Сказав себе под нос пару ласковых в адрес Диониса и "его" пьянства, мужчина колышется из стороны в сторону, скидывая с себя всевозможные руки или ноги других женихов, кошурки и остатки еды. Сначала убедив собственное тело принять сидячее положение, Антиной поднимается уже на ноги. Ладонь начинает массировать голову с запутанными косами, будто это способно хоть как-то унять дискомфорт, и открывает слипшиеся глаза.

Помимо того, что пучки дневного света уж слишком сильно резали глазницы, Антиной ещё и увидел последствия недавней попойки: какие-то столы опрокинуты, большинство из женихов валяются на полу, — порой прихрапывая или хрюкая во сне, — а говорить о грязи вокруг совсем не хотелось. Прочистив горло кашлем, мужчина себе мысленно обещает, что пиры будут проходить гораздо культурнее, как только трон ему достанется.

Немного напрягал и факт того, что лидер женихов обыкновенно не допивается до состояния, когда в царство Морфея уходит прямиком на твердом полу. Значит, опять Эвримах для какой-то цели пытался споить своего друга. Хотя точно ли это был он?... Потом. От малейшей мыслительной деятельности виски обещали взорваться, и запачкать кровью всё вокруг.

— Эй, ты, — Антиной щелкает пальцами в воздухе, то ли подзывая к себе одну из несчастных служанок, то ли пытаясь вспомнить её имя. Оба варианта могут оказаться правдивы. — Меланфо, подойди-ка.

Девушка, казалось, не была удивлена. Вообще, в кругах женихов её было принято называть "душкой": рабыня была воспитана Пенелопой, однако совершенно бесстыдно помогала "варварам дворца", успевая и глазки построить самым симпатичным.

— Чего желаете? — с лукавой улыбкой интересуется та, смиренно опуская взгляд. Вот с ней всегда было легче всего иметь дело. — Вижу, Вы плохо себя чувствуете. Я могу предложить отварной капусты и разбавленного вина с медом.

У неё был достаточно приятный голос, однако сейчас хотелось больше всего именно тишины. Хотя это, вероятно, было вызвано не только похмельем, но и общей нелюбовью к роду человеческому.

— Да, пожалуйста. Чего угодно, только бы унять... Всё это.

Вдаваться в описания всем знакомых болей не хотелось.

Однако только девушка с кивком двинулась к хранилищу еды, Антиной в некотором озарении окликнул рабыню.

— Обожди, — начал мужчина, немного хрипя голосом. — меня вчера так Эвримах споил? Я ему что-то пообещал?

На лице девушки почему-то появилось то ехидство, которое никогда не предвещало ничего хорошего.

— Нет, не Эвримах. Так напились, что не помните главного?

Возможно, не будь Меланфо столь покорна и полезна прежде, уже сейчас на её щеке красовался пурпурный цвет.

— Как видишь. — с сарказмом отзывается мужчина, намеренно улыбнувшись столь язвительно, что на лице рабыни выразилось сомнение в своей шалости.

— Царевич разделил с Вами несколько бокалов. — произнесла та, и почти сразу убежала в кладовую. От греха подальше.

Грузно усевшись подальше от спящих женихов и суетящихся служанок, Антиной попытался обработать ту информацию, что ему даровали секундами ранее. В похмелье это давалось с великим трудом, однако интерес оказался сильнее: чтобы сын Одиссея разделил выпивку с "грязными свиньями"? О, любопытно. Антиной мог бы посчитать это бредом, только Меланфо никогда бы не стала лгать в подобных вопросах, да и другие служанки подозрительно странно меж собой шептались, бросая взгляды в проем коридора, ведущего к царским покоям.

Разве Пенелопа могла дать на то одобрение? О, более чем сомнительно. Мог ли царевич ослушаться тихую мать? Возможно. Во всяком из случаев, Телемах уже как последние несколько месяцев менялся в поведении: всё больше спутывался с другими женихами в разборках, всё чаще разглядывал времяпровождение не только всех особей мужского пола во дворце, но и Антиноя в частности. Вспыльчивый, раздражительный, язвительный — таковым начинал становиться царевич, а вместе с тем всё больше казалось, словно внук Лаэрта уж было вспомнил о положенной ему власти.

Будь Антиной глупцом — поверил бы в то, что Телемах решил пойти на контакт с женихами иль склонить мать к свадьбе. На деле же всё разворачивалось так, будто у царевича появилась какая-то мысленная мания, и о чем она — остается только догадываться.

— Ваше блюдо. — произнесла Меланфо, вернувшаяся с бокалом и лежавшими поверх него листами капусты.

"Блюдом" это назвать язык бы не повернулся, однако в своей ситуации мужчина не был привередлив — почти сразу же начал уплетать листы капусты, запивая крупными глотками вина. Вкусовая составляющая далеко не лучшая, однако уже через несколько минут в голове начало проясняться, и собственное существование больше не приносило столько дискомфорта.

— Скоро проснется царская семья, — произнесла рабыня, так и не отошедшая от жениха. — и слышали, как Эвриклея жалела за что-то царского сына. Вероятно, тяжелая голова с утра была не только у вас.

— Ты мне лучше другое расскажи: как он себя вел, что делал, ради каких целей? — с некоторой долей раздражения задавал вопросы Антиной.

— Ох, царевич подсел к Вам уже когда трезвой была только Пенелопа. Он и принялся подливать вина всем, кого видел, и после... Ох, божечки!

Тихое восклицание Меланфо было вызвано тем, что в зал зашла царица Итаки, а вслед за ней — сын. Никакая служанка не осмелится обсуждать человека в его присутствии, а не до конца убранное помещение к приходу покровителей лишь больше пугало, потому девушка поспешила удалиться.

Сам Антиной сидел в тени, наблюдая за тем, как одни суетливые рабыни пытались разбудить и убрать мужские тела подальше, а другие бежали изъясняться перед Пенелопой. Вперив темные очи прямиком на царевича, мужчина сразу разглядел некую "помятость", и куда быстрее поймал встречный взгляд. Взгляд Телемаха не выражал столько раздражения, как прежде, скорее только внимательное наблюдение, будто проверял, помнит ли жених что-то из вчерашних событий.

