Начало повести → Лабиринт пепла. Глава I. Возвращение

Время замерло. Воздух на чердаке сгустился, стал тяжёлым, как вода. Я не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, глядя в зеркало, где за моей спиной стояла фигура в белой маске — гладкой, с прорезями для глаз и отверстием для рта, словно кусок фарфора, нарочито лишённый всякой индивидуальности. Сердце колотилось с бешенным ритмом.

Белая Маска… Та самая, с картины Ивана.

Фигура не двигалась. Лишь ткань одежды едва заметно колыхалась, словно от сквозняка.

Я резко обернулся. Позади… никого не было. Только пыльные холсты, ящики, тени, отбрасываемые лучом фонарика, словно надсмехались надо мной. Шум в ушах стал оглушающим. Я снова взглянул в зеркало. Отражение показывало лишь меня — бледного, с расширенными зрачками, сжимающего в руке фотографию.

Слабость накатила внезапно. Колени подогнулись, и я опустился на пол, пытаясь справиться с головокружением. Фотография выскользнула из моих пальцев, спланировав на половицы.

В голове вплыла фраза Королёва: «В Энске нет настоящих отражений, Саша. Здесь зеркала показывают не то, что есть, а то, что ты хочешь увидеть, даже не осознавая».

Я не понимал значения этих слов тогда. Не понимал их и сейчас.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал глухо, будто через стену.

Тишина была мне ответом, но в ней мне показалась пульсация — слабое, но настойчивое биение, словно сердцебиение дома. Я понимал, что никто не отзовется, но звук своего голоса мог придать уверенности.

Я поднял фотографию с пола. Дрожь пробежала по телу. Лица… лица на ней изменились — теперь мы с Иваном не улыбались. Его лицо стало серьёзным, настороженным, а моё... моё лицо было слегка размыто, словно кто-то провёл по нему влажной тряпкой, стирая черты…

Я резко зажмурился, встряхнул головой, от чего она отозвалась глухой болью и вновь вонзился взглядом в фотографию.

Фух… Лица на ней вернулись в прежний вид. Я выдохнул, сжав фотографию в дрожащих пальцах. Иллюзия? Игра света? Или… нет. Я не мог ошибиться. Медленно провёл пальцем по гладкой поверхности снимка — сухо, никаких следов, никакой влаги. Ощущение липкого холода на коже не проходило.

Я сунул фотографию в карман, с усилием поднялся и огляделся. Тусклый свет фонарика выхватывал из темноты груды старых вещей, но теперь чердак казался другим — будто стены сдвинулись ближе, нависли, а воздух стал ещё гуще, как будто тяжелее что ли.

Снова посмотрел в зеркало. Лишь моё отражение, но… что-то было не так. Взгляд скользнул чуть ниже, к краю зеркала.

Я застыл.

В самом углу, в самой тени, где стекло переходило в раму, темнела едва различимая тень. Чуть вытянутая. И… она двигалась…

Сердце болезненно сжалось. Тень у самого края зеркала едва заметно дрогнула, словно дышала.

Нет… показалось.

Я моргнул, сделал осторожный шаг ближе. Свет фонарика дрожал в моей руке, играя бликами на запылённом стекле. Я напряг зрение, вглядываясь в темное смазанное пятно. Оно словно растворялось в отражении.

И вдруг — движение. Едва уловимое, почти несуществующее, но я был уверен: оно было. Тень сместилась, и словно слегка повернула… голову.

Меня бросило в жар. Горло сжалось.

Я хотел сделать шаг назад, хотел обернуться, но тело не слушалось.

В зеркале, за моей спиной, сквозь густой полумрак все отчетливее проступал тёмный силуэт. Высокий, неясный, будто сотканный из самой тьмы.

А потом… я услышал… Тихий звук… Скрип… Как будто кто-то стоял прямо за мной — и медленно, осторожно шагнул ближе…

***

Грудь сдавило ледяным обручем. Я слышал этот звук. Слишком явственно, слишком близко.

Скрип половиц. Прямо за мной.

Каждая мышца застыла в напряжении, но повернуться я не мог. Страх. Всепоглощающий вселенский страх пригвоздил меня к полу. Я чувствовал себя кроликом перед удавом с тобой разницей, что смотрел в зеркало, в искажённое, колеблющееся отражение.

Фигура за моей спиной теперь была чётче. Высокая, слишком высокая. Лицо скрывала тень, но я знал — оно там. Оно смотрело на меня.

Глухой стук в висках заглушил дыхание.

Скрип. Шаг ближе. Я не хотел смотреть. Не хотел знать, как оно выглядит. Хотелось зажмуриться и проснуться, чтобы всё это исчезло, словно кошмар.

Но в этот момент фигура сделала то, от чего по моему позвоночнику пробежал ледяной озноб.

Она наклонилась. Медленно. Очень медленно. И её лицо оказалось рядом с моим.
Прямо в зеркале. Я увидел…

Белую маску… Гладкую, безликую. И… отверстие для рта. Которое вдруг… начало открываться.

Холод сковал меня, словно вены залили ледяной водой. Я не мог двинуться, не мог отвести взгляд.

Открывающийся рот маски был пустым. Бездонным. Тьма внутри него казалась глубже, чем самая темная ночь.

Я чувствовал… что-то тянется из этой пустоты. Не ветер, не воздух — что-то незримое, мертвое. Оно ползло по коже, пробиралось в сознание, пробуждало первобытный ужас.

В зеркале я видел себя — бледного, оцепеневшего, с расширенными, не моргающими глазами.

А Маска медленно наклонялась всё ближе.

Скрип. Уже не за спиной. Прямо в ушах. И я услышал … дыхание. Хриплое. Нечеловеческое. И… шёпот…

— Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ.

Словно удар, голос пронзил сознание. Не звук, а мысль, вбитая прямиком в мозг.
Я вздрогнул. Дёрнулся назад, потерял равновесие.

Удар. Треск. Я рухнул на пол, телефон выскользнул из пальцев, закружился, рассыпая в темноте скачущие пятна света.

В панике я вскинул голову к зеркалу. Оно было пустым. Только я, лежащий на полу, старый чердак и пыль, кружащаяся в воздухе. Только бешеный стук сердца в глухой, неподвижной тишине.

Это могло быть галлюцинацией, игрой воображения, последствием недосыпа и алкоголя. Это должно было быть именно этим. И ничем иным, убеждал я себя.

