«Только сейчас дошло, что хочется есть. Нет, аппетита никакого, просто желудок пустой. Силы иссякают… И непонятно, как их разумно расходовать, когда неизвестно, где вых… Есть ли выход. Ответ напрашивается уже не первый час.

Это место отбирает у меня нормальность. Да, это мой подбитый мозг защищается, но одно понимание этого никак не помогает. Это как секунда за секундой наблюдать за струйкой крови, вытекающей из вены, подсчитывая каждый миллилитр. Какой толк, если в итоге сознание угаснет?

Не знаю, сколько комнат и коридоров я уже прошёл. Не то чтобы я вёл счёт, но сейчас уже едва обращаю на это внимание. Эффект проклятого музея. В обычном за пару часов устаёшь созерцать шедевры искусства и проходишь мимо них, будто они превратились в унылые граффити на грязном заборе. А это… это мёртвое место, и если есть намёк на искусство, то извращённое и нечеловеческое.

Я прошёл и через гигантские вестибюли с десятками лифтовых дверей без намёка на шахты за ними, и под лестничными пролётами, перевёрнутыми и врезанными в потолок под странным углом, и под многогранными потолками, лампы на которых напоминают россыпь звёзд и больную пародию на Пикассо, и по бетонным оврагам, что таращились на меня сотнями чёрных квадратных дыр с обеих сторон, некоторые из которых что-то шептали…

Я не забыл своего шока, не забыл, что в очередной безумной комнате не выдержал и заплакал.

Не сказать, что сейчас я ничего не чувствую. Нормальность утекает сквозь пальцы, но я ещё не сошёл с ума. Однако процесс запущен, он развивается.

Просто теперь здешним пейзажам нужно выкинуть что-нибудь ещё более фантасмагоричное, чтобы я уронил челюсть.

Но то удивление, шок, ошеломление.

У меня дрожат пальцы. Страх никто не отменял. Его это место вселять умеет гораздо лучше.

Какую параноидальную чушь я пишу. Хотя кто сказал? Откуда мне знать? Я полдня или больше отбиваю ноги в этом, блять, бесконечном архитектурном парке, в который уже и не надеюсь узнать, как попал. Какие есть причины придерживаться какой-то там рациональности? Весь этот пиздец вокруг запросто может быть результатом чьих-то проделок.

Нет, звучит мелко. Масштаб этого места не поддаётся пониманию и выдаёт нечто чуждое. Почему-то я уверен, что такое не могло сотворить ни одно правительство мира. Да даже ни одна коалиция, ни за какие деньги, на какой бы жёсткой наркоте ни попытались взяться за такое. Нет, всё здесь нечеловеческое.

А что хуже? Что это людских рук дело или нет?

Даже думать не хочу, блять…

Из тех дыр явно что-то доносилось. И никакая эта не вентиляция или что-то в этом духе. И не сквозняк. Воздух тут неподвижный, местами воняет. Чем?..

Дьявол.

Мне вспоминается тот мерзкий проём в дурацкой стене, покрытой обоями, от которых в глазах рябит. По левой стене, поворачивая и выходя из проёма, тянулась и прыгала зигзагами длинная, чернильно-тёмная трещина. В нескольких местах к полу из неё тянулись грязные подтёки. А чуть дальше в той же левой стене в проёме был какой-то квадратный лаз.

Естественно, я дал оттуда ходу.

Но трещину эту невозможно забыть. Чёрная жижа, сочившаяся оттуда, это уже иного рода чертовщина.

Как ни хочется задвинуть эту мысль подальше, придётся допустить: я здесь не один.»

Саймон остановился перед очередным выходом в какую-то залу.

Нервно сглотнул, качая головой будто в попытке отогнать наваждение. И запах. Обычный, скучный, затхловатый. Как и полагается пахнуть таким коридорам.

Только вот последние три часа блужданий по ним всё яснее сообщали, что понятие «полагается» в это место вписывается своим, специфическим образом.

- Ёбана… - выругался тихо Саймон, всё-таки шагая в залу.

Одно радовало: всё пространство было хорошо освещено. Огромные яркие лампы пылали на потолке – всё с тем же назойливым гулом.

Как-то инстинктивно Саймон держался стены, тянущейся левее от выхода из коридора. Не считая ламп и глухого стука его подошв, поглощаемого к тому же ковролином, ниоткуда не доносилось ни звука.

- Что ж тут с вами со всеми… - сдавленно пробормотал Саймон, краем сознания подмечая странное обращение к элементам окружающего пространства, словно те были одушевлены или могли хотя бы в принципе ответить.

И это из него вырвалось ещё до того, как взгляд, удивительно долго изучавший залу, осмысленно остановился на огромной колонне, восходящей от пола до самого потолка. Она была такая же квадратная и имела три грани, четвёртой сливаясь со стеной, что была напротив Саймоновской.

К колонне ничего не примыкало, от неё ничего не отходило, вдоль неё не тянулись провода, ни на одной из граней не было никаких розеток, выключателей, обозначений. И всё же она стояла примерно посередине этой огромной залы. Должна же она была что-то значить, иметь смысл.

Но всё настойчивее нечто подсказывало Саймону, что надежду на смысл пора было оставить. Он бросил взгляд левее – и ещё больше убедился в этом.

Под потолком кем-то был установлен эдакий параллелепипед. С него на тонких тросах свисали таблички. Пустые таблички.

- Что за херня… Что за херня такая… - бормотал Саймон, медленно двигаясь туда же, левее, в сторону коридора, открывающегося в левой же стене.

Он переводил напряжённый взгляд с прохода на таблички – они висела не очень далеко правее – и обратно.

«Меня уже всё, понесло… Я боюсь кусков архитектуры. Я жду подвоха от пустых табличек на высоте четырёх метров»

Саймон достиг левой стены и на время оказался в углу. Тревожное чувство заставило его в очередной раз обвести взглядом залу. «Кому упало такое строить? Я даже не знаю: я надеюсь, чтобы здесь кто-то ещё был – или наоборот?»

Это запустило спонтанный микровихрь бредовых мыслей о том, что огромные лампы на потолке есть безумные раскрытые глаза, что прямо сейчас таращатся на незваного гостя, букашку, чуждую этому месту не меньше, чем оно чуждо растерянному разуму Саймона…

Тот непроизвольно вздрогнул и зачем-то опустил глаза, после чего торопливо направился к проходу в новый коридор, резко в него свернул – и лишь тогда вновь поднял глаза.

Коридор был длинный. Впереди темнел участок, над которым чёрным квадратом молчала неработающая лампа. Такие уже встречались, но… Саймон поймал себя на мысли, что, быть может, флуоресцентный гул не настолько и мерзок… Дальше по коридору освещение работало и виднелся жёлтый пряугольник выхода. Но и в этом было что-то нечисто. Разумеется, лампы не способны работать вечно, особенно здесь. Особенно здесь… Где, по-видимому, их никто никогда не выключает. Но вся эта путаница коридоров и комнат, колонна, таблички… Насколько нормальны для этого место перегоревшие лампы?

- Я устал… - прошептал Саймон жалобно и двинулся вперёд.

В затемнённой части он замедлил шаг и почти кожей ощутил тишину, по крайней мере относительную. Больше ничего.

Через несколько секунд Саймон оказался в комнате, до боли напоминающей десяток-другой уже виденных им до. Из неё куда-то вглубь – или прочь?.. – вели новые коридоры.

В правом углу обнаружился стул. Саймон беспомощно вскинул руки и шлёпнул ладонями о брюки.

- Ну спасибо, что… - буркнул он, усаживаясь.

Заряд на телефоне медленно, но верно падал.

Часть 1

20.05.26 14:23 (если всё ещё верить часам)

И что нахер писать…

Или какое там уже. Даже не знаю, в чём больше идиотизма: во всей ситуации или конкретно в том, что я что-то ещё и записываю.

Вдруг есть смысл.

Оттого, что я уселся в каком-то сраном углу и описываю происходящее со мной, пока ничуть лучше не становится.

Твою мать, твою мать…

14:35

Сука. Ну как тут что-то… Как об этом говорить?!

Я… я куда-то попал.

14:39

Что это за тупость? Я себя миллион раз щипал, выгляжу как идиот. Но клянусь, это не сон. Или не могу поклясться? Не знаю.

Блять господи пожалуйста что захреаааа

Я куда-то попал. Сейчас сижу в какой-то комнате. Где-то четыре на четыре метра. Три стены из четырёх открываются в коридоры. Я держу в поле зрения два из них, один от меня справа. Мне так нихера не нравится, слежу только за двумя коридорами, а третий… Просто не хочу сидеть у стены. Забился в угол, вот и всё.

Когда попал сюда, сначала кричал, звал на помощь.

Нет, сначала я упал. Вот посреди дороги. Возвращался с магазина.

Какая ж это всё херня…

Земля под ногами будто исчезла. Очень смутно помню этот момент, но ничего не понимаю. Я пролетел через какие-то перекрытия. Что-то подобное видишь, когда едешь в старом лифте и всматриваешься в щель между не совсем плотно закрытыми дверьми. Только «плита»… этажа… была намного толще… Что вообще я несу. Я не понимаю, что именно я видел. Я насквозь прошёл. Как? Ну не должно такого быть.

