удаётся.
– Нет, не то что везёт, – подумав, ответила Гуля, – а просто я стараюсь всего добиваться. Каждый, по-моему, везёт себя сам. И я тоже сама себя везу.

– …Мне много нужно – и ничего не жалко. Мне кажется, ради какого-нибудь большого дела я бы и жизнь отдала. И даже не призадумалась бы. Ты мне веришь? Я не хвастаюсь.

Гуля склонилась над Ёжиком, а он жадно схватил её за прядку волос и так сильно потянул к себе, что Гуля от боли даже вскрикнула.
«Сильный какой! – подумала она. – Держит, словно удержать хочет. Нет, не уйти от Ёжика… надо жить ради него. А может, лучше, правильнее умереть за него? Ведь если грудью не прикрыть таких, как он, у наших детей и жизни не будет. Ведь расстреляла же фашистская лётчица маленьких детей на морском берегу в Анапе. И Ёжика так же спокойно убила бы, если бы он в это время был там. А Ёжик только начинает жить… Значит, надо прикрыть грудью… сердцем!»

– Вот и нет нашей Аськи… – говорит Люда и вытирает рукавицей мокрые щёки.
– Как это нет? – строго и даже гневно перебивает её Гуля. – Надо уметь помнить! Помнить всё – каждое слово, каждое движение, каждый стон… Она отдала жизнь вот этой земле, нам, жизни… А ты говоришь – её нет!

– Ух, и жарко там! – говорил он негромко, но внятным голосом человека, который привык командовать. – Земля не выдерживает, дыбом стоит. Волга горит – нефтехранилища взорваны. Всё рушится – камни, бетон, железо. А люди, обыкновенные люди – такие, как мы с вами, из плоти и крови, – держатся! Уму непостижимо, а держатся.

В повесть «Девочка из Сталинграда» переплелись несколько сюжетных линий, одна из которых связана с маленькой девочкой Светой, вторая – с сержантом Павловым, а третья – с судьбой разрушенного и восстановленного города. Линии эти то сходятся, то расходятся, задавая ритм повествованию.

Много строк автор посвятил самому известному сталинградскому дому и его защитникам: «Сотни раз атаковали фашисты дом, который во всех донесениях, в сводках и в корреспонденциях теперь так и назывался: «Дом Павлова», «И в нашей стране, и во всём мире люди следили за тем, что происходило в этом сталинградском доме на Пензенской улице. Ведь могло показаться чудом, что павловцы ещё держатся. Горсточка храбрецов против армии гитлеровцев, которые прошли десяток стран, а этих двадцати шагов пройти не смогли. <…> Пятьдесят восемь дней и ночей сержант Яков Федотович Павлов и небольшая горсточка солдат удерживали в своих руках дом, хотя фашисты были от него всего в нескольких шагах».

Именно из этого дома начинается опасный путь девочки к спасению: «А через площадь всё ползла и ползла женщина, толкая перед собой по земле ребёнка и прикрывая его своим телом. Так может сделать только мать. Вокруг было темно и тихо. Но эта темнота и эта тишина были неверными, ненадёжными. Скрытые глаза следили за женщиной и, может быть, откуда-то неслышно, тихо уже целились в неё, ждали только, чтобы она подползла поближе. И тогда… <…> Женщина ползла очень медленно, всё время оглядываясь и прикрывая собой маленькую девочку. Если высовывалась маленькая рука или нога девочки, мать прикрывала её своим телом от смерти, как, бывало, раньше прикрывала одеялом от холода».

Мать пожертвовала жизнью ради дочери. Не была ли эта жертва напрасной? Удастся ли спасти девочку? Как сложится её судьба и судьба Павлова после войны? Чтобы узнать ответы на эти вопросы, прочитайте повесть Ефетова «Девочка из Сталинграда».

Тишина прорвалась сразу. Затарахтели, точно залаяли пулемёты и автоматы гитлеровцев. Захлопали миномёты. Чёрное небо прострочили яркие трассирующие пули. Потом светящееся многоточие опустилось к земле. Фашисты стреляли по женщине и по ребёнку…

Ведь Сталинград фашисты превратили в зону пустыни. Целые районы города можно было видеть насквозь. Здесь не уцелело ни одного дома, ни одного завода, ни одной фабрики. Можно было идти квартал, два, три… десять – и всюду видеть одни только развалины.

На почерневшей стене рейхстага наши солдаты вывели мелом: «Мы пришли сюда за тем, чтобы вы к нам больше не ходили». А чуть пониже размашисто было написано: «Мы из Сталинграда».

Человек, знающий труд, крепко, уверенно стоит на земле и не только знает мир вокруг, но живёт в нём хозяином, а не гостем: он по-хозяйски обращается с землёй, с металлом, с деревом – со всем, из чего можно добыть хлеб, построить дома, создать чудесные вещи для человека.

Часть этой школы оставили разрушенной в память Великой Отечественной войны. Ведь для того, чтобы всегда был мир, надо не забывать про войну.

Рассказ «Девочки с Васильевского острова» невозможно читать без кома в горле, ведь он о самой известной девочке блокадного Ленинграда – о Тане Савичевой и её подруге...

Подругой Тани считает себя Валя Зайцева: «У меня есть подружка – Таня Савичева. Мы с ней соседки. Она со Второй линии, дом 13. Четыре окна на первом этаже. Рядом булочная, в подвале керосиновая лавка… Сейчас лавки нет, но в Танино время, когда меня ещё не было на свете, на первом этаже всегда пахло керосином. Мне рассказывали».

Слова «Мне рассказывали» звучат рефреном. И читатель понимает, как важно помнить героев и как важно рассказывать о них, потому что никто и ничто не должно быть забыто...

Девочка умерла от голода… Не всё ли равно отчего умирать – от голода или от пули. Может быть, от голода ещё больнее…

Я сказала им: – Понимаете, я ведь не так просто хочу строить. Я хочу строить своей подруге… Тане Савичевой. Они выкатили глаза. Не поверили. Переспросили: – Таня Савичева твоя подруга? – А чего здесь особенного? Мы одногодки. Обе с Васильевского острова. – Но её же нет… До чего бестолковые люди, а ещё взрослые! Что значит «нет», если мы дружим? Я сказала, чтобы они поняли: – У нас все общее. И улица, и школа. У нас есть хомячок. Он набьёт щеки…

Если просто хочешь есть, это не голод – поешь часом позже. Я пробовала голодать с утра до вечера. Вытерпела. Голод – когда изо дня в день голодает голова, руки, сердце – всё, что у тебя есть, голодает. Сперва голодает, потом умирает.

И я представила себе, что это я, Валя Зайцева, осталась одна: без мамы, без папы, без сестрёнки Люльки. Голодная. Под обстрелом. В пустой квартире на Второй линии. Я захотела зачеркнуть эту последнюю страницу, но бетон затвердел, и палочка сломалась.

Моя подружка Таня Савичева не стреляла в фашистов и не была разведчиком у партизан. Она просто жила в родном городе в самое трудное время. Но, может быть, фашисты потому и не вошли в Ленинград, что в нём жила Таня Савичева и жили ещё много других девчонок и мальчишек, которые так навсегда и остались в своём времени. И с ними дружат сегодняшние ребята, как я дружу с Таней. А дружат ведь только с живыми.

Интересно, что Серёжа сам захотел оказаться на войне. В непростом путешествии его сопровождает дед:

«– Зачем тебе война понадобилась? – на каком-то далёком километре спросил Дед.

– Хочу знать, как совершают подвиги.

– Герои! Подвиги! – в сердцах воскликнул Дед. – Это ведь жизни человеческой стоит!.. А знать, конечно, надо, – неожиданно согласился он».

Оказавшись на фронте, Серёжа узнаёт, как совершают подвиги, и понимает слова Деда: «Из прошлого Серёжа вернулся в наш день. И ничего, кажется, вокруг не изменилось. Только в груди мальчика теперь билось, набиралось сил и крепло сердце, способное в нужный момент взорваться и остановить любого врага. Билось сердце Деда!»

Дождь прошёл, пригрело солнце, город задышал. Зазвучали голоса, откуда-то доносились обрывки песни. Как зелёная ракета, зажёгся огонь светофора. Взрослые спешили на работу, дети бежали в школу. А Серёжа с Дедом шли на войну.