Я с усилием поднялся. Взгляд снова упал на зеркало, и меня снова словно пронзило током... Теперь в нём отражался чердак — но не тот, на котором я находился. Вместо запылённых холстов и ящиков, в зеркале был идеально убранный, ухоженный чердак с аккуратно расставленными картинами, и с горящими свечами на небольшом столике.

Это длилось всего долю секунды, но впечаталось в память настолько, что реальное отражение чердака осозналось не сразу. Но больше всего меня поразило то, что промелькнувшая в отражении обстановка, показалась мне знакомой…

Я развернулся и бросился к двери, не разбирая дороги.

Когда я уже толкнул её и оказался на выходе с чердака, ЧТО-ТО схватило меня за плечо. Я рванулся прочь, услышал треск рвущейся ткани на рукаве, споткнулся о порог и… кубарем полетел вниз по лестнице.

Последнее, что осталось в сознании перед темнотой, — настойчивая, пульсирующая в голове фраза из сожжённого письма:

«Не верь всему, что видишь…»

***

Я очнулся на полу у кресла, в котором спал накануне. Тело болело, ныли рёбра, гудела голова.

Свет утра наполнял комнату, обнажая каждую деталь. Почти пустая бутылка водки также стояла на столе. На полу также валялись мелкие клочки бумаги. Ключевое слово во всем этом было – ТАКЖЕ.

Я сидел на полу, ощущая головокружение, пытаясь осознать, что черт возьми со мной произошло. И тогда заметил: ткань на рукаве куртки была разорвана.

— Сон, — прохрипел я, пересохшими губами. — Это был сон? – В моем голове появились вопросительные нотки.

Но сухость в горле и жажда, боль в спине, как минимум говорили о том, что хоть сейчас я точно не сплю.

Я поднялся на подрагивающие ноги. В голове проступил еще один вопрос: а если не сон, тогда кто принёс меня сюда, к креслу? Кто перетащил с лестницы, где я походу потерял сознание?

Комната вокруг меня постепенно перестала кружиться, и я поймал себя на том, что узнаю каждую деталь. Гостиная выглядела точно так же, как в моём сне или видении — те же тени в углах, та же пыль на подоконнике, тот же тусклый свет... Но ведь я уже видел её вечером, конечно я мог воспроизвести всё в деталях! Или не мог?

Жажда стала нестерпимой.

Слегка пошатываясь, я направился на кухню. Казалось, я мог дойти туда с закрытыми глазами, будто я уже проходил здесь сотню раз. Я знал, где скрипят половицы, знал, сколько шагов до поворота.

На кухне была таже знакомая картина: консервы, в шкафу чай, чашки, унылый чайник. Всё без изменений — я едва не усмехнулся.

Точно так же, как в моём сне. Или не сне… Я знал, как выглядит чайник, знал, как выглядят чашки, знал, что щербину на плитке над раковиной.

Я наполнил чайник водой и поставил его на плиту. То, что я уже делал. Ставил этот чайник на эту плиту. Слушал, как закипает вода. Доставал эту чашку с трещиной.

И это видение было из моего сна. Из сна, который не мог быть просто сном. Или мог?

— Да уж, — пробормотал я, пытаясь звуком голоса подбодрить себя, — спасибо тебе, Иван.

Дом словно замер, прислушиваясь. В тишине было что-то выжидающее, настороженное. Я понял, что не могу больше оставаться здесь.

Когда чайник закипел, я залпом выпил почти полную чашку обжигающего чая. Кипяток, как не странно, помог сосредоточиться.

Мне нужно было выйти из дома, проветрить голову. Мне нужен был воздух и расстояние между мной и этим домом. Мне нужно было придти в себя.

***

Энск встретил меня пронизывающим ветром и мелким, колючим дождём. Я шёл по улицам без определённой цели, пытаясь успокоить расшатанные нервы. Город оставался таким же, каким был в моей памяти — угрюмым, замкнутым в себе, с покосившимися домами и тусклыми фонарями, которых не выключили с ночи.

Прохожих было мало. Те, кто попадался навстречу, смотрели под ноги или избегали смотреть мне в глаза, но в тот момент я не заострил на этом внимание.

Ноги сами привели меня к старому кафе «Зимородок» на углу Садовой и Герцена. Удивительно, но оно всё ещё работало — те же мутные окна, та же облупившаяся вывеска, те же плетёные стулья в брызгах дождя на крошечной веранде.

Я толкнул дверь и вошёл внутрь. В нос ударил запах кофе, сигарет и выпечки. За стойкой стояла женщина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлым взглядом. Она подняла глаза, когда звякнул колокольчик над дверью, и мне показалось, что-то мелькнуло в её взгляде — узнавание или испуг?

— Чашку кофе, пожалуйста, — я и сел за столик у окна. Дождь усилился, барабаня по подоконнику ровным, успокаивающим ритмом.

Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Мне показалось, или её руки слегка дрожали?

В кафе было почти пусто. Только в дальнем углу сидела пожилая пара, молча глядя в свои чашки, да у барной стойки устроился мужчина в тёмном пальто, листавший газету.

Женщина принесла мне кофе и поставила чашку на столик. Я заметил, что на блюдце лежит маленькое печенье. Оно было странной формы — круглое с отверстием посередине, напоминающим замочную скважину.

— Я не заказывал, — начал я.

— Комплимент от заведения, — ответила она, и впервые посмотрела мне прямо в глаза. — Вы ведь вернулись в дом Королёва.

Это был не вопрос — утверждение.

— Да, — ответил я, чувствуя, как напряглось все тело. — Вы знали Ивана?

Она усмехнулась — с какой то горечью, почти болезненно.

— В Энске все знали Ивана Королёва. И все знают его дом.

— Что вы эти этим хотите сказать?

Она огляделась, словно проверяя, не слушает ли кто-то наш разговор, затем наклонилась ко мне и прошептала:

— Не оставайтесь там на ночь.

Прежде чем я успел спросить, что она имеет в виду, дверь кафе снова открылась, и вошёл высокий мужчина в полицейской форме. Женщина мгновенно выпрямилась и отошла к стойке.

Полицейский медленно окинул помещение взглядом, на мгновение остановился на мне, затем неторопливо сел за столик неподалёку. В его манере чувствовалась уверенность и едва скрытая хамоватость человека, привыкшего ощущать себя хозяином ситуации.

— Вера, кофе, — сказал он.

Женщина — теперь я знал, что её зовут Вера — безмолвно кивнула.