Упал и подвернул слегка ногу. Над головой был просто потолок. Старый, подвесной, из квадратных панелек. Сейчас над головой такой же. Просто потолок! Никакой дырки, никакого разрыва. Какая ж тупая херня! Такой дикий момент: я самому себе удивился, что ожидал увидеть над собой дыру и ней небо, а на его фоне листья дуба, мимо которого я и проходил, когда провалился. Какой-то голос внутри отозвался: «Ты серьёзно думаешь, что так просто увидишь там небо? Дебил?»

Хотя что в этом дебильного?! Да, я должен был увидеть просто небо! Через твёрдые поверхности не проваливаются! И не могло быть никакого, блять, офиса под обычной асфальтовой дорожкой!

Хотя какой тут офис. Это… Хер пойми, как это назвать. Лабиринт полной бессмыслицы. Кто это строил – тому… я не знаю, в одно место что-то засунуть и провернуть раз десять.

Твою мать, мне страшно… Я слышал что-то… Сейчас нет, но…

Нет, блять, не хочу я встречаться с тем, кто это построил. Или теми. Я ведь даже не знаю, сколько я прошёл. Я уже далеко от места, где приземлился. Приземлился, етить твою в задницу, приземлился. Я хочу уже просто увидеть снова листья того дуба. Чтобы я вышел в следующий сраный коридор, а там у стены лесенка наружу. Обычный квадратный лаз. Домой.

Лучше не думать про это. Видимо, хер мне, а не…

15:15

Значит, я упал, сдуру встал. Нога болела, но мне какое-то время было совершенно плевать. Я всё смотрел в этот поганый потолок и думал, в чём подвох. Искал выход, ждал, что вот-вот он откроется. Всё тот же голос, всё та же идиотская часть меня зудела где-то под затылком: «Я тебе говорю, ты дурак. Чё ты там ищешь? Всё, ничего там не откроется. Это потолок»

И не поспоришь. Но я всё равно смотрел. Ходил туда-сюда, кругами, крестом, квадратом. Протирал глаза, жмурил, открывал, протирал, жмурил. Закрывал один и смотрел вторым – и наоборот. Танцы с бубном, зачем? А что делать? Прошло уже часа два, но я блять отказываюсь принимать эту ситуацию! Это НЕНОРМАЛЬНО! Какая тут нахуй норма?!

Ощупал на себе одежду – в этом, кстати, смысл ещё был. Может, я не прям насквозь прошёл, вдруг меня раздело. Нет, всё целёхонькое. Джинсовая куртка, серые брюки, чёрная футболка поло, красные кроссовки. Волосы тоже на месте – растрёпанные. Голова ещё гудела какое-то время. Тело как тело. Не раздевался, чтобы осмотреть всё что можно, но по ощущениям, никаких чипов, проводов. Бесит, какие клишированные мысли, но не до этого сейчас. Тело никак не поменялось.

Ну то есть… С одной стороны, всё указывало на то, что я в самом буквально смысле провалился сквозь землю, находился в свободном падении минимум пару секунд, неудачно приземлился, упал, немного ударился головой. Всё, что касается МЕНЯ – в рамках обычной физики.

А с другой – сраный цирк. Никакой физики, никакого ничего. Никак это не опишешь.

И при всём при этом, не считая именно момента падения, всё вокруг притворяется обычной физикой! Миллион раз я ощупал стены, пол, до потолка прыгал – панельки не голограмма. Лампы..

Ох эти лампы. Я не знаю, сколько этому месту лет, но точно не меньше тридцати. Лампы практически орут. Гудят не переставая. Будто их фотоны расселись оркестром прям у тебя в ушном канале, у барабанной перепонки, и херачат монотонное антимузыкальное говно. Что я несу?

Короче, всё настоящее. Убийственно настоящее. Невозможно. Полная чушь.

Нет, я, конечно, плохо слежу за местными новостями и почти ничего не знаю, так сказать, о малой родине. Но не знать О ТАКОМ? Что посреди обычной, узкой даже асфальтовой дорожки под старым дубом скрывается, блять, портал в старый псевдоофис? Я не знал и ни один житель не знал? А трубы?! Канализация? Там рядом люк. Подойдёшь – услышишь воду в глубине.

Тут никакой воды, ни капли, ничего я не слышал, кроме гудения этого, чтоб его... А я пытался: к этой стене ухо приложил, к другой, к третьей. Пол послушал. Постучал, потопал, задержал дыхание. Медитацию впервые за несколько месяцев попробовал. Ничего, мёртвое место. Только коридоры, комнаты, квадратные колонны, лампы. И всё хаотично, нагромождено как будто рандомной генерацией. Этого просто не может быть.

Старое всё, старое. И жёлтое, гадкое такое жёлтое. Ничего солнечного в голову не приходит, когда смотришь. Больная печень в голову приходит, гной, трусы грязные (уж простите!). Даром что светят эти лампы – ярко, да, но это ни капли не помогает. С ума сводит.

Ну и я пошёл.

Какое всё было странное и сумасшедшее…

Станислав Дробышевский в особых представлениях не нуждается. На русскоязычном пространстве его знают миллионы, он уже много лет занимается популяризацией науки, его лекции по антропогенезу найти очень легко. Книги тоже пишет, правда, хвалят больше всего двухтомник по эволюции человека, а вот следующие под вопросом.

Сам я в своё время Дробышевского очень любил: слушал его и на форуме «Учёные против мифов», и отдельно его лекции. Чего у него не отнимешь, умеет он просто и доступно излагать информацию и приправлять всё юмором. Я и сейчас думаю, что в вопросах антропогенеза его слушать вполне можно. Но, как несложно догадаться, с нюансами, о которых ниже.

Станислав Дробышевский, особенно в последнее время, любит высказываться много о чём за пределами своей компетентности. И вроде не обвинишь его в заявлениях, будто он авторитет по всем вопросам, наоборот он оговаривается, что специалистом является только в своей области. Оговаривается, но не практикует. Настораживает, с какой лёгкостью он берётся рассуждать, например, про изменения климата. Или вегетарианство с веганством, да. И проблема совсем не ограничивается этой дерзостью Дробышевского. Об этом тоже ниже.

Хоть эта статья — обновлённая версия, основана она на довольно старом видео, где у Станислава берут интервью. Обосновано это тем, что и видео весьма репрезентативное, и взгляды Дробышевского не изменились. Когда руки у меня дойдут до ролика, там информацию, конечно, подтяну поновее.

Пойду по разным тейкам из этого видео, давая короткий или развёрнутый комментарий по каждому. Будет весело и/или у вас полыхнёт, там уж смотрите:

1. «Парантропы как-то ударились в вегетарианство — теперь мы изучаем их кости»

Так как нет никаких обоснований, что вегетарианство сократило парантропам жизнь или тем более привело тех к вымиранию, то с тем же успехом можно сказать «Парантропы как-то ударились в ходьбу — теперь мы изучаем их кости». Ну, ок.

2. Индусы и азиаты, как и много кто ещё, в 20 веке смогли перейти от однообразного питания (тем же рисом) к более всеядному — с включением мяса, и это повлекло увеличение роста с ~150 см до 165 и выше. Станислав считает, что веган:кам надо иметь это в виду. Популяризатор при этом никак не учитывает, что нельзя сопоставлять материальные условия жизни людей более ста лет назад и сегодня, не учитывает, какой разнообразной стала пища для миллиардов людей и так далее. Не учитывает и другие факторы, влияющие на рост. В общем, тейк про скучную корреляцию.

3. В эту же копилку: достижения научно-технического прогресса и прочие такие штуки наблюдаются там, где люди едят мясо и другие животные продукты.

Не удержусь и приведу здесь тейк из гораздо более свежего видео: дескать, да, можно быть вегетарианцем, как, например, гориллы — тогда и достижения будут, как у горилл. Тут Станислав напрямую проявляет махравый спесишизм и использует горилл как образец недалёких существ. Потому что у вегетарианцев и тем более веган:ок нервная система не способна работать на высоких оборотах. Ну, знаете, мозг усох, тупые. Вот это уже забористый материал. Станислав снова безо всякого внимания к контексту и нюансам в лоб сравнивает жизнь разных человеческих обществ в разные периоды с сегодняшней реальностью.

Можно подкинуть пару исторических примеров вегетарианцев в истории вроде Леонардо да Винчи (хотя не всё там известно), Махатмы Ганди (который  рос вегетарианцем, в какой-то период жизни возвращался к поеданию мяса, но затем снова перестал), Франца Кафки. Даже полностью вегетарианцами этих людей назвать сложно, можно долго копаться в биографиях и находить нюансы. Но достаточно вспомнить про таких людей и некоторых современных (Майкл Грегер, Питер Калмус, Элисон Грин, да тот же Эд Винтерс), чтобы было понятно, что Дробышевский ни минуты ни тратил на проверку информации, которую распространяет.

И ещё напомним, что и невеган:ки в основном не получают массово нобелевские премии, Оскары и не вывешивают картины в музеях. Можно было бы спросить, не потребление ли животных продуктов мешает высвободить БОЛЬШЕ человеческого потенциала? Но это будет глупостью. Такая же глупость, к тому же оскорбительная — тейк Дробышевского.

4. Можно жить как йоги: питаться по рисинке в день. «При этом какая польза от человека? Он сидит себе и сидит, энергии тратит почти ноль, интеллектуально себя не проявляет никак, предаётся своей нирване, и вообще не факт, что живой».

Интересно чуть больше узнать о йогах и проверить, насколько представления Дробышевского соответствуют реальности, а насколько выдают стереотипное мышление. Ну а для кого вся эта информация и кто из веган:ок ведёт подобный образ жизни — загадка.

5. Чтобы успешно переваривать СЫРУЮ растительную пищу, нужен огромный, как у коровы, ЖКТ.

Снова всё мимо. Вегетарианство или веганство — это не сыроедение, а сыроедение никому нельзя безопасно рекомендовать в качестве рациона. Ни на вегетарианстве, ни на веганстве люди не питаются одной сырой растительной пищей. Зачем это сказано — непонятно, Станислав по сути мешает в одну кучу всех, кто не ест мясо и что-нибудь ещё из животной пищи.

Далее в видео ведущая очень странно и заведомо некорректно формулирует вопрос в духе: одни говорят, без мяса человеку не выжить, другие, что веганство — высшая точка развития человека. Каково же мнение Станислава?

Увы, тут ещё больше проявляется желтизна журналистики, и надо пояснить, раз уж на то пошло, веган:ки не считают веганство высшей точкой развития человека. Скорее напротив, это моральный минимум, лучшее, что можно сделать, чтобы прекратить участвовать в бессмысленном насилии над нечеловеческими животными. А от морального минимума можно двигаться куда-то ещё. Если угодно, к «высшей точке развития», только она для всех будет разная. А у многих такой точки нет, можно спокойно себе жить.

Но вопрос задан, Дробышевский отвечает:
1) «Пусть травятся чем хотят, только окружающих не трогают.»

Такие банальные источники нутриентов, как бобовые, да даже овощи, фрукты, зелень (ведь можно не употреблять всякие альтернативы и замены, даже тофу не есть) — тоже вдруг «отрава».

К сожалению, никак не учитываются интересы нечеловеческих животных: участвовать в их эксплуатации — значит очень даже «трогать других», и повинны в этом никак не веган:ки, но в оптике спесишизма эти животные не считаются за субъектов. Дальше больше.

2) Удариться в веганство — значит есть одну картошку или горох. Дальше Дробышевский принимается рассуждать о популяциях и статистике. Из чего вытекает, что взрослым переходить на веганство крайне нежелательно и очень рискованно, но шансы выжить есть — ценой истощения, исхудания. Но всё-таки нервная система, скелет, мышцы сформированы, поэтому хочет — ладно.
Другое дело — дети. Им нельзя ни в коем случае. Картошка, горох, сырые овощи и фрукты — это всё очень недостаточное питание.

Ну, тут всё просто очень плохо. Дробышевский наверняка знает много растительных источников питания, но, как и в случае со многими, если речь заходит о веганстве, он забывает почти обо всём.

Можно даже не приводить примеры спортивных, отлично сложенных веган:ок, достаточно указать на логику: если веган:ок в мире десятки миллионов, то в связи с исхуданием и истощением они должны массово попадать в больницы и даже умирать. Но ни о чём таком статистика не говорит: что веган:ки, что остальные болеют примерно одним и тем же, попадают в больницу по похожим причинам. Это же и детей касается.

3) Нормальное питание — это с мясом и желательно ещё хотя бы с молоком.

Это было бы верно хотя бы статистически, и то не в случае молока и его производных, ведь всё-таки больше половины земного населения плохо переваривают или вообще не переваривают молочку.

Да и можно вспомнить, что потребление пжп не спасает от дефицита витамина D, железа и других нутриентов, а в больших количествах повышает риски сердечно-сосудистых заболеваний, диабета, развития рака.

Ну и опять же, что было у предков: копья, камни, охота, огонь, собирательство, начатки кулинарии. Что есть у современного человека: супермаркеты, маркетплейсы, рынки, всевозможные кухонные приборы, ферментация, проращивание, рецепты на любой вкус.

Отдельно разберу этические тейки Станислава. Они выделаются даже на фоне всего описанного выше.

Мотивация веганства: «овечкам плохо, жалко их».

Но, говорит Дробышевский, без нас не было бы этих овечек и других животных, их бы волки съели и болезни сразили.

А морковь между тем тоже есть аморально. Снова не удержусь и дам ссылку на повторный, более детальный тейк про морковь.Она росла не для того, чтобы мы её ели, рубили её генеративный цикл, не давая участвовать в эволюционной гонке. Овцам вон даём. Морковь растёт, копит питательные вещества, надеется дать детишкам лучшее...

То есть внезапно популяризатор науки совершает натуралистическую ошибку и выдаёт эволюционный успех (генов овец и других животных) за благо. Полностью упуская насильственное оплодотворение, ужасные условия жизни, скоротечность этой жизни и насильственный её конец. К людям Станислав это вряд ли применит.

Про морковь и вовсе полный абсурд. Даже если бы поедание моркови (и других растений) было аморальным, то о каком прекращении генеративного цикла речь? Морковь тоже массово растят, продают и потребляют. Человек способствует эволюционному успеху и тут. Вот так получается, что сильнейшая предвзятость Дробышевского к веганству мешает ему учитывать элементарные вещи из биологии.

Можно сделать некоторые неутешительные выводы.

Во-первых, Станислав Дробышевский не понимает ни вегетарианство, ни веганство, запросто мешает их с сыроедением. Мыслит категориями «если не мясо, то картошка/горох».

Уже по этой причине хорошим тоном было бы не рассуждать на эти темы с такой уверенностью, проявить научную добросовестность. Но предубеждения против веган:ок так сильны, что Дробышевскому кажется, что здесь это не нужно, что веган:ки — не лучше плоскоземельщиков.

Во-вторых, Дробышевский не понимает этику. В том же примере с морковью он отталкивается от эволюционного успеха, то есть даже не от мега-популярного аргумента о чувствах растений. Сами эти чувства, свойство сентиентности, индивидуальность животных он не учитывает, по-видимому, никак.

В-третьих, проблема ещё в безответственном поведении в отношении аудитории. Дробышевский не несёт прямой ответственности за формирование собственной фанбазы, но учитывая свою популярность, должен хотя бы призывать слушателей критически оценивать любую информацию, в том числе собственные слова. Увы, рассуждая о вегетарианстве и веганстве он не считает нужным банально оговориться, что где-то может быть неправ.

Станислав не учитывает, насколько легко люди верят авторитетам, особенно когда те ведут себя уверенно, дерзко, много шутят, позволяют себе высокомерное отношение. Тут, наверное, роль играет звёздная болезнь. Но ответственности это с него как с популяризатора и лидера мнений не снимает.

Кто такой Джонатан Сафран Фоер и почему стоит обсудить его книгу?

Это американский писатель, преподаватель, автор нескольких художественных книг, а также двух нехудожественных, а именно «Поедание животных» (Eating Animals) и «Погода — это мы» (We Are the Weather: Saving the Planet Begins at Breakfast).

То есть автору не безразличны сферы защиты прав животных и противостояния изменениям климата. Собственно, последнюю книгу, «Погода — это мы», и хочется обсудить, при этом учитывая, что она тематически является продолжением и расширением предыдущей («Поедание животных»). То есть это книга об изменениях климата, как-то связывающая их с нашими пищевыми привычками. Это довольно смело!

Начать можно с того, что автор в первую очередь писатель, а не исследователь. Это видно и по первым же строкам книги, и по драматичному тону, который задается до самого конца, и по структуре, и по красочному, изобилующему образами языку. Наконец, если посмотреть некоторые аннотации книги, ее называют «пронзительным автобиографическим романом». Это важно учитывать, чтобы оценить, насколько книга достигает своих целей.

Первые десятки страниц автор даже не называет цель книги. Сначала делается длинный и масштабный заход: на основе исторических примеров, громких случаев, неожиданных фактов, социологии и современных данных климатологии Джонатан Фоер рассуждает о целом ряде феноменов. Среди них:

1. Знание без веры: очень многие знают о быстро меняющемся климате, происходящих катаклизмах, людских страданиях. Но это «где-то там», это «окружающая среда», это «с другими». Автор даже заявляет, что знающие, но не верящие, не лучше незнающих.
2. Истерическая сила и ее недостаточность: когда человек в критической ситуации выходит за пределы собственных сил, например поднимает автомобиль, чтобы из-под него вытащили сбитого пешехода, но от этого не будет толку, если другие водители на дороге не будут осторожны и не включатся в помощь.
3. «Неудачность материала»: насколько трудно завлечь публику действительно важными темами, такими как изменение климата, ведь речь идет о множественных, одновременных, взаимосвязанных, длительных процессах и комплексных решениях.
4. Сила нормы, или сила общепринятого: люди делают что-то, потому что делают. Действовать можно без мотивации, зато создавать мотивацию самими действиями. Так, почти 100% американцев собираются с семьей на День благодарения, но только около 60% участвуют в выборах президента, хотя второе событие несет серьезнейшие последствия.
5. Структуры, которые создают или гасят мотивацию действовать: к тому, чтобы праздновать День благодарения, активно подталкивают образами, вкусной едой, семейностью. А против борьбы с изменениями климата работают лобби, дезинформация, greenwashing и так далее.
6. Коллективность масштабных изменений. Как утверждает Джонатан Фоер, никто по отдельности не стоит за вакцинацией от полиомиелита: ни Франклин Рузвельт, финансировавший исследования; ни Джонас Солк, создатель вакцины; ни добровольцы в клинических испытаниях; ни Элвис Пресли, популяризовавший вакцинацию среди молодежи показательной фотографией себя во время процесса. Равно как и за успехами Монреальского протокола, в рамках которого удалось радикально снизить урон по озоновому слою из-за выбросов хлорфторуглеродов.