Антиной, само собой, ничего не помнил, однако помощь Меланфо не оказалась лишней — мужчина без зазрения совести подмигнул царевичу, упорно игнорируя свой внешний вид на данный момент. Внук Лаэрта сначала вскинул брови, дважды моргнул, и уже после тихо усмехнулся. Да, презренно, но тем не менее.

Их зрительный контакт длился до момента, пока тронный зал не заполонило столько рабов, — уже и мужского пола, — что чьи-то шаги было невозможно расслышать. Пенелопа, никак не прокомментировав царящий свинарник, удалилась, а вот её сын — отнюдь. Телемах остался стоять подле короткой лестницы к трону, и жених почти сразу двинулся к царевичу.

— Вы были пьяными свиньями ещё больше, чем обычно, — срывается из уст царевича первая реплика. Уже сам Антиной не удивлялся, когда сын Одиссея начинал диалог, даже если то была чистая язвительность. — я поражен.

— И тебе "доброе утро", царевич, — попытавшись улыбнуться, сказал мужчина. — не поверишь, я тоже удивился, когда ты разделил с нами выпивку.

Телемах, видимо поняв, что его действия забыты не были, сначала молчал, и только после продолжил: с хмурой переносицей, с фырканьем. Хотя бы не бросался в драку, а то ощущал себя лидер женихов сейчас не сильнее воина без рук и ног.

— Простая вежливость.

— О, безусловно, лишь она. Но, признаюсь, когда ты начал подливать мне вина — это было занимательно, — с некоторой усмешкой отозвался Антиной.

В этом дворце все знали, что проблемы с памятью после употребления спиртного были особенно свойственны лидеру "свиней". Видимо, как раз из-за этого на лице царевича нарисовался конфуз. Однако, кажется, быстро сообразив, что Антиною лишь рассказали о вчерашних событиях, и каких-то подробностей не поступило, внук Лаэрта достаточно быстро расслабился.

— Надеялся, что ты захлебнешься или Дионис заберет твою пьянствующую душу.

— Много я выпил именно из-за тебя, — уже в забаве говорил жених.

Царский сын в действительности вызывал "добрую" усмешку. Поразительно, что сейчас, ведя не самую ласковую беседу, Антиной то и дело замечал, как гуляют глаза собеседника по чужому телосложению. Телемах, к слову, очень плохо пытался это скрыть: сначала держал взгляд на лице ближнего, и после на секунды опускал его ниже ключиц.

— Просто ты не мог остановиться, а это не моя вина.

Жених хохотнул.

— С тобой попробуй остановиться. Не так часто мне подливал сам сын Одиссея, — фраза, сказанная в неком флирте, достаточно быстро справилась с задачей "смутить внука Лаэрта".

— Вел бы ты себя приличнее — это уже другой разговор, — поспешил съязвить царевич.

— То есть, я могу вести себя "прилично", и ты будешь моим виноносцем? Я думал, что с этим прекрасно справляются ваши рабыни.

Антиной мог бы продолжить этот обмен любезностями, мог и дальше подшучивать, однако уж слишком стремительно лицо Телемаха начинало обретать черты настоящей злобы. День не может быть хорошим без драки, однако с самого утра ввязывать себя в это не хотелось. Ещё косы перезаплетать и соревноваться на стадионе с Амфиономом.

— Выдохни, — сказал мужчина до того, как собеседник мог бы открыть рот. — не в моих интересах сейчас гневить тебя. Удачно отдохнуть после первого похмелья. — свою последнюю фразу Антиной произносил, уже когда начал удаляться в направлении гостевых покоев.

— Ты не можешь так уходить! — вспылил юноша.

Ещё чего. Может.

— А что ты мне сделаешь, чемпион? — с насмешкой поинтересовался мужчина, и скрылся за ближайшим поворотом.

**

Хорошее настроение Антиноя всегда предвещало приключения для чьей-либо задницы. Хотя, наверное, куда хуже, когда он скучает — в скуке можно придумать столько глупостей.

Тем не менее, на протяжении следующих полутора дней мужчина приходил в себя, постепенно всё больше восстанавливаясь. Вероятно, кульминацией игривого настроения стала победа в физическом соревновании с Амфимоном, вероятно — что-то ещё, но всё это не имеет значения.

Сейчас мужчина ощущал себя превосходно. Внутреннее желание позабавиться приводило к множеству опрометчивых поступков, и среди них часто фигурировал царевич. В конце концов, над Эвримахом уже давно не подшутишь, он давно не идиот; Амфимон с таким мрачным лицом, что лишний раз к нему и подходить неохота, а этот порядочный Кенамон никакого развлечения из себя не представлял. Выбирать Телемаха как самого беззащитного всегда было легко и просто.

Знать бы только ещё, где сын Одиссея находится сейчас: сам Антиной бесстыдно прохлаждался в царском зале, уже набив брюхо свежим мясом, склоняя голову к собственному плечу. Ещё только день, а царская семья является на пиры лишь к вечернему времени.

— Куда собрался? — клял бы Зевс интуицию Эвримаха, потому что он моментально понял: "товарищ" готов найти себе занятие по вкусу. Гадкий лис. Улыбается ещё так безмятежно.

— Не порти настрой, — легко, даже беззлобно фыркает Антиной. — ты мне лучше скажи, где царевича видели в последний раз.

Перед Эвримахом никогда не было нужды скрывать свой интерес к сыну Пенелопы. То ли это его друг такой понимающий, то ли сам имеет похожих чертей. Во всяком случае, "рыжая головешка" усмехается, расслабленно пожимает плечами и отвечает:

— Около пастухов, он там с Кенамоном тренировался. А где сейчас — только Богам известно.

— Не морочь мне голову, — с закатом глаз отвечал мужчина. — всё ты знаешь.

Эвримах тихо, довольно смеется, и наконец дает необходимое.

— Глянь на балконах второго этажа.

Бросив другу лишь короткое, — но в их условиях ценное, — "спасибо", Антиной поспешил подняться с места, удаляясь из зала. Какие-нибудь женихи, может, и заметят отсутствие лидера, зададутся вопросами, однако это последнее, что может волновать счастливого мужчину.

Редко когда Антиной был настолько радостен, что в буквальном смысле хотел распеться или искупаться в море, только бы ощутить прикосновения ветра к темной коже. Всё-таки какая-то мелодия была выбрана, и успешно напевалась под нос. Немного кривая от шрама, но довольная улыбка украшала лицо мужчины. Робкие секунды мужчина даже раскачивался плечами, будучи не в силах сопротивляться желанию "петь и танцевать". Не в той мере, конечно, но всё же.

Мысль подначить Телемаха радовала её владельца: хотелось вновь слабо поругаться с царевичем, увидеть его злость, втянуться в эти язвительные реплики. Не до драки, разумеется, — ибо это был способ выхода дурного состояния духа.

Подходя к указанному месту, мужчина довольно себе кивнул, когда за щелью дверей увидел уже знакомый силуэт. Подойдя ближе, жених абсолютно бесстыдно стал прислушиваться.

Сначала удавалось слышать только тяжелые вздохи, и лишь через время, когда слух привык, удалось постепенно расшифровывать весь тот бубнеж, что находился под носом Телемаха, точнее, короткие отрывки: "И что мне делать?", "я так с ума сойду", "да он же не слепой, заметит", "чтобы он сдох".

Нельзя сказать, что в голове Антиноя весь мир ходунком передвигался вокруг него, но было приятно подумать, что подобным образом внук Лаэрта проклинал предводителя женихов. В данной ситуации это было бальзамом на и так счастливую душу.

— Кого проклинаешь? Если хочешь, можем вместе. — сказал Антиной, когда без всяких "прелюдий" вышел на балкон.

Телемах повернулся к мужчине с явным испугом, толикой возмущения, и, что странно, легким румянцем на щеках. Интересно, царевич вообще замечал, что начал поднимать брови, когда удивляется, почти также, как это делал сам мужчина? Нужно будет ему об этом позже сказать: позлить немного.

— Займешься самокритикой? Было бы славно, тебе давно пора. — моментально огрызается сын Одиссея.

Он уже было собрался уйти от греха, — Антиноя, — подальше, да только жених сначала намеренно подставил свое плечо к чужому для удара, а потом и вовсе сцепил пальцы на чужом локте. Всего секунды не позволял мужчина уйти "собеседнику", уже разжал пальцы, и Телемах сам не захотел уходить.

— Да какого черта?!

— Никакой оригинальности, — с "горестным" вздохом сказал мужчина. Уже через секунду он принялся фалангами пальцев слабо сжимать мышцы на руках царевича выше локтя, немного тормоша того. И, самое главное, принял сосредоточенный взор. Хотя, скорее, заумный. — где же мышцы, сын Одиссея? Не хочешь как папаша быть? Великим, могучим и сильным? Кто же тебя так тренирует?

— Излишняя мышечная прослойка тормозит движения! — само собой, сразу вспыхивает Телемах, кулаком свободной руки ударяя по грудной клетке жениха. Последний выпускает чужую конечность.

— Это тебе кто так сказал? Пенелопа? — Антиной позволял себе подобные шутки лишь на мгновения, следя за тем, чтобы внук Лаэрта окончательно не вышел из терпения: иначе какое удовольствие того доводить? — Ладно-ладно, выдохни, расслабься, хорошо? Я же не со зла.

— Пошел ты нахрен, — в ярости отзывается Телемах.

Мужчина молчит несколько мгновений, и после наслаждается чужим гневом. Всё-таки до сих пор удивительно, как в последнее время легко вывести наследника из себя.

— Что ты хочешь? Разве я тебя трогал?

— Не-а, не трогал. Я намеренно пришел к тебе, — не без обольстительной улыбки говорит Антиной. Ещё немного, и он тихо засмеется.

Засмеялся же.

И вновь: лицо юноши покрылось лёгким румянцем, а мимика выражала изумление.

— Давай, спроси причину. — с коварной, где-то кошачьей улыбкой подначивает мужчина.

Телемах, видимо, исключительно из чувства протеста не желал того, и всё-таки с максимально недовольным, язвительным выражением спросил так, будто сделал одолжение.

— И зачем же ты соизволил явиться ко мне, о, Великий "царь"?

— А мне нравится, когда ты так ко мне обращаешься, — наследник поморщился, зато сам мужчина улыбнулся. — и, так и быть, порадую тебя ответом: я захотел увидеться.

И вновь этот вспыхнувший оттенок розового на чужом лице. Восхитительно.

— О, а я не хотел. — достаточно быстро сообразил и фыркнул Телемах, пока очи его светлые то и дело, что бегали вдоль тела жениха.

Опять.

Жаль только, что эти диалоги ничем не заканчивались. В этот раз лишь по причине тревожного голоса Пенелопы: "Телемах, ты где? Кенамон долго не ждет!". Произнесла, и её сынишка почти сразу побежал куда подальше от лидера женихов.

**

Жизнь Афродиты была скучна в своей страсти. Десятки, сотни её лет были проведены в наслаждении, поисках любви. Многочисленные истории возлюбленных настолько заполонили собой пространство мыслей Богини, и в редкие моменты желания отдыха она предпочитала проводить время вдали от Трои, и поближе к Итаке, в большинстве лишённой любвеобильных мужчин.

И потому последней очередью Богиня могла предположить, что струны её души колыхнутся в преддверии чьих-то чувств.

Несколько месяцев Афродита слыхала молитвы (схожие с проклятием) сына пропавшего Одиссея, несколько месяцев в её грудной клетке искрой вспыхивали фрагменты чужих желаний. Природное любопытство в делах сердечных побудило соблазнительницу временами наблюдать за терзаниями царевича, порой лишь коротко усмехаясь.