Я сделал глоток кофе, чувствуя, как тёплая горечь растекается по нёбу. Голова постепенно начала приходить в себя. Полицейский откинулся на стуле, закинул ногу на ногу и с любопытством лениво разглядывал меня поверх широкой чашки.

— Не знакомые лица — редкость для нашего города, — наконец произнёс он, задумчиво помешивая ложечкой кофе.

Я промолчал, но почувствовал, как его взгляд продолжает скользить по мне, оценивая, запоминая.

— Я должен знать всех, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — Такая работа.

Он сделал глоток, поставил чашку на блюдце и чуть подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— А вас я не знаю. Пока.

Его тон был почти дружелюбным, но в нём сквозила скрытая настойчивость.

— Александр, — коротко ответил я, не испытывая желания углубляться.

— Александр… — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Вы недавно приехали, верно?

Я кивнул. Он откинулся на спинку стула, постукивая пальцем по краю чашки.

— И что же вас привело в наш город?

Я пожал плечами.

— Личные дела.

Полицейский усмехнулся, покачав головой.

— В Энске нет личных дел. Здесь, знаете ли, всё связано. Стоит кому-то приехать —город присматривается, а потом… решает, что с этим делать.

Его слова зацепились в сознании, как крючки.

— Решает?

Он ничего не сказал, только слегка склонил голову, словно размышляя, насколько далеко может зайти этот разговор.

— Скажем так, город не любит чужаков. И иногда лучший вариант - побыстрее уехать.

Я посмотрел на него внимательнее, пытаясь понять, где в его голосе граница между предупреждением и насмешкой.

Полицейский поставил чашку на стол, сдвинул её чуть в сторону, будто завершал разговор.

— Вы здесь недавно. Прислушивайтесь к тому, что вам говорят. Иногда это помогает.

Я не успел ответить. Он уже поднялся, поправил полы своего пальто и, прежде чем направиться к выходу, добавил уже другим тоном:

— Это хорошо, что вы помните Энск. Но главное — чтобы Энск помнил Вас…, иначе однажды Вам может показаться, что Вас здесь никогда не было, Александр Игоревич.

Колокольчик над дверью тихо звякнул, и его фигура растворилась в сером утреннем свете.

Дверь с глухим скрипом закрылась за ним.

Я откинулся на спинку стула, сделав глубокий вдох, переваривая услышанное. Зачем он зачел это разговор про чужаков, когда прекрасно знал кто я такой? Что он хотел сказать последней фразой?

Вера молча подошла к моему столику, убрала пустую чашку и задержалась на секунду.

Я посмотрел на печенье с отверстием посередине. Внезапно мне показалось, что оно похоже на глаз.

Я взял его двумя пальцами, повертел в руках. На секунду мне показалось, что узоры на обратной стороне образуют пересекающиеся линии, похожие на символы. Но это чувствую быстро прошло.

— Это всегда подают в кафе? — спросил я.

Вера покачала головой.

— Только тем, кто вернулся.

И отвернулась.

Я сунул печенье в карман, оставил деньги на столе и вышел. На улице дождь усилился, превращая мир в размытое пятно серых оттенков.

Я стоял под козырьком, наблюдая, как капли выбивают в лужах барабанную дробь, когда меня окликнул сухой голос:

— Александр Игоревич?

Энск был городом, в который невозможно было въехать незамеченным.

—

Алексей Семерин

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#лабиринтпепла

Она открыла глаза и, кажется, ещё не до конца поняла, что на неё смотрят собачьи уши (то есть я). Секундная пауза — и вот она тянется к ним, чтобы потрепать, а кот косится с подоконника, недовольно помахивая хвостом. Чур, не завидовать!

И вот начинается главное утреннее событие — выпутывание из одеяла. С её стороны это выглядит как борьба с каким-то привидением: то нога застрянет, то одеяло не отпускает руку. Я бы помог, но у меня своих важных дел хватает: надо попрыгать вокруг, изобразить виляние хвостом 9-й степени радости и обязательно описать всё происходящее громким «Вуф!».

Ура, мы встали! Теперь короткое бормотание про «Кто придумал такие ранние подъёмы?»

Собираемся на улицу: ищем носок , потом второй (почему другой расцветки? ладно, сойдёт, главное не мужской!). А я бегу то вперёд, то назад, подгоняя этот процесс: «Давай быстрее, там за порогом целый мир! Столько чудес: кусты, воздух, столбики, и даже, возможно, другая собака, которую нужно непременно обнюхать!»

Мы выходим на улицу, я замираю: запахи, ветерок, где-то далеко автомобиль, но мне сейчас не до него. Я сосредоточен на своих исследованиях — «понюхать этот столб, метку кота высчитать, проверить вчерашний куст на новизну…» В общем, полная программа! Она смотрит на меня, смеётся: «Каждое утро как квест?» А для меня это не просто квест — это утренняя экспедиция к границам соседнего двора, где витает запах соседской собаки. И пока я там не появлюсь, день не начнётся окончательно!

И тут начинается самое интересное — я веду её по нашему особому маршруту. Она, конечно, думает, что это она меня ведёт, но мы, собаки, знаем правду. Каждое утро я выбираю новые приключения: сегодня мы обязательно должны проверить, не появились ли за ночью новые запахи у старого дуба (очень перспективное место!), потом надо показать ей ту лужу, которую я присмотрел вчера вечером.

«Только не в лужу!» — слышу я знакомое восклицание, но разве можно устоять? Лужа — это же целый мир! Там отражается небо, плавают листья, и главное — она такая замечательно мокрая!

Одним прыжком я оказываюсь в центре этого водного великолепия, разбрызгивая капли во все стороны. И Её возмущённый возглас «Ну вот, опять!»

А потом мы встречаем Бобика с его человеком — старичком в потёртой кепке. Пока люди обмениваются приветствиями и обсуждают погоду (странная привычка, честно говоря), мы с Бобиком проводим серьёзные собачьи переговоры.

Обнюхиваем друг друга, делимся последними новостями района: кто где пометил территорию, какая кошка завела новые привычки, и куда делся тот вкусный пакет с объедками, что валялся вчера за углом.

Время летит незаметно, и вот она уже поглядывает на часы: «Нам пора домой, а то на работу опоздаю!»

