Фамилия и Имя | Прозвище

Лексаан Арден Валл

Ковчег — недавнее прозвище полученное с одной стороны за реабилитационный центр, а с другой за дома Забвения. В центре все ещё многим привычнее Привратник, но среди посетителей дома его хозяин известен, как Ковчег. Место для спасения, отчуждения и облегчения души.
Привратник — прозвище, полученное за хоспис, который преобразовал под управлением самого Лексаана. Он открыл дверь к спокойной смерти для избранных и представил им полный спектр услуг.

Биологический пол – мужской
Возраст - 46 лет
Возврат побуждения - 17 лет

Роль - Драконоподобный

Личность

Спокойный, рассудительный и наблюдательный, привыкший прежде всего полагаться на собственные выводы, память и опыт. Он не стремится быть центром внимания и не испытывает потребности доказывать окружающим свою значимость. В повседневной жизни предпочитает сохранять определённую дистанцию, внимательно наблюдая за людьми и происходящим вокруг. Он способен долго выслушивать собеседника, не перебивая и не навязывая собственного мнения, особенно если понимает, что человеку необходимо выговориться. Лексаан редко делает поспешные выводы и предпочитает сначала разобраться в ситуации, а уже после принимать решение.

Одной из главных черт его характера является прагматизм. Лексаан не считает добрым поступком то, что заведомо не принесёт результата, и не станет делать что-либо исключительно ради красивого жеста. Он прекрасно понимает собственные ограничения и не пытается изменить то, что находится за пределами его возможностей. Если он знает, что ритуал Дома Отчуждения не поможет человеку, то честно откажет в его проведении, даже если посетитель готов заплатить. Для него ложная надежда зачастую хуже честного отказа. Он не обещает невозможного, не гарантирует результат и не пытается представить себя всемогущим целителем. Лексаан способен сожалеть о неудаче, но не станет бесконечно винить себя за то, что изначально не было подвластно ему.

При этом прагматизм не делает его безразличным. Лексаан способен искренне сочувствовать чужой боли и переживать за тех, кому не смог помочь, однако старается не позволять чужим эмоциям поглотить собственные. Он понимает, что не может спасти каждого, и не считает своей обязанностью исправлять судьбы всех окружающих. Чужая боль заслуживает уважения, но не всегда требует его вмешательства. Он скорее предложит человеку возможность помочь себе самому, чем станет пытаться силой изменить его жизнь.

Лексаан уважает свободную волю и считает, что человек в первую очередь сам отвечает за собственные решения. Именно поэтому его отношение к людям редко определяется исключительно жалостью. Он способен укрыть невиновного, помочь тому, кто действительно нуждается в защите, или дать шанс человеку, которого остальные уже сочли безнадёжным. Однако предательство, сознательное причинение вреда другим или попытка использовать его доверие не будут забыты только потому, что виновник оказался в беде. Лексаан способен отказать такому человеку в помощи без чувства вины. Его справедливость не стремится быть абсолютной или одинаковой для всех — она основана на обстоятельствах, поступках и последствиях.

Он сознательно держится в стороне от политики, войн и чужих конфликтов. Лексаан не стремится влиять на город, не желает становиться политической фигурой и не считает себя обязанным вмешиваться в каждую происходящую вокруг него несправедливость. Его философия проста: пока происходящее не угрожает ему, Дому Отчуждения, его сотрудникам или тем, кого он сознательно взял под защиту, это остаётся чужой проблемой. Он может наблюдать за происходящим, прекрасно понимать причины конфликта и даже знать, чем всё закончится, но всё равно не вмешаться. Для него понимание ситуации не означает обязанности что-либо с ней делать.

В этом проявляется его своеобразная позиция наблюдателя — он предпочитает стоять в стороне, сохраняя собственную стену между собой и окружающим миром. Лексаан не труслив и не избегает опасности из страха. Напротив, если угроза касается его Дома или тех, кого он считает частью своего Ковчега, его отстранённость исчезает. В таком случае он способен действовать жёстко, решительно и без лишних сомнений. Он не станет защищать весь город, но будет защищать то, что считает своим.

Лексаан довольно терпелив. Его работа научила его спокойно относиться к чужим слезам, гневу, страху и отчаянию. Он способен выдержать обвинения в свой адрес, не сорваться из-за истерики пациента и продолжить разговор даже тогда, когда собеседник не способен контролировать эмоции. Однако его терпение не бесконечно. Когда человек сознательно причиняет вред другим, нарушает правила Дома или пытается воспользоваться его добротой, Лексаан становится холоднее и жёстче. Он не обязательно проявляет ярость — чаще просто прекращает давать человеку пространство для дальнейших попыток манипуляции.

Он достаточно горд своим делом. Лексаан может спокойно отнестись к личному оскорблению, но гораздо болезненнее воспринимает попытки обесценить Дом Отчуждения, хоспис или реабилитационный центр. Для него это не просто коммерческие учреждения и не источник дохода. Это то, что он строил годами и что стало воплощением его собственного желания. Поэтому он не позволит использовать Ковчег как инструмент политической борьбы, развлечения или личного обогащения отдельных людей. Деньги для него важны как средство поддержания созданной системы, но никогда не становятся её главной целью.

Несмотря на внешнюю сдержанность, Лексаан способен получать удовольствие от жизни. Он не воспринимает существование как бесконечное ожидание смерти и не живёт в постоянном трауре по прошлому. Напротив, возможность проснуться утром, спокойно поесть, поговорить с кем-то, увидеть пустыню или просто провести время в тишине имеет для него особую ценность. Пережитая в прошлой жизни смерть не превратила его в человека, который ненавидит жизнь. Скорее она заставила его ценить её простые стороны, которые раньше могли казаться незначительными.

К собственной смерти он относится неоднозначно. Лексаан не испытывает панического страха перед самой смертью и способен спокойно говорить о ней с другими. Однако он боится не столько умереть, сколько умереть, не исполнив своё желание. Для него это означало бы повторение прошлого поражения — ещё одну жизнь, закончившуюся до того, как он смог построить то, ради чего продолжал существовать. Поэтому сохранение Дома Отчуждения и следование собственному желанию имеют для него гораздо большее значение, чем личная известность, богатство или влияние.

Особое место в характере Лексаана занимают дети. В обычных обстоятельствах он способен сохранять привычную дистанцию даже с тяжело больными взрослыми, однако рядом с совсем юными детьми его эмоциональная защита становится заметно слабее. Особенно тяжело он воспринимает детей, оставшихся без близких или вынужденных проходить последние дни жизни в одиночестве. Если родители находятся рядом и сами, несмотря на боль, стараются поддерживать ребёнка, Лексаан уважает их место и не вмешивается без необходимости. Но если ребёнок остаётся один, он способен лично посещать его, разговаривать, проводить время рядом и позволять себе значительно больше мягкости и эмоциональности, чем обычно. В такие моменты он может искренне улыбаться, шутить и просто находиться рядом, не пытаясь обязательно что-либо исправить.

При работе с детьми Лексаан особенно старается не показывать собственную жалость. Он не хочет, чтобы ребёнок воспринимал себя как обречённого или несчастного только потому, что взрослые вокруг него уже знают его судьбу. Поэтому даже тогда, когда ему самому тяжело, он старается оставаться для ребёнка обычным собеседником, который способен поговорить о чём угодно — от будущего до совершенно незначительных вещей. Именно здесь проявляется его наиболее заметная сентиментальность, которую он обычно предпочитает скрывать от окружающих.

Лексаан не считает себя героем, спасителем или человеком, способным изменить мир. Он скорее воспринимает себя как Привратника — того, кто стоит у границы и решает, кого впустить за собственную стену. Дом Отчуждения для него является Ковчегом, который должен сохранить тех, кого он выбрал, тогда как всё остальное остаётся по другую сторону стены. Его задача не заключается в том, чтобы спасти всех. Его задача — сохранить Ковчег, продолжать жить и следовать своему желанию. Пока он способен это делать, он будет продолжать строить стены, открывать ворота тем, кому они действительно нужны, и оставаться в стороне от мира, который однажды уже заставил его потерять всё.

Биография

Ветер обдувал спину Караноса Дакреа, стоявшего на вершине крепостной стены города. Стена была древней, словно сам мир, — её возвели ещё предки, чтобы защитить город от врагов и стать непреодолимым препятствием на их пути.