Автор напоминает, какие катастрофические последствия изменений климата нас ждут при малейшей медлительности и пренебрежении: рост уровня океана и затопление прибрежных зон, стремительное потепление из-за петлей обратной связи (потемнение воды, таяние вечной мерзлоты, выбросы метана, вырубка лесов и высвобождение углерода), миграционный, продовольственный кризисы, повышение вероятности и числа вооруженных конфликтов.

Только после этого и критики абстрактных и бесполезных рекомендаций по участию в борьбе («Скажите родителям не разрушать мир, в котором вам предстоит жить») Джонатан Фоер озвучивает цель книги: «Эта книга — обоснованное высказывание в поддержку коллективного действия с целью изменения пищевых привычек, а именно — не есть никаких продуктов животного происхождения до ужина».

К сожалению, с этого же момента можно констатировать, что повествование автора сыпется и книга начинает фундаментально противоречить сама себе.

Позиция Джонатана Фоера: не есть никаких животных продуктов до ужина. Обоснование таково: во-первых, при глобальном переходе людей на в основном растительную пищу парниковые выбросы животноводства уже сократятся радикально, что даст нам больше времени для борьбы с нефтегазовыми гигантами и их лобби. Во-вторых, ужин — особо значимый для многих прием пищи, часто в кругу семьи, здесь допустимы послабления. В-третьих, призвать людей к значимому, но не полному отказу от животной пищи легче и практичнее, чем требовать полного… веганства или вегетарианства.

При этом автор упускает из виду, что, если люди не отказываются от животных продуктов полностью и продолжают считать нечеловеческих животных ресурсом, они могут частично компенсировать количество животных продуктов за ужином. Показательный пример — тот же День благодарения, ради одного которого ежегодно убивают около 46 млн индеек (и 270 млн в год в целом). Описывая, насколько поедание индеек вшито в американскую культуру, автор создает целый абсурдный абзац с пассажами вроде: «…если бы даже президент Кеннеди воодушевил нас унизать индейками трос, протянутый с Земли на Луну, мы вряд ли бы съели столько». Однако по изложенной выше логике автора, это допустимо, несмотря на жестокость промышленного животноводства и его влияние на климат.

Что касается веганства и веган:ок, последних Джонатан Фоер упоминает три или четыре раза за книгу. Один — говоря о том, что своим энтузиазмом веган:ки отталкивают людей. Другой — невнятно поясняя, почему сам не веган: «...у меня не было другого ответа, кроме того, озвучить который было бы слишком стыдно: мое желание есть сыр и яйца пересиливало мою преданность борьбе с жестоким обращением с животными и разрушением окружающей среды». Третий — давая некорректное описание, кто такой веган…

Непонятно, как вообще автор понимает веганство, если говорит только о мясе, сыре и яйцах, но не говорит ни о рыбе, ни о меде, ни о покупке домашних животных и так далее. С другой стороны, он обозначает, что не будет в книге говорить о проблемах, связанных с рыболовством и опустошением океанов. Почему — есть две вероятных причины: первая — автор сам наглядно показывает, что боится «неудачного материала» и не хочет радикализовать книгу, касаясь еще и рыбы. Вторая — автор фокусируется на парниковых выбросах, а в животноводстве за них отвечают главным образом наземные фермы. Ну а так как автор не веган, то и сам, вполне возможно ест рыбу, крабов, креветок и других.

Собственно, фактам об изменении климата и роли в этом животноводства (в первую очередь промышленного) Джонатан Фоер отводит целую специальную главу. Ее можно считать довольно полезной, все там снабжено ссылками, кроме странного утверждения, что отказ от животной пищи на завтрак и обед оставляет меньший углеродный след, чем «полностью вегетарианская диета».

Более того, Джонатан Фоер утверждает на основании одного из крупных докладов Института глобального мониторинга, что процент парниковых выбросов от животноводства может достигать не 14-18%, как это чаще всего преподносится, а целых 50%. В приложении можно ознакомиться с обоснованием: например, авторы доклада настаивают на необходимости учесть объем парниковых газов, который НЕ поглощается стоками — в частности лесами. Ведь лесной покров сокращается, а значит, с каждым годом в воздухе больше парниковых газов (углекислый газ, метан, оксид азота), чем могло бы быть, если бы леса не уничтожались, даже с учетом растущих активных выбросов.

Приложение действительно полезное и о данных из него следует говорить. Проблема в том, что это приложение, далеко не все станут его читать. В книге же, и тут надо вспомнить, что это «пронзительный автобиографический роман», гораздо больше времени и внимания уделяется самому Джонатану Фоеру.

Он говорит о своих еврейских корнях и влиянии на него бабушки (беженки из оккупированной нацистами Польши), о семье и детях, о пути от вегетарианства в детстве к всеядности во взрослом возрасте, снова к вегетарианству в ходе написания книги «Поедание животных», к поеданию гамбургеров в процессе подготовки «Погода — это мы» из-за сложных обстоятельств — и к тому, что так и не стал веганом и все равно очень хочет есть животные продукты. Это идет сквозь всю книгу, но апофеозом выступает глава «Спор с душой» — самая крупная и непрерывная во всей книге, где автор копается в собственной морали.

Откровенно говоря, изрядная доля саморефлексии и вся глава «Спор с душой» представляется не чем иным, как «самовлюбленным вздором», что замечает сам Джонатан Фоер, воображая, как книгу читает он в молодом возрасте. Книга смотрелась бы куда лучше, замени «Спор с душой» на приложение о процентах выбросов.

Болезненная честность и осознанность не приносят автору никаких очков. Чем больше читаешь, тем меньше хочется слушать бесконечные оправдания и хочешь задать вопрос: «Что толку, что тебе жалко и печально? Стань уже веганом».

То есть как автобиографический роман книга демонстрирует очень плохой пример для подражания. Автор увлеченно описывает чувства вины и стыда, но не видит никакой перспективы улучшения для себя и не считает нужным поощрить более последовательный подход, выказать уважение веганскому движению.

А как публицистическое высказывание книга сначала талантливо сгущает краски и трубит о скорейших катастрофах, после чего предлагает неубедительные полумеры. К тому же, анализ ситуации остается неполноценным, поскольку автор не акцентирует внимание на том, как сама капиталистическая логика диктует корпорациям заниматься дезинформацией, лоббированием и затягиванием любых мер. А «неверящих» он обвиняет с гораздо большей готовностью.

Наконец, Джонатан Фоер пытается усидеть на двух стульях: не упустить этическую составляющую, ведь животные страдают, но и не зайти «слишком далеко», заняв наиболее последовательную этическую позицию, что эксплуатация животных должна прекратиться. В этом свете отзыв Натали Портман о том, что книга помогла ей стать веганкой-активисткой, сбивает с толку.

Стоит ли читать эту книгу? Если и да, то частями: сюда можно заглянуть за интересными примерами, неожиданными мыслями, фактами о животноводстве. Но никакой последовательной позиции в книге нет, автор сам боится даже того, что пишет, поэтому заряд мотивации на активизм вы вряд ли получите.

Мне повезло большую часть своей жизни не знать, каких мыслей и мнений придерживается Тед Наджент. Но всё хорошее когда-нибудь кончается.

Тед Наджент: «..Хотите угробить побольше существ – становитесь веганом: ради защиты посевов ваших бобовых фермеры убивают всё, что движется».

Это вариация аргумента о сопутствующих сельхоз смертях (crop-deaths). Согласно ему, выращивание сельскохозяйственных культур устроено так, что веган:ки повинны в смерти большего числа животных, чем люди, которые едят выпасаемых животных.

Нужно разобраться, откуда этот аргумент взялся.

В 2003 году профессор-зоотехник Стивен Дэвис опубликовал работу, в которой попытался обосновать, что всеядный рацион с включением животных на выпасе – более предпочтителен, чем рацион полностью растительный [1]. В качестве доказательства Дэвис предоставил расчёты: на гектар пастбища для жвачных животных приходится 7.5 смертей животных, тогда как на гектар площади для выращивания сельхоз культур – 15 смертей. Во втором случае имеются в основном имеются в виду смерти маленьких животных, таких как грызуны: либо они гибнут при сборе урожая, либо их убивают близко обитающие хищники.

Даже если согласиться с такими оценками, Дэвис допускает фундаментальную ошибку. Он отталкивается от предположения, что с гектара площади производится одинаковое количество пищи – а это совсем не так. К примеру, по данным ООН, на 1 гектаре площади можно вырастить 1000 кг растительного белка, а для производства такого же количества животного белка требуется 10 гектаров. [2] Если учесть это и вновь обратиться к расчётам Дэвиса – окажется, что веган:ки в ответе за пятикратно меньшее число смертей животных.

Расчёты Дэвиса, помимо прочего, основаны на исследовании, в котором на 33 полевых мыши надели радиоошейники и отследили, что с ними произойдёт до и после сбора урожая. С одной стороны, 55% мышей погибли после сбора, а с другой – лишь 3% (то есть одна мышь) погибли непосредственно в результате этого сбора. Остальных убили хищники.

Здесь можно возразить, ведь исчезновение покрова, обеспечиваемого сельхоз культурами, тоже сказалось на смертях, так как хищникам легче было заметить своих жертв. Однако хищники питаются животными и без сбора какого-либо урожая. Иными словами, даже если хищник не съедает конкретное животное (которое фактически съел после сбора урожая) – часть животных всё равно погибают из-за хищников, собственно потому, что таковы хищники. Какой тогда вывод – животные погибают из-за сельхоз практик или же из-за того, что хищники живут охотой и убийством жертвы?

В другом исследовании рассматривали эффекты сбора пшеницы и кукурузы в центральной Аргентине и сравнили распределение популяции полевых мышей по трём средам: собственно посевные площади, граничащие зоны и наиболее широкая окружающая площадь. Выяснилось, что число мышей на полях значительно упало – а в соседствующих зонах значительно выросло. Рассматривались и случаи “исчезновений”, то есть гибель мышей и миграция вовне исследуемой зоны – по этому параметру значительной разницы не было обнаружено. В выводах исследования говорится, что изменение числа полевых животных – “следствие перемещений, нежели повышенной смертности ”[3].

Также в пастбищных хозяйствах существуют практики, такие как мечение выжиганием, мечение ушными бирками, удаление рогов и роговых бугорков, кастрация – и методология Дэвиса их не учитывает. Также игнорируются страдания и тяжёлый стресс животных при загрузке их в грузовики и перевозке на бойни. Однако несмотря на столь серьёзные недостатки, в дискурсе эта статья закрепилась и по сей день цитируется.

Есть и ещё одна работа, вышедшая в 2011 году и уподобляющаяся статье Дэвиса: она ещё хуже, и при этом часть анти-веган:ок ссылаются на неё, будто на священное писание. Её автор, Майк Арчер, утверждает, что животных при производстве пшеницы гибнет в 25 раз больше, чем при производстве говядины травяного откорма[4]. Как так выходит? Дело в том, что в Австралии в среднем каждые четыре года происходят так называемые мышиные набеги: грызуны набегают на поля и массово гибнут от яда.

То есть суть в том, что мне, гражданину Великобритании, нельзя быть веганом, потому что в Австралии (и иногда в Китае) бывают мышиные набеги. В чём логика? Веган:ки же не едят одну лишь австралийскую растительную пищу! Автор никак не учёл, что мышиные набеги имеют негативные последствия не только для культур, выращиваемых для человека, но и тех, что растят на корм сельхоз животным – потому аргумент выглядит ещё слабее. Не менее возмутительны такие выкладки в свете того факта, что в 2019-20 годах в Австралии на корм сельхоз животных было пущено в 1.7 раз больше пшеницы, чем в пищу человеку[5].

Более того, животные травяного выкорма в том числе питаются сорго, сеном и силосом, то есть тоже травяной пищей, требующей сбора урожая. Следовательно, эти культуры тоже страдают от мышиных набегов. Последним всё не ограничивается, ведь набеги эти также приводят к уничтожению пастбищ и ухудшает качество почвы. Ничего из перечисленного в расчётах Арчера не учитывается.

Но критических проблем в этой работе ещё больше: даже статистические данные у Арчера неверны. А точнее, завышены: он утверждает, что мышиные набеги затрагивают все австралийские посевные площади каждые четыре года – а это не так. Есть доклад, где рассматриваются данные Арчера и вообще аргумент о животной смертности на посевных площадях. Авторы доклада скорректировали расчёты и пишут:

“Кооперативный Исследовательский Центр предоставляет более точную оценку, согласно которой от мышиных набегов в Австралии страдают от 100 000 до 500 000 гектаров площади зерновых культур. Исходя из этого, общая доля австралийских площадей, страдающих от мышиных набегов, составляет в среднем 2.3 %.”[6]

Вернёмся к расчётам Арчера: он утверждал, что на 100 кг съедобного говяжьего белка погибают 2,2 животных, а на 100 кг растительного белка – 55 животных. Если же теперь учесть настоящий размах мышиных набегов, то выходит, что на 100 кг растительного белка приходится 1,27 убитых животных. В то же время оценка в 2,2 убитых животных на 100 кг говяжьего белка не включает животных, которых убивают при сборе урожая сена, силоса и других кормовых культур, а также убитых для защиты пастбищ. Тот факт, что для опровержения веганства в ход идёт исследование настолько низкого качества – вопиющее недоразумение. Авторы доклада о данных по сельхоз смертям весьма точно обобщили состояние дел: “На сегодняшний день эмпирические данные Стивена Дэвиса и Майкла Арчера о животных смертях в растениеводстве – самые обширные из имеющихся. Однако, как мы вскоре продемонстрируем, данные эти мало о чём говорят[7].”

Выводы доклада следующие: “История свидетельствует о большом разнообразии форм устройства сельского хозяйства. Современные тенденции его развития создают потенциал для того, чтобы растениеводство приводило к гибели всё меньшего числа животных – возможно, и ни одного.”

Если мы признаём, что веганство приводит к меньшему числу смертей, чем поедание животных продуктов – то становится ясно, что аргумент о смертях в полях это просто разновидность идеалистической ошибки (Nirvana fallacy). Это нечестный способ выставить реалистичные решения бесполезными из-за их несоответствия невозможно высоким стандартам. В случае веганства это работает так, что его преимущества обесцениваются исходя из необоснованных ожиданий, будто веган:ки вообще никому не вредят. Да, из-за производства растительной еды животные тоже могут погибать. Да, растительный рацион не идеален. Но веган:ки обратного и не утверждают. Смысл не в том, что веганство это безупречный образ жизни, а в том, что оно предпочтительнее прочих вариантов.

[1] Davis, S.L. The Least Harm Principle May Require that Humans Consume a Diet Containing Large Herbivores, Not a Vegan Diet. Journal of Agricultural and Environmental Ethics 16, 387–394 (2003). https://doi.org/10.1023/A:1025638030686

https://www.wellesu.com/10.1023/a:1025638030686

[2] Matheny, G. Least Harm: A Defense of Vegetarianism from Steven Davis's Omnivorous Proposal. Journal of Agricultural and Environmental Ethics 16, 505–511 (2003). https://doi.org/10.1023/A:1026354906892

https://www.wellesu.com/10.1023/a:1026354906892

[3] Regino, Cavia & Gómez Villafañe, Isabel & Cittadino, Emilio & Bilenca, David & Miño, Mariela & Busch, Maria. (2005). Effects of cereal harvest on abundance and spatial distribution of the rodent Akodon azarae in central Argentina. Agriculture Ecosystems & Environment. 107. 10.1016/j.agee.2004.09.011.

https://www.wellesu.com/10.1016/j.agee.2004.09.011

[4] https://theconversation.com/ordering-the-vegetarian-meal-theres-more-animal-blood-on-your-hands-4659

[5] https://apps.fas.usda.gov/newgainapi/api/report/downloadreportbyfilename?filename=Grain%20and%20Feed%20Annual_Canberra_Australia_5-9-2019.pdf

[6] Fischer, B., Lamey, A. Field Deaths in Plant Agriculture. J Agric Environ Ethics 31, 409–428 (2018). https://doi.org/10.1007/s10806-018-9733-8

https://www.wellesu.com/10.1007/s10806-018-9733-8

[7] Там же

Из Архива Историографии Мордирафа, ТОМ 354, Глава 27 «Странники и забвение в 3540-х годах от начала Счисления», секция «Записи и воспоминания».

Страница 602, господин Трогвель: «Фу ты… Явился как-то раз ко мне такой молодчик, иль как таких называть. Чутьё у нас в нашем… нашем… городке нашем, стало быть. На подозрительный этот народец, чужаки. Ах, да и знать бы кому! Сколько того народца… Али их двое, трое на свет весь. В том и подозрение, в том и страх, что к нам, в наш… в городок наш, стало быть, занесло такого вот.

Увидел я его, как он к лавке овощной шагал моей – камнем сердце как-то сразу поросло. Вроде и лицо как лицо, мужик себе средних лет, седины не знавал пока. Щетина тёмная, волосы вольно на голове лежат.

Бледен, однако, до странности. Ведь странник он был, в Пустоши-то этой своей, фу ты… В зловещих, неживых землях! Я о том бишь, что солнце наше тожё блёкло, но ведь бродит он много под лицем его. А кожа бела и бела.

Но главнее-то взгляд был. Не пришло мне тогда толковой мысли в голову, как понять глаза его. Страха он навёл на меня немалого, фу ты… Подошёл, так мне в уголок тёмный запрятаться и потянуло. Не ведаю, не ведаю, отчего! Фу ты… Так а глаза-то. Пучины то были. Не злобы, как мне страшно было, а тайны какой-то. Знавал он нечто, что ни мне, ни кому другому неведомо было. Он улыбался, но очи, даже у его, не обманывают. Печаль там была, и тоска, и потеря, и…

Дал я ему пищу, какую просил. Ничего эдакого, на том и благодарность. Вдруг похвалить решил мою лавку! Дескать, всё-то нашлось, чего искал. А я потерялся, фу ты… Похвала, изволите видеть, от такого типа. Я и был весь стянут, ни мускулом не дрожал, а тут совсем закаменел. А внутри, фу ты… Внутри потеплело, стало быть! Не упомню, кто бы мне и раз такую похвалу дарил, это из земляков-то!

Потому мне далее и стыдобно стало, фу ты! Но я знай себе стоял, вода во рту, и всё. Монеты у странника из рук даже не взял. Это какой хозяин из меня, фу ты! Тридцать пять годов кряду хозяйствую, каждому руку жму, монеты с ладони на ладонь всегда. А тут… Даже бы, может, и прощенья просил бы у странника, хоть бы и угрюмо.

На моих глазах и пропал он вдалеке. Забрали его долины тишайшие, пустые, как стол бедняка.