Я делаю вид, что не слышу, увлечённо исследуя особенно интересный куст — может, если я буду достаточно убедителен в своём энтузиазме, мы задержимся ещё немножко? Но нет, поводок натягивается, и приходится подчиниться. Ничего, вечером будет новая прогулка, и кто знает, какие приключения нас ждут!

По дороге домой я гордо несу в зубах найденную палку — особенную, самую лучшую палку в мире! То, что она похожа на десяток других палок, которые я приносил домой раньше, совершенно неважно. Эта — особенная, и точка!

—

Алексей Семерин

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#повесть

Начало повести → Лабиринт пепла. Глава I. Возвращение

Утро в Энске наступало неохотно, словно город сопротивлялся свету. Сквозь тяжёлые шторы пробивался бледный, серый свет, окрашивая комнату в полутона. Я проснулся с тяжёлой головой, не сразу вспомнив, где нахожусь. Звуки дома — тихий скрип половиц, шелест обоев, отстающих от стены, едва слышное дребезжание оконных стёкол — постепенно вернули меня в реальность.

Я так и ночевал в гостиной Королёва, в старом кресле, так и не решившись подняться в спальни на втором этаже. Бутылка водки стояла рядом, почти пустая. На полу валялись мелкие клочки бумаги, которые не долетели до камина — жалкие осколки письма, сожжённого накануне. Я поднял один из них. На нём сохранилась лишь часть буквы — изогнутая линия, которая могла быть частью любого слова.

— Письмо, — пробормотал я, ощущая тупую боль в висках. — Значит, это не привиделось.

Дом ответил мне тишиной, которая казалась почти осязаемой.

В утреннем свете гостиная выглядела иначе — не менее мрачной, но более реальной, более материальной. Я встал, подошёл к окну и отодвинул штору. Сад за домом, когда-то ухоженный, теперь представлял собой заросли, среди которых угадывались очертания скамеек и беседки. Дальше, за покосившимся забором, начинались дома соседей — такие же серые, такие же отстранённые от мира.

Впервые с момента приезда я почувствовал голод. На кухне, возможно, сохранились какие-то консервы, но сначала нужно было хотя бы умыться, чтобы избавиться от тяжести в голове.

Я поднялся на второй этаж, держась за перила, которые подрагивали под моими пальцами. В коридоре, ведущем к ванной комнате, висели картины Королёва — те, которые он считал недостойными главной галереи внизу. Странные, искажённые фигуры, расплывающиеся очертания города, и лица... лица без глаз, лица с искривлёнными ртами, лица, будто кричащие безмолвно.

Одна из картин привлекла моё внимание. На ней был изображён дом — этот самый дом, но с иной перспективы, словно художник смотрел на него сверху. И на чердаке, в маленьком окне, виднелся силуэт человека. Тёмный, почти чёрный, без различимых черт.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Ванная комната оказалась на удивление чистой, будто кто-то регулярно убирал её. Водопроводные трубы загудели, когда я повернул кран, и после нескольких секунд ржавого бульканья пошла холодная, прозрачная вода. Я умылся, глядя в зеркало над раковиной. Моё лицо, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, напоминало маску — ту самую, с картины «Белая Маска», только вывернутую наизнанку, показывающую то, что должно было скрываться.

— Ты постарел, Саша, — сказал я своему отражению.

И мне показалось, что оно ответило мне с секундной задержкой.

***

На кухне я обнаружил мясные консервы, в шкафу чай, чашки, на плите уныло стоял чайник.

Я вскипятил воду и заварил чай в старой чашке с трещиной на ободке. Сидя за кухонным столом, я пытался систематизировать мысли.

Иван Королёв умер два месяца назад. Внезапно, от сердечного приступа, если верить официальному заключению. Его адвокат написал, сообщив, что мне по завещанию переходит дом и всё имущество в нем. Я не видел Ивана почти двадцать лет, с тех пор, как покинул Энск — и вот я здесь, в его доме, нашедший письмо, которое невозможно объяснить, да еще которое сжег, и с ощущением, что за каждым моим движением наблюдают.

Кто был водитель такси, который привёз меня вчера? Откуда он мог знать, что я приеду именно в этот день? Кем был этот человек?

Игра, о которой упоминал Королёв... О чём он говорил?

И тут я вспомнил. Конечно! Как я мог забыть?! Наша детская игра — «Маска». Игра, которой Иван научил меня, когда мне было двенадцать. Странная игра с правилами, которые менялись каждый раз, но с одной постоянной целью: найти то, что скрывается за маской.

— Под каждой маской есть лицо, Саша, — сказал как-то перед моим отъездом Королёв, разливая вино по бокалам. — Главное понять, настоящее оно или это очередная маска.

Я встряхнул головой, отгоняя воспоминание, которое казалось слишком ярким, слишком живым для того, что произошло два десятилетия назад.

Допив чай, я решил осмотреть дом — методично, комнату за комнатой. Если Королёв оставил мне послание, то оно должно быть где-то здесь, среди его вещей, его картин, его книг.

Я начал с кабинета. Иван всегда был педантичен в своих записях, вёл дневники, делал пометки на полях книг. Его письменный стол, массивный, дубовый, с множеством ящиков, стоял у окна. Я выдвинул верхний ящик.

Внутри лежал альбом для эскизов. Я открыл его. Первые страницы были заполнены привычными набросками — натюрморты, городские пейзажи. Но чем дальше я перелистывал, тем странней становились рисунки. Человеческие фигуры с искажёнными пропорциями, лица, которые переходили в абстрактные формы, и — снова и снова — силуэт дома, этого дома, изображённый с разных ракурсов.

А затем я увидел его — набросок моего лица. Но не такого, каким я был двадцать лет назад, а сегодняшнего — осунувшегося, с мешками под глазами, с морщинами у рта. Дата в углу рисунка: «15 ноября 202.. года.

Дата, которая еще не наступила.

Я отшвырнул альбом, будто он обжёг мне пальцы. Он упал на пол, раскрывшись на странице с ещё одним рисунком — грубым наброском человеческой фигуры, стоящей перед зеркалом. Отражение в зеркале не соответствовало человеку — оно было искажено, растянуто, и лицо в отражении... у него не было глаз.

Под рисунком было написано: «Зеркало на чердаке».

Чердак. В доме Королёва был чердак, но Иван никогда не позволял мне подниматься туда. «Там хранятся старые картины, — говорил он. — Ничего интересного».

Я вспомнил картину в коридоре — дом с силуэтом в чердачном окне. И почувствовал, как мой страх перерастает в нечто иное — в решимость узнать правду, какой бы она ни была.

В правом нижнем ящике стола я нашёл ключи — целую связку разных размеров и форм. Один из них должен был подходить к двери на чердак.

***

Чердак находился в конце узкой лестницы, спрятанной за дверью в дальнем конце коридора второго этажа. Дверь была плотно закрыта, и я потратил немало времени, перебирая ключи, пока не нашёл подходящий. Замок повернулся с пронзительным скрипом.

За дверью была темнота и запах — странная смесь пыли, старой бумаги и чего-то ещё, чего-то затхлого, чему я не мог дать определения. Я нащупал выключатель, но свет не зажёгся. Пришлось воспользоваться фонариком на телефоне.

Луч света выхватил из темноты узкую лестницу, ведущую вверх. Я начал подниматься, стараясь не обращать внимания на то, как скрипят ступени под моим весом. На середине подъёма я остановился — мне показалось, что я услышал движение наверху. Тихий шуршащий звук — будто кто-то провёл рукой по стене.

— Есть там кто-нибудь? — спросил я, удивляясь, насколько хрипло прозвучал мой голос.

Ответом мне была тишина. Я продолжил подниматься.

Чердак оказался просторней, чем я ожидал — длинное помещение, пересекающее весь дом. Вдоль стен стояли старые холсты, накрытые тканью, на полу громоздились ящики с рамами, банки с засохшей краской, рулоны бумаги. На противоположной стороне от входа было небольшое окно — то самое, что я видел на картине.

Я двинулся вдоль чердака, освещая путь фонариком. И тут луч выхватил из темноты то, что я искал — зеркало. Высокое, в старинной раме, покрытой резьбой, оно стояло в глубине чердака, словно поджидая незваного гостя.

Я подошёл ближе, направив луч фонарика на своё отражение. На секунду мне показалось, что в зеркале отражается не совсем то, что должно — будто тень моя двигалась с запозданием. Я моргнул, и ощущение исчезло.

Ничего необычного — просто старое зеркало в массивной раме.

Я осмотрел его, ища какие-то знаки, надписи, что угодно, что могло бы объяснить, почему Иван нарисовал его. Ничего.

Разочарованный, я уже собирался уходить, когда заметил что-то странное — на полу перед зеркалом не было пыли. Почти идеальный полукруг чистого пола, будто кто-то регулярно протирал это место.

Я наклонился, касаясь пола рукой. Он был тёплым — странно тёплым для помещения, где, казалось, не бывает солнца. И тут я заметил небольшой выступ в половице — едва заметную щель, которая могла быть случайностью, а могла быть...

Я надавил на половицу, и она поддалась с тихим щелчком. Маленькое углубление в полу, и в нём я нащупал продолговатый предмет-шкатулка, ореховая, с серебряными вставками.

Я достал её, держа в одной руке, а другой направляя свет фонарика. Крышка легко открылась, словно петли были хорошо смазаны. Внутри лежал ещё один конверт — такой же, как вчера.

Я огляделся. Тишина чердака внезапно показалась мне настороженной, выжидающей. Будто сам дом затаил дыхание, наблюдая за моими действиями.

С бьющимся сердцем я открыл конверт. Внутри был сложенный лист бумаги, а в нём — фотография. Я узнал её сразу — это был я с Иваном, двадцать лет назад, стоящие перед картиной «Белая Маска». Мы улыбались — я широко и открыто, он — едва заметно, уголками губ.

Я перевернул фотографию. На обратной стороне было написано: «3:27».

3:27 — время, на котором остановились часы в гостиной.

Я развернул лист бумаги, зная, что увижу там тот же почерк, те же загадочные фразы. Но страница была пуста. Совершенно пуста, без единой буквы, без единого следа чернил.

Я поднёс телефон, поворачивая, освещая лист под разными углами. И тогда заметил — при определённом наклоне на бумаге проступали слова, выдавленные чем-то твёрдым, без чернил. Кто-то написал это, положив лист на другую бумагу, оставив лишь вмятины от нажима ручки.

Я повернул лист так, чтобы свет падал вдоль поверхности, делая углубления более заметными, и прочитал:

«Не дай маске стать лицом».

Я поднял глаза и взглянул в зеркало. И оцепенел.

В отражении за моей спиной стоял человек в белой маске…

Энск всегда был городом, который умел парализовать не только мысли.

—

Алексей Семерин

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#лабиринтпепла

Начало повести → Лабиринт пепла. Глава I. Возвращение

Тишина дома Королёва была не той пустой тишиной, к которой привыкаешь в заброшенных местах. Это была тишина настороженная, наполненная едва уловимыми звуками: старые стены потрескивали, половицы вздыхали, будто под чьими-то шагами, а в глубине коридоров слышался слабый шёпот — возможно, сквозняк, а может, эхо прошлого, которое так и не успело развеяться.

Я запер дверь, оставив за ней Энск — город уличных шорохов, разговоров за спиной и пронизывающих ветров.

В прихожей пахло пылью, сухими цветами и чем-то неуловимо знакомым. Неуловимо — но настойчиво, как навязчивая мелодия, которую не можешь вспомнить. Я медленно прошёл вглубь дома, стараясь не задевать мебель, окутанную простынями, будто саваном. Всё здесь застыло во времени. Камин, который Иван так и не научился разжигать, письменный стол с толстыми книгами, бокалы, забытые на полке.

Я провёл рукой по спинке старого кресла — того самого, в котором Королёв любил сидеть часами, задумчиво постукивая кистью по подлокотнику с особым ритмом, который сопровождал его размышления. Казалось вот-вот скрипнет дверь мастерской, и он выйдет — уставший, с пятнами красок на руках, и произнесёт бесцветным голосом:

— Ты наконец приехал. Ну и что теперь?

Но Иван был мёртв.

И именно это было главным несоответствием в этом доме.

***

Я направился в гостиную, зная, что именно здесь — среди стеллажей с книгами, картин и старых часов, навсегда останавливавших свой ход на одном и том же времени — можно найти следы Королёва.

Я не искал ничего определённого — или, по крайней мере, не осознавал этого, — но моя рука сама потянулась к столу. И тогда я увидел его.

Письмо.

Оно одиноко лежало посреди стола, как будто ждало меня.

Его присутствие было настолько неестественным, настолько... намеренным, как будто кто-то не просто оставил его здесь, но и позаботился о том, чтобы я непременно его заметил.

Конверт слегка пожелтел, края потрепались. Старая, выцветшая бумага. Адрес было трудно разобрать, но штамп о доставке с датой — 10 октября 2008 года — оставался достаточно чётким.

Я смотрел на цифры, чувствуя, как внутри поднимается странное, липкое беспокойство.

В 2008 году меня не было в Энске. В 2008 году я был в Москве. Я не мог получить это письмо. Но оно было здесь. Я машинально разорвал конверт.

Внутри был лист бумаги с текстом, написанным тем самым почерком, который я узнал бы и через сто лет — острый, с наклоном влево, с характерными закруглениями букв, почерк человека, привыкшего больше рисовать, чем писать.

"Александр, если ты читаешь это письмо, значит, ты вернулся. Значит, игра продолжается."

Я замер, чувствуя как кровь приливает к лицу.

"Будь осторожен. Энск — это не просто город, и дом — не просто дом. Не верь всему, что видишь. Я хотел предупредить тебя раньше, но не успел. Теперь поздно. Уезжай, пока ещё можешь."

Подписи не было. Я перечитал письмо трижды, надеясь, что буквы перестроятся, слова изменят смысл, или появится что-то ещё — скрытое послание, объяснение, подсказка. Но текст оставался неизменным, упрямым в своей неясности и тревожности.

Я перевернул конверт, осмотрел его со всех сторон. Откуда оно взялось?

Королёв оставил? Или кто-то другой? Письмо доставлено адресату в 2008-м. Кому изначально оно было адресовано? Неужели мне? И почему лежало здесь, на его столе, словно ожидая моего прихода?

Я чувствовал, как в затылке нарастает тупая, ноющая боль.

Может, это действительно какая-то игра? Или шутка?

Я оглянулся. В доме висела тишина, нарушаемая моим дыханием. Лишь настенные часы, стоявшие уже много лет, показали мне своё застывшее лицо без выражения — 3:27.

— Чушь, — сказал я вслух, словно убеждая самого себя.

И тут я заметил, что рука, державшая письмо, подрагивала.

***

Позже, когда город погрузился в ночь, я сидел в гостиной с бутылкой водки, найденной в старом буфете, и размышлял. Бутылка была покрыта многолетним слоем пыли, и мои пальцы оставляли на ней полоски света, отражающегося от тусклой лампы.

Я не верил в призраков. Не верил в судьбу. Не верил в предостережения.

Но что-то в этом доме — возможно, сам воздух, напитанный прошлым, или приглушённое эхо чужих голосов — внушало мне тревогу, медленную, ползучую, как холод по позвоночнику.

Я провёл пальцами по краю стакана, пытаясь восстановить в памяти 2008 год. Тогда я жил в Москве, работал над своей первой книгой, блуждал по книжным магазинам и выпивал в сумрачных, прокуренных кафе с людьми, чьих имён теперь не помню. А в это самое время где-то в Энске кто-то получил письмо, предназначенное для меня. И если оно было написано рукой Королёва, а в этом я не сомневался, значит, он знал, что я вернусь.

Но как? Что за игра, о которой он упоминал?

Я вновь взял письмо, перечитывая его в очердной раз, словно надеясь обнаружить между строк то, что ускользало прежде.

"Игра продолжается."

Какая игра, Иван? Что ты пытался мне сказать?

В приступе моментного раздражения я разорвал письмо, поджёг его спичкой и бросил в камин. Бумага вспыхнула мгновенно, но перед тем, как исчезнуть, слова на мгновение вспыхнули алыми прожилками.

«Будь осторожен».

Я вздрогнул. Пламя съело их, и комната снова погрузилась в полусумрак.

Я налил ещё один стакан водки и выпил залпом.

Энск не любил тех, кто возвращался. Особенно тех, кто возвращался, чтобы задавать вопросы.

—

Алексей Семерин

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#лабиринтпепла

#повесть

Комната была залита рассеянным светом — таким же неопределённым, как и дни, что текли через неё. Картины стояли, облокотившись на стены: чужие лица, искажённые формой, выцветшие от времени цвета. Не выставленные. Не проданные. Не законченные.

Иногда ей казалось, что она и сама — одна из этих работ: слишком личная, чтобы продать, и слишком неудобная, чтобы показать.

Она рисовала каждый день. Почти каждый. Иногда просто смотрела на холст, как смотрят на закрытую дверь: зная, что за ней — нечто важное, способное изменить всё, но войти страшно…

И вот позвонили.

«Коммерческий проект. Ты идеальна. Большие деньги».

Они, кажется, решили, что её можно купить. Потому что она устала. Потому что ходит в одних и тех же брюках третий год. Потому что кофе давно стал заменой ужина. Потому что слишком часто думает: «А может, к чёрту это всё?»

И думает, но не делает. Потому что есть что-то, что держит… Или кто-то? Хотя нет — уже давно никто…

Соблазн был почти телесным. Проект был яркий, кричащий, в нём не было души — зато была система. Там были деньги, статус, «профессиональный рост». Но там … не было «её».

Она чувствовала, как внутри что-то сопротивляется — не словами, а телом: чуть сжались плечи, капля пота на шее, замедлился вдох. Это был не голос совести. Это была память…

О той встречи, где куратор выставки сказал:

— Это талантливо. Но это никому не нужно…

И она тогда чуть не согласилась. Почти позволила им перекроить себя под «востребованность».

Теперь — новая попытка. Только вместо кураторов — маркетологи. Вместо критики будут лайки.

И снова вопрос: «жить хорошо или продать… или продаться?»

Раздался звонок.

Рука зависла над телефоном. Ответить? Согласиться?

«Ты ведь сама хотела перемен. Заработаешь денег, потом будешь заниматься тем, что любишь» — шептал один из голосов.

Она закусила губу. Вкус - молчаливого стыда.

Она выключила экран и прошептала:

— Ещё один день. Дай мне подумать хотя бы ещё один день.

Звонок настойчиво повторился…

Пауза… слишком длинная, чтобы быть честной… Не с нее ли начинается капитуляция?

_______________________

«Между кадрами» - цикл переплетающихся фрагментов - историй о людях, находящихся в переломных точках своей жизни.

—

Рене Дарт

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#междукадрами

Он сидел в полумраке бара, потирая двухдневную щетину и задумчиво глядя в стакан с янтарной жидкостью. Виски был дешевым, но он пил его не ради вкуса. Ему нравилось, как алкоголь делал реальность чуть мягче, чуть менее определённой.