Слишком уж забавны были моменты, когда Телемах не знал, как совладать со страстью собственного тела. Девушка слышала каждую фразу, брошенную напряжённым шепотом, когда молодой наследник удовлетворял себя в спальне ладонью.

Афродита знала каждое похотливое желание царевича, и каждый раз в них главной фигурой рисовался тот, в кого напрасно влюблялись служанки — Антиной. О, сколько же эпитетов в порывах своей злости мог наговорить Телемах, желая описать избранника.

"Боги, дайте мне сил не убить эту рожу!" — в презрении плевался фразами царевич, а потом, через секунды, с жалким скулежом принимался руками гулять вдоль собственного тела, пытаясь унять жар.

Наблюдала девица и за тем, каким пытливым, жадным взглядом Телемах изучал мышцы того, кого в юношестве клялся презирать: светлые очи царевича при всяком удобном случае пытались увидеть больше положенного, и, ох! как же часто представлял он своего избранника обнаженным.

И прекрасно знала Афродита о том, какие комплименты крутились в голове наследника. "Его кожа похожа на мед, совсем сладкая внешне" — мило. "Легко ли оставлять царапины на его спине? Как он управляется со служанками?" — воу. Острее, но соблазнительница не осудит всякий вид страсти. "А его пальцы на мне ощущались бы также жёстко, как и выглядят со стороны?" — на похвалу словесную это уже не сильно похоже, однако тоже является хорошим знаком внимания.

Юные сердца всегда пылкие.

**

Телемах искренне ненавидел Антиноя. Презирал за то, как много места лидер женихов занял в его голове, как себя вел, как умел обворожить почти всякого слушателя, как действительно был шикарным, и, черт возьми, это знал.

Поначалу это было легко списать на зависть, — ведь ей и являлось, — однако желание быть похожим на идеальный образ мужчины вскоре стало желанием обладать.

Или быть тем, кем владеют, если судить по бурной фантазии несчастного царевича.

И есть моменты, когда ненависть обращается жгучим презрением. Такой, например, был прямо сейчас: Телемах терпеть не мог, когда просыпался с кровью у паха, стоило его голове впустить в себя образ возлюбленного.

Порой это было похоже на манию, ведь при каждом насмешливом взгляде Антиноя хотелось прижаться устами к чужим, пальцами обнимать за шею, в игре сжимать её, слабо царапая медовую кожу ногтями. Боги, если бы только получилось узнать, какого это — ощутить хоть ногу жениха меж своих, сжать её, иль вовсе оказаться на коленях.

— О, Афродита, я молил тебя не о снах, а о реальности. — в неком отчаянии взвыл внук Лаэрта.

И самым худшим было то, что Антиной начинал догадываться — принц это видел. Видел, как мужчина порой глядел с некоторым любопытством, ранее не выражаемым. Хотя, если взглянуть иначе на ситуацию, разве не хорошо, что избранник заметил знаки внимания, пусть и своеобразные?

Больше всего на свете, — и одновременно меньше всего, — Телемах хоть каким методом показать жениху свои чувства.

— Неужели так трудно помочь? — во все том же отчаянии вздыхал царевич, риторически обращаясь к Богине любви. Быстро бьющееся сердце и влажный бугорок под лёгкой тканью покрывала с утра не способствовали покою наследника. Телемах спрятал взгляд в изгибе локтя. — Глупости, они же всегда слепы.

Оставался только холодный душ или "стертая" ладонь. Доброе утро, царевич.

**

Антиной уже давно чувствовал себя в Одиссеевском дворце как дома. Порой и совсем забывалось о том царе, что по праву занимал свое место среди высоких стен; даже его жена уже больше была похожа на владелицу. Один только смех.

К своим решениям мужчина почти всегда приходил достаточно быстро и без особых размышлений: раз уж вздумалось принять ванну в царских купальнях, а не гостевых, значит так жених и поступит.

Мужчина никогда не ощущал дискомфорта, когда проворачивал что-то подобное. Слуги, разумеется, попытались хоть как-то остановить прыткого гостя, однако какой болван в доме Одиссея будет слушаться его рабов? По этой причине не прошло и десятка минут, как Антиной с расслабленным выдохом, скинув с себя одежды, уселся в прохладную воду. Лето на Итаке казалось безжалостным, а низкая температура в купальне позволяла мигрени отступить.

Жених не следил за временем, которое проводил за купанием. В конце концов, ощущение влаги было приятным, так к чему тогда торопиться? И, видать, то были проказы Богов и судьбы: только наглец захотел было подняться, как размеренный скрип двери вынудил его остановиться.

Долго любопытствовать не пришлось — это был сын Одиссея. И, судя по всему, сам Телемах тоже в быстрой манере осознал ситуацию. Наблюдать за тем, как лицо принца сменяет возмущение, гнев, неясная краска на лице и изумление было сплошным наслаждением, от которого уголки губ жениха тут же приподнялись.

— Добрый вечер, царевич, — первым заговорил Антиной, любуясь прекрасами чужой мимики. Вальяжно подняв одну руку из воды, мужчина продолжил со своей жестикуляцией. — чего стоишь в дверях? Неужто стесняешься?

Даже если сама Афина сейчас явилась для помощи в распознании четкой эмоции Телемаха — она бы не помогла. Лидер женихов редко видел подобное искусство на чужих лицах.

— Ты совсем потерял всякую совесть? Это царские купальни. — в яростном шипении молвил наследник, хотя глаза свои подозрительно отводил от тела собеседника.

— Ну да, я знаю. Что мне мешает в них находиться? — не без своей фирменной нахальности задает риторический вопрос Антиной. — Твоего отца не видать лет как двадцать, а выбор нового царя неизбежен. Закономерно, что я занял своё будущее место, не так ли?

— Мой отец не погиб, а ты нарушаешь всякое приличие! — вспыхивает внук Лаэрта.

Не сейчас.

Не сейчас Антиной хотел выяснять, кто же достоин занять место царя Итаки, не сейчас хотелось видеть, как потерянный сын защищает отца, которого никогда не видел. А вот развлечений хотелось всегда, и потому мужчина достаточно быстро сменил тему.

— Тогда почему ты всё ещё в дверях? Присядь рядом со мной, Телемах, раз уж ты законный наследник.

Странный румянец разошелся на щеках царевича, и, судя по всему, не только от слов жениха, но и от собственных мыслей. Ох, если только можно было их прочесть — какое удовольствие тогда настало бы.

— Делить с тобой подобные вещи себе дороже. — прозвучал ответ принца, и, если честно, звучал он не так уж убедительно. Больше похоже на то, что Телемах пытается убедить самого себя, хотя светлые очи вне зависимости от желаний хозяина то и дело осматривали изгибы мышц под темной кожей.

— Расслабься, — на улыбчивом выдохе сказал Антиной. — здесь нет чужих людей, верно? Мы знакомы целую вечность. О, или наш царевич не в состоянии глядеть на таких же мужчин, как он сам?

Неизвестно, что подействовало на принца больше, — провокации жениха или личная фантазия, — однако он всё же скинул с себя хитон, отправляя ткань на какой-то из стульев. Антиной внимательно наблюдал за тем, как внук Лаэрта с возмущением фыркал, и не удержался от того, чтобы бегло облизнуться, когда царевич переступал деревянный бортик, и после приземлился напротив мужчины.

И назвала бы Афродита лидера женихов настоящим слепцом, потому что, опустив веки, Антиной не мог видеть того, с какой жадностью, злостью, рвением на него смотрел царский сын; как в грудной клетке юноши пожар вытесняет способность беззвучно дышать от одного лишь взора на мышцы мужчины.

По исходу нескольких минут жених открыл вновь очи, и только раскрыл уста, как впервые оставил слова непроизнесенными. О, милая Афродита, не так уж и глуп мужской пол.

Вскинутые в изумлении брови опустились, а улыбка Антиноя стала больше напоминать кошачью, ехидную или почти что сытую: вдруг стало ясно, откуда на лице сына Одиссея такой румянец, почему смятение в светлых глазах Телемаха казалось любовным.

— Что такое? Увидел нечто прекраснее собственного лица? — спросил в нахальности Антиной.

Не ожидал ничего мужчина, и потому лишь моргнуть несколько раз успел он, когда Телемах внезапно поднялся со своего места, через воду надвигаясь прямиком к жениху, и после, опустив ладони на могучие плечи, притянул к себе в поцелуй.

На это Антиной только промычал в неопределенной эмоции: только в полной мере осознал, как сильно притягивал к себе царевича, и последний сразу же начал действовать.

Тем не менее, мужчина далеко не глупец, ведь стоило сыну Одиссея самому испугаться своего поступка, и темная ладонь оказалась прижата к его затылку, не позволяя отстраниться. Сплетение двух сердец всегда сопровождалось страстью, с которой избранники целовали друг друга, прикусывали уста.

— А ты умеешь удивлять, — только и успел произнести Антиной, после чего невольно громко вздохнул, когда на его шее стиснулись зубы царевича.

Вода слабыми волнами их окутывала, а сам Телемах, не остановившись на первом укусе, сразу же прошёлся языком вдоль покрасневшей кожи. Мужчине хватило положить ладонь на чужую поясницу, и внук Лаэрта, словно до того ожидая приглашения, уместился на ногах избранника.

Только Антиной раскрыл уста в желании произнести нечто колкое, как наследник не постеснялся оставить след зубов чуть ниже чужого кадыка.

— Заткнись уже, — прозвучало раздраженное.

К удивлению, жених повиновался. Позволил царскому сыну мокрым языком и губами ласкать темную кожу. Возбуждение почти сразу же проникло в каждую клеточку тела, и куда больше страсти, на удивление, было именно в наследнике.

Антиной помнил свой похотливый опыт с другими служанками: послушными, робкими, подающим голосок лишь в стонах.

Такого не было с царевичем: Телемах с диким обожанием расцеловывал мужчину, длинными пальцами опускаясь к грудной клетке, сжимая мышцы на ней, стягивая меж фаланг.

Впервые жених ощущал, как расплывается в чужих ласках, и по своей воле.

Не постеснялся Антиной и сжать ягодицы принца в крупных ладонях, прижимая его бедра ближе к своим. Юноша выдохнул почти что судорожно, и сын Эвпейта даже позабавился: Телемах определенно был девственником, но это ничуть не помешало ему ёрзать на коленях избранника, прижимаясь возбуждённой плотью к торсу ближнего.

Когда Телемах оказался настолько близко, что головка члена мужчины была зажата меж торсами, жених с мягкой, похотливой улыбкой отстранил от своих ключиц царевича.

— Воу, потише, чемпион. Похвальная прыть, но ты можешь расслабиться: я никуда не уйду. — говорил Антиной с голосом, полного игривости.

Брови царевича в смеси недовольства и смущения нахмурились.

— О, я и не опасаюсь за это, — фыркал Телемах, пока в зрачках его читалось поражающее нетерпение. Казалось, будто и пару мгновений "промедлений" для сына Одиссея могло закончиться концом света.

Как же уморительно было видеть это недовольное лицо царевича, наполненное жарким румянцем. Где-то даже напоминало это зрелище щенка, которого обделили давно желаемой сладостью.

Антиной хотел бы великими песнями запечатлеть тот момент, когда наследник с мелкой дрожью сжал ногами бедра жениха, стоило только оставить влажный поцелуй на царской шее.

Мужчина прошёлся языком и губами от чужого кадыка к углу челюсти, и по линии подбородка приблизился к устам любовника. Даже секунды не потребовалось: поцелуй жениха и сына Одиссея был желанным.

Не смея больше испытывать терпение юноши, Антиной убрал одну ладонь с ягодицы того, фалангами пальцев сцепляя два члена.

Телемах издал громкий, голосистый стон, когда крепкое запястье мужчины провело вдоль возбуждённой плоти к верху, и почти сразу же вернулось к основанию.