А потом, чрез год, быть может, редкий гость вдруг стал по углам нашёптывать о дикостях жутких. Тьма будто какая снаружи подползала к нашему… городку нашему, стало быть. Да не к одному нашему, вот это страхи настоящие, фу ты!
Кто видал из наших странника, как вон я сторговал ему съестного – стали злословить о нём. Это он-де навлёк, это по его следам явятся к нам страхолюдины, зверьё невиданное, это за ним поветрие идёт гнилостное.
А не верил я, сомнения ворочались в сердце. Не ведаю уж, почему именно. Только и могу припомнить улыбку, странника-то. Что глаза были не тьмою полны, а иным…

Фу ты, обидно даже, и жаль. Однако боле не видел его, ээ, Со… Сол… городок наш.»

Страница 709, Ритан: «Я видывал одного такого – в детстве это случилось. Помногу мы тогда бегали с мальчишками туда-сюда, да и деревушку обойти вдоль и поперёк – не велик подвиг. Потому мгновенно мы заприметили тёмную фигуру, что приближалась к Шинавиру с Запада. Шёл он как-то пригнувшись. Одеяния выдавали в нём всю его суть: тут и там рваные, со следами грязи, ношеные долгие годы без штопанья. Странник, ищущий, не от сего мира, человек без человека, так вот, что ли. И нёс он ещё на спине огромный двуручный меч. А ведь в деревушке нашей даже отчаянный не держал у себя в тайниках и кинжала призатупленного.

Стали мы за ним следить, по пятам следовали, сочинили уж себе всего, легенд великих, тёмных и светлых. Только Странник-то и не думал знаков подавать, будто он здесь за чем-то тайным или врагов имеет великих. До поры до времени.
Перешёл он речку нашу, Шеа, дошаркал – а иначе не скажешь, усталость, видно, брала тяжёлая – до непримечательной нашей гостиницы. Была тогда у нас такая, да… Косилась уже, серела, два этажа всего у ней было. Там и укрылся бродильщик тот, и окна, известное дело, заставил.

Нам бы и заскучать, казалось. Ан нет: едва ли нам что-то доводилось слышать о таких вот мрачных странниках с орудием могучим. Это наоборот: в Шинавире день ото дня заняться нам было нечем. Ходили мы в школу, да там у учителей мысли на нас закончились. Что помнили, что знали – то нам нарассказали, а мы чуть не спали. И вот является к нам таков человек – мы и голову потеряли! Потому сторожили его под окнами гостиницы, не мыслили даже, мало ли, он там на дни долгие безвылазно осядет. А нас обыщутся.

Благо, вечером он уже и появился. Прямее идти стал, отдохнул, значит. Двинулся к бару нашему, что не здание, а коробка одна, но уютная зато. Мы, конечно, следом. Посмеяться теперь можно: слежка наша для странника тайной не была, это мы из себя вообразили тени бесшумные. А уж как зашёл бродильщик к бар – пиши пропало. Почти кричать друг на друга стали, спорить, как же это так, что надо ему тут у нас. Чего не знаем мы о каждом до последнего человеке в Шинавире? Кому интересен странник может быть, чего полезного даст? И от кого ему что-то может быть нужно?

Пробыли мы там до самого позднего вечера. Уж с минуты на минуту ждали, как мамаши наши по улицам голосить нас начнут.

И вышел тут странник из бара. Ступал теперь шатко немного – выпил, вот это да! Не прибил никого, и самого его не погнали прочь! Выпивал! Диво это было для нас, ведь в головах своих мы нахлобучили на бродильщика всё, что так хотелось и что страшно было.

Зашагал он не к гостинице, а вон из деревушки. Тут нас всякий разум и покинул: что, так и дадим ему сбежать? Не рискнём, не выспросим даже ничего? Только сыграли мы друг с другом шутку препротивную и глупую: всё, что мы жуткого-тёмного сочинили про него – разрослось в сердцах наших неимоверно да вцепилось в них. Стали мы истуканы – никто и шагу не желал ступать вслед за мрачной, в ночи особенно, фигурой.

Тут меня и злость взяла. Рассудил, что ничего дурного странник не сделал, не видывали мы подобного. Побыл там, побыл там, отдохнул да выпил. И отправился, куда уж его там несло. Чего страшиться?
Не успели мои товарищи меня остановить – не из страха, так даже и зависти – я бросился наперерез.

Догнал!

Спросил у него грубо и прямо: на что ему такой меч сдался, не месть ли он несёт в ножнах.

Не сразу ответил он, и вдруг хохотом обдал меня. Оледенел я весь на миг, всё что дурного в голове было – пронеслось перед глазами…

А потом сказал он, что не желает зла никому, что защитник он… А я-то? И слухом не слыхивал никогда ни о каких посягателях на жизнь спокойную. Эхом я ему ответил: «Разбойники, убийцы?»

Душа у самого от слов таких только что в землю не ушла, в пятки ухнула.

Тогда он и сказал мне у Чудовищах неких. Что не следовало мне видеть их.
На том и кончилось. Ладонь уронил на плечо мне, по-доброму и с тяжкой грустью словно.

И след его простыл, исчез во тьме северо-восточной…

Поползи потом слухи, много лет позже, о Чудовищах. Многорогих, говаривали, урчащих, шипящих, в ночи не видных, плотоядных… Что примечали их у пещер каких-то, у источников ручьёв нечистых. Страсти ужаснейшие!

Вспомнил я сразу Странника с мечом. Но друзья, друзья мои! Будто и не было их со мной в день тот! Я и кричать на них стал, голосом уже громким и хриплым! Позабыли! Горе нам!

Благо, слухи слухами и остались. Не видывали мы Чудовищ, хотя прислушивались еженочно к любому шороху, сторожи бдели, коленки у них тряслись…

Что же, не зря он защитник был? Не зря ноги о камни отбивал, по Пустоши хаживал? Хочется, хочется мне так думать… Я один и остался, кто вопрошает…»

Страница 900, Запись без установленного авторства [неполная]:
«Помнила Пустошь всё обо всех, каждую тварь, каждый шаг, вздох, каждую тропу, каждую судьбу. Задолго ещё до рода двуногих, что имели обыкновение облачаться в одежды по обычаям своим мелочным.

Много миллениев ничем они не выдавали себя. Знали мы их, проникали в умы их, а иное противно сущности нашей. Но не было в том интереса, пускай возводили они жилища, пускай танцевали, пускай жидкости в себя вливали, веселье умножая, и сказывали друг другу думы свои искажённые.

Но вот иные из их числа сподобились летопись плести о себе, деяниях своих и много ль, мало ль – о пространствах, их окружавших. Мы то созерцали с доступной лишь нам далёкой близости и стали узнавать труд, похожий немало на наш.

Появились люди, что сами стали Хранителями. Но знали они, что плоть их истлеет буквально через мгновенье, потому вносили они свою память в бумагу, что делали.
…
Пришло всё к тому, что эти Иные между собою сообщаться стали более, чем с ближайшими, населявшими родные им города. И далее мало Иным стало городов, мало стало островков земли кругом. Отправились Иные в Пустошь – нарекли её Молчаливой, чем её насмешили, ведь знала она своё имя эпохи назад.

…

Достигли меня лишь немногие, хоть ждал я их и наблюдал с незаметным волнением каждый их день.

Был один из них Лютанель Морроствер Артен Боргир, Странник в двенадцатом поколении. Явился ко мне, вопрошая, что сталось со всею той памятью, что люди копили давно. Что за морок губительный кроет селенья одно за другим. Откуда сочится зловещая тьма, противная самой Пустоши, настроенная заколоть и ограбить.

Долго беседу вели мы, Лютанель огромные силы извёл, пытаясь понять наречие моё. Хоть нёс он на теле орнамент с символом [непереводимая череда знаков, сохранено в исходном виде для дальнейшего перевода], сопротивлялся его Разум всему, что видел, и слышал, и чуял. Даже и в слёзы бросился Лютанель, припав на колени, ведь расстворилась вся его реальность в моём присутствии.

…

И так отпустил я его, вложив ему в голову то, что человеческие годы позднее ему удалось расплести. Ведаю я, что помогло ему это в борьбе страшной, что вёл он вместе с Иными. Однако же по…»

Лютанель аккуратно сложил в сумку кукурузу, бобы, сушёные овощи и другую провизию, которую предстояло растянуть на долгие недели. Монеты легки на стол бакалейщика, Лютанель подвинул их вперёд с вежливой улыбкой.

Престарелый, полноватый мужчина с залысиной под кепкой, серой щетиной, с каменным лицом дождался, пока пальцы Лютанеля отойдут от монет, и затем лишь сгрёб их себе. С тихим звоном исчезли они в кармане запятнанного фартука.

- Благодарю, - проговорил странник ещё вежливее, - У вас хорошая лавка, не во всякой выпадает удача найти всё мне нужное.

Нечто странное прошло по лицу бакалейщика. Словно бы едва заметная улыбка предпочла остаться на другой стороне губ. Во влажных голубых глазах читались недоверие и настороженность, достойные карманников, что всем лукаво улыбаются.

Лютанель кивнул и двинулся восвояси по пыльным, усыпанных мелкими камнями улочкам городка. Скромные и робкие начатки юмора в голове странника наводили на мысль, что место это могло соревноваться по молчаливости с великой Пустошью. Даже проходя мимо кривых детских кочель и домов с многодетными семьями, услышать удавалось разве что скрипы, глухой стук шагов, звон столовых приборов.