Он — Каранос Дакреа: дракон из Серого клана, магистр Академии магии, специалист по защитным чарам. Из‑под закрытой маски его взгляд был устремлён вперёд: он наблюдал, как после очередного удара затягивается прореха в пелене мрака.

За спиной, вдалеке, на северной стороне города, затихал гул: последняя колонна горожан покидала стены родного края. Враг, объявивший свой поход священным, постепенно пытался прорвать оборону.

Отступать было нельзя. Нельзя было оглянуться, опустить руки. Защита держалась на магистре и горстке магов, что остались поддерживать щиты.

Сам Каранос возвёл пелену мрака над всем городом — купол, скрывавший жителей от обжигающего света огня, которым пользовались так называемые святые воители. Они уже нанесли несколько точечных ударов по защите, но пока её удавалось латать без лишних затрат маны. Пелена была лишь одним из уровней обороны. Основную силу несли сами стены города.

Даже если пелена спадёт, магия стен сдержит огонь врага. Защитные руны будут пылать на городских стенах, позволяя встретить неприятеля яростью воинов. Задача была проста: удержать город как можно дольше. Но что будет, если оборону всё же прорвут?

Иного пути не было. Приказ был однозначен: стоять до конца. Ещё не всех успели увести в горы, под надёжные крылья драконьего клана. Там сородичи смогут укрыть женщин, детей и стариков от лживого «огня очищения» — от пламени, которым светлые вновь решили «очистить» мир, сочтя, что вправе распоряжаться чужими жизнями по воле своего бога и учению праведников.

Каранос едва заметно дрогнул: враг нанёс очередной удар по одной точке купола, надеясь разорвать пелену. И у него это отчасти получилось.

Часть пелены спала, пропуская пламя, обжигавшее защитников стены. Магистр вскинул руки, направляя магию в щит, и снова поднял пелену мрака, закрывая прорехи и укрывая воинов.

Удар был сильным — его явно нанёс либо круг из семи магов, либо архимаг, вложивший весь свой резерв.

Восстановив пелену, дракон принял сообщение по мыслесвязи от разведчиков.

«Магистр!» — прозвучал в голове чуть настороженный голос разведчика.

«Синаэль, говори. Что случилось?» — без излишней тревоги спросил магистр у группы разведки Теневого Дома.

«Обнаружен Престол», — доложил разведчик.

«Святой Престол Собора?» — немного удивлённо отозвался магистр. Он знал, что существует человек, достигший невероятной силы и занимающий должность Престола Святого Собора. Но тот почти никогда не покидал территории собора, предпочитая оставаться там, проводить проповеди и давать благословения посетителям. В сражениях он не участвовал, лишь направлял послушников и священнослужителей на войну.

«Не совсем. Это четырёхкр…» — мыслесвязь оборвалась. По защитной пелене был нанесён удар, буквально выбивший дыхание из груди магистра. Мир слегка пошатнулся, но не рухнул. Каранос восстановил дыхание.

Выдох.

Руки поднялись к небу, затем разошлись в стороны и с хлопком сомкнулись в замок. Пелена начала подавлять любой свет внутри купола щита. Серый туман стал плотнее — словно небо затянули грозовые тучи, и они медленно опускались к земле. Дакреа возвёл усиленный щит, готовясь принять следующий удар и не дрогнуть. Его взгляд был прикован к точке, где противник нанёс последний удар.

Секунда, вторая, третья… Прошла минута после удара.

Наступила тишина. Даже мелкие удары стихли. Казалось, противник взял передышку. Но магистр не ослаблял щит — напротив, он всё туже скручивал магию в тугой узел, и пелена становилась всё темнее. Затишье не сулило ничего хорошего.

Прошло ещё несколько минут, и вокруг начал нарастать гул. Чужеродная магия набирала силу.

Каранос сбросил мантию магистра и расправил крылья над головой. Частичная трансформация проявилась сама собой, откликаясь на нарастающую угрозу. Одежда рвалась, обнажая хитиновые наросты и покрытую чешуёй кожу. Дракон предстал перед воинами, но никто не обратил на это внимания: всех тревожил усиливающийся гул. Каждый схватился за оружие — поднял щит, натянул тетиву лука. Маги готовили атакующие и защитные заклинания. Но понять, что происходит, было невозможно.

Канал разведки молчал. Не было слышно ни мыслей, ни даже ощущения присутствия. Не могло быть, чтобы разведчиков убили: они находились далеко от города, в точке, откуда могли наблюдать за действиями атакующих.

Гул нарастал, поглощая все остальные звуки: вой магии, звон оружия, команды командиров. Пространство заполнил глухой, нарастающий гул.

А потом всё стихло.

Снова стали слышны голоса обороняющихся и тихий шорох железа. В ожившем канале связи прозвучало: «Неб…» — и тут же раздался небесный гонг. Магистр стиснул зубы: враг нанёс удар, буквально прорывая защитную пелену и сметая со своего пути защитников стен.

Каранос пытался удержаться на ногах, но несоизмеримая сила давила на него, заставляя колени подгибаться. Пелена спала, но магический щит всё ещё держался, не давая святому огню коснуться стен и испепелить защитников.

Магистр расправил крылья и вновь возвёл пелену мрака.

Раздался очередной гонг.

Снова гул окутал всё пространство. Послышался звук рушащегося камня, а затем магистра поглотила тьма беспамятства. Последнее, что он успел увидеть, — как его отбрасывает с городской стены столбом света, ударившим прямо в него.

Дальше было лишь мгновение тьмы. Сквозь черноту небытия доносились звуки битвы, а в нос ударял запах гари и пепла.

Открыв глаза, магистр увидел красное небо. В вышине парили несколько сияющих фигур — они одного за другим сжигали в пламени защитников города.

Дракон попытался подняться, но стоило ему встать на ноги, как в плечо вонзилось копьё света: один из крылатых швырнул своё оружие, пробив его насквозь и снова заставив рухнуть на землю. С рыком Каранос попытался подняться, но следующее копьё пронзило бедро, вновь сбивая его с ног. Стиснув зубы от боли, он всё же сумел приподняться.

Его глаза, полные ярости и ненависти, были устремлены в небеса. Там, возвышаясь над городом в лучах солнца, сияла могучая фигура Престола. Небесный воин взирал сверху вниз на магистра, который теперь стоял на одном колене перед ним.

Два врага смотрели друг другу в глаза: небеса — с презрением, а раненый дракон — с ненавистью.

— Сними защиту и прими святой огонь, дабы земля ваша была очищена от скверны. Не сопротивляйся воле небес. Не пытайся изменить судьбу, — произнёс Престол.

Каранос сплюнул кровь на песок. Взмахнув крыльями, он снова распустил вокруг себя пелену мрака. Купол уже не удастся возвести заново, но защита стен по-прежнему не давала пламени прорваться в город. Значит, они ещё могли держаться и дать бой светлокрылым.

Мрак устремился к ангелу, но тот взмахнул крыльями, отбрасывая пелену прочь. На его величественном лице отразилась неимоверная скука. Он одарил дракона презрительным взглядом.

Престол покачал головой и обвёл дланью окрестности.

— И ты, жалкое создание, пытаешься меня остановить? Ты даже не представляешь, насколько жалко это выглядит, ящер, — произнёс он.

Указывая на магистра, светлое существо заговорило вновь, давя на дракона своей аурой:

— Убери щит. Прими волю Его!

Каранос оскалился, глядя на ангела, и без утайки показал, что думает о его словах.

— Будь проклято ваше пламя! — выкрикнул дракон. — Вам, тварям, мало чужих жизней — вы ещё и разрушаете всё, что строилось веками! Целые поколения возводили этот город, гибли за него, а вы хотите обратить его в руины! — с ненавистью проговорил магистр. Его фигура начала слегка увеличиваться в размерах — он готовился полностью обратиться в драконью сущность.

Престол усмехнулся. В его руках возникло копьё света, и он ударил им по дракону — но на этот раз безуспешно: пелена, прежде укрывавшая город, теперь частично накрывала обратившегося дракона. Престол недовольно скривил губы.

— Ты оттягиваешь неизбежное, дракон. Мы уже не в первый раз видимся на этой земле. Каждый раз твои щиты мешают очищению мира.