Жениху нравилось смотреть на то, как под ускоряющимся темпом плавился царевич, как он уже не мог попадать по чужим губам собственными, как быстро поднималась его грудная клетка от дыхания.

Удивительно, как ранее Телемах мог смущаться от малейшего диалога, незаурядицы при разговоре, а сейчас и следа робости не было видно — только сплошное наслаждение.

Сын Одиссея, захлёбываясь в удовольствии, каждым мгновением всё меньше мог контролировать себя, и к моменту, когда тело сковывали мышечные спазмы эйфории, он уже и не замечал, как устами склонился к уху избранника, силясь лишь обнимать того за шею.

Антиной слишком долго находился в мире наслаждений и удовольствий, чтобы говорить, будто этот опыт — лучший в его жизни, однако с определенной уверенностью он может заявить: царевич вызвал в нем больше эмоций и чувств, чем любая другая служанка до него.

— Господи! — в гортанном стоне вымолвил Телемах, когда оргазм накрыл обоих любовников, обмякшим телом падая на ближнего.

Жениху потребовалось несколько секунд, чтобы ватность мышц постепенно отступила, и он смог с усмешкой проговорить:

— А вода-то теперь грязная.

— Фу! — моментально вспылил царевич, ударяя ладонью по воде и брызгая ей в мужчину.

Никакой романтики с подобным чувством юмора.

Таким был Гермес. Девушка часто гадала, почему он ведёт себя всегда именно так: чрезмерно своевольно, свободолюбиво. Вероятно, волшебница была излишне жестока, иль сильнее других связывала Бога вестей, как о том робко говорили её нимфы, и тем не менее...

Тем не менее, иногда хотелось пустить этого пернатого на свой бульон. Обратить сначала мышкой, чтобы в острых когтях перебирать паникующее существо, а потом и сотворить петухом. Да, пожалуй, именно эта птица и подойдёт больше всех под описание Гермеса.

Или даже павлин. Ведима ещё не решила. Сейчас ей казалось: всякое уродливое и неприятное животное оказалось бы лучше горе-Бога.

— Он скоро явится к Вам, покровительница, — робким голоском произносит одна из нимф девушки.

Тонкие брови стремятся к переносице, добавляя ей морщин.

Цирцея была унижена. Быть может, этот злополучный Одиссей того вовсе не заметил, однако сама девушка знала: Гермес испытывает её терпение. Делает это так уверенно, словно никогда не сможет ощутить на себе чарЫ девицы. То, что царь Итаки в итоге оказался не таким дурным человеком, ещё не значит, будто бы можно за это спасение простить его прадеда.

Этот гадкий, отвратительный, противный, голосистый и чрезвычайно громкий "божок" смеет вмешиваться в дела волшебницы — мешать тому, что для девушки является основой её жизни, её местью этому отвратительному миру.

— Покровительница? — пытается привлечь к себе внимание нимфа, так и не получив ответа.

— Что требуется от меня? — спрашивает строже обычного Цирцея. Черт. Она не хотела грубить своей ближней, но бурлящая ярость в ней кипит с каждым мгновением всё сильнее. — Мы все равно ничего не сможем сделать. Он Бог, в конце концов.

И ведь говорит ведима так, будто не попытается собственными руками скрутить шею златокудрявого Гермеса. Вероятно, сам Аполлон мог бы ей помочь.

Хотя, говоря честно, в её словах была доля некоторой истины: их положения в этом мире действительно разнились. Олимпийцы никогда не спрашивали разрешения на что-либо, они знали о своем превосходстве над другими живыми существами, а насекомых вроде Цирцеи и её подручных, — смертных в этом мире особо не почитали, — изредка замечали. Таков был порядок, с которым ничего не поделаешь.

— Гермес терпеть не может плохую музыку и грязь. Мы могли бы...

Вся эта мелочность так прелестна, но никакого толка не принесет. Цирцея перебивает, подняв в воздух элегантную, аккуратную ладонь.

— Нет. Его только задорят попытки насолить.

И волшебница прекрасно знает, что права. Гермес всегда был таким: его забавят, увлекают попытки выразить к нему неприязнь, ярость. Никакой серьезности, никакой глубины. И плевать хотелось на то, кем ему приходился Одиссей.

Цирцея слишком долго пыталась понять Бога юности. Слишком долго выслушивала про себя все его гадости с колкого языка. Безразличие должно быть и лучшим оружием, и лучшим щитом.

— Как же нам себя вести? — спросила вторая, только подошедшая нимфа. Стратегии проведение всегда были до ужаса различны. Каждый раз. Или, все же, где-то схожи.

— Как и с любым другим почетным гостем.

Это было её окончательное слово.

Ждать Гермеса было утомительно. Девушка всегда старалась отвлечься мысленно: проходилась вдоль садов, следила за идеальным порядком работы своих нимф, веселилась с ними, купалась в солёной воде. И все равно, каждое действие сопровождалось частыми вопросами души.

Когда настанет пора принимать Бога юношества? Решит ли он просить прощения? Останется ли наконец он в покоях волшебницы, деля душу с ней одной?

На самом деле, Цирцея прекрасно знала все эти ответы. Все до единого. Абсолютно каждый, и никакой из них не мог её устроить.

В конце концов, когда страдают жрицы от надругательств — там ясно, что можно сделать: скрутить, уничтожить сущность насильника. Но как же быть сейчас? Прогнать Гермеса окончательно, зная, что он более никогда не вернётся? Пожалуй, это было бы правильно. Хотя того совсем не хотелось. Жаль только: желание любви присутствует абсолютно в каждом человеке.

Да и если честно, была ли когда-нибудь Цирцея среди тех девушек, что льют слезы по своим возлюбленным? О, нет, совсем нет. Эта ведима была превосходнее, выше всех остальных девичьих сердец, она умела держать власть над самой собой, и даже при всем этом... От себя не выйдет скрыть ревность.

Гермес являлся исключительно по своему желанию, и одним лишь Богам известно, с кем он делил ложе иль пел влюбленные баллады. Это была та часть жизни, которую Цирцея никогда бы не захотела контролировать или ограничивать, только вот принципы красавицы всегда гласили: "Я даю тебе то, что ты приносишь мне".