И он стал перечислять имена дорогих ему фронтовых друзей. Не всех сохранила память, но самые близкие жили, светились — не погасило их время.

Дед прижался щекой к земле окопа. Затих.

– Дед, а умирать на войне больно? – неожиданно спросил Серёжа.

– Умирать везде больно, – не открывая глаз, ответил Дед.

– Как же они терпели?

– Тут выбора нет… Я всё думаю, напрасно ты на войну пришёл.

– Не напрасно, – через силу ответил мальчик.

– Посмотреть войну и в кино можно. Здесь не смотрят – всё на себе испытывают.

Дед хотел ещё что-то сказать, но грохот фашистского танка заглушил его голос. Земля дрожала. Приближающийся танк становился всё больше, всё громадней. Был он уже величиной с паровоз, а может быть, с дом. Так казалось Серёже. Гусеницы безжалостно перекапывали нежную землю. Пушка зловеще покачивалась. Льдинка страха всё сильнее билась в сердце мальчика.

Огромный танк был чёрным и безжизненным. От него тянуло душным жаром, обжигающим лицо. Краска обгорела, и остов танка покрылся окалиной. Словно тяжёлую машину запихнули в огромную печь и огонь съел всё, что в ней было и живого и смертоносного. Осталась одна оболочка – безопасная и жалкая. Но никакой печи не было. А был невысокий рыжеватый солдат, Серёжин Дед, который не побоялся, встал на пути ревущей стальной громады с гранатой в руке. Правда, кроме обычного оружия потребовалось ещё кое-что: отважное сердце, которое взорвалось вместе с гранатой.

Участвовал в обороне Москвы, был ранен. Всю войну был военкором газеты «Тревога». В газете часто печатались его стихи, очерки, материалы о боевом опыте зенитчиков. Воинские заслуги писателя отмечены медалями «За оборону Москвы» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», а также Орденом Отечественной войны II степени (1983).

Рассказ «Где стояла батарея» поражает своей глубиной – не верится, что такого количества слов достаточно, чтобы создать величественную и трагическую картину, вызывающую отклик в сердце читателя.

Писателю помогает в этом монтажная техника – когда прошлое и настоящее соединяются совершенно «бесшовно» и перетекают одно в другое: «И тут мой взгляд задержался на группе старых тополей. Они стояли в конце улицы, метрах в двухстах от школы. Могучие стволы с тёмной ребристой корой клонились к земле, а от клейкой зелени долетал острый горьковатый аромат. Эти тополя заставили меня вздрогнуть. Возле них рухнул сбитый самолёт. Один тополь обгорел. Мы его спилили. На дрова. Я вспомнил. Здесь была шестая батарея», «А дети не замечали красноармейца. Они бежали на улицу. Они не знали, что бегут по брустверу орудийного окопа».

Героизм и трагизм рассказчика, бывшего красноармейца, не только в том, как он защищал Москву от фашистских самолётов, но и в том, как потом, в мирное время, он не предал забвению подвиг советских людей: «И я понял, что не смогу успокоиться, пока не сумею убедить этого мальчика и всех его товарищей, что здесь в годы войны стояла шестая батарея. И потому теперь стоит школа».

Хотя школа стояла в новорожденном районе Москвы и я попал сюда впервые, но по каким-то неуловимым признакам мне показалось, что я давно знаю это место.

Я узнавал самую землю, на которой была огневая позиция шестой батареи. Землю и небо – голубое, в редких волнообразных облаках. Небо было таким же, только рядом с облаками часто чернели клубки разрывов.

Я ходил по школьному двору и все пытался отыскать место, где стояло моё орудие. Теперь ни асфальт, ни клумбы, ни само здание школы не могли мне помешать отыскать окоп моего орудия. Я ориентировался по старым тополям и чувствовал себя уверенно. Окоп оказался под крыльцом школы.

Теперь, стоя на крыльце школы, построенной на огневой позиции шестой батареи, я испытывал чувство неловкости оттого, что не сразу признал своё старое поле боя. Мне захотелось, чтобы отныне все знали: здесь стояла шестая батарея.