Магистр выдохнул. Да, они не в первый раз пересекаются с Престолом, и каждый раз их встреча заканчивается тем, что одна из сторон отступает. Но на этот раз ему некуда отступать. Придётся принять бой.

Дракон начал полностью перекидываться — но в тот же миг его взгляд зацепился за что‑то среди обломков. Не за звук, не за вспышку, а за движение.

Он остановился.

В полуразрушенном здании, прижавшись к стене, сидела девушка. Судя по уцелевшим знакам отличия, она была на четвёртом курсе магической академии. Она сжималась в углу, боясь пошевелиться, будто думала, что тишина сможет её скрыть.

Каранос узнал её. Адептка Академии магии, Оёко. Одна из его учеников. Она всегда была тихой, держалась в задних рядах. У неё почти не осталось магии — её щит держался лишь на жизненной силе. Он видел это и понимал: она не продержится долго.

Он потянул к ней пелену — серую, тихую, — чтобы укрыть её, дать ей ещё немного времени, чтобы ей не пришлось угасать в одиночку.

Это промедление стоило ему концентрации. Удар нескольких воинов неба сбил его, возвращая из полуформы в обычное тело.

Престол с иронией посмотрел на магистра и развернул руку в сторону, где укрылась адептка. Копьё света ударило в щит юной девушки. Тот рассыпался на мелкие щепки, а копьё пробило грудь. Он не услышал её крика — только тихий звук падающего тела.

Пелена рванулась к ней, накрывая её тело. Магистр уже шёл к ней, прихрамывая. Чем ближе он будет, тем сильнее сможет держать пелену, а возможно, и исцелить девушку от раны. Удар был мощным, но, зная своих адептов, он понимал: такой удар не смог бы убить целого пожирателя жизни с одного раза. Вампиры куда живучее людей.

Всё это время за магистром наблюдал Престол. Тот явно наслаждался представлением, которое сам устроил, и давал дракону время добраться до девушки. Он не думал о том, сможет ли Каранос спасти её. Он просто шёл — потому что если он остановится, значит, он уже сдался.

Но стоило подойти к тому месту, как улицу огласил крик, а следом вспыхнул свет, ослепивший всё вокруг. Вспышка погасла, и на том месте, где только что была защитная пелена, тлело обожжённое тело. Он не сразу понял, что случилось: сначала услышал крик, потом почувствовал, как пелена под его руками стала пустой. Там, где только что была Оёко, остался лишь пепел.

Закрывая глаза и отводя взор от этой картины, магистр поднял полный ярости взгляд на Престола. Тот глумливо улыбался, витая в небесах. Ему нравились эмоции некогда легендарного щита города — того, кто смог неделю держать оборону под ударами святой армии и священнослужителей храма. Сейчас же он был склонен перед силой небесных воинов.

— Увы, но твоя оборона не удалась. Да, ты сдержал святое пламя и всё ещё держишь его, не давая прорваться в город. Это, по крайней мере, достойно уважения, ящер, — произнёс Престол.

После этих слов в Караноса ударили сразу четыре копья света. Два пробили плечи, а ещё два буквально пригвоздили его к земле, заставляя смотреть в пыль. Послышался шелест крыльев — Престол склонился над драконом и с усмешкой добавил:

— Твоя смерть доставит мне удовольствие, чешуйчатый. Продержись как можно дольше.

Ещё одно копьё пронзило грудь магистра. Четыре копья остались на месте, удерживая его, а пятое, выйдя из груди, с новым ударом снова вернулось, в очередной раз пронзая дракона насквозь. На этот раз в глазах потемнело. Каранос не издал ни звука. Он не позволял себе кричать. Копья входили и выходили, а он смотрел в землю и ждал, когда это закончится. И знал, что это не закончится.

Гнев, который должен был пылать в каждом сыне его клана, отступил, уступая место воле, не позволяя разуму уйти в беспамятство. Стоило угаснуть последней искре сознания, как защита вновь ослабела бы, и пламя прорвалось бы в город.

— Бесславная смерть у тебя, дракон, — с издёвкой проговорил Престол. Он извлёк из ножен два кинжала и бросил их, приковывая крылья дракона к земле. Мрак заглушил боль.

Взор ненадолго приоткрылся, являя картину пламени, что прорывалось сквозь защиту города. Значит, гореть им всем заживо в этом связанном пламени. Болезненная смерть.

Каранос освятил себя святым кругом, а после стал взывать к дару своего рода. Раз он не может подняться и снова накрыть мраком весь город, то хотя бы постарается удержать защиту.

Закрывая глаза, дракон начал представлять, как его родовая магия растекается по всему городу, вливаясь в защиту. Но его видение рассыпалось осколками. Он открыл глаза и увидел, как его собственная магия, вместо того чтобы подчиниться воле и усилить защиту города, удерживает несколько копий света под его сердцем. Собственный дар старался уберечь жизнь носителя и не дать ему погибнуть.

Он не мог понять, что происходит. Его дар, его кровь, его душа — всё это удерживало копья, которые его убивали. Он не мог заставить их защищать город. Не мог даже заставить их отпустить его.

В очередной раз закрыв глаза, магистр представил, как мрак растекается по городу, но в то же мгновение всё снова рассыпалось. Дар не подчинялся своему носителю.

Лексаан посмотрел на стены. Там медленно начала рассыпаться защита: она буквально трескалась под напором святого пламени. Магистру пришлось самому, через волю, отзывать мрак. Тот неохотно уходил, а в тело дракона погружались копья света. Каждое из пяти копий застыло возле сердца.

— Ты не умрёшь, дракон, пока не падёт защита. Твоя жизнь послужит топливом для пламени, а твой крик — усладой для моих ушей, — Престол вдохнул полной грудью, предвкушая момент наслаждения. — Пока ты молчишь, свет не причиняет тебе боли, но святое пламя — иное. Оно сжигает заживо не только тело, но и душу. Ты почувствуешь, как сгорает чешуя и как сама душа бьётся в агонии. Смерть не наступит быстро.

Послышался треск магии. Защита почти разрушена, но всё ещё держалась.

— Удивительно. Ты скоро угаснешь, но твоё творение всё ещё держится, едва не рассыпаясь на мелкие осколки.

Лик Престола засиял. В его руках появился пламенный лук. Он оттянул тетиву и выстрелил в сторону трескающейся защиты.

Взрыв.

Защита треснула ещё сильнее, но всё же выстояла.

Новая стрела. Снова взрыв. Осколки разлетались, а пламя начинало просачиваться в город.

— Хорошую же защиту ты построил для города, дракон. Даже после попаданий священным оружием она держится. Но ей осталось недолго, — Престол улыбнулся дракону и материализовал в руках меч света. — А пока повесели меня криком напоследок.

Расправив крылья, светлое создание самолично пронзило дракона своим оружием. Дар укрывал носителя, но ран уже было слишком много, чтобы сдержать удар. Меч пронзил сердце. Свет коварен: он не уничтожает жизнь сразу.

Каранос чувствовал, как его тело разрывается изнутри. Каждый удар копья, каждый поворот клинка отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком. Он не знал, сколько ещё продержится. Но он знал, что не закричит.

Престол проворачивал клинок. На лице Караноса появилась гримаса боли, но он молчал до последнего. Он не произнесёт ни слова.

Клинок вышел из груди и резко вернулся обратно. Затем ещё и ещё. Свет рвал защитную пелену дара, стараясь добраться до самой плоти и причинить как можно больше боли. Стук сердца разносился в голове, заглушая боль, которая сейчас полностью накрывала тело. Будь у него возможность, он бы издал крик, но не доставит такого удовольствия врагу. Пусть наслаждается гримасой боли — но ни одного слова или крика не будет сказано.

Послышался хруст ломающихся костей и перепонок. Престол переключился с попыток причинить боль сердцу дракона на его крылья.

Меч всё ещё торчал из груди, но светлый больше не использовал его: он взялся за молот, нанося удары по сочленениям крыльев и ломая их. Дар всё так же старался заглушить боль, но уже не справлялся. Каранос чувствовал, как каждый удар выбивает из груди крик, который он хочет издать, — но держал всё в себе.

Удары стихли.

Затем дракон почувствовал, как его крылья освобождают от кинжалов, которые ранее удерживали их. Уже сломленные, их подняли.

Горячее прикосновение обожгло ещё уцелевшее основание крыльев. Престол лично прикоснулся к дракону. Его стальная хватка вцепилась в крылья.

— А теперь кричи, — прозвучало в голосе светлого существа.

И грудь дракона разорвал крик боли — режущий, раздирающий душу, заставляющий всё тело содрогнуться. Престол приступил к своей пытке.

Крылья вырывали заживо — вместе с костями и плотью, прямо из спины дракона. Плоть разрывалась, кости трещали, рвались сочленения и перепонки. Стальная хватка ангела работала, словно два вала, сминая всё на своём пути. Родовая магия, до этого окутывавшая пеленой, рванулась к Престолу, стараясь достать его, но тот не обращал внимания на эту помеху. Он яростно тянул крылья на себя.

Рывок.

Слышится рвущаяся плоть. Кровь брызжет во все стороны. В глазах магистра отражается, как его крылья покидают тело. И вместе с этим одинокая слеза скатывается по его лицу.

Светлая тварь отбрасывает обломки крыльев в сторону. Голова дракона медленно поворачивается к одному из них. Некогда величественные серые крылья теперь похожи на обрывки ткани, безвольно свисающие с изломанной ветки дерева. В них уже не осталось ничего от былой драконьей силы.

Престол стряхивает с рук кровь и пыль, а затем с издевательским удовлетворением произносит:

— Пора заканчивать твою жизнь. Ты меня неплохо повеселил.

Фигура Престола склоняется над магистром — в его глазах торжество, на лице — оскал. Он снова вынимает меч света из груди дракона, а потом возвращает оружие в ножны. Едва раздаётся этот глухой звук, как тут же слышится звон разбитого стекла и рев пламени.

Защита рухнула.

— Скоро вас всех поглотит очищающий огонь, — констатирует Престол и разворачивается спиной к дракону, гордо вздымая крылья. — Наслаждайся последними минутами жизни.

Четырёхкрылый служитель света взмывает в небо, а следом за ним поднимаются его воины.

Город постепенно окутывает пламя.

Дракон закрывает глаза. Рев огня заглушает все прочие звуки. Дар дракона окутывает его изломанное тело, словно мать пеленает младенца. Не сумев спасти своего владельца, он напоследок старается заглушить ту боль, что давно уже сковала и душу, и тело.

За один день потеряно всё: город, его жители, защитники, адепты, вера в собственную защиту, крылья и неисполненный долг. Остаётся только боль.

Магистр снова открывает глаза. Над ним пылает небо. Огонь накрыл город и теперь медленно спускается вниз, поглощая всё на своём пути. Он пожирает живое и мёртвое, разрушая до самой первородной основы. После него не останется ничего.

Каранос в последний раз закрывает глаза. Гул битвы постепенно затихает. Теперь он слышит лишь собственное дыхание и треск огня, который неумолимо приближается.

Разум не угасает. Каранос не чувствует страха — только глубокую усталость. И одну-единственную мысль: где‑то в другом мире он не позволит другим умереть в мучениях. Он готов подарить им такую же спасительную пустоту.

«Да омоют души воды Океана Мрака… Да стану я его волной на пути врага. Да укрою родственные души от тяжести жизни, невзгод и угасания. Да будет близкая душа спокойна в его водах...».

Разум окончательно гаснет, уходя в заветную пустоту покоя.

Нынешняя жизнь

Прекрасное начало новой жизни под небесами нового мира — и даже сам мир будто улыбнулся, приветствуя новое дитя в своих объятиях.

Отец новорождённого смотрел на сына с радостью, столь не свойственной главному врачу хосписа. Конрад Валл был заведующим хосписом на окраине Сентенции — серым зданием, где люди умирали тихо, без лишнего шума. Мать, Алев Валл, была женщиной с тихим голосом и мягкими руками. Она управляла хосписом и ведала его внутренними делами: работой с городскими службами и подрядчиками, расчётами, наймом немедицинского персонала, бухгалтерией, закупками, обновлением оборудования и заключением контрактов. Одним словом — административной работой.

В каком‑то смысле хоспис можно было назвать семейным бизнесом. Но отец всегда избегал подобных слов, а мать лишь молча кивала. И всё же в этих словах была своя доля истины.

Конрад не раз брал сына в хоспис — либо чтобы показать, как устроена работа, либо когда не с кем было оставить мальчика. Лексаан всегда наблюдал одну и ту же картину: к отцу приходили люди, и он тут же оставлял бумаги, уходил, а потом возвращался с печальным лицом и снова погружался в работу. Когда Лексаан спрашивал, что случилось, отец отвечал:

— Ничего, мальчик мой. Ничего.

А затем снова склонялся над бумагами, глядя на них с той же тихой печалью, и продолжал работать.

Со временем Лексаан перестал задавать вопросы. Он понимал: проблема связана с тем, о чём упоминал администратор хосписа, — ещё один человек покинул этот мир. Наверное, тяжело работать в такой атмосфере, когда само место давит, а каждый день приходится нести груз утраты.

Отец искренне не хотел, чтобы сын шёл по его стопам, хотя и не отказался бы видеть его в будущем главврачом хосписа. Но больше он желал, чтобы Лексаан избрал путь матери.

Он никогда не показывал сыну операции — вместо этого он показывал Лексаану само здание, чтобы он знал, где находится, то или иное место.

— Ты не обязан их лечить, — говорил Конрад. — Ты обязан следить, чтобы в палатах не было сыро, чтобы счета оплачивались вовремя, чтобы персонал знал: их работа — не подвиг, а просто работа.

Конрад был не тем врачом, который лечит, а тем, кто «строит систему». Он объяснял, что даже самый лучший врач не спасёт пациента, если в здании сломано отопление.

— Запомни, — говорил он, когда они шли по коридору мимо палат, — хоспис — это не только место для врачей, но и для тех, кто следит за состоянием всего, что их окружает: приборов, здания, санитарии, коммуникаций, людей, которые обслуживают всё, что находится в здании, — от системы тревожной и охранной сигнализации до состояния энергоблока. Всё это требует огромного внимания.

Врач в первую очередь думает о состоянии пациента, о наличии лекарств, инструментов, стерильности и средств индивидуальной защиты. Но он не может заниматься закупками, работой с поставщиками, обслуживанием внутренних коммуникаций, восстановлением приборов и обеспечением всех необходимых лекарств. Всегда должен быть человек, который всё это обеспечит, — и только потом врач сможет выполнить свою работу.

— Поэтому я хочу, чтобы ты в будущем стал этим человеком, как твоя мать, — заканчивал Конрад.

Тогда казалось, что Лексаану ещё далеко до отцовского места — впереди целая жизнь, которая могла открыть новые грани возможностей или указать иной путь. Хотелось верить в лучшее… Но у судьбы были свои планы.

Первый случай смерти в окружении Лексаана случился за ужином. Обычный вечер: мать поставила на стол суп, отец разливал чай, Лексаан сидел напротив бабушки. Она жила с ними последние два года, с тех пор как ушёл дед. Именно она оставалась с Лексааном, когда отец был в хосписе, а мать уходила по делам. Бабушка учила его не бояться тишины в пустом доме.

Бабушка первой услышала звонок. Она посмотрела на дверь, но никто не встал. Звонок повторился.

— Твой дядя… — замялся сосед, глядя в пол. — Его не стало. Сегодня днём.

Лексаан не сразу понял, что он сказал. Он обернулся к столу: бабушка смотрела на него, мать замерла с ложкой в руке, отец опустил чайник на стол. Никто не говорил. Тишина длилась ровно столько, чтобы осознать: это не шутка.

— Зайди, — тихо сказал отец соседу и налил ему чай в кружку.

Но сосед не зашёл. Он оставил пальто и ушёл.

Семья сидела за столом до темноты. Суп остыл. Бабушка не плакала — она смотрела на пустой стул и молчала. Лексаан смотрел на неё и понимал: она теряет не просто сына, а ту часть своей жизни, которую помнила ещё до того, как они родились.

Ночью он не спал. Он слышал, как бабушка ходит по комнате. Она не плакала, но её шаги были тяжелее обычного.