С Богом юношества так не работает. К сожалению.

Баламут с золотыми, яркими кудрями всегда умудрялся выкручивать всякую сделку себе на пользу, чтобы не оказаться в цепях согласия. В этом, всё-таки, и было одно из тех достоинств, которые так ценила Цирцея.

А ещё она ценила то, как от ласковых прикосновений Гермеса в грудной клетке ускоряется ритм сердца, как взгляд её теплеет после нескольких серенад.

И временами за это же ненавидела.

У появления Гермеса редко было что-то характерное. Тем не менее, для волшебницы никогда не составляло труда определить присутствие любовника ранее, чем он появлялся пред глазами.

Прямо сейчас, например, он издалека наблюдал за тем, как Цирцея безмятежно поливала одни из множества других клумб, вместе с тем ласково грея кожу под жарким солнцем.

То время, что здесь не было Гермеса, пошло девушке на пользу: ярость сменилась сухой обидой, если не вообще её отсутствием.

— Даже словечка мне не скажешь первой, ведима? — первым не выдержал Бог юности, когда с привычным ехидством в голосе обратился к любовнице.

"Ведима". Да, так он однажды её назвал. Обращение это всегда было нежное, пусть и от него, иногда, хотелось кинуть в произносящего нечто тяжёлое.

— Я смотрю, ты сегодня не одарен терпением, — верно подмечает Цирцея. Обычно, это именно Гермес игрался с чужим навыком ждать.

— Это очевидно, дорогуша, — не без лёгкого хохотка отзывается он, и наконец появляется за спиной покровительницы, лёгким колыханием воздуха беспокоя робкие бутоны цветков.

Будь Цирцея моложе — уже через секунду бы попыталась сцепить запястья и голени собеседника колкой лозой. К счастью, набранная мудрость позволила ей лишь тяжело вздохнуть. Якобы опечаленно.

— А мне казалось, твоих проказней с Одиссеем было достаточно, чтобы потешить жажду досуга, — говорит ведима, не поворачиваясь лицом к горе-избраннику. Лишь отставляет керамическую лейку на подоконник, проходят длинными пальцами вдоль ярких лепестков.

— Я так и знал, что ты злишься до сих пор. — молвит Гермес, не скрывая удовольствия от собственной догадки.

— Увы, ты не прав: я злилась.

— А сейчас, якобы, ты не хочешь скрутить мне шею и подать на ужин всем своим нимфам?

Цирцея и спустя время не будет знать, почему эти слова на неё так подействовали: девушка через чур резко оборачивается с хмурой переносицей, а после её брови слабо взлетают к верху, когда совсем близко она наблюдает прекрасное лицо Гермеса. Бесшумен, как всегда.

Проходит несколько секунд в тяжёлом, — лишь для неё, — молчании. Лишь после этого ведима фыркает, а после, сложив губы "уточкой", усиленно дует на передние прядки избранника. Знает же, что о своих кудрях тот печется.

— О, мой милый, можешь не сомневаться: я всегда этого хочу.

Вероятно, именно язвительность в её голосе добавила азарта во взгляд Гермеса. Он совершенно не испытывает зазрения совести, когда укладывает изящную ладонь на поясницу волшебницы, ещё не притягивая её, но держа в слабых объятиях.

— Я бы предпочел, скажи ты это в другом контексте. — пытается глупо отшутиться Божество, на что получает красноречивый взгляд: "Ты сейчас серьезно?". Не столь уж громко хохотнув, Гермес продолжает. — Ладно уже, бросай дуться. Ты прекрасно знаешь: я редко когда вмешиваюсь в твои дела, а если и...

— А если и вмешиваешься, то это необходимо, — продолжает девушка, перебив, а заодно и демонстративно закатить глаза с цоканьем.

— Очаровашка-Одиссей потом ведь понравился тебе, так зачем было его убивать? М, согласись, эта жертва была бы напрасной.

Цирцею всегда вводило в состояние ярости моменты, когда пытаются учить, как заниматься её делами. О таком настрое мгновенно сообщает её мимика, а вместе с тем и ладонь: покровительница не постеснялась ласково провести по обнаженному плечу избранника фалангами пальцев, а после с появившимися когтями впиться в него.

— Ауч, — с болезненным шипением произносит Гермес, параллельно пытаясь не убирать улыбку с красивого лица.

— Ты забываешь, мой милый, — начинает говорить Цирцея, и вместе с её словами небо начинает тускнеть, шипы на стеблях роз разрастаться, а золотистые очи опасно сверкать. — что не имеешь никакого права говорить мне, кто достоин гибели, а кто — нет. У тебя нет права диктовать правила на моей территории. И будь ты хоть самим Зевсом — я бы вырвала кадык прямо из твоего горла.

Под конец речи голос девушки становился всё громче и громче, в какой-то мере напоминая раскаты грома.

И совсем нельзя сказать, что Гермес когда-то пугался от подобного проявления силы, — в конце концов, он гордый олимпиец, — однако ярость возлюбленной умел хоть немного считывать.

— Так что если тебя хоть немного волнует происходящее со мной, — уже тише, спокойнее произносит девушка, когда день вновь обретает свою ясность. — то будь добр: следи за тем, как ты себя ведёшь.

Проходит, кажется, не так уж много времени. Всего несколько секунд, прежде чем Гермес выдыхает с некоторым восхищением:

— Ты никогда не потеряешь своего очарования, дорогуша.

У девушки было всего мгновение на решение того, как поступать в этой ситуации, и она потратила его лишь на то, чтобы несколько глупо взмахивать ресницами.

Зато сам Гермес явно не растерялся, когда второй ладонью подцепил точеный подбородок девицы, целуя её в уста.

Поцелуи его всегда были разными, а этот оказался мягким, спокойным. Он ласково сминал губы волшебницы, наконец позволяя себе прижать её за поясницу ближе.

Кровавая хватка на плече Гермеса была ослаблена вплоть до того, что ведима, оглаживая следы царапин, вместе с тем их и лечила.

Всего на секунды, но Цирцея позволяла себе забыть о гордости, ярости, и то было по-настоящему превосходно. Мгновения, когда хотелось лишь дарить любовь этому гаду, быть нежной и чарующей — это, наверное, было одним из самым прекрасным в её жизни.

— Ты спал с другими. — не спрашивает, а утверждает ведима, когда мягко отстраняется от чужих уст.

— Дорогуша, я разве похож на идиота? Ты способна на слишком многое. Никакого труда тебе не составит узнать, с кем я мог бы делить ложе или где находиться, — произносит Гермес, с подбородка ладонь убирая на длинные, мягкие локоны девушки, ловко перебирая их между своих пальцев. — ты задаёшь эти вопросы только потому, что хочешь услышать правду из моих уст, а не знать её.

Он прав. Это казалось каким-то унижением, но разве можно считать так, когда на волшебницы глядят с таким обожанием, восхищением? И вновь это дурацкое ощущение биение сердца в грудной клетке.

Заметив смятение ведимы, Гермес тут же принимается слабо хохотать, позволяя своим плечам мелко дрожать. Спустя секунды, уже придя в себя, он наконец позволяет себе жест — любовно целует верхнее веко избранницы.

— Ты очаровательна, дорогуша.

— А ты ужасен.

— Тебе это нравится, — сказал, и почти сразу же подмигнул.

Цирцея прыскает тихим смехом, кулаком слабо, шутливо стукая плечо собеседника.

— Мне нравится, когда ты молчишь.

— Да? Занимательно, а я без ума от твоего голоска.

Какие мерзости пошли.

И вместе с ними Гермес коснулся бархатной кожи на шее девушки, ещё покрытой лёгкой пыльцой.

— Мне уже пора перестать этому удивляться, да? — с долей забавы спрашивает ведима, пока голос её стал тише, а вдоль поясницы пробежались мурашки.

— Тебе пора перестать удивляться тому, что я каждое мгновение своих путешествий мечтаю о твоей красоте. — льстит Божество, хотя покровительнице, если честно, хотелось бы ему верить.

И вместе с тем: кто сказал, что хотя бы сейчас Гермес не может быть честным?

Его поцелуи ласково, умиротворенно опускаются к ключицам, а ловкие пальцы медленно поднимаются по пояснице, подбираясь к лямке её платья.

— Льстец, — на выдохе произносит Цирцея, и после ловко щелкает пальцами: лоза в волосах отступает, распуская локоны.

— А с одеждой так нельзя? — с наглой ухмылкой шутит Гермес, на что получает красноречивое цоканье девушки.

— Я бы тебя придушила.

— Как и всегда.

Достаточно было нескольких секунд, чтобы в помещении, изначально обставленном лишь цветами, из них же и сплелись мягкая, лёгкая кровать.

Несколько секунд, и всё-таки капельку волшебства.

— Во-о-оу, ведима любит поскорее к дел...

Гермес не успевает договорить, потому что уже через мгновение девушка смыкает ряд зубов на его шее, вынуждая болезненно прошипеть, а вместе с тем и выгнуться в спине.

— Я люблю твою лесть, а не глупейшие шутки. — строго произносит Цирцея, хотя игривость в её голосе излишне очевидна.

Пара лёгких взмахов фаланг по воздуху, и Бог юношества оказывается практическим скинутым к кровати. Румянец на его щеках идеально сочетается с выражением вскинутых бровей, а смазливая улыбка дополняет картину.

— Так мне говорить комплименты тебе каждую минуту?

— О, не стоит, я бы этого не выдержала.

— Смутилась бы?

Иногда казалось, что Гермес действительно мечтал увидеть робость собеседницы.

— Нет, захотела бы тебя убить. — с деланно-невинным выражением лица девушка пожимает плечами, а после, не без ухмылки, достаточно быстро пальцами подцепляет жетон своего хитона, расстёгивает его, и оказывается абсолютно нагой перед Олимпийцем.

В глазах его читается восхищение, хотя ещё больше — наслаждение. Слишком уж сильно ему нравится прекрасное и искусное, а Цирцея, вне сомнений, была явной красавицей.

Куда дороже было изумление на лице Гермеса, когда он только потянулся, чтобы встать, прикоснуться пальцами к возлюбленной, однако не смог: гладкие лианы обвили его запястья, крепко прижимая к простыне.

— Ты сегодня игривая? — в моментально подступившем кокетство спрашивает Бог.

— Я всегда такая, если не злить. — с безмятежной улыбкой отзывается Цирцея, достаточно плавно подходя к избраннику.

Девушка плавно коснулась ладонями кровати, опираясь на них, и далее забираясь с коленями. Всего пара движений, и ведима мягко давит двумя пальцами рук на грудную клетку возлюбленного, побуждая того лечь, а ползет бедрами выше, усаживаясь рядом с чужим пахом.

Гермес в желании сглатывает ком слюны.

— Я в ловушке? — как всегда, пытается отшутиться он.

— Ещё в какой. — не без лёгкого смеха произносит девушка.

Там, где после целовала его девица, — шея, плечи, ключицы, — оставались лёгкие, розоватые узоры лепестков, и они медленно расползались по светлой, божественной коже Гермеса. Легкие рисунки, что оставят после себя свежесть на какой-то промежуток времени, как ласковое напоминание о любовной ночи.

Он дышал где-то порывисто, где-то томно, однако не смог сдержать лёгкого стона, когда пальцы ведимы забрались под ткань его хитона, касаясь тех мест, что даже в гордом Олимпийце вызывали похотливый румянец.

Их близость всегда казалось тихой гаванью, пока на деле страсть лишь ждала удобного момента, чтобы выбраться наружу, сцепить две свободолюбивые души.

И каждый раз, когда они после коротко нажились в кровати, Гермес не терял возможности произнести:

— Прекрасная ведьма.

На что Цирцея отвечала:

— Льстец.