Доподлинно страннику не было известно, была эта замершая, уныло притихшая жизнь коллективным ответом на любое появление ему подобных в городах и сёлах – или уже многие десятки лет, как малейший огонь в глазах жителей угасал неумолимо. А всё, что заставали странники – то были слепки, мгновения.

Доподлинно же Лютанель и братья его знали другое: Мордираф терял память свою. Правильнее всего сказать было, что память уходила, отмирала и тлела. Но избавлялся ли от неё сам Мордираф по ведомым ему одному причинам? Разливалось ли забвенное наводнение злоумышленниками из числа самих людей?

Это и тревожило сердца страннических кланов. Это и заставляло искать Древних. Носители могучих, всеохватных имён вплетены были в одежды каждого из клановцев. Из мудрости Древних и была надежда получить ответы.

Городок был мал и не назван. Множество таких мест повидал Лютанель – и росло это множество из года в год.

Странник возвращался в Пустошь, приближаясь по безлюдной, безрадостной дороге к расширению, что вело прочь.

Лютанель не видел причин судить народ, что провожал его недобрыми взглядами, напряжённо сжатыми пальцами, бледными полосками губ, возможно, долго уже забывших искусство улыбаться. Бакалейщика, угрюмо забравшего монеты, Лютанель вспомнил с теплом.

Эти люди были частью Мордирафа, их память покидала этот мир.

Несколько лет назад Лютанель забрёл в гордую деревушку Шинавир. Сквозь неё течёт бодро чистая речка Шеа. Деревушка та помнила себя, и разговоров там только и было, что о памяти. Не стоит обманываться: и Шинавир стало обдувать пыльным молчанием. Но покуда оно не унесло с собой все былые жизни, городок притягивал к себе гостей.

Будучи таковым, Лютанель как-то позволил себе отдаться веселью в уютном баре, разгорячился от вкусных напитков. Затем вышел он ловить дыхание вечера и первые лучи луны.

Поперёк пути у него стал мальчик в большой рубахе и коротких, грязных штанах. Лютанель поразился: взор мальчика вперился страннику в душу, преисполнен был дерзкой весёлости.

- Господин честный! – начал мальчишка, - Зачем вам ваше оружие? Изволите тащить его на спине с самого прихода в Шинавир. Уж не желаете ли кому-то отомстить здесь?

Всё ещё одурманенный напитками в своих жилах, Лютанель пришёл в растерянность, и не нашёл сначала ничего лучше, как рассмеяться. Затем увидел он, что стало лицо мальчишки только серьёзнее.

- Нет, маленький господин, - заговорил странник, собравшись. – Оружие моё служит защите. Себя и вас. И всех, кого встречу. Ото всех, кто посягает.

- Разбойники, убийцы? – упал голос мальчика до шёпота.

Решил тогда Лютанель стать ещё откровеннее:

- И чудовищ, каких тебе лучше не видеть.

Мальчик разинул рот, глядел на Лютанеля во все глаза. Ладонь странника мягко легла ошарашенному озорнику на плечо.

И отправился Лютанель дальше, не услышав ничего вслед.

А чудовищ, каких лучше не видеть, стал он с тех пор видеть чаще, и чаще, и чаще…

Не полчищами, но ручейками, или поодиночке, являлись они на свет. Чем больше памяти отдавал в небытие Мордираф, тем с меньшим страхом хаживали по лицу его безобразные формы. Тем ближе подкрадывались они к городам. И покуда забвением вымывались имена городов тех, чудовища грозили оставить без памяти само существование их.

Оставляли же по себе они иную память. Та, которою изрезано, изувечено было тело Лютанеля и скрывалась под одеждами его, что помнили Древних.

В детстве религия, а именно православное христианство, окружала меня довольно плотно. С одной стороны, долгое время это было с подачи мамы, которая тогда была довольно религиозной. С другой, это было удивительно, ведь отец у меня однозначно атеист – а религиозному воспитанию не противился.

Как это было: крещение, регулярные походы в церковь, приобретение христианской литературы для детей, походы в госте к крёстной тёте, молитвы. У меня в шкафчике накопилось много маленьких книжек а-ля Библия для детей с упрощёнными притчами и рассказами об Иисусе: как он спасал людей и других животных, был со всеми милосерден. На самом деле мне в основном нравилось это читать. Я не помню деталей, но тогда я видел в этом всём добрые, мирные посылы, и это работало. Я правда верил в Иисуса Христа как любящего Бога и спасителя – а также в ангелов-хранителей, о которых та же тётя довольно часто говорила. Я правда думал и радовался, что у меня есть свой ангел-хранитель, что он бдит за мной, любит, защищает, подталкивает к счастью.

В какой-то момент у меня оказалась лампадка, с маслом, фитилем и, если не ошибаюсь, иконкой Святой Троицы, ну и листовкой с текстом «Отче наш». Молитву эту я легко выучил наизусть и какое-то время каждый день её произносил. Но не всегда только её: нередко я молился своими словами, в том числе прося у Бога что-нибудь простое, земное (возможно, даже хорошие оценки, хаха).

С годами мама стала общаться с крёстной меньше, и я сам отдалился от литературы, икон, как-то забыл про ангелов. Но, достигнув подросткового возраста, оставался вполне верующим, всё ещё относительно набожным. Помню, как исповедался одному батюшке: мол, каюсь, ругался матом и думал злобные мысли. Батюшка, если память не изменяет, похвалил за честность и сказал впредь так не делать. Понятно и просто.

А вот почему дальше случился перелом – сложная история. Или наоборот очень простая, но протянутая во времени и слабо осознанная.

Размышляя об этом (до сего дня), я пришёл к самому простому выводу: я лично столкнулся с Проблемой Зла, и это разрушило мою веру.

Мама очень серьёзно заболела. Не хочу пускаться в детали, но началось всё с воспаления поджелудочной железы (панкреатита), который после многих попыток лечения и операций, вернее, несмотря на них, перешёл в некроз ткани. Пострадала не только поджелудочная, образовались камни в желчном пузыре. Впоследствии его удалили, и надо было регулярно удалять собственно желчь. Всё это время мама очень страдала, не могла больше есть привычную еду (и, очевидно, сладкое), постоянно ложилась в больницу и лишь ненадолго выписывалась. Решилось всё переводом в Краснодарскую больницу (из Майкопской), где маму смогли буквально спасти. Но это заняло месяцы, и мама очень сильно исхудала.

Это не единственная напасть, с которой она столкнулась. Ещё были проблемы с щитовидной железой, голосовыми связками, дыханием. Но достаточно.

Я всё это видел, испытывал ужас, не хотел даже думать (и всё равно, разумеется, думал) о перспективе потерять маму. Более того, по мере развития болезни, нарастания кома проблем я чувствовал, как уходит земля из-под ног, как рушится вокруг мир (это я не упоминаю здесь других проблем в семье, своих собственных комплексов и прочего).

И, что важно, я молился за маму. Чем дальше и хуже ей было, тем чаще и больше – своими словами. Просил, чтобы операция прошла хорошо, чтобы мама не умерла, чтобы выздоровела и была счастливой, чтобы ушли эти проклятые камни в желчном пузыре и так далее.

Казалось бы, всё разрешилось. Маму вылечили, она пошла на поправку, возвращалась в нормальную жизнь, я был вне себя от счастья. У меня дыхание замерло, когда я встречал её у бабушки: мама зашла во двор, и это была другая женщина, очень худая, но всё же мама.

Ну и вот же, молитвы услышаны? В каком-то смысле?

Однако моя разбитая психика решила, что скорее нет, чем да. Я ведь и когда молился, а потом наступал новый день, видел, что помощь не явилась. И уже тогда задней мыслью было: «да не случится чуда, всё слишком плохо» - и это было правдой.

Но маму выписали, когда мне было 13 или 14 лет, а атеистом я стал в 16. Вот это и я объясняю тем, что процесс отхода от веры шёл постепенно и не вполне осознанно.

Пока наконец не дошёл до точки, где я крепко задумался: а какого чёрта? Я просил, просил, просил – и ничего не получил. Выжила мама благодаря врачам и семье, ни разу ей не полегчало просто так. С этими мыслями я пошёл дальше: сколько Бога ни проси – чудес не будет. Мир полон страданий, несчастий, катастроф, люди незаслуженно умирают или теряют близких. Наконец, я буквально подумал: «Бога нет», это я хорошо помню.

После чего я снял с шеи крестик и положил на полку.

Кажется, уже на следующий день в школе я кому-то рассказал, что не верю в Бога. И стоит признаться, я гордился этим, хотел противопоставить себя другим. Да и «вознаграждение» последовало: пара одноклассников удивились и осудили. А я такой: «да-да, думайте, что хотите, а я знаю, о чём говорю».

Думать о Боге и несправедливости я не перестал и не перестаю по сей день. В университете я заобщался с одним ещё более радикальным атеистом, который навёл меня на «Бог как иллюзия» Ричарда Докинза и «Забавную Библию» Лео Таксиля. Я жадно набросился на эти книги и нашёл подтверждение всем своим мыслям на тот момент. Позже прочитал книги Сэма Харриса, Кристофера Хитченса, ну и стал смотреть атеистический Ютуб. Мой атеизм вошёл в горячую, воинственную фазу.

(Об этих книгах и их авторах отдельно хочется поговорить, ведь отношение к ним у меня сильно изменилось)

До недавнего времени я стыдился этого и осуждал себя в свои 18-20 лет. Сейчас всё иначе: это были мои искренние мысли и чувства тогда, и я не могу осуждать желание себя противопоставить окружающему миру, в чём-то найти сильную интеллектуальную опору. В конце концов, я был не самый уверенный в себе человек. Даже желание быть и мнить себя лучше других не осуждаю. Тем более учитывая, что у меня так и не появилось ни капли уважения ко множеству религиозных концепций, противоречий и в особенности – нежеланию честно на них смотреть со стороны верующих людей. Я вправе ставить себе в заслугу желание обращать на это внимание.

И вот я тут с этим небольшим каналом. Так ли хорошо я разбираюсь в религиях? Не то чтобы, многое хочется изучить. Читал ли я всю Библию и что-то из библеистики? Увы, до сих пор нет, но хочу это исправить. То же касается Корана и некоторых других текстов. Всё это не отнимает у меня права критиковать религии, поведение верующих людей, десятки когнитивных искажений и риторических уловок, к которым им приходится прибегать, чтобы выставить противоречия и проблемы веры в лучшем свете.

И точно так же любой человек вправе отказаться от веры в силу личного опыта. Проблема Зла – колоссальна, причём она куда масштабнее и ужаснее, чем считают даже сами атеисты (и я это покажу дальше). Я столкнулся с одной её частью – и этой части вполне достаточно, чтобы серьёзно усомниться в существовании любящего Бога. Я практически готов плюнуть в лицо тому, кто посмеет мне сказать, будто годы страданий моей матери имели высший смысл, нужны были, чтобы чему-то научить её, меня, всю семью. Нет, не нужны были, нет высшего смысла. Только страдания, долгое, тяжёлое лечение, стресс, страх, порой отчаяние, травма маме и психологическая – мне.

А уж если начать говорить о страданиях людей и других животных по всему миру… Впрочем, потом.

Здесь я закончу. Спасибо, что дочитали!

Я смотрел на монотонный танец горящего газа в своей конфорке.

Я ненавидел свою жизнь. Не той жгучей ненавистью, которой принято. А притупленной, проросшей в нутро. Под её действием и повседневные телодвижения напоминали перформанс паркинсоника. Так трясло…

Уныло гудящий газ был единственным в доме источником освещения. Доме, блять. Узкая трёхметровая кишка с достоинством в виде укреплённых стен.

Отходящий вправо аппендикс, куда вмещалась лишь грязная кровать с продавленным матрасом, достоинством назвал бы только извращенец.

На мне только поношенные серые джинсы. Кожа мёртвого голубовато-свинцового оттенка от газа.

Шрамы от больших энтузиастов своего дела, многажды пытавшихся пропороть моё жалкое тельце. J3 Айзексон, отправляю тебе воздушный поцелуй с нотками цианида прямо в твою глиняную могилку в русле реки где-то в милях от города. Ребята с членами побольше нашего достали тебя раньше.

Ожоги от нескольких эпизодов пыток. Последний достался от Боба Cocksey. Такие речи, такие молнии из глаз. Напряжение и пафос той ситуёвины на каком-то вонючем складе ковров сводили на нет пара факторов: Боб жирнючий, а носит всякое кислотное тряпьё и кажется огромной кляксой, вышедшей из трипа школьника с плохим вкусом в наркоте; Боб тупой, но любит почитывать биотех журнальчики для маленьких; наконец, Боб папенькин сынок. Да, он выжег мне левый сосок, и у меня искры из глаз летели, я в клочья порвал голосовые связки. Но это было и немного смешно, ведь всё то время мне удавалось удерживать внимание на том, как сынуля по пунктам следовал вчера услышанной лекции от босса. Неестественно, неуверенно, слизывая пот с верхней губёшки.

Ну свистнул я у них граммов пятьдесят вкусного добра, ну перепродал грязное бельишко подсаженных клиентов, ну подрезал подпорки их сереньким хибаркам в киберпространстве. Каков же комплекс неполноценности, когда за такое устраивают гангстерскую охоту! Будто у них у всех неплохо разработанная дырочка от CEO международного агентства по энергетике, 0,0001% процента прибыли подсасывают, а я с кибернебоскрёба у них содрал лёд и украл контрактик. Так нет, просто гордые. Не пойму этот народ.

Во тьме позади меня грохнула дверь. Держится пока.

Я продолжал таращиться в огонь. Плита тут же рядом упиралась в окно. Ещё одно достоинство этого клоповника. Вид открывается только из узкой полоски, забранной бронестеклом. Сейчас снаружи блекло мерцала неоновая кровеносная система города. Прострелить это дело было сложно.

Вот и херачили в дверь.

Я мелко дрожал. Ненависть и… страх? Пфф. Я искренне поскрёб в тёмной, ржавой, подгнивающей шахте своей души бессмертной и страха там не нашёл. Даже этой самой звериной загнанности, когда моему хребту выстрелить бы сквозь кожу острыми остистыми отростками, когтям разорвать кончики пальцев, а груди исторгнуть утробную отрыжку, встать бы мне на четвереньки. И ширнуться уличной посыпкой для пущей храбрости. Фу, скука.

Нет, ни одного такого позыва. Но что-то зудело. Проклятье. Это как сглатывать и чувствовать щекотку в горле, отдающую во внутреннее ухо. Поганое ощущение, до которого дотянуться разе только доброй рукой хирурга на службе у босса Боба.

Дверь грохнула гораздо настойчивее. А я даже не помню, что им задолжал. Ничего, пусть загребут и мой опорожнённый от отчаяния кишечник со всем содержимым, не жалко.

Пришлось чуть отвлечься от газа и увидеть у стенки на кухонном столе источник зуда.

Еле светящаяся голограммка. Маленький портретик.

Мелвелин. Где у меня на теле шрамы, там на них под углами накладывались царапины от её ногтей.

Нашим душевным и приземлённым слияниям года не успело исполниться. Вся память о Мелвелин — ночное шоссе с проносящимися огнями встреч, приторных облизываний друг друга, обезьяньих плясок по постели, безнадёжно пропитавшейся половой физиологией.

Конечным пунктом стала резкая остановка, перед которой умница Мелвелин успела крепко пристегнуться, а я бетонной своей башкой катапультировался, пробив лобовуху и приземлившись в канаву со свежачком из человеческих отходов.

Сим сказано, что кинула меня девочка.

Жгучая красотка в коротких шортах, топике, ремешках на ногах, пронзительными зелёными глазами, огненно-серебристыми волосами. Когда улыбалась — в сетчатку глаз будто били гамма-лучи, всё забывалось, кроме вожделения и безмозглой нежности.

Несколькими шрамами и выжженным участком икры правой ноги я обязан как раз Мелвелин.

Исчезла быстрее, чем я подумал: «сука». Адрес наш не сдала, но слила моё местонахождение молодчикам, неравнодушным к чёрным флешкам с кусочками кода. У них на базе, должно быть, висят плакаты с такими, все замызганные. Хорошее утешение после неудачной попытки захватить меня.
Ненависть? Ан нет. Свою блядскую, сотни раз отработанную в зад жизнь — да, я ненавидел.

…Удар по двери оказался страшной силы, всё на кухне задребезжало.

Но не Мелвелин. Ведь что это, в сущности, такое — господин я, Алекс Мелвик? Тело, безнадёжно залипавшее в кибердеку, повелитель дешёвых порошков и тонких, как проволока, шприцов, вообще предельно ненадёжный тип, которого не жалуют не только во дворе, а готовы отмудохать на любой улице за милую душу.

Да, мы любили друг друга. Примерно в том смысле, в каком соблюдают кодекс любви, усевшись на него задницей. Сопричастность какая-никакая есть.

Я могу, но не смею сказать, что Мелвелин не была райским существом. Пощёчины, матерная поэзия, обида, ярость. Ну дык. Ведь это я, именно я беспрестанно пропускал свою жизнь и личность через мясорубку. Чем дальше, тем явственнее «Я» рыхло разваливалось на комки и ошмётки. А Мелвелин? Трудно ли ей простить, что она не понимала, с каким ошмётком она курит у железной дороги, с каким закидывается шотами, с каким целуется, с каким трахается, с каким беседует за жизнь и место испорченных соевых снеков в ткани вселенной? Какой Алекс Мелвик? В каком куске больше Алекса, в каком – Мелвика? А по слогам?..

Я смотрел теперь на синюю голограммку, и зуд не проходил.

Следующая секунда разделилась на эпохи.

Первой стала электризация моего мозга и остального тела, граничащая с шестым чувством, экстрасенсорным предвидением — до всякого звука.

Во второй эпохе слуха стал достигать треск — такой ползучий, такой всезаполняющий, что не оставлял сомнений: крушится вся моя квартира-кишка.

В третьей эпохе моя прочная дверь со взрывом отделилась от дверного проёма.

В четвёртой мимо моей головы плавно проскользнули плазменные струи…

А ещё через секунду в моём дверном проёме и коридоре за ним лежали в желтушном свете древних ламп четыре дымящихся трупа.

Я медленно опустил руку с пистолетом, что был мной схвачен в ходе прошедших эпох.

Потом я услышал собственное приглушённое хихиканье.

Мне пиздец. Окончательно и бесповоротно. Я опять изъебнулся, нагло показал пару ядовитых клычков. Меня уроют. На этот раз уже профессионально. Так, что я завизжу и слезливо взмолюсь богам.

Но не прямо сейчас, не сегодня.

Ведь зуд меня не покидает.

Я должен найти его живой источник.

Я должен попытаться.

Газ всё это время не прекращал гореть. Я выключил. Собрал вещи.

Положил голограмму в карман.

И покинул это мёртвое место.