Эта новость также отражает особое внимание к ландшафтной архитектуре в качестве самостоятельной, одной из важнейших тем для дискуссии среди архитекторов по всему миру — как к сфере, неразрывно связанной с развитием общественного здравоохранения, средовым проектированием, трендом на экологичность, устойчивым развитием и возобновлением зон распространения дикой природы. Также, эта новость подчёркивает важность технологий в такого рода деятельности. Создатели ландшафтных проектов всё больше опираются в своих решениях на возможности современной науки и высоких технологий предсказать влияние решений на существующую экологическую обстановку в местах проектирования, и определить наилучшие варианты проекта с оптимальным балансом пользы для заказчика, и природы. Современные стандарты создания лугов с дикой растительностью и новых смешанных лесов могут развиваться отдельно от технологической повестки, но дополнительные ресурсы могут оптимизировать процессы проектирования новой среды, подобной дикой природе — мы сможем ближе подойти к идеальному соответствию естественного и антропогенного.

Вопрос о возвращении изначального, естественного вида территориям около городов и поселений, на фоне непредсказуемых и стремительных изменений экологии и климата земного шара, приобрёл значительную популярность в последние годы. Мы рассмотрим историю смены парадигмы мышления в сфере ландшафтной архитектуры — от идеально подстриженных газонов, воссозданных лугов с дикорастущими цветами, на примере проектов из базы данных ArchDaily.

Несмотря на то, что американец Фредрик Лоу Олмстед часто называется «отцом ландшафтной архитектуры» за его работы в Северной Америке (особенно — за труды при планировании озеленения в Центральном парке Нью-Йорка), есть споры о том, что его превзошёл по вкладу в развитие отрасли британский коллега

Джон Клаудиус Лудон был шотландским ботаником, ландшафтным архитектором и публицистом, чьи работы продвигали идею важности общественных парков, частных садов и индивидуальных пространств жизни в Западном мире, начиная с 1803 года. В то время, как идеи воссоздания человеком природного ландшафта больше воплощалась в архитектуре королевских дворцов — одним из ярких примеров может быть работа Андре Ле Нотра над Версальскими садами Луи XIV, а история проектирования ландшафтных комплексов берёт корни ещё в Древнем Египте — Лудон косвенно предоставил возможность широкой публике увидеть потенциал озеленения (пускай и искусственно спланированного) больших городов.

«Ни одно произведение искусства не может сравниться по с природным замыслом» — Джон Клаудиус Лудон

Лудон был прав в том, что появившиеся парковые пространства, хоть и предполагались как островки свежего воздуха для широкой публики, не были никак похожи на природный ландшафт. В первых парках, внимания демонстрации локальной флоры и фауны придавалось довольно мало, и часто интересные виды растений представлялись экзотическими на фоне довольно скудного набора основной массы растений. Так было до появления движения Arts & crafts в конце XIX-го века, когда природные зоны стали приобретать вид хорошо организованных, но вписанных в окружающую среду парков, появившихся в метрополиях в Северных и Южных цивилизованных частях мира.

Настоящий бум развития в ландшафтной архитектуре случился, однако, лишь в середине XX-го века

Сайлент Спрингс архитектора Рэйчела Карсона произвёл фурор в общественном дискурсе в 1962 году, показав угрозу пестицидов для природы и человека, а также призвав пересмотреть влияние распространение человеческой среды на уже выверенную многими веками, деликатно сотканную природную экосистему. Такие архитекторы, как Иан МакХарг и Роберто Бурле Маркс приняли «зелёную эстафету», впоследствии передав её Норману Фостеру, Питу Удольфу, Марте Шварц, и Дугу Фару.

В данный момент, мы живём во времена очередного слома парадигмы. Ландшафтные работы и архитектура предрасположены к взаимосвязанности как никогда прежде, особенно ввиду климатических изменений, что побуждает многих практиков участвовать в проектах воссоздания в местах нашего обитания заповедных зон, где язык взаимодействия нас и природы смещается больше в сторону симбиоза, нежели укрощения человеком естественной среды, с использованием последних достижений специализированной науки. Хранилища семян перестали рассматриваться как архитектура апокалипсиса — на Архитектурной биеннале в Венеции, в 2023 году, хранилища были возведены в качестве павильонов разными странами, а обсуждение пассивного снижения антропогенного углеродного фона стало столь популярным, что сложно приводить единичные примеры внедрения и развития новых веяний экологической повестки.

Есть такое популярное направление в архитектуре, как Lo-TEK (ред. — производное от хай-тек) — основывающееся на ценностях сохранении природной целостности среды и деурбанизации наших пространств жизни, оспаривающее традиционный подход к архитектуре, как к инвазивной науке замещения. Принимая в расчёт исторически сформированную, существующую сложность экосистем, такие архитектурные практики как SCAPE, Hood, Cave_bureau, MNLA, DnA, или Zewde прокладывают дорогу к новому, более технически естественной и визуально первородной среде будущего, в которой нам суждено жить.

Кто помнит, несколько лет назад выстрелил в медийной сфере Гарри Нуриев — основатель Crosby Studio, продюсер собственного видения интерьерной и промышленной эстетики, синтеза пост-советской иронии и интернет-культуры. Помню, как я и многие мои друзья всерьёз воспринимали Гарри как вспышку «суперновы». Это была классическая юношеская наивность, реакция на пестроту и общественное признание человека, вышедшего из наших краев, обретшего славу и коммерческий успех за счет смелой и хорошо продуманной, но всё же авантюры.

Сейчас о нём практически не говорят, разве что в ностальгическом ключе, и с некоторой усмешкой — мол, пацан к успеху шёл, шёл, и пришёл. Пришёл и пропал с радаров, не совершив никакой революции. Но надо признать — спровоцировав цитируемость элементов своего стиля. Сейчас, вкрапление компьютерной эстетики стало нормой для интерьерного, графического и промышленного дизайна, как ответ создателей на изменившиеся инструменты реализации творческих идей. Не кульман и рейка с рапидографом, а Photoshop и Illustrator с Revit и AutoCAD’ом — поздно созревший к проекции на популярное творчество феномен.

Косвенное влияние цифровых инструментов на эстетику архитектуры и других ремёсел на грани с искусством очевидно последние лет 30 — что-то пелевинское, иногда даже фрейдистское, проглядывает. Некая небрежность скрытия перехода от аналогового творчества к автоматизированному. Переход от дрожащей руки к скачущему курсору. Но до полноценного, осмысленного символизма не доходили руки — было достаточно того, что профессионалы поделились на ортогональных качественных производственников, в творчестве которых видна перманентная сетка привязок и направляющих, и первопроходцев параметрики, с её замудрёными формами и иррациональными проектными решениями в угоду необычного облика.

Гарри Нуриев воплощал в своих проектах, в какой стезе бы они не появлялись, подход проекции раздражения современностью — некий осторожный намёк на изменения творческих профессий в сторону цифры, беспощадной своей бездушностью к пользователю. Вечная надежда на исправления багов, оптимизации интерфейса программы-инструмента, глитч-эффекты. Это и есть боль современного представителя творческой интеллигенции (не считая, конечно, проблем бытовых, вроде дорожающей коммуналки и растущей плотности застройки в квартале проживания). Дискомфорт цифровизации — то, что уже влияет не только на архитекторов, инженеров, музыкальных продюсеров, копирайтеров и других деятелей интеллектуальных (в смысле рабочей силы) профессий. Ваш банк уже далеко не за углом — он ближе, в вашем смартфоне. Бюрократия — там же, где и тот же банк, продуктовый, магазин электроники и все другие блага цивилизованной жизни.

Этот феномен оптимизации процессов нашего быта и творчества (а может, и деградации, кто знает?) — наша действительность, наш mode de vivre.

Слом ли это предыдущей парадигмы? Определённо нет. Это модификация мышления, но не коренная трансформация. И фиксация этого в дизайне Crosby Studios было ожидаемо, но никто кроме Нуриева этого не сделал — достойно уважения и успеха, которые он обрёл в творческой среде. Но почему-то мы живём дальше, не оборачиваясь на него как на Рема Колхаса, Заху Хадид (тоже, кстати, достаточно гламурных, конформных трансформаторов архитектуры), или других новаторов. Может нужно время? Или другой персонаж. В новом мире восхищения всем незначительным, но новым и ярким всё меньше надежды на коренные изменения, особенно в столь зависимом и дорогостоящем деле, как архитектура.

Архитектура — исторически традиционалистское искусство, которому характерно философское, смысловое постоянство и бытовой профессиональный хаос. Оттого, что внешнее и внутреннее сопротивление появлению новой архитектуры на свет сильно и является единственной константой на нашем поприще, затрудняется его расширение как самостоятельной площадки, инструмента реализации эстетических и социальных сложных идей. Не в пример музыке, живописи, литературе, скульптуре, где эксперименты с оболочкой и смыслами происходят если не в академической среде, так в андерграунде, архитектура, как стезя управления сложной творческой командой, не имеет даже искусственного подполья. Без лоска, без строгости, с сумасбродством — чистая трансгрессия, поиск нового путём фундаментального слома.

Если приводить примеры из соседних искусств, то в музыке были панк, рок-н-ролл, уличная песня, индастриал, и прочее. Все эти ответвления существенно поменяли отношение к музыке — как среди обычных слушателей, потребителей, так и в производственной и исследовательской средах. С 80-х и 90-х активно развивается направление «бесформенной» и бионической музыки — сэмплирование звуков живой природы, их искажение, поиск уникального электронного звучания, синтез первого со вторым, эксперименты с вокалом.

В архитектуре подобным занимались «бумажные» архитекторы, художники-акционисты (как работающие с пространством архитекторы-сценографы, зачинщики необычных ситуаций), тактические урбанисты и другие. Из великих — Мельников, как художник и мыслитель, внес в профессиональное и обывательское понимание архитектуры много нового: трансформность, функциональную органичность, заимствуя многое из авангардной живописи. Из более-менее современных — Archigram, Илья Лежава (НЭР и бумажная архитектура). Тут и развитие дискурса мобильности, динамики в архитектуре, и теория агломераций, линейных и радиальных, радикализм в проектировании. Тот самый разрыв шаблона, вдохновляющий впоследствии следующие поколения.

Сейчас — что, кроме интерьерного дизайна, столь же динамично обсуждается на уровне создателей, а не администраторов и академических критиков? Где ещё происходят изменения, не связанные с оптимизацией экономической составляющей? К сожалению, архитектурный панк спит. И ждёт, когда его разбудят после похмельного сна.

В архитектуре это понятие обсуждается не первый десяток лет, но настоящий бум запросов случился в последние несколько лет.

Понятие устойчивости (sustainability, die Nachhaltigkeit) обретает все большее значение в творчестве современных архитекторов и градостроителей, инженеров и технологов, работающих в различных сферах проектно- строительной деятельности, создания и производства новых материалов, кон- струкций и технологий.

"Парадоксально звучащее словосочетание «устойчивая архитектура» (пока человечество не знало «неустойчивой» архитектуры) – скорее ориентир проектного процесса, нежели собственно архитектура, не ее возможное вре- меннόе или стилевое наименование. Это не тенденция и не направление в ар- хитектуре, а именно вектор развития, система принципов, проектная пара- дигма. Следуя стратегии развития, устойчивая архитектура призвана обеспе- чивать потребности ныне живущих людей на высоком качественном уровне, не лишая будущие поколения таких же возможностей. Будущее невозможно без учета уже имеющихся многочисленных научных и проектных разрабо- ток − «прошлого» устойчивой архитектуры, истории всей архитектуры, учета опыта традиционного народного зодчества." – статья "Устойчивая архитектура – от принципов к стратегии развития" / Есаулов Г.В. / 2014

Устойчивая архитектура – это наше с вами будущее, и новый взгляд на проектирование. В разработке "устойчивых проектов" применяется совсем другой алгоритм действий. Материалы используются совершенно другие, и не только в отделке – от несущих конструкций (не каждый бетон и сталь подойдут), до полотенец в общественных зонах – только учитывая все детали можно причислять объект к устойчивой архитектуре. Не забываем и про самообеспечение энергией от 40% до 100%. И показатели с последней цифрой уже существуют на практике. Это нашумевший проект в ОАЭ - Масдар сити, который не только полностью на самообеспечении, так ещё обгоняет по этому показателю многие современные стандартные города. А он, на секундочку – в пустыне.

Нам есть чему поучиться у соседей, однако – в странах СНГ сейчас активно строятся и проектируются такие архитектурные объекты под чутким присмотром BREEAM. И таких проектов, разных по масштабу, десятки. В России это направление пока развивается очень медленно, к сожалению, но даже если и появляются такие объекты, то до настоящего sustainability они не дотягивают по многим параметрам.

А что вы думаете на тему такой архитектуры? Приживется ли она в России и сможет ли заменить нынешние стандарты и подходы?

I. Вступление

Русское архитектурное поле экспериментов – одно из самых динамичных и самобытных в мире. культура нашей страны соткана из нашей неоднозначной и сложной истории, природного контекста, философии русской души, столкновений и примирений. От деревянного зодчества, и интервенции византийской культуры, русская архитектурная традиция преодолела путь до конструктивизма и внедрения проектных принципов Ле Корбюзье. Современная архитектура России сейчас потеряла свою уникальную идентичность – последствие внедрения рыночной экономики вкупе с продолжительным отсутствием спроса на национальное зодческое самоопределение. Одновременно с этим, после Перестройки, на фоне желания ассоциировать себя с «открывшимся миром», русский заказчик и архитектор больше стали обращаться к опыту зарубежных коллег из США, Японии и Европы при выборе стилистики сооружений, нежели государственные мастерские до распада СССР, стремившиеся перенять технологии соседей и облачить их во что-то своё. Так же, до недавнего времени, не была решена масштабная проблема – жилищный вопрос в России до сих пор локально актуален, а ранее, начиная с конца самой Второй Мировой войны, проблема расселения людей в своё жильё стояла остро и осложнялась нуждой в модернизации уже построенного фонда. Сейчас, рынок недвижимости в России, благодаря интенсивной урбанизации, перенасыщен предложением и даже испытывает трудности недостатка спроса на реализованные «квадраты» – растёт потребность людей в частной территории, загородной недвижимости.

II. Эстетика

Обращать должное внимание на эстетику архитектуры государство и средне-статистическое население России стало недавно, особенно на фоне роста индивидуального строительства, доступности первичных материалов, сырья, и развивающегося рынка строительных материалов и услуг. Яркий пример – русская компания AMT{1} (Additive Manufacturing Technologies) – ярославский проект, основанный в 2009 году на основе авиастроительного предприятия. Компания – дистрибьютер оборудования и его сервисного обслуживания для 3D-печати домов. Один дом на 43 кв.м. строится за сутки. Уже сейчас, с использованием оборудования производителя строятся большие торговые центры. Благодаря поддержке компании государством, интерес которого в технологии быстровозводимых дешёвых сооружений очевиден по многим причинам (в том числе историческим, см. выше), особенно в индустриальных масштабах, Россия находится в рыночных лидерах в сфере автоматизированного строительства, хотя казалось бы – промышленность у нас ещё не на таком уровне развита, чтобы реализовывать такие проекты на международном уровне. Однако либо поставка и закупка отдельных элементов оборудования осуществляется через импорт, либо мы действительно стали свидетелями новой волны индустриального роста в России.

Возвращаясь к эстетике – технологический и экономический контекст очевиден. Индивидуальное строительство ещё на долгие годы, или скорее десятилетия, останется стихийным в плане эстетики. А вот зарождение государственного стиля, а также культуры корпоративной эстетики, на территории нашей страны уже происходит. Сложно говорить о качестве реализации проектов без оговорок, но уже становится ясно, куда власть направляет русский архитектурный ковчег – реставрация, переосмысление советского наследия, консервация (к сожалению – лишь «везучих») памятников более ранних эпох (модерн, храмовое зодчество), ориентир на скандинавский и американский подход к минимализму – холодный и коммерческий. Даже приглашение российским бизнесом Herzog De Meuron (Швейцария), MVRDV и OMA (Нидерланды) лишь подтвердит этот факт – постройки этих бюро похожи на открывающуюся глыбу льда на графитовом постаменте (музей GARAGE), на ёлочную игрушку (RED7), и на ледяной воздушный дворец (ЖК «Бадаевский»). Парк «Зарядье» – тоже иностранный проект (Diller Scofidio + Renfro / США) буквально спроектирован как снежные и травянистые холмы, ледяной грот на историческом лобном месте русской архитектуры, где поникла дореволюционная, сгорела советская и пока ещё цветёт капиталистическая архитектурная традиция. Всё тот же холод, минимализм, модернизм Захи Хадид и отсылки к коммерческой архитектуре Норману Фостеру и подражание русской природе на скандинавский манер – благо природа у нас действительно похожая. Да тот же ГЭС-2 – белоснежный постиндустриальный дворец культуры с обмёрзшими, и не дымящими оттого синим Winston на крыше (и отдающая европейским теплом дружбы скульптура напротив него).

III. Делегируй

Выходит, исследование и развитие русской архитектурной идентичности было отдано импорту идей, на аутсорсинг в колыбель западной культуры? Именно, и в правильный момент времени. В начале 10-х, когда европейские и американские архитекторы получили заказ на изобретение новой русской эстетики, появилось множество проектных бюро – уже в России – готовых заместо конкурентов предлагать своё видение: адаптированное к нашим реалиям, но не менее представительное и элегантное. За время после Перестройки, архитектурные ВУЗы выпустили огромное количество студентов, про необходимость которых, кажется, тогда забыли – в новом мире правит предпринимательский дух и другая кадровая политика, так что многие архитекторы зари Новой России ушли в предпринимательство, в том числе в смежных и не относящихся к архитектуре стезях. Им пришлось самим, через лёд конкурентного мира, пробивать себе профессиональную дорогу самыми разными путями. Эта же участь постигла многих зрелых архитекторов, встретивших последнюю смену власти в стране уже образованными и устроенными архитекторами. В итоге, на момент «европеизации» Москвы Собяниным, уже было создано множество небольших и несколько крупных архитектурных мастерских на частной основе, основанных архитекторами времён жестокой, в прямом иногда смысле слова, конкуренции. И пока они, как и многие бюро и частники, не имели возможности за чужой счёт свободно самовыражаться. Спустя несколько лет, после опыта работы мэрии Москвы с проектным бюро «Strelka» – филиал коллективного архитектурного think-tank’а западной формации, основанный при посредничестве архитектурного бюро Wowhaus и Рема Колхаса (OMA / Нидерланды) – самые разные города России получили буквальный или телепатический сигнал, что пора работать и с молодыми отечественными специалистами.

В итоге зародился официальный молодой архитектурный рынок – достаточно энергичный, чтобы продвигать яркие идеи даже в правительственных проектах, стрессоустойчивый, но при этом приносящий доход участникам и способный к гибкости и адекватным коммуникациям с рядовыми потребителями. Стали реализовываться красивые и продуманные, не только на уровне функциональности и экономичности, проекты, разработанные в отечественных студиях – и это уже не разовый пример, как во времена Григоряна или Скуратова. Последние, кстати, вообще смогли ещё на прошлой волне экономического бума в Москве в 00-х поставить себя в ещё несуществующей нише бутиковой архитектуры так, что сейчас Meganom продаёт концепции в Европе и США, переосмысляет окружающую Пушкинский музей территорию, а бюро Сергея Скуратова проектирует новые достопримечательности Москвы.

IV. Первый прогноз

На презентации Новый Русский Стиль в библиотеке Достоевского в октябре 2022 года, мы также упоминали молодую гвардию новой русской культуры проектирования – архитектурное бюро megabudka и их концепцию эстетики русских городов будущего, полноценно воплощающую сформированную уже повестку скандинавского переосмысления русской многовековой архитектурной традиции – от изб и Византии, до авангарда и модернизма. На данный момент, этот проект – ярчайшее исследование отечественного пути и его будущей ступени развития, хотя и напоминает эстетическим сеттингом скорее болотистые Нидерланды и аскетичную Швецию или Норвегию. Все признаки цивилизации на концептуальных рендерах есть – и велодорожки, и широкие городские площади, и уютная компактность жилых районов с их маленькими таунхаусам-шале, и представительная строгость офисных сооружений. Вопрос остаётся один – бумажная ли это архитектура? И, скорее всего, да. Безусловно красивая фантазия-максима, которая уже точно въелась в память всех русских архитекторов, ещё в момент публикаций в архитектурных СМИ – РБК, Афиша, archi.ru, AD и т.д. И хоть ещё рано говорить полноценно о влиянии этого эксперимента на нашу культуру, можно сказать уже точно две вещи – резонанс был вызван, но будущее уже точно будет выглядеть не так красиво. Реальность будет больше напоминать финскую глубинку в русской, а в крупных городах России – скорее американские города в середине прошлого века в эстетике современности: с центровой нежилой инфраструктурой, предпринимательско-административным деловым центром, и раскидистой субурбией, с уплотнённой застройкой в местах пересечения магистральных транспортных путей, с ориентиром по функции на транзитную зону поддержания жизнедеятельности в прилегающих районах. Эстетика будет соответствующая – менее пёстрая и контрастная, чем на рендерах бюро.

Петербург стремится стать вторым Копенгагеном – районами-городами внутри сетки исторического города, со своими историей, субкультурой и имиджем. Москва уверенно наследует лондонский стиль и флёр новой экономической периферии. Столичная эстетика точно впитает азиатские мотивы, но надеемся, что с учётом неудачного опыта в 90-е – тогда восток скорее раздражал, нежели нёс какую-то философию, и слово «азиатский» сохранило надолго негативную коннотацию. Поскольку Москва уже частично стала точкой транзита финансовых потоков из Китая в Европу и даже Африку – посольским городом – для представителей из стран нового экономического единства, нового полюса, должна сложиться некая преемственность заграничных традиций. Москва также активно становится туристическим центром притяжения, в особенности – граждан всё из тех же Китая и африканского региона. Потому в своё время в столице и был сменён вектор планировочного развития, и акцент сменился на представительную, богатую эстетику европейской части света – возрождение купеческого духа дореволюционной Москвы в современных декорациях. Говоря о традициях и возрождении духа – на уровне институтов и образования уже идёт публичная дискуссия о частичном возрождении принципов обучения во ВХУТЕМАСе на базе МАрхИ в виде отдельного факультета. С нынешним трендом на создание экосистем, МАрхИ будет не высшим учебным заведением, а скорее административным центром формирования кадров для реализации амбиций государства на новых и неосвоенных территориях Российской Федерации.

V. Первые выводы

Подведём промежуточный итог – в повестке русской архитектуры сейчас стремление к «скандинавизации»; интеграцию новых земель в существующую инфраструктуру; продвижение обитаемых зон на север и восток страны для создания научных центров и исследования ресурсного потенциала Сибири, следовательно – расширение масштабов добычи природных ископаемых; производственно-обрабатывающих кластеров в европейском регионе; а также – экотуризм, индустрия, идеальная для наших широт. Юго-восточная часть нашей страны за Уральским хребтом – зона часто сравниваемая с Диким Западом конца XIX-го века в Северной Америке. Из-за отсутствия сильных административных ресурсов, эти территории могут подвергнуться массовому выкупу под зарубежные проекты – уже сейчас китайские девелоперы инвестируют средства в приграничные с Китаем и Монголией российские проекты, буквально строя «китайские города» с нуля под маятниковую трудовую миграцию, интегрируя восточные континентальные «берега» России в Большой Китай – сложную, плотную и крайне эффективную урбанистическую агломерацию.

VI. Предположим, с внешним видом мы разобрались и оформили результаты презентаций и исследований нашей группы в выше написанный расплывчатый тезис

Значит, осталось определиться с более сложным вопросом, более узко-профессиональным – что будет в стране с институтами градостроительства и благоустройства существующих городских территорий? Как будут выглядеть российские города в будущем, если уже заданы достаточно высокие стандарты городского устройства, по крайней мере – в Москве и Петербурге? Всё останется по прежнему?

В богатых регионах так же будут хорошие дороги и насыщенная инфраструктура, продолжит играть роль качество местного управления. Однако полюс центров обогащения сместится от Москвы на восток – трепещите коренные москвичи, ведь деньги, скорее всего, пойдут на лояльность приграничных с Китаем территорий и поддержания высокого уровня жизни в этих краях. Южнее, под Уралом, пройдут важнейшие пути сообщения западной России, и в целом – Европы, с Китаем, соответственно. И тут будет важно не проиграть конкуренцию с североафриканским транзитным линиям между теми же участниками – она должна повысить интерес властей РФ к контролю и поддержанию своего аналога торговым путям Африки.

Архитектура, как и любое искусство – существует и развивается там, где достаточно денег, где не думают о более приземлённых проблемах. А самые интересные архитектурные стили и сюжеты появляются там, где пересекаются разные культуры. В этом смысле интересно наблюдать, как крупнобюджетные инвесторы – всё те же корпорации и группы компаний – из Росcии всё охотнее зарятся на Кавказ, а теперь и на потенциал новых республик в Украине: возможности последних утраиваются за счёт выгодной геополитически локации, Кавказ – как активно развивающееся туристическое направление. Вернее, как возрождающееся – ещё до революции, интеллигенция всех мастей активно отдыхала на юге, в советское время же кавказские курорты вообще были визитной карточкой туризма по СССР. Как говорится – всё новое есть забытое старое.

Благо Россия – страна огромная и разнообразная во всех своих краях, поэтому ожидаем всплеск появления локальных стилей архитектуры, когда у важных, но отдалённых регионов появятся средства и запрос на локализацию эстетики новых сооружений – на юге и востоке эта потребность будет особенно сильная, учитывая важность места традиций в этих местностях. Северо-восток страны будет застраиваться в основном крупным добывающими структурами, вроде «Газпрома» – надеемся, что эстетика офиса "Газопровода" под Тёплым Станом побоится сибирского холода, и архитектура Дальнего Востока будет хоть и функциональна, но всё же ближе к традиционной зодческой традиции в этих широтах с примесью технологий. Желательно – как в русском киберпанке, на правах юмора, но с другой стороны: если беспилотники и дроны умеют так эффективно выполнять военные задачи, почему бы им перепрофилироваться (в любое удобное время) в георазведку или доставку продовольствия в вечной мерзлоте, например? Они смогут доставлять стройматериалы и будут поддерживать жизнедеятельность новых городов – с Hyperlink’ом теперь придётся попрощаться, но альтернативой могут стать китайские скорые поезда. Решение вопроса нашего северного будущего лежит на плечах наших госкорпораций и национальных ресурсных агломератов, как главных интересантов. Загадывать тут – трудно, ведь инвестиционный фокус у нас, по традиции крупных стран, соответсвенно масштабу – гуляет широко и спонтанно строит траекторию.

Несмотря на то, что приведённый архитектурный прогноз – крайне субъективен и изложен скорее в целях привлечь внимание к теме и заявить, что нас волнует данная тема. Мы строим наши догадки о будущем русской архитектуры, ориентируясь на проведённые нами исследования, результаты дискуссии в ноябре 2022 года, а также на тренды развития актуальных политических, экономических и, следовательно, социальных институтов в России.

VII. Дополнения партнёров Архитектурно

Аккумуляты мыслей участников нашей группы.

На дискуссии, Жан Клеман высказал предположение, что возможен поток новых инвестиций в Абхазию для реконструкции существующего в ветошном состоянии архитектурного наследия прошлого, на чём может быть построен целый туристический бизнес. Один из вариантов аутентичного курортного отдыха вкупе с развитием полезного института реставрации — основан на французском опыте археологического туризма – когда на месте развалин создаётся нужная для восстановления памятников инфраструктура, по методам работы похожая на мастерские времён Средневековья – ремесленно-мастерская, где каждый участник проекта, или студенты архитектурных и археологических факультетов могут восстанавливать коллективно разрушенные постройки. Тем более, что сейчас в фаворе среди городских жителей «туризм физического труда» – явление довольно распространённое (не путать с трудовой миграцией), когда жители больших городов, работающие в будни в офисах, а также фрилансеры и студенты – те, кому физической работы не хватает в быту – уезжают в другие страны собирать сельскохозяйственные урожаи, или заниматься благотворительным трудом. В рамках абхазского вопроса культурного наследия, Жан предлагает внедрение подобной практики в регионе, и в дальнейшем — в России на местах раскопок или относительно современных разрушенных исторических сооружений.

Иван Валуев акцентировал внимание на растущей потребности современного русского человека в своей территории – залога стабильности, наличия уголка спокойствия. Эта мысль развилась впоследствии в возможность появления коммунальных общин с малоэтажной, но уплотнённой застройкой, где жители будут нести ответственность за общие территории как участники предприятия — буквально закрытое акционерное общество, где функционирование жилищного предприятия модерируется и поддерживается либо муниципальными государственными структурами, либо советом участников коммунальной ячейки общества. Как ваш чат в многоэтажке – только эффективнее. Укоренится дачная культура, когда у жителей городов – подавляющего большинства в стремительно уплотняющейся вокруг капитала России – есть внегородской надел для проведения досуга на выходных, выращивания своих продуктов питания, восстановления после городской суеты. Философия Ивана строится на растущем индивидуализме в русском обществе, при стремлении действовать сплочённо в сложных жизненных процессах. Соответственно, большинство услуг домохозяйства будут закупать оптом по коллективной подписке – как сейчас работает ЖКХ – у государства, а недостающие у частников.

Степан Смирнов на дискуссии сделал акцент также на растущее желание распределение обязанностей внутри коллективных хозяйств нового типа, но с оговоркой на традиции и семейные ценности, превалирующие сейчас информационно и законодательно в нашей стране над ценностями индивидуальных свобод. По мнению Степана, будущее русской архитектуры приблизит нас к русской деревенско-дворовой жизни, где коллективы будут строиться вокруг всё тех же хозяйств, но не только вокруг них – на уровне страны, за счёт усилий нынешних и будущих архитекторов, будет возрождена укрупнённая в масштабах общность малых групп – соседства, где люди на человеческом уровне взаимодействия будут решать общие проблемы локального типа. Архитекторы будут оглядываться в поиске эстетики больше на глубокую историю, как в случае со строительством храмов, но с учётом современных технологий. Такой подход позволит вывести облик отечественной архитектуры на новый уровень — сейчас сохранение уцелевшего прошлого и восстановление утраченного в архитектуре стали показателями не только состоятельности государства и увеличения его туристического потенциала. Реставрационные проекты и консервация наследия, их количество и уровень реализации являются критериями оценки культурной жизни страны — на аутентичную архитектуру мода не проходила никогда, а вот на технологичную реставрацию с оптимальным сохранением атрибутов прошлого появилась совсем недавно. На основе восстановленного фонда уже можно строить любые проекты — от образовательных, до промышленных.

Адэль Камалова на презентации высказала более индивидуалистские взгляды на развитие русской архитектурной идентичности – в приоритете у большинства слоёв населения будет индивидуальное строительство, которое должно возродить некоторые традиционные черты русского быта, которыми было обоснованно изменения русского жилища со времён пятистенок, но уже в новом этическом и эстетическом контексте. По мнению Адэль, при жилищах будут свои мастерские, расширенный гараж – субурбия с русским акцентом на садоводство, комплексное хозяйство и эстетику русских дач с семейными чаепитиями. Адэль в своих суждениях также опиралась на семейную культуру России, отчего по её прогнозу в русских домах будут большие гостиные с возможностью вместить множество гостей и членов семьи.

Ссылки

{1} https://incrussia.ru/brandview/msp-home-print/

Фабула

Архитектура – наука многогранная. Для большинства она – искусство, эстетическая материя, если не ремесло оптимизации человеческого быта. Однако архитектура также являет собой живую энциклопедию достижений инженерно-строительной мысли, заглядывая в которую можно проследить весь технологический прогресс человечества. Без развития технологий, наши сооружения остались бы, в лучшем случае, в пределах природно созданных пещер. Благодаря исследованиям наших предков окружающего мира, экспериментам с материалами, опыту строительства и разрушений, мы сейчас имеем возможность жить в том комфорте, что нам достался по ходу истории. А зодческая творческая часть – как создание гармоничной оболочки для технического изделия, подобно промышленному дизайну: сначала продумывается аэродинамика корпуса автомобиля, и только потом – линейка цветов и декор.

Чтобы каждый знал своего вассала

Случай ближе к исторической практике – Средневековые донжоны. "Господской башней", если переводить donjon с французского на русский, называлась главная башня замка или крепости. Преимущественно слово использовалось на территориях, соответственно происхождению термина, современной Франции, реже – Великобритании, и совсем редко – Германии и северовостока Европы. Сооружение возводилось внутри крепостных стен, и несло функцию дополнительной защиты жизненно важных помещений и психологического воздействия на крестьян в близлежащих поселениях и вражеские армии. Высота донжона была мерилом крутости среди европейских феодалов, как сейчас – небоскрёбы для магнатов. Чем башня выше – тем страшнее должно быть соседу. Своего рода тоже эстетика, хоть и своеобразная. Однако материальные затраты на строительство средневекового небоскрёба, который кстати мог достигать высоты 14-этажного дома, порой превосходили по экономическим масштабам стоимость самой крепости. Иногда даже крепость не строилась, только сам донжон – как например в замке Вао в Эстонии. Срез стены башни в её основании достигал 7-8 метров, превращая строение, технически, в груду камней. Такая ширина подразумевала ещё и опасность для сооружения – при разрушении противником приземных конструкций, башня могла попросту развалиться под собственной тяжестью. При этом технологий для комфортной транспортировки людей и грузов на высоту четырнадцати-этажного дома тогда попросту не было – зато были лестницы и лебёдки. Эффективность таких систем в контексте заданной высоты невысокая, мягко сказано, отчего последние этажи донжона использовались крайне редко, и чаще всего выполняли функцию укрытия от врага при неминуемом поражении — последний оплот феодала.

Elevator to heaven

Теперь рассмотрим, как технологии повлияли на рентабельность и комфорт использования высотных зданий. В середине и конце XIX века, уже после османизации Парижа и перепланировки нового Лондона, человечество увидит первый серийный лифт, а за ним и первый небоскрёб. Для понимания скорости хода истории технологий в строительстве мы уйдём далеко в прошлое.

Первое, как считается историками, упоминание о примитивном лифтовом устройстве датируется временами Античности – римский архитектор Витрувий писал, что Архимед спроектировал и построил подъёмник ещё в 236 году до нашей эры. Впоследствии заметки о лифтах мы встретим в контексте Монастыря Святой Екатерины в Египте, VI век уже нашей эры. Известно, что именно строительство монастырей, а также крепостей, разница между которыми в ту пору была едва заметна, раньше двигало технологии зодчества вперёд и задавало новые высоты архитектурно-инженерного искусства. Впоследствии, продукты технологического прогресса ассимилировались светской дворцовой архитектурой. В XVII веке примитивный лифт был установлен в Виндзорском замке в Великобритании, и примерно в то же время Велайер, французский инженер, изобретёт и воплотит в жизнь «летающий стул» – сидячий лифт для одного из парижских шато. Первое похожее на современное подъёмное устройство для транспортировки человека на заданную высоту будет установлено в Версале в середине XVIII века, при правлении Людовика XV. В то же время подобные устройства будут устанавливаться активно в Российской Империи – в дворцовых постройках Царского Села, в подмосковной усадьбе Кусково, а также подъёмные стол и кресло в Эрмитаже. В 1795 году, знаменитый русский изобретатель Иван Перович Кулибин разработал конструкцию винтового пассажирского лифта, подъёмных и спускных кресел для Зимнего дворца. Впоследствии, технологию лифта усовершенствуют от механического ручного подъёмника с грузовой тягой до парового лифта для нужд каменноугольных шахт в 1800 году. В 1816 году близкий по виду к современному лифт был установлен в главном доме подмосковной усадьбы Архангельское.

Первое подобное гидравлическое устройство для повсеместной дистрибуции представит публике Вильям Томсон в 1845 году, а в 1854 Элиша Грейвс Отис, компания основанная которым до сих пор производит и поставляет пассажирские и грузовые лифты, на Выставке промышленности всех наций в Нью-Йорке покажет наглядно действие первого в мире безопасного лифта – с ловителями. Они удержат лифт от падения по шахте вниз, когда Отис лично, на глазах изумлённой публики, обрежет трос подъёмной кабины и та зависнет на той же высоте, что и была. Не многие признают, что подобный механизм был спроектирован двумя годами ранее Элайшой Грейвзом, за год до основания Отисом своей фирмы. Главным изобретением фирмы Элиши Отиса станет электрический лифт, запатентованный в 1861 году. К концу десятилетия он будет стоять в 2000 зданий в Нью-Йорке, и мир будет готов к новой инженерной революции – появлению небоскрёбов.

Вгрызаясь в небо

Родиной небоскрёба станет не Нью-Йорк, как может показаться – в 1884 году американский архитектор Уильям Ле Барон Дженни предложит для проекта Хоум-инщуренс-билдинг, офиса страховой компании в Чикаго, новаторский тип несущей конструкции. Ещё в древнем Риме строились достаточно высокие – до 6 этажей – многоквартирные жилые здания. В Йемене еще в XVI веке появился городок Шибам, состоящий сплошь из высотных зданий: около 500 домов из саманного кирпича, где в самой высокой башне было восемь этажей. В 1853 году, барон Осман предложил план реконструкции Парижа, где средняя этажность зданий с мансардой была около 8 этажей. Все эти решения объединял один лайфхак – распределение нагрузки построек между соседствующими зданиями, позволявшими при высокой плотности застройки увеличивать их этажность. Дженни же предложил строить здания фасадного типа – с основной опорой на стальной балочный скелет, так как плотность стали в 10 раз превосходит плотность самого крепкого керамического кирпича. Благодаря этому изобретению, сначала Соединённые Штаты Америки, а впоследствии и весь постиндустриальный мир захлестнула волна строительства высотных сооружений, и в наши дни планируется построить здание в 1186 метров высотой – Tesla Tower в Дубаи. Самое высокое здание сейчас находится там же – знаменитый Burj Khalifa, в 829 метров высотой. Для сравнения – всё тот же офис страховой компании в Чикаго, первый небоскрёб, был высотой всего 40 метров и насчитывал с десяток этажей. Разница в 150 лет, и насколько очевиден прогресс. Установленные 57 лифтов в Бурдж-Халифе достигают пиковой высоты чикагской башни за 4 секунды.

Казалось бы — при чём здесь столь длинный экскурс в историю лифтов и высоток, и историю донжонов? Он был нужен для наглядности соотношения технологического прогресса и развития архитектурного ремесла и искусства. Можно бесконечно говорить о модернизации инструментов строительства, о промышленных революциях и их влиянии на скорость постройки зданий, изящность их форм и прочих атрибутах. Один только Гауди, автор первой параметрической модели в виде перевернутого макета Саграда Фамилия в Барселоне, с регулируемыми грузами для отражения конечной формы собора, заслуживает отдельной лекции. Сейчас же мы живём в эпоху компьютерных технологий, когда существуют программы точного проектирования — КАДы, параметрические цифровые инструменты просчёта формы и конструкции здания — BIM, строительные принтеры для заводского производства конструктора из модулей, или даже печати сооружений на месте. В России активно развивается последнее направление. Ярославская компания Александра Маслова AMT планирует распечатать, с помощью технологии 3D-печати зданий «on site», целый посёлок из 12 зданий по 46 квадратных метров каждый. Одно здание строится за 30 часов, а стоимость покупки такого особняка составит каких-то 914 тысяч рублей, но без цены за участок. Это 20 тысяч рублей за квадратный метр площади — для сравнения, стоимость постройки панельного дома, с учётом всех технологических и логистических издержек, составляет от 55, до 100 тысяч за квадратный метр соответственно. Не говоря об индивидуальном, монолитном строительстве, где цена, даже в развитой Москве, где предоставлена вся инфраструктура и налажены поставки дешёвых материалов. Можно представить, какой потенциал сокрыт в области печатной архитектуры, и насколько просто будет искоренить с помощью подобных решений вопрос крытых площадей для жилья, производств, общественных нужд и прочих функций. Здания даже не нуждаются в постобработке — за сутки работы принтера мы получаем полностью готовое под использование сооружение. С такими инструментами, используя цифровые расчётные модели, можно создавать целые города, продуманные до мелочей и выстроенные на месте без строителей — нужны лишь специалисты по программному обеспечению, логисты и архитекторы.

Последние, кстати, имеют веский повод перепрофилирования в IT-сегмент индустрии — уже сейчас в Польше разрабатывается при поддержке компьютерного гиганта Invidia искусственный интеллект, способный разрабатывать планировки по заданным конфигурациям помещений. Он уже готов к созданию инсоляционных карт по помещениям и просчёту распределения тепла по их площади. Вкупе с инжиниринговыми компьютерными решениями, созданными для расчёта конструкций и расположения инженерных систем, такие технологии дают архитектору практически бесконечные творческие возможности. Также, всё тот же прогресс ставит перед современным архитектурным сообществом новые цели в развитии и серьёзные испытания. Сама суть творческого процесса от коллективного труда переходит к индивидуальной работе над концепцией, которую софт уже адаптирует под реализацию в заданных условиях — климат, ценовая доступность, выбранная эстетика, и другое. Что всё это, если не знаки приближающейся архитектурной революции?

В рамках архитектуры России, технологии играют ту же роль – двигателя прогресса эстетического и функционального, и даже не на примере лифтов в царских угодьях – в этом случае, инженерное оборудование было предметом роскоши, говоря популярно – понтов. Однако строительный бум уже при Хрущёве, без технологий подъёмных механизмов, промышленного производства панелей, водоснабжения, канализации и электрификации был бы из области фантастики или футуристики. Благодаря вышеперечисленным достижениям прогресса удалось решить проблему расселения в Советском Союзе, а форма зданий, на фоне их оснащённости по последнему слову техники, обретала простые конфигурации. Эстетика здесь заключалась в другом – в философии нового быта, в современной роскоши для масс, а украшательсво приобрело спорный статус, особенно – в контексте «политике избавления от излишеств в архитектуре» всё того же Никиты Сергеевича. Впоследствии, после Перестройки, внедрения капиталистического рынка в стране и приватизации советского имущества, возродилась потребность в декоративных элементах, эстетическом переосмыслении оболочки и внутреннего убранства модернистских зданий. Возникла сызнова мода на колонны и пилястры с каннелюрами, карнизы, молдинги, оммажи и отсылки в виде, например, декоративных ферм и башен – всё это вылилось в «капиталистический романтизм», торжество излишеств, будто на злобу несчастному генсеку.

Современность

Сейчас же наш рынок переходит снова на рельсы минимализма, а также новой волны переосмысления ар-деко и модернизма с уклоном в «less is more». Появились новые технологии, в среде покупателей превосходящие по значению эстетические игры – скоростные лифты, центральное кондиционирование, панорамные окна, и другое. Снова возникла мода на удобства и стиль жизни – колясочные и велосипедные хранилища, безбарьерную среду, коммунальные спортзалы и коворкинги, глубокую интеграцию в городскую инфраструктуру, продуманные общественные пространства во внутренних дворах – этот список растёт каждый месяц. Мы выбираем между домом с собственной электрической подстанцией, на случаи перебоев в подаче энергии на государственных, и жилым комплексом со своим спортзалом и малым бизнесом на первых этажах. От нас требуется только высокий уровень достатка, а если он низкий – мы выбираем уже дома с иной категорией удобств. Красота же ныне проявляется в качестве отделочных материалов и работы с ними, или в изящных конструктивных решениях. Пример – архитектурная стилистика бюро Цимайло и Ляшенко. В проектах их студии видна скорее работа с архитектурными деталями, необычные фасадные и интерьерные решения, нежели изобилие декора и попытка создать что-то авангардное. Их архитектура принимает простые формы, но облачается в дорогой покров – напоминает философию Коко Шанель, если говорить об аллюзиях на кутюр. Цвета сдержанные, линии строгие – буквально «моно-архитектура». Элементы ритмичны, а не разнообразны – тут вспоминаются арочные аркады комплекса в Хамовниках «Бродский» и чередующиеся раскладкой светящиеся стеклянные блоки в Lumin House внутри неприметного дворика близ Кремля. Внутри же, здания оснащены всеми современными удобствами, а Lumin House и снаружи производит впечатление архитектуры южной, но благодаря технологиям обогрева панорамных окон и утеплителям под стеклянной оболочкой соответствует Московскому климату.

Другой хороший пример воплощений современных технологических трендов в отечественном сегменте – стилистика строений авторства офиса Сергея Скуратова. «Резиденции Композиторов» на Павелецкой набережной и «Capital Towers» в Сити не поражают изящными формами, однако акцент делается на консолях, панорамном остеклении, работе с материалами и соответсвии современным стандартам удобства использования сооружений. Как и в предыдущем случае с TLP*, Sergey Skuratov Architects стремятся воссоздать технологии и смыслы европейских коллег, технологически адаптируя культуру минимализма, re-use и южной лёгкости архитектурных элементов во всех деталях под климатические условия средней полосы.

*TLP – аббревиатура Tsimaylo, Lyashenko & partners (Цимайло, Ляшенко и партнёры)

Есть простая истина – не попробовав себя в чём-либо, мы не знаем своих желаний и не можем сформировать устойчивые ориентиры.

Это правило распространяется не только на архитекторов – кризису самоопределения подвержены абсолютно все люди. Причиной таких вопросов в голове может стать многое, но основной всегда является одно и то же – зыбкий фундамент уверенности в принятых решениях. Мы пускаемся в свой первый эксперимент самоопределения, обычно, в подростковом возрасте – идём в институт или техникум, предварительно – готовимся к обучению, иногда и реже – заведомо пробуем себя на практике в той или иной сфере деятельности без подготовки, но может с наставником. Многих двигает в профессию давление родителей или тех же наставников – людей, чьё мнение мы очень долгое время ценим больше, чем своё собственное. Есть и те, кто выбирает свой профессиональный путь, преследуя задуманный уровень достатка в будущем – идёт туда, где видит перспективы для заработка, нежели источник вдохновения и счастья. Всех "заблудившихся" в самоопределении объединяет одно – иллюзии.

Иллюзии I

Иллюзий, если рассматривать их детально, неисчислимое множество.

Коль уж мы люди, и значит, что мы не совершенны и, подобно "страдавшему" от своей человечности Сократу – ничего не знаем. Даже когда полностью убеждены в своих намерениях и знаниях.

Экспертиза жизни не приходит к нам в зависимости от возраста, достатка и анализа – она копится путём опыта, и её сосуд не имеет дна. Экспериментируя в открытом нам изначально мире мы встаём на путь познания себя и своего бытия, и бытия окружающих, но важно помнить, что всё нами представляемое – субъективно. Но эксперимент невозможен без романтизации – в настоящем времени представления о будущем, при условии достижения неких результатов. Мы не заимеем должной для действия мотивации, если не убеждены в исключительности и интересности выбранного пути. Впоследствии, мы несомненно придём к успехам и разочарованиям, взлётам и падениям, потому продолжать себя искать – это данное нам по жизни испытание на прочность нашей воли. Так как статья посвящена архитекторам, читателям наших статей, мы будем ссылаться на эту профессию при исследовании самоопределения и кризиса осознания.

Каждый из нас рождается с определёнными предрасположенностями. В добавок, мы с начала жизни копим багаж психологического опыта – травмы. Не смотря на негативную коннотацию слова "травма", не стоит воспринимать его схожим с физическим ранением – психологический опыт работает иначе, и исправляется соответственно тоже. И травмы, и таланты, и опыт – всё следует учитывать при выборе профессии, так как каждое направление является ключом к раскрытию определённых человеческих качеств. Говоря проще – выбирая путь архитектуры, мы подписываем "пользовательское соглашение" с самими собой и окружающими нас людьми – мы хотим творчества, полного ответственности и сложностей, результат которого обещает привносить в жизнь человечества важные заметные изменения. Архитектура – сложное, комплексное, ответственное дело, и в полной мере требует от своих адептов вовлечённости и интереса. Последствия иного подхода трагичны – здания могут рушиться, выполнять свою функцию посредственно, или просто мешать людям в их повседневной жизни, а целые города, состоящие из таких зданий – портить жизнь социума и даже привести его к краху. Даже плохо спланированная квартира – это испытание для её хозяев, за которое несёт наибольшую ответственность архитектор.

Ошибки неизбежны. Как было сказано ранее, мы настраиваем себя при входе в профессию и любое новое дело крайне позитивно. Многие ждут от архитектуры, ориентируясь на масштаб производимого продукта, великой славы, больших денег, абсолютного признания, почитания как жреца зодчества и так далее. Признаться в таких мыслях трудно, но не даром архитекторами, а тем более – градостроителями, становятся исключительно амбициозные, оттого легко ранимые и сомневающиеся люди. Ведь когда на горизонте маячит продумывание чего-то большего, чем ты сам – буквально своей же среды обитания и окружающих, ты готовишь себя больше не к преодолению великих неудач, а скорее сразу к триумфу над собственной природой. Романтика...

И это – абсолютно нормально. Так мы устроены, иначе наш мозг никогда бы не решился на такой уровень ответственности. Такая вот природная ловушка, где мы покупаемся на воображаемый приз. А ведь его может и не быть – и это тоже стоит принимать. Вообще, в течении жизни полезно делать чек-ап своих амбиций и желаемого результата в жизни – может, дело всё таки не в помпезности побед, а в простом детском желании признания? А важны ли признание, деньги и слава вам будут, когда вы с ними столкнётесь? Дарит ли это всё свободу, или отнимает её?

Иллюзии II

Но иллюзии могут быть правильными. Вернее – ожидания могут быть близки к реальности, хоть и расстояние от одного до другого – бесконечно.

Как в математике, где функция не подразумевает совпадения двух линий в точке. Именно корректируя свои иллюзии, мы становимся взрослее и мудрее, а наша деятельность – плодотворнее. А когда мы имеем в руках прогноз, точнее пустых амбиций, то и тревоги мы испытываем соизмеримо меньше, чем в начале пути. Залог счастья – не война с реальностью, а маленькие договорённости с ней. Навык коммуникации с реальностью – важен в любом начинании. Сочетая в голове всё больше возможных достижений и поражений, мы строим более чёткую картину взаимодействия с миром, закрепляя модель своего поведения в ней действиями, поступками. Хоть внешне мы и мало отличаемся от животного мира, но человечество умеет выделять важное из общего, а не пусто следовать инстинктам и желаниям. Однако полностью сбрасывать со счетов наше прошлое тоже бессмысленно – у нас всегда остаётся контекст. Границы, в которых мы работаем над собой.

Становясь осведомлённее, мы начинаем здраво планировать свою жизнь, ставить достижимые цели и идти вперёд увереннее. Прогресс достигается через боль и разочарование – увы, наша дорогая инфантильность. Но мы обретаем готовность к неудачам, наполняемся силой, а архитектура – профессия для сильных и стойких. Перебрать в голове все капканы тоже не получится, можно только принять бесстрашие как обет, и идти вслепую в мир творчества и свободы, постепенно адаптируясь к нему.

Придётся многое изучать и помнить. Многому придётся противостоять, многим пожертвовать. Много кто будет недоволен нами и нашими результатами, но мнение завистников мы научимся игнорировать, а к экспертам прислушиваться. Мы и сами будем завидовать, и несомненно, если захотим – станем экспертами. Всё будет опираться на нашу выдержку, наше рвение, чистоту помыслов и честность с собой и окружением. Каждый удар по нашему искреннему желанию сделать лучше мы должны воспринимать как испытание нашей осведомлённости. Где-то мы даже схитрим – но сделаем это не ради унизительной наживы, а для преодоления чужих и своих страхов перед неизведанным, и достижения творческого результата, и в итоге – победим.

Если прочитав этот текст, вы всё ещё сомневаетесь в выборе профессии – возможно, вы не готовы стать архитектором?

Ваша команда,
архитектурно

С момента появления идеи о создании нашей платформы прошло более двух лет. От архитектурной студии и дизайнерского бюро, мы прошли путь до площадки для исследования и осмысления архитектуры.

Наши главные задачи – архитектурные образование и наука. Изучение выбранной нами науки во всех её проявлениях, распространение идеи самообразования среди архитекторов, помощь молодым специалистам в публикации собственных мыслей и наблюдений, поиск и формирование нового авангарда.

Эта статья является своего рода прототипом манифеста нашей деятельности, где мы расскажем о ней и будущих планах её расширения.

Что такое "архитектурно"?

Мы – команда энтузиастов, желающих разобраться в архитектуре как можно глубже. Мы всегда рады делиться изученным и понятым с теми, кому интересна изучаемая нами тематика: устраиваем лекции, презентации, воркшопы, пишем статьи и эссе, публикуемся во всех подходящих формату коллектива соцсетях. Всегда находясь в поиске новых инструментов сублимации, мы, осознанно или подсознательно, движемся вперёд, утоляя собственное любопытство.

Мы открыты новым людям: в наши ряды мы принимаем всех, кто небезразличен к архитектуре и её ответвлениям, горит желанием и готов вместе с нашей дружной командой участвовать в научной и образовательной деятельности. У нас нет иерархии как таковой – в "архитектурно" каждый имеет равные права на высказывание своих мыслей. Мы за свободный обмен информацией по интересующей нас теме и искренне надеемся, что в будущем мы сможем привлечь интерес к архитектуре среди максимально широкой аудитории. Ведь архитектура – это не только наука и искусство: это среда, в которой мы живём вне зависимости от нашей географии.

Что нас вдохновило на создание "архитектурно"?

Главный источник вдохновения – личный интерес каждого участника к объекту исследования, а также коллективная энергетика, рождающаяся из нашей деятельности. Говоря просто – каждый участник лаборатории является источником вдохновения для всей команды.

Мы искренне восхищаемся всеми представителями архитектурного мира. Идея создания платформы тесно связана с общим интересом участников к деятельности легендарных школ – ВХУТЕМАС и Bauhaus. Для нас эти два коллектива являются доказательствами безграничного потенциала синергии и важности приверженности своей профессии. Мы восхищаемся тем, какой вклад в нашу стезю внесли советская и немецкая школы, и можем пока только мысленно представить, что у нас получится что-то подобное. Настроенные оптимистично, мы искренне уверены, что сможем приблизиться к нашим идейным вдохновителям – наша программа максимум заключается в поиске и развитии нового архитектурного авангарда, минимум – в попытке понять природу архитектуры и её влияния на человечество.

Из чего состоит наша работа?

Основным вектором нашей деятельности является организация публичных образовательных мероприятий, совмещающих в себе отдых и просвещение.

Мы перманентно находимся в поиске новых тем, которые нам кажется важным изучить, собрав информацию по ним в доходчивый материал. Каждое исследование мы преображаем в лекции, презентации, статьи, эссе, экскурсии по архитектурным маршрутам, зданиям и музеям, не забывая оставить время и место для последующей дискуссии.

Именно зарождение дискуссии является целью наших встреч и исследований. Мы верим – с дискуссии начинается настоящее развитие любой науки, и мы особенно ценим это проявление человеческого интереса. Каждое обсуждение мы тщательно анализируем и трансформируем в новый материал, подкреплённый общественным мнением, формируя собственную повестку. Такой способ работы, подобный живому организму, позволяет создавать поистине уникальный, самобытный и самодостаточный внутренний мир лаборатории "архитектурно".

Собирая разные мнения мы, сверяясь с точками зрения молодых специалистов и опытных экспертов в разных областях, получаем бесценный материал для последующего анализа, топливо для развития лаборатории. Получается замкнутая цепочка обработки информации, чем-то напоминающая принцип самообучающейся нейросети:

Какая у нас цель?

Кроме удовлетворения собственного любопытства и получения удовольствия от исследования архитектуры и общения, мы, как было написано ранее, хотим приблизить появление широкой дискуссии, расширяя потенциал нашей лаборатории. Итоговым результатом может стать что угодно, и мы сами не берёмся загадывать, каким станет итог существования и работы коллектива. Зная некоторые принципы развития наук, мы надеемся привлечь внимание к архитектуре среди молодёжи, уловить дух современности и поддерживать нашу работу в бесконечном потоке нового.

Наша цель – познание, границы которого расширяются вместе с нашим кругозором, следовательно у нас есть шанс самим стать осведомлённее и опытнее. Возможно, мы сможем применить знание в будущем в нашей профессиональной деятельности, подвергнув результаты анализа главному испытанию – в полевых условиях. А пока мы лишь познаём путь, на который встали.

Присоединяйтесь к нам – ведь именно вы можете стать одним из тех, кто на базе наших знаний создаст что-то новое. Мы же обещаем, что с нами вам будет интересно.

Искренне Ваша,

Команда "архитектурно".