Когда в дверь вошёл комиссар, он даже не удивился. Лёгкий жест рукой официанту, мол, ещё один для друга. Хотя "друг" — слово, которое он давно не использовал.

— Давно тебя не видел, — сказал он, усмехнувшись так, будто это действительно было приятно.

Комиссар сел напротив. Внимательно посмотрел, изучающе. Он всегда так делал, как будто пытался разглядеть что-то за лицами людей, что-то скрытое.

— Наши дороги редко пересекаются, — ответил комиссар спокойно.

Он хмыкнул, обхватил стакан ладонью.

— Всё потому, что мы идём в разных направлениях, верно?

Комиссар ничего не ответил. Только вытащил из кармана пачку сигарет, постучал по краю, вытряхивая одну.

Он наблюдал за этим движением слишком внимательно. Как будто в нём был скрытый смысл. Как будто в каждом жесте комиссара могла таиться угроза.

— Трое мёртвых на границе, — наконец сказал комиссар. — Почерк знакомый.

— Ты же знаешь, — он пожал плечами. — Эти ребята давно не играют по правилам.

— А ты?

Он не моргнул. Давно привык к таким вопросам.

— Я всего лишь передаю информацию, дружище. А что с ней делают другие — это уже их выбор.

Комиссар задержал на нём взгляд чуть дольше, чем стоило бы.

— Знаешь, что мне всегда нравилось в тебе? — спросил он, медленно раскуривая сигарету.

Он склонил голову, чуть скептически, но не перебил.

— Ты умеешь балансировать, — продолжил комиссар. — Тонкая линия. Очень тонкая.

Он усмехнулся, сделал ещё один глоток виски.

— Главное — не оступиться, верно?

…Его имя было Raúl. Raúl Mendoza.

* - Данная история вымышленная, и любые совпадения имен и мест случайны.

—

Р.Данилов

Проект «Где же ты, Дубровский?»

Поезд прибыл на вокзал с глухим, протяжным стоном, будто сам не хотел останавливаться в этом месте. Из окна купе открывался вид на потрепанные платформы, искривлённые рельсы, сплошной туман, скрадывающий очертания строений. Город Энск, мой родной город, встречал меня той же угрюмой неизменностью, которую я помнил двадцать лет назад. Словно время здесь не просто застыло, но и само себя отменило, отказавшись идти вперёд.

Я вышел на перрон, щурясь от слабого, серого света, стекающего с неба, как водянистая краска. Остановился на минуту, вслушиваясь. Вокруг было необычно тихо для утра: редкие шаги, слабый шелест газет, короткие фразы, теряющиеся в воздухе. Странно, но город всегда был таким — безмолвным и отрешённым, словно боялся потревожить нечто важное, затаившееся под его мостовыми и крышами.

Моё возвращение сюда казалось нелепостью. Годы жизни вдали от Энска стёрли из памяти его углы и запахи, не оставив почти ничего, кроме нескольких бессвязных образов: старый кукольный театр на углу улицы Герцена, ледяные узоры на окнах зимним утром, и человек в чёрной шляпе, который когда-то смотрел с противоположной стороны улицы. Почему эти детали всплывали сейчас — я не знал. Да и пытался ли я узнать?

— Александр Игоревич?

Я вздрогнул, услышав своё имя. Голос принадлежал человеку в длинном, поношенном пальто. Его лицо было трудно разглядеть сквозь полупрозрачную пелену тумана. Он стоял чуть в стороне, как будто не решался подойти ближе.

— Да, — ответил я, напряжённо вглядываясь.

— Прекрасно, что вы прибыли. Я от Ивана Королёва, — незнакомец произнёс эту фразу так, будто она должна была объяснить всё. — Вещи ваши занесу в машину.

— Иван Королёв умер, — сказал я после паузы.

— Конечно, — подтвердил человек и странно улыбнулся…

Внезапный порыв ветра раздул туман, обнажив вокзал с облупленной вывеской и одинокую трамвайную линию, которая уводила в никуда. Машина была старая, черная, с потертой местами краской. Я сел внутрь, едва успев заметить, как мужчина поставил мой чемодан в багажник и сел за руль.

— Это был ваш друг, Иван Королёв? — спросил он, выруливая на пустую дорогу.

Я не ответил. Королёв был больше чем другом, но слова сейчас казались излишними. Вместо этого я смотрел в окно на город, который медленно начинал проступать сквозь туман. Улочки, кривые и тесные, с покосившимися деревянными домами и старыми особняками, напоминающими уставших великанов. Витрины магазинов были заклеены газетами, а свет в окнах встречался редко, как случайность. Люди здесь двигались по тротуарам молча, как тени.

— Долго вас не было в Энске, — произнёс водитель.

— Двадцать лет.

— Многое изменилось.

Он усмехнулся коротко, почти вежливо, но я уловил в этой усмешке что-то странное, почти вызывающее. Весь город, казалось, смеялся над моим возвращением — приглушённо, невидимо, но ощутимо.

— В гостиницу? — спросил водитель, когда мы свернули на главную площадь.

— Нет, на Садовую, дом 17.

Машина вдруг резко затормозила. Водитель обернулся ко мне — впервые я разглядел его лицо. Оно было бледным и восковым, как у статуи, с едва заметной сетью морщин у глаз.

— К старому дому Королёва? — спросил он.

— Да, именно туда.

— В этом доме никто не живёт.

— Я знаю, — ответил я.

Дальше мы ехали молча. Площадь осталась позади, а впереди тянулась Садовая — улица призраков, как её называли ещё в моём детстве. Дома здесь, хоть и величественные, выглядели заброшенными и вымершими. Дом Королёва был третьим от угла — серый, с облупившейся лепниной, с окном на втором этаже, за которым всегда горел свет, как бы поздно ты ни проходил мимо.

Я вышел из машины и поднялся по лестнице. Ключи от дома были у меня, их мне выслали вместе с письмом. Дверь открылась с противным скрипом, и я оказался внутри.

Здесь ничего не изменилось. Запах старой мебели и пыли, пятна влаги на потолке, камин, который никогда не горел. На стенах висели картины Королёва — странные, гротескные полотна, где лица людей были лишены черт, а фигуры казались вытянутыми и напряжёнными.

Я подошёл к центральной картине над камином. Она называлась «Белая Маска». Фигура в белом стояла на фоне пустынного пейзажа, а её лицо было закрыто гладкой, совершенно безликой маской. Эта картина всегда пугала меня, но Иван говорил:

«Лицо не имеет значения, Саша. Главное — что скрывается под маской».

Сквозняк коснулся моей шеи, словно кто-то прошёл по комнате. Я обернулся. Никого. Только длинные тени от картин и еле слышный звук часов в соседней комнате.

Энск всегда был таким — городом, где тени живут собственной жизнью.

—

Алексей Семерин

Проект «Где же ты, Дубровский?»

Вопрос между шагами

— Извините, могу я задать Вам вопрос? — Мужской голос настиг её где-то между шагами по уже высыхающему асфальту и мыслями, расплывающимися в отражении витрин.

Она обернулась, за ее спиной стоял высокий мужчина в растянутом свитере с белой болонкой в одной руке. Собачка зевнула, лениво сощурила глаза и как будто кивнула. Эти два уличных персонажа настолько нелепо смотрелись вместе, что она искренне и от души улыбнулась им.

— Да. И что вы хотите спросить? Вы? Или Ваша белоснежная спутница?

— Вы… как глоток чёрно-белого кино в этом пёстром городе, — выдохнул он и в неожиданном для себя смущении опустил глаза на собачку.

Она рассмеялась. Эта странная парочка начинала ей нравиться.

— Оригинальный способ попросить номер. Собачка Ваша или одолжили по такому случаю?

Мужчина даже растерялся от вороха встречных вопросов.

— Ее зовут Матильда. Она верный друг и неизменный мой спутник в шуме улиц. — Он простодушно вздохнул. — А я всего лишь хотел узнать… как пройти на улицу Гоголя?

— А так интересно все начиналось… — Озорные искры в глазах скользнули лучиками по ее лицу. — Она в другой стороне. Но если свернёте вон в тот переулок с правильным настроением — то точно дойдёте!

— С вами — уверен, дошёл бы быстрее. — Он улыбнулся, поймав ее волну. Матильда же одобрительно вильнула хвостом.

— Может быть. А может, мы бы вообще забыли, куда шли...

Она подмигнула и растворилась в потоке людей, оставив после себя в воздухе аромат иронии, лёгкого хулиганства и чего-то еще… чего-то важного.

—

Рене Дарт

Проект «Где же ты, Дубровский?»

Она забежала в кафе ранним утром, обласканная ветром, с чуть раскрасневшимися щеками — начавшийся отпуск позволял такие маленькие радости. Сегодня ей не нужно было спешить в офис, проверять отчёты и отвечать на письма. Она могла позволить себе латте с корицей, горячий круассан и никуда не торопиться.

Она улыбалась сама себе: вчера ей позвонили и предложили работу в проекте, о котором она мечтала в глубине души. Она согласилась, не раздумывая, ни минуты не сомневаясь. И теперь это лёгкое, почти пьянящее ощущение начала чего-то нового приятно щекотало изнутри.

Было в этом что-то головокружительное: казалось, мир наконец начал дышать с ней в унисон.

А ещё… дома её ждал котёнок. Крошечный комок шерсти с огромными глазами, который вчера вечером впервые заснул у неё на груди. Пушистик, хрупкий, смешной зверёк, подаривший ощущение детской беззаботной радости.

Она подняла взгляд — и встретилась глазами с мужчиной за соседним столиком. Они видели друг друга здесь уже второй раз за неделю. Приятный молодой человек с мягкой улыбкой в уголках губ.

Она чуть задержала взгляд — и улыбнулась в ответ. Что-то в этом утреннем пересечении было настолько лёгким, что захотелось затаить дыхание.

Ничего обещающего, ничего обязывающего — просто момент. Тот самый момент, когда понимаешь:

дальше все будет ещё лучше…

—

Рене Дарт

Проект «Где же ты, Дубровский?»

#рассказ

В моменте на ветру

Он заметил её на углу улицы — она стояла, как будто ждала кого-то, но не спешила никуда. Просто жила в этом мгновении, в ветре, в шуме проезжающих машин, в кожаной куртке. Пахло апрелем.

У неё была блуждающая улыбка человека, который что-то приятное вспоминает — и при этом ни на секунду не покидает реальности.

Он подошёл почти не думая, не из смелости, скорее из какой-то внутренней необходимости.

— Здравствуйте. Вы улыбаетесь так, словно точно знаете, где рядом продают хороший кофе. Позвольте Вас угостить.

— А вы случайно не из тех, кто потом начинает говорить о нотках ореха, строчках Ахматовой и послевкусии осени?

— Обещаю. Только честный кофе, приправленный Бродским и ароматом весны. Без занудства.

Улыбка на ее лице стала шире и заметно потеплела.

— А Вас как зовут? — спросил он, сокращая дистанцию в диалоге.

— Зачем Вам это? — она посмотрела прямо, уголки глаз вытанцовывали иронию. — Чтобы потом найти меня в сети и обесценить мгновение?

Он улыбнулся и наклонил немного голову в бок, словно хотел лучше почувствовать такой честный вопрос.

— А давайте придумаем себе имена. Вот Вы… зовите меня Альбертом.

Она рассмеялась.

— Почему Альбертом?

— В детстве я ходил в художку, ребята во дворе прозвали Мольбертом.

— Ну… — протянула она, — это даже немножко грустно. А Вы тогда зовите меня … Бастиндой.

— Ого! Теперь моя очередь удивиться? Позвольте спросить почему? Вы не похожи на злую колдунью.

— Потому что мне идёт чёрное, и… — она придумывала на ходу, — я боюсь воды. Особенно холодной.

Улыбка теперь тоже не сходила с его лица.

— А теперь моя очередь задать тему, — добавила она. — Давайте представим, что это — сцена из фильма. Что бы вы сделали?

Он посмотрел на неё изучающе, словно решая, на сколько можно позволить себе фантазию.

— Наверное, я бы поцеловал вас.

— А я бы наелась чеснока, и Вы бы потом вспоминали это всю жизнь.

— А я бы решил, что Вы просто проверяете, не вампир ли я.

Она прыснула, прикрывая рот рукой, и вытерла выступившие от эмоций слезы.

— Альберт, Вы веселый! В другой жизни я бы с удовольствием сыграла эту сцену… И тем не менее, спасибо Вам! Теперь я знаю как назову своего котенка, — и она, уже не сдерживаясь, залилась чистым заразительным смехом…

—

Рене Дарт

Проект «Где же ты, Дубровский?»