На похоронах она не сказала ни слова. Просто стояла у гроба, держала Лексаана за руку и смотрела вдаль, будто ждала, что гроб откроется и кто‑то скажет: «Это была ошибка».

Но гроб не открылся.

Прошло едва три месяца. Лексаан привык к тому, что в доме стало тише. Бабушка ушла через месяц после дяди — не от болезни, а просто перестала держаться. На поминках отец тихо произнёс:

— За двумя смертями приходит третья. Я надеялся, что это не так.

Он ошибся.

Мать заболела неожиданно: вчера она была здорова, сегодня лежала в постели, смотрела в потолок и дышала так, будто воздух стал вязким. В тот день отец не ушёл с работы — он сидел у её кровати, держал её руку и молчал.

Лексаан стоял в дверях. Он не знал, что делать.

— Скажи мне, — тихо попросил он отца.

— У неё воспаление, — ответил Конрад, не глядя на сына. — Тяжёлая форма рака.

— Я могу чем‑то помочь? — спросил мальчик, глядя на отца с надеждой.

Тот хотел было покачать головой, но, встретив взгляд, полный горя и затаённой надежды, вздохнул.

— Ты можешь помочь мне, — сказал он спустя час. — Подойди и возьми мать за руку. Отвлекай её разговорами. А я буду ставить укол. Если я ошибусь, мне нужен кто‑то, кто скажет, что я делаю неправильно.

Лексаан подошёл, сел на край кровати, взял руку матери и сжал её. Её кожа была прохладной. Он слышал, как отец готовит шприц, как делает укол опиоидного анальгетика, как мать чуть заметно вздрагивает. Он смотрел на её лицо и пытался понять, чувствует ли она боль.

Она не открывала глаз.

— Сделай ещё один, — попросил Лексаан, когда отец убрал шприц.

Конрад посмотрел на него. В его взгляде не было гнева — только усталость.

— Я не знаю, поможет ли, — произнёс он.

— Ты не узнаешь, если не попробуешь.

— Не стоит. Это не лекарство для исцеления, а препарат для снятия сильной боли.

Они сидели так всю ночь: Лексаан держал её руку, отец сидел у изголовья. Они не разговаривали. Только тишина, шприц и тихое дыхание женщины, которая угасала на их глазах.

Утром она открыла глаза. Посмотрела на Лексаана, потом на отца — и улыбнулась. Это была не улыбка облегчения. Это была улыбка прощания.

— Хорошо, что вы здесь, — прошептала она.

Она умерла через час. Лексаан не отпускал её руку до самого конца.

Когда её дыхание остановилось, он заплакал — впервые за многие годы.

Отец не плакал. Он сидел на краю кровати, сжимая её вторую руку, и смотрел на неё так, как смотрел на пустые палаты в хосписе, — как на место, где кто‑то был, но больше не вернётся.

Он отпустил её руку, встал и подошёл к Лексаану.

— Ты не виноват, — тихо сказал он. — Ты не врач. Ты сделал всё, что мог. Это больше, чем я мог от тебя просить.

Он не обнял сына — просто положил руку ему на плечо и оставил её так на несколько секунд.

Лексаан не поднял головы. Он боялся, что если посмотрит на отца, тот увидит его вину — вину за то, что не сказал правильного слова, не сделал правильного движения, не смог удержать её.

Но отец уже ушёл.

Год после смерти матери был серым. Лексаан ходил в старшую школу, возвращался домой, помогал отцу с документами. Они не говорили о ней. Просто жили дальше. Иногда Лексаан замечал, что отец дольше обычного смотрит на её фотографии, но не спрашивал.

Всё, что осталось от матери, — это пустота в доме и папка с документами хосписа, которую она вела до болезни. Лексаан взял её на себя. Не из чувства долга, а из желания хоть в чём‑то сохранить её присутствие в своей жизни.

Это случилось в больнице. Не с ним — с пациентом. Лексаан зашёл в палату, чтобы передать документы, и увидел, что пациент задыхается. Он позвал медсестру, помог уложить больного, но сам в этот момент покачнулся.

— Лексаан? — услышал он голос медсестры. — С тобой всё в порядке?

Он не ответил. Он смотрел на свои руки и ждал, пока дрожь утихнет.

— Посмотрите за пациентом, — сказал он, придя в себя. — Я в порядке.

Он вышел в коридор и прислонился к стене. Он не знал, что это было, но впервые за долгое время почувствовал себя не внутри хосписа — а внутри себя. Мир потемнел, а следом пришло ощущение падения в спасительную пустоту холода.

Пробуждение оказалось неожиданным. Лексаан буквально вскочил с постели. Тело била судорога, по спине стекал пот, дрожь пронизывала всё тело. Оглядывая больничную палату, пепельноволосый юноша наткнулся на понимающий и согревающий душу взгляд отца. На него смотрели огненные красные глаза с вертикальным зрачком.

— Очнулся, — сказал отец и погладил Лексаана по голове. — Что же, сын… Прими мои скромные поздравления. Ты пробудил воспоминания прошлой жизни.

В его словах звучали лёгкая грусть и тепло.

Значит, прошлая жизнь…

— У тебя явно много вопросов, сын мой, но оставь их на потом. Сейчас тебе нужно отдохнуть, — отец уложил сына обратно на койку. — Тебе предстоит открыть для себя новый жизненный путь.

Мужчина с седыми волосами поднялся, снова погладил сына по голове — и его рука коснулась не волос, а чего‑то иного. Лексаан слегка вздрогнул и повернулся к зеркалу в палате.

На него смотрел уже не совсем человек, а драконоподобное существо. Изменилось не всё: добавилась корона рогов, венчавшая голову, и изменился цвет глаз. Больше не было голубых глаз матери. Теперь на лице сияли два золотых ока.

— Скоро я расскажу тебе об особенностях нашего вида, но пока не думай о будущем.

Отец встал, погладил сына по голове и покинул палату, оставив Лексаана наедине с мыслями.

Значит, была жизнь до его рождения.

Одна из тайн этого мира открылась ему, и вопрос о смысле жизни словно решился сам собой. Но жить от этого легче не стало. Всё осталось на своих местах, но внутри него теперь было больше вопросов, чем ответов. Зато разум наполнился воспоминаниями о прошлой жизни. Самый яркий из них застыл в памяти, словно выжженный огнём: он сгорал заживо, лишённый всего.

Смерть пробирала до глубины души.

Он был согласен с отцом: смерть — неприятная вещь, особенно когда она приходит через боль, утрату и разрушение твоего мира. Жуткая смерть.

Но сейчас он жив. Поэтому прошлая жизнь имеет лишь значение воспоминания, а не судьбы. Однако мысль о спасительной глубине не давала покоя. Как он может спасти других?

Как?

Лексаан поднял руку и затмил ею свет лампы. На мгновение ему показалось, что он видит нечто странное. Он поднялся с койки, посмотрел на свою руку, а затем прикоснулся к этому месту. Это не было родимым пятном, шрамом или татуировкой. Скорее, оно напоминало изображение, словно проецируемое на кожу: сапфировый щит. Метка. Точно такая же, как у его отца.

Теперь становилось понятно, почему хоспис был так важен: спасение тех, кто вынужден уйти за грань, заключалось в облегчении их пути. Видимо, это и был путь, который предстояло избрать Лексаану. Правда, честно говоря, у него оставались сомнения. Он не питал любви к работе врача. Да, его отец — врач, но он всегда подчёркивал, что важнее не лечение, а система: тот, кто обеспечивает стабильность работы, взаимодействует с персоналом и службами, управляет процессами.

Честно говоря, путь врача ему не подходил. А вот управление хосписом, его расширение и улучшение — это могло стать его делом.

Сколько раз он видел эти серые стены? Сколько раз наблюдал запустение и безэмоциональные лица врачей? Возможно ли это изменить?

Возможно. Под небом этого мира возможно всё.

Что ж, попробуем пойти тем путём, который предложил отец.

Старшая школа прошла быстро. С момента пробуждения воспоминаний Лексаан уже учился на последнем году, и впереди его ждали экзамены. Честно говоря, он не был отличником, но средний балл держался в районе 90–95 — хороший результат, но недостаточный для поступления на медицинские направления, где требовались максимально высокие баллы.

Поэтому Лексаан выбрал направление «менеджмент» в Государственном медицинском университете. Попасть туда удалось благодаря небольшим связям отца. Конкурс был ниже, чем на медицинские специальности, и шанс поступить оказался выше. Лексаану пришлось приложить немало усилий, чтобы занять место, пусть и в самом конце списка. Поначалу преподаватели не возлагали на него особых надежд, но дальнейшая судьба показала, что они ошибались.

Следующие семь лет были наполнены лекциями, экзаменами, практикой в городских учреждениях. Это была совсем не скучная жизнь. Вечный недосып из‑за подготовки к контрольным, экзаменам и курсовым, споры с профессорами, выстраивание связей с теми, кто учился на других направлениях. Часть этих ребят в будущем встанет рядом с Лексааном — но до этого будущего тогда было ещё далеко.

На пятом курсе предстояло выбрать специализацию и уйти в узкопрофильное направление. Лексаан сделал очевидный для себя выбор — управление медицинскими учреждениями. Ведь ему предстояло работать в хосписе отца.

Практика в государственных учреждениях давала возможность бесплатно учиться управлению больницами и изучать нюансы ведения медицинских организаций. Учитывая, как город поддерживал медицинские учреждения, мало кто из жителей сталкивался с несправедливостью или некачественным лечением. Правда, первоначальной целью Лексаана было не лечение, а управление хосписом.

Но он уже видел, что сможет построить в будущем: как расширить хоспис, где сократить расходы, как удержать сотрудников, как договориться с городом, как создать новое отделение, не разрушив уже существующее.

Постепенно отец начал передавать ему всё больше дел. Сначала — мелочи, потом закупки, затем работу с персоналом, а позже — часть переговоров.

Хоспис «Реквием» располагался на юго‑восточной окраине Сентенции, вдали от городского шума, у самого берега озера Певчих Вод. Здание стояло в тихом районе, скрытое от посторонних глаз полосой деревьев. Рядом не было крупных магистралей, зато имелся удобный подъезд для машин скорой помощи и частных автомобилей. На территории был небольшой сад с дорожками для прогулок. Место выбрали так, чтобы пациенты чувствовали не больничные стены, а тишину леса и воды.

После окончания университета прошло ещё два года. Лексаан полностью погрузился в административное управление и сумел снять с отца бремя быть одновременно главврачом и главой административного блока.

Пока Лексаан учился, он мало участвовал в управлении хосписом, поэтому в последние годы видел отца осунувшимся, побледневшим, хромающим по больнице и старающимся держать спину ровно. Хоспис постепенно забирал его силы. Тот некогда гордый драконоподобный, который излучал радость, теперь словно серел на глазах и выглядел так, будто готов был угаснуть.

Когда Лексаан взял на себя административное управление, он позволил отцу сбросить эту тяжесть. После этого Конрад смог вернуться к любимой работе главврача и больше не беспокоиться об административной части. Теперь у него был надёжный драконоподобный из близкого круга, который поддерживал порядок. Благодаря этому Конрад смог не только вернуться к любимому делу, но и со временем восстановиться. Он перестал напоминать пожилого человека, готового уйти за грань, и снова стал похож на того, кто прожил долгую жизнь, но не утратил сил.

А дальше началась перестройка.

Именно на этой почве у них с отцом однажды и произошёл небольшой спор.

Лексаан заглянул в кабинет Конрада. В помещении пахло сухими травами и старой бумагой. Лексаан положил на стол папку с расчётами.

— Ты хочешь превратить хоспис в гостиницу для богатых, — не спросил, а констатировал отец, едва скользнув взглядом по цифрам.

— Я хочу, чтобы система работала, — спокойно ответил Лексаан. — Вентиляцию в детском крыле надо менять до зимы, иначе фильтры не справятся. Воздух станет ядом. Мы уже убрали всё лишнее. Осталось только необходимое. А необходимое стоит денег.

Конрад нахмурился:

— А если они захотят, чтобы мы обещали то, чего не можем?

— Тогда я скажу «нет». Я не продаю надежду. Я продаю покой, порядок и возможность не остаться одному, когда силы кончаются.

Отец долго молчал, постукивая пальцами по краю стола, будто отсчитывал пульс спора. Потом тихо выдохнул:

— Делай. Но пусть это не станет витриной. Пусть это станет опорой.

Лексаан чуть склонил голову — не в поклоне, а в благодарности за то, что отец не стал ломать план из упрямства.

Позже он шёл по коридору и услышал, как сиделка тихо говорит матери ребёнка:

— Дышите. Всё под контролем. Мы рядом.

В этой фразе он и услышал, ради чего всё делалось.

«Пусть кто‑то строит дворцы, — подумал Лексаан. — Я строю русла. Если благодаря этим деньгам в детском отделении будет тепло и тихо — значит, мой поток течёт туда, куда должен».

С того разгора Лексаан стала постепенно менять. Началось все с расходов, как минимум ему пришлось ореставрировать и восстановить комунникации в старом крыле хосписа, что было долгое время закрыто.

Основной поток, который предлагал Лексаана должен был неспешным ручейком идти от богатых клиентов, которые в скором времени он расчитывал появятся в хосписе, а не они так из родственники, которые хотят пристроить тяжелобольного в надежные руки врачей "Реквиема".

Все же для более обеспеченных и богатых людей нужно организовать более широкий спектр услуг. Поэтому пришлось формировать новый отдельный штат. По договоренности получилось сделать это за счёт полученных связей в университете, где у Лексаана были знакомые желающие поучаствовать в новом проекте и присоединиться к своему старому занакомому. Одним из таких был Рей Шинкей - молодой врач общей практики, что умел работать с самыми капризными и гневными пациентами. Собиравшийся на направление психиатрии, но после провала перешедший на общую практику на первых парах его умеенят очень сильно помогли лично Лексаану.

Все же по началу он не мог предложить лучших врачей, а если такие были, то привлекались, как временные по единому вызову. А боле регулярный уход с возможностью выбора специалиста предполагал "премиальное обсуждение".

С того момента Лексаан начал постепенно менять хоспис. Всё началось с расходов: ему пришлось отреставрировать и восстановить коммуникации в старом крыле, которое долгое время стояло закрытым.

Основной поток финансирования Лексаан рассчитывал получить от состоятельных клиентов — или, скорее, от их родственников, которые хотели устроить тяжелобольного в надёжные руки врачей «Реквиема». Для обеспеченных людей требовалось организовать более широкий спектр услуг, а значит, нужен был отдельный штат сотрудников. Благодаря связям, наработанным ещё в университете, Лексаану удалось привлечь к проекту знакомых, готовых присоединиться к старому товарищу. Среди них был Рей Шинкей — молодой врач общей практики, умевший находить подход даже к самым капризным и озлобленным пациентам. Изначально он стремился к психиатрии, но после неудачи перешёл на общую практику; на первых порах его навыки очень выручали Лексаана.

Поначалу Лексаан не мог предложить лучших специалистов, а тех, кто был действительно силён в своём деле, привлекали лишь временно, по единичным вызовам. Регулярный же уход с возможностью выбора врача подразумевал «премиальное обслуживание».

Затраты постепенно окупались, но с каждым новым направлением расходы снова росли. Лишь спустя три года «Реквием» смог обзавестись полноценным штатом сотрудников.

Хоспис развивался: состоятельные клиенты приходили сами либо их родственники стремились устроить близкого человека в надёжные руки семьи Валл. Поначалу это было непросто: Лексаана обвиняли в переманивании специалистов и навязывании лишних услуг. Особенно тяжёлым оказался конфликт с одним бизнесменом — дело едва не дошло до тюрьмы, а последствия могли оказаться куда серьёзнее.

Этот случай показал, что нельзя применять одну стратегию ко всем: приходилось лавировать, учитывать разные взгляды и подстраиваться под конкретную ситуацию. Тогда Лексаану пришлось вложить часть средств в курсы по психологии и психиатрии при университете — чтобы лучше понимать специфику работы с пациентами хосписа и уметь вести с ними переговоры. Постепенно он всё меньше оставался просто администратором и всё больше становился полноправным владельцем бизнеса.

Был и ещё один важный нюанс: договор с городской администрацией о выделении части мест в хосписе под бюджетное финансирование — для тех, кто не мог оплатить койко‑место. Особенно много таких мест выделялось детскому отделению: его содержание обходилось значительно дороже взрослого, но тяжесть работы там и судьбы совсем юных пациентов не должны были становиться причиной того, чтобы их оставляли доживать последние мгновения в мучениях или одиночестве.

Лексаан мог пересмотреть контракт и уйти из бюджетного сегмента, но это несло серьёзные риски: потерю репутации и ухудшение отношений с администрацией города, что стало бы для проекта настоящим самоубийством. Как бы ни хотелось сосредоточиться исключительно на частном сегменте, хоспис был нужен городу. Более половины мест в детском отделении финансировались из бюджета. В тот момент Лексаан сделал самый прагматичный выбор — продлил контракт ещё на десять лет и одновременно добился увеличения финансирования детского отделения для его модернизации.

Хотя поток состоятельных клиентов давал результаты, и хоспис заметно изменился за три года, бывали моменты, когда этого дохода не хватало и приходилось искать дополнительные средства. Отец по‑прежнему старался уберечь сына от необдуманных трат, но постепенно всё больше доверял ему управление, полагаясь на его чувство направления.

Впереди их ждало расширение и открытие нового направления.

Хоспис оставался полностью официальным учреждением. Здесь работали врачи, медсёстры, эмпаты и другие специалисты, помогавшие пациентам справляться с болью и последними этапами болезни. Более состоятельные посетители в основном платили за приватность и индивидуальные условия, но оборудование и медицинская помощь были одинаковыми для всех.

Лексаан не спорил с тем, что в этой системе есть деньги. Он прекрасно понимал упрёки в том, что зарабатывает на смерти. Но для него деньги никогда не были целью. Хоспис нужно содержать, сотрудникам — платить, оборудование — покупать и обслуживать. Если человеку всё равно предстоит уйти, он хотя бы не должен делать это в одиночестве и мучениях.

Однако довольно скоро Лексаан понял, что одного хосписа недостаточно. Не каждого нужно провожать за грань: многим нужна возможность вернуться к обычной жизни после тяжёлых травм, физических повреждений или психологических потрясений. Так родилась идея реабилитационного центра.

Сначала центр задумывался как небольшое дополнение к хоспису: один корпус, несколько кабинетов, скромный штат специалистов. Но Лексаан мыслил шире. Он хотел создать место, где человек сможет не просто пережить травму, а попытаться по-настоящему вернуться к жизни.

В тот день, когда он впервые принёс отцу расчёты, Конрад долго смотрел на сына.

— Ты хочешь ещё один корпус?

— Не корпус.

— А что?

— Центр.

Отец отложил бумаги и посмотрел на Лексаана с лёгкой усталостью во взгляде.

— И ты понимаешь, сколько это будет стоить?

— Примерно.

— А если не окупится?

Лексаан лишь пожал плечами. Резервы у него были, а кроме того, оставался вариант с кредитом от города под выгодный процент — тем более что проект поддерживался по запросу мэрии и полицейского управления. Последнее особенно подчёркивало важность появления такого места на тихой окраине, вдали от суеты, где есть природа, тишина и все необходимые коммуникации. Подходящее место уже имелось — оно входило в территорию хосписа.

— Тогда будем думать, как сделать так, чтобы окупился, — после паузы произнёс отец. А потом улыбнулся. — Вот теперь ты действительно управляющий.

Центр постепенно развивался. Здесь проходили восстановление люди после тяжёлых травм, аварий, боевых столкновений и других событий, оставивших последствия для тела или разума. Особое место среди клиентов заняли сотрудники городской полиции и военнослужащие. Лексаан заключил договоры с соответствующими структурами: центр получил стабильное финансирование и доступ к узким специалистам, а город — место, куда можно направлять своих людей на качественную реабилитацию.

Со временем вокруг Лексаана сформировался определённый круг знакомств среди врачей, полицейских и военных. Но он никогда не превращал эти связи в инструмент власти. Для него это было прежде всего удобное и взаимовыгодное сотрудничество: город получал необходимую инфраструктуру, а Лексаан — стабильность, ресурсы и возможность продолжать содержать то, что по-настоящему имело для него значение.

Дом Забвения

Дом Забвения стал последним проектом Лексаана. Для спокойной смерти был хоспис, для восстановления — реабилитационный центр, а для души, для снятия тяжести бремени жизни, для укрытия в спасительной пустоте или в идеальном мираже — ничего.

Дом Забвения располагался в глубинах грота под территорией хосписа, где проходили водные тоннели. Это место ещё раньше обнаружил отец Лексаана и использовал его для медитаций, тренировки духовной энергии и очищения разума подземными водами. Именно оттуда и родилась идея проекта: дать людям возможность не столько отстраниться от мира, сколько обрести временное облегчение, почувствовать спасительную пустоту.

Цель Дома Забвения — не гарантировать избавление от страданий, а подарить шанс сбросить тяжесть веков, укрыться от преследования, уберечь сердце от предательства и раскола, обрести внутренний покой и хотя бы немного затянуть душевные раны.

Результат в плане влияния на глубинные процессы распада оставался нулевым — и Лексаан относился к этому спокойно. Немного грустно было осознавать пределы своих возможностей, но сожалеть о том, что неподвластно, он не считал нужным. Законы желания и синдрома действовали по своим правилам, и переписать их было не в его силах.

Зато он мог помочь посетителям иначе: через ритуалы с духовной энергией смыть часть тяжести, облегчить боль, дать душе короткую передышку. Сила этой энергии была не безгранична: она не могла стереть всё, но могла смягчить рану и помочь ей затянуться.

Официальных записей Лексаан не делал. Но в личном дневнике — тонкой тетради в кожаной обложке, которую он держал в ящике стола под замком, — время от времени появлялись аккуратные строки. Не размышления и не эмоции, а сухие факты: сколько длился ритуал, как менялось состояние человека, на какой минуте появлялся первый признак облегчения или, наоборот, сопротивления. Дневник он вёл не ради истории, а чтобы не потерять точность. А официальные следы он сводил к минимуму: чем меньше бумаг, тем спокойнее шёл его скрытый проект.

Он никогда не обещал стопроцентного результата. С каждым посетителем он был предельно честен:

— Расскажи свою историю. Расскажи, что тебя гложет. Расскажи, о чём не хочешь больше думать.

Дальше Лексаан объяснял, какого эффекта можно ожидать, от чего он зависит и как его можно удержать.

Суть ритуалов строилась на простом, но строгом принципе: Лексаан мог влиять только на самоощущение человека, а не на его убеждения, не на природу синдрома и не на необратимые изменения разума. Он не пытался подавить волю или переписать личность.

Его задача — направить течение духовной энергии так, чтобы воды смыли тяжесть с души: боль, сожаление, гнев, ненависть, презрение, отчаяние, апатию — то, что разрушает изнутри. При этом Лексаан не мог напрямую менять чувства человека: у посетителя не было духовной энергии, на которую можно было бы опереться, а вторгаться в чужой разум он не умел и не желал.

Суть была в самовнушении. Вода тут служила опорой: видя струи, чувствуя прохладу и слыша плеск, человек легче верил в образ, который ему предлагали. «Тяжесть стекает вниз и уходит», — эту мысль не вбивали силой, она сама ложилась на ощущения: капли будто уносили груз, и напряжение понемногу отпускало. Лексаан просто создавал условия, чтобы разум сам подхватил этот образ — и помог себе.

Эти образы стали возможны благодаря двум магам‑экспериментаторам, работавшим по контракту с Лексааном. Они создавали артефакты‑иллюзии — тонкие пластины из лунного кварца и стекла, — которые магией подстраивались под выбранную среду. Иллюзия не считывала разум и не навязывала ощущения: она просто достоверно подражала той обстановке, которую посетитель выбрал — пустыне, снегам, лесу, глубине моря или летающим островам. Эффект возникал за счёт точного магического воссоздания среды, а не вторжения в сознание. Сам Лексаан к работе артефактов не прикасался: он оперировал долгой духовной энергией и принципиально не взаимодействовал с этими предметами, оставляя тонкую настройку магам.

Это была уникальная черта Дома Забвения: возможность выбрать место, где душа могла бы ненадолго отдохнуть. Но мираж работал только тогда, когда разум человека был способен представить и принять этот образ. Если человек принципиально не погружался в фантазии и не умел уходить в себя, мираж не мог дать желаемого эффекта.

Для тех, кто отличался нерушимой волей и предельно рациональным взглядом на мир, Дом Забвения не мог предложить ничего по-настоящему глубокого. Они могли пройти процедуру, за которую взималась плата. Если эффекта не было, Лексаан честно возвращал часть суммы: ресурсы на ритуал всё равно тратились, и базовая стоимость должна была окупаться.

Единственным исключением были те, кто постепенно уходил за грань, кто находился на стадии распада. Даже самые несгибаемые, кто не поддавался миражам, могли здесь найти хотя бы временное облегчение — выбрать любой из доступных образов и побыть в нём столько, сколько нужно. Пусть они не ощущали его так, как мечтали, но само место могло дать их душе маленькую передышку.

Что теперь, после всех проектов, учений и долгого пути? Укрепление основ. Вода словно омыла хоспис, смыв с него серость смерти и превратив его в место, где пациенты уходят за грань спокойно. Реабилитационный центр дал возможность восстановиться и снова почувствовать дыхание жизни. Дом Забвения помогал очистить душевные раны и обрести покой в его чертогах.

Поэтому Лексаан Арден Валл продолжает совершенствовать свой уголок в этом мире — создавать приюты: для тех, кто уходит за грань и не должен мучиться; для тех, кто хочет вернуться к жизни; для тех, кому нужно временное забвение, чтобы снова собраться с силами.

Служебное положение

Управляющий хосписа и реабилитационного центра.
Он его официальное лицо, а также фактический владелец, да его могу представлять заведующий хосписа и самого реабилитацинного центра, но это лишь отдельные должности. Управляющим остаётся Лексаан. К нему общаются, когда нужно пересмотреть условия содержания высокопоставленные люди, ему сообщают из верхушки полиции, что требуется вне очереди экстренно принять нового сотрудника.

Владелец известного в узких кругах - Дома Забвения. Дома для тех, кто хочет облегчить душу, сбросить тяжесть бытия или уйти за грань, оставаясь в одной из иллюзий.

— Глубокая эмпатия через наблюдение. Обладает редким умением слушать без лишних слов. Он не задаёт наводящих вопросов — он просто присутствует, и в этой тишине клиенты сами раскрываются глубже, чем в кабинете психолога.

— Искусство переговоров и чтения людей. Лексаан не давит и не убеждает. Он ждёт. Он видит микромимику, улавливает паузы и слышит то, что не было сказано. Благодаря этому он всегда сохраняет ментальное преимущество в беседах, даже если говорит меньше всех.

— Управление хосписом как система. Он не врач, но он знает, как работает здание. Он контролирует контракты, бюджет, поставки, персонал и отношения с мэрией так же чётко, как хирург контролирует скальпель. Любой сбой в системе он замечает раньше, чем он происходит.

— Работа с документами и отчётностью. Он безупречно ведёт учёт, знает, как оформить документы так, чтобы они проходили любые проверки, и умеет минимизировать риски для своего дела, оставаясь в рамках закона.

— Знание архитектуры и пространства. Он не просто управляет зданием — он чувствует его. Он знает, где проходят коммуникации, где звук гуляет, а где затихает. Это знание помогает ему скрывать Дом Отчуждения от глаз лишних людей.

— Дисциплина порядка. Всё в его жизни подчинено порядку — от стола до графика. Он не терпит хаоса в вещах, потому что хаос в вещах — это хаос в голове.

— Сдержанность в обществе. На публике он не привлекает внимания. Он появляется только тогда, когда его пригласили. Он не говорит громче, чем нужно. Он — тихий управленец, который делает свою работу так, что её не замечают, пока она не перестаёт быть работой.

Способности Лексаана

1. Танец Воды

Эффект: Лексаан формирует водяные волны, которые могут работать как защита или как атака. Форма волны зависит от задачи — и от этого напрямую зависит их количество. Волна‑змейка (бултыхающиеся круги/петли вокруг): более компактная форма, движется по траектории, прикрывая со всех сторон. В таком виде можно поддерживать 2–3 волны.

Ограничения по ресурсам: на 5‑м уровне Лексаан может оперировать не более чем 600 литрами воды за одно применение способности. Это жёстко лимитирует и количество, и габариты волн.

• Высота волны — до 2 метров.
• При попытке сделать больше волн или увеличить ширину — не хватает объёма воды, форма становится нестабильной и быстро распадается.

Время подготовки: первые 2 волны формируются за 2 минуты; каждая дополнительная (если формат позволяет) — ещё по 1 минуте.
Восстановление: 10 минут на стабилизацию одной волны; полное восстановление запаса ДЭ после предельной нагрузки — несколько часов.
Мгновенное применение: возможно, но с расходом большого объёма ДЭ. Лимит — 3 раза подряд, затем требуется длительное восстановление. В водной локации — до 8 раз, но после этого всё равно нужен минимум 1 час отдыха.

2. Мираж

Эффект: управляя водяным паром, Лексаан на 3 секунды создаёт лёгкую иллюзию, буквально «расплываясь» и сливаясь с местностью.

Механизм: рассеянные частицы воды преломляют солнечные лучи — за счёт этого и возникает подобие иллюзии. Она не скрывает полностью, а искажает очертания, размывая силуэт.

Параметры:

• Длительность: 3 секунды.
• Откат: 10 минут.

Ограничения:

• Влияет только на зрение — запахи и физическое восприятие не меняются.
• Минимальное расстояние для работы иллюзии — 1,5 метра (если противник подойдёт вплотную, способность не сработает).
• Любой физический контакт или попадание (например, выстрел) мгновенно прерывает эффект.

3.Волновой удар

Эффект: Лексаан выпускает плотную водяную волну, которая при контакте резко уплотняется и работает как упругая подушка: врага отбрасывает назад и слегка подбрасывает вверх (на 30–50 см), выбивая опору из‑под ног. Это даёт 1,5–2,5 секунды потери равновесия — чтобы Лексаан мог сменить позицию, поставить щит или уйти в «Мираж».

Параметры:

• Высота волны: 1,5 м.
• Ширина фронта: около 3 м.
• Дальность: до 6 м.
• Восстановление: 15 минуты.

Ограничения:

• Работает только при прямом контакте.
• На рыхлых/впитывающих поверхностях эффект слабее.
• Тяжёлая броня снижает высоту подброса (до 15–20 см), но равновесие всё равно теряется.
• В узком проходе вместо подброса получается сильный отброс к стене.
• Нельзя совмещать с первой способностью.

Метка – Сапфировая
Духовная энергия - 5 уровня.
Магическая лицензия - 2 уровня.

Наличие магических предметов у персонажа;

No magic items...

Доп. сведения

Внешность

Рост Лексаана — сто восемьдесят один сантиметр. Кожа светлая, волосы белые, спадают до спины. На голове — венец рогов. На лице — безмятежность, а также глаза цвета расплавленного золота, взирающие на мир. Глаза глубоко посажены, радужка серебряного цвета: на свету кажется светлее, в тени — почти тёмной. Взгляд прямой, без напряжения, но первым не отводится. Он не смотрит пронзительно — он просто смотрит, пока собеседник сам не отведёт глаза.

Черты лица чёткие, но не резкие. Нос прямой, не крупный, но выраженный. Губы тонкие, нейтральные, без привычки кривить усмешку или сжимать их. Это лицо человека, который привык молчать больше, чем говорить.

Волосы белые. Всегда свободные раскиданы по плечам в лёгкой небрежности.

Они не выбиваются из образа и не привлекают к себе внимания. Рога — постоянные, сапфировые, с чередой иссиня-чёрных вкраплений, короткие, направлены назад и чуть вверх.

Телосложение крепкое, но без признаков профессионального спорта — тело поддерживается в подтянутом состоянии. Походка тягучая, неторопливая, словно сам Лексаан скользит по зыбучему песку пустыни.

В одежде предпочитает классику: рубашка, брюки. Образ обычно дополняет плащ, который уже стал неотъемлемой частью его облика. Из украшений отдаёт предпочтение золотым, а также кварцевым часам на левой руке.

Из обуви предпочитает полуботинки или классические кожаные туфли.