Что было хуже - встретить свой бескрайний мир, эссенция которого была сосредоточена в одном человеке, слишком поздно, или не встретить его никогда вовсе?

Что было хуже - знать, что твоя вселенная растворилась в том самом "когда-то", или никогда не знать этого чувства вовсе?

У них было немного времени, и они его никак не использовали. Среди файлов папки с воспоминаниям - касания колен в вертолете, когда тепло чувствуется даже через брезент карго и наколенники, а мотор ревет и заглушает все вокруг, кроме его размеренного "вдох-выдох", срывающегося с неярких сухих губ; его слабый голос в наушнике, осязаемо приближающийся с каждой минутой, но растворяющийся в темноте чужого города, переполненного минами замедленного действия; долгий, пустой, но переполненный взгляд его голубых глаз, молчаливо отвечающий на все вопросы, которые так и не спросил Саймон, как не получил ответа на главный.

Не "ты любишь меня?", "ты будешь мне верен?", "ты проведешь со мной остаток жизни, какой короткой она у нас бы не была?", не "ты позволишь мне преследовать тебя тенью?", ты дашь мне возможность открыться перед тобой?"

А "где ты был всю мою жизнь?"

Не ту жизнь, что Саймон прожил в отчаянии и нужде, не ту, где цеплялся отрывающимися с мясом ногтями за жизнь, не ту где опустошенный ждал конца.

А ту, где босыми ногами впервые коснулся Красного моря - по торсу, почему-то в перчатках, без маски, чувствуя, как белые щеки кусаче целует солнце. Ту, где с простреленной ногой три недели смотрел "Ходячих мертвецов", не вылезая из-под одеяла в уютной съемной квартире, бесконечно ел сосиски в слоенном тесте, куриный фастфуд и просто наслаждался тем, что ему никуда не надо было. Ту, где он впервые отпраздновал Новый год пьяным, счастливым, с россыпью бенгальских огней в руке, чувствуя, что вот в следующем году - все действительно будет нормально. Ту, где он настолько переел джелато во время остановки по пути на миссию, что потом, сидя в засаде, едва мог перекатываться с бока на бок. Ту, где за ним в Корее увязалась смешная пушистая собака и он спал с ней все время, что была его командировка - а она доверчиво клала голову на его грудь, закрывая черные глазки-пуговки. Ту, где у него была возможность проводить дождливые вечера на базе в компании интересной книги. Ту, где его научили играть на гитаре самую примитивную мелодию.

Ту, где он был хоть сколько-то счастлив.

Ему хотелось, чтобы Джон был с ним в эти моменты, чтобы у Саймона была возможность перезаписать их поверх старых картинок. Ему хотелось, чтобы он влез с ним по пояс в тяжелое горячее Красное море, ему хотелось, чтобы они вместе лежали под одеялом во время сериального марафона, хотелось вместе отпраздновать Новый год - хотелось придумывать праздники каждый день и продолжать отмечать каждый новый день этой жизни, хотелось бороться за последний стаканчик шоколадного джелато, хотелось вместе гонять мелких вредных собак, хотелось читать ему вслух, хотелось написать для него песню - пусть и голос Саймона был таким неровным, рваным и резким.

А теперь - разве хоть что-то имело какой-то смысл? Было ли счастье хоть в чем-то - если теперь не было его?

"Где же ты был все это время?"

Они не увидели столько угасающих вечеров и потухающих ночей, не увидели столько пушистых облаков и высоких деревьев, не увидели столько улыбок, столько слез, не увидели смеха друг друга, злости друг друга, не увидели широкого спектра чувств друг друга, не попробовали друг друга на вкус, не обожглись и не утешили друг друга, зацеловывая раны. Не побывали, не услышали, не посмотрели, не прочитали, не испытали, не потрогали, не насытились, не соскучились, не разочаровались, не влюбились снова - не пожили.

Они не сказали друг другу самых главных и выстраданных слов - лишь по влажным глазам можно было понять, что рвется с губ, но лежит камнем неуместности под языком. Они не узнали друг друга - лишь обрывки заигрывающих с прошлым и будущим разговоров, лишь сухие выжимки профессиональных диалогов, лишь тяжелое молчание. Они не открылись друг другу - только перебирали бессонными ночами варианты и придумывали сценарии, по которым сказать что-то было бы вовремя. Они не успели.

Ведь встреться они за несколько дней до точки отсчета, начатой после недолгого, но бесконечного зрительного контакта на темной взлетно-посадочной полосе, встреться они за несколько месяцев, за несколько лет, за десятилетие до этого - они бы все равно начали отсчет. У них было бы время на то, чтобы все понять, все узнать, все - разложить по местам. Не всполошить себя взрывом внутри, пытаясь потушить пожар на верхушке сердца и пытаясь не потерять контроль над ситуацией вокруг, не кинуть себе спасательный круг в надежде, что еще немного, все кончится, они выберутся из метро вместе и попробуют начать сначала, как нормальные люди, не испытывать ощущения потери того, что ты еще не приобрел. Хотя Саймону казалось, что он знал Джонни достаточно долго - кажется, всю свою жизнь знал, что он где-то ходит, просто не мог его найти - чтобы сейчас испытывать это.

А еще он знал, что Джонни испытывал это тоже.

На утесе обрыва Эрд-Иг Саймон был лишь единожды до этого дня. У каждого солдата в личном деле всегда была записка, содержание которой не разглашалось до того момента, пока не наступало время - что сделать с телом, где похоронить. Многие оставляли это поле пустым, кто-то писал анекдоты, кто-то - угрозы, но у Джонни там было кратко и по делу - "утес Эрд-Иг, развеять над озером Лох-Мари, урну - расколоть гусеницей танка" - и они все сделали в соответствии с его последней волей. Теперь, спустя год, Саймон сидел на краю утеса, свесив ноги вниз, смотрел вдаль.

Джонни теперь был здесь. Наверняка запутался в сочных травинках, разлетелся по скалам, смешался с песчинками, растворился в воде. Джона здесь не было, но он был везде, и Саймон видел на тихой пресной воде следы его последнего пути, чувствовал его дыхание вперемешку с ветром, видел его глаза в кромке заката, на горизонте погружающегося в воду.

Саймон прилег на траву, поджимая ноги к груди. Ветер стих, словно придержал дыхание, пока держал его на своей груди, твердая недвижимая почва цедила через себя шумы ядра Земли, напоминающие сердцебиение. Такое ощущение, что он лежал на груди Джона, слушал его сердце, и просто смотрел в пустоту, дыша им в том месте, где он остался навсегда. Гладя руками травинки, Саймон представлял, что это был непослушный ирокез Джона.

Вот он, здесь, весь его неизведанный бескрайний мир, собранный в одном единственном человеке, здесь, в вялотекущем существовании безжизненного утеса.

Никакие преграды в жизни Саймона не заставляли его желать второй шанс, а ради попытки попробовать снова - да черт с ним, просто возродить павшую Атлантиду, дать его теплым рукам касаться, глазам смотреть, легким тянуться от наполняющего их воздуха - Саймон отдал бы всего себя.

Он прикрыл глаза, голову заливала остаточная теплота рассеянных солнечных лучей, трепал прохладный ветер - лето здесь было недружелюбным. Хотелось спрашивать снова и снова - "где же ты был всю мою жизнь?"

Вот только жить Саймон начал только тогда, когда впервые столкнулся с Джоном взглядами.

Себастьян не был бездельником - просто обществознание и социальные взаимоотношения, как кафедра, сдались о нем еще в момент начала работы Досса, получившего дурацкую кличку "Крюгер" после прошлой вечеринки на Хэллоуин, после которой его застрявшие в пластиковых когтях, купленных в магазине спец-эффектов, Никто вытаскивал с русским матом и плоскогубцами в коридоре кампуса, зажав Себастьяна коленом под питьевым фонтанчиком. Да, обществознание - это важно, но Себастьян был здесь скорее консультантом по всему на свете и работником кафедры, чем преподавателем, и поэтому у него было одновременно самое забитое и самое свободное расписание.

Как же клево было быть ужасающим распиздяем в альма-матер самых светлых умов Шотландии, кто бы знал.

А еще кто бы знал, как жарко было в задраенном наглухо спортзале у профессора физической культуры Нечаева - казалось бы, ну дерни ты несколько оконных ручек и дай кислороду просочиться в идеальный параллелограмм с кремовыми полами и бело-синими стенами - до конца не понятно, в честь национального флага или цветов университетской футбольной команды; подыши сам, в конце концов - но профессору Никто не нужен был кислород для существования - по слухам, Себастьян не утверждал.

Ну ладно, кое-какие инсайды у него все-таки есть - и на них, на картинки этих событий, мелькающих в его голове, он может смотреть только с улыбкой чеширского кота.

Не зря Досс - профессор Досс, я попрошу, он же все-таки не хуй с горы - называл Никто "королем" - правила в своем спортзале устанавливал только он и больше никто. Они были разумными и их было мало, главное из них - не портить спортивный инвентарь и обращаться с ним по правилам. И вот в руках Себастьяна желто-синий свеженький торнадо волейбольного мяча Mikasa, он вертел его в руках во все стороны, но инструкции так и не нашел, а если она не написана на предмете, то это значит, что правила можно придумывать самостоятельно. И вообще - Себастьян изучал свое генеалогическое древо и глубоко в его корнях путались революционеры - добились ли его предки каких-то реформ, непонятно, но кровь-то кипит! А значит правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Футзал глупая детская игра - собирается две команды по три-шесть человек и на ходу придумывают футбольные правила, две минуты тайма играя в футбол, остальные восемь - споря, кто кого не так толкнул и кто не так кому наступил на ногу. Себастьян - голкипер, поэтому стоит на определенной точке практически всю игру, он довольно высокий для того, чтобы не прыгать, а использовать для защиты ворот свой размах рук. Хороший голкипер включен в игру даже тогда, когда игра идет на противоположной половине поля, но Себастьян - смотрит в угол, где под сводом стеклянного потолка в росистом дневном капельном свете у шведской стенки, размазанной брусьями по стене на несколько метров, стоит Никто и закрепляет прочнее съемные турники для того, чтобы приять на следующей паре нормативы у своих студентов.

Одной рукой он держится за турник, висящий над полом на высоте почти двух метров, другой - что-то ковыряет отверткой в крестовине, одной ногой упирается в стенку, другая болтается в воздухе. Его большое тело уверенно висит на одном предплечье, лопатки сведены, зажимают собой ткань футболки цвета хаки, и Себастьян с другого конца спортзала видит прямой угол раскаченных плеч и выпирающих дельт, делающий спину русского профессора ненормально широкой и... мяч свистит над ухом и залетает в сетку ворот, а команда соперника празднует гол. Никто заканчивает с турником и спрыгивает на пол, а когда видит провал Крюгера - усмехается так, что шрамированная щека обнажает зубы, однако, быстро ловит лицо и поднимает еще один турник, чтобы закрепить его на стенке.

Mikasa из мягкого пористого поролона от пинка разозленного Себастьяна летит на другой конец спортзала с такой скоростью, что желто-синий мяч, закрутившись от удара в золотистом свете зала становится зеленым. Облажаться на глазах кучки мелких неудачников - не совсем то, что хотел бы сделать Себастьян в свой перерыв, игра заканчивается из-за нехватки времени у малышни в связи с их занятиями, и без даты точного реванша Досс покидает спортзал в числе последних, потеряв на одном из подоконников свой телефон.

- Не так быстро, - его хватают за шкирку сразу же, стоит последнему студенту раствориться в предбаннике спортзала и прикрыть за собой дверь, прощаясь с преподавателями. - Правила знаешь?

- Если ты сейчас запоешь про то, что нельзя пинать твои дранные волейбольные мячи, то я... - фыркает Себастьян, однако Никто быстро пригвождает его недовольной мордой к двери и тянет его за загривок вниз, заставляя выгибать спину. - Слышишь ты, ты бы хотя бы двери закрывал - так-то в бассейне занятия идут, блять, Ник...

- Ты закрываешь дверь прямо сейчас, - голос Нечаева такой же спокойный, как его крепкие выверенные движения - ни одного лишнего, чтобы не потратить ни одной лишней калории на ненужное движение.

- Ладно, логично, - выдыхает Крюгер - дверь открывается внутрь зала, никто не сможет толкнуть ее, пока Никто прижимает к ней Досса. - Даже добавить нечего.

- Еще раз ты пнешь волейбольный мяч - я затолкаю тебе один так глубоко, что вытаскивать придется с другой стороны, - есть что-то пугающее в спокойном тяжелом голосе с металлическим русским акцентом, но для Себастьяна - это что-то типа футзала, что-то типа кофе с лаборантками с кафедры химии в перерыве или что-то вроде сплетен с администрацией университета - отвлечение от скуки в долгие теплые деньки, когда до финальных экзаменов и бесконечной беготни еще далеко, но уже чувствуется бриз морского ветерка, который будет поглаживать иссушенные кондиционером щеки в следующий отпуск. - Ты понял, профессор Досс? Я же не прихожу к тебе в кабинет и не трогаю... чего бы ценного у тебя там не лежало.

- Да брось, это просто волейбольный мяч, - ноет Себастьян - Никто держит его волосы в цепкой хватке уже некоторое время и продержит столько, сколько ему понадобится.

- Это мой волейбольный мяч, - фыркает Андрей где-то рядом с ухом Себастьяна, обдавая раскрасневшуюся от беготни ушную раковину Крюгера раскаленным мятным жаром.

- Это собственность университета, - Досс пытается выкрутиться из хватки Никто, но профессор физической культуры гладким слитным движением собирает запястья Досса в одну свою руку и не перестает прижимать его к двери.

- Ты, так-то, тоже "собственность университета", - крякает Нечаев, и его дыхание становится гладкой змеей, проползающей насквозь голову Крюгера, обволакивая уставший мозг. - Что не мешало тебе вчера ночью во всю глотку стонать у меня на кровати, доказывая, что это не так.

Кровь мгновенно отливает от головы и ног, собираясь в одном месте, которое Никто пока что благородно не прижимает к двери, делая позу для Досса совсем невыносимой, однако, Себастьян чувствует, что он не один в таком положении - а тесные черные армейские карго, часть рабочей формы Никто на пару с хаки футболкой с дурацкой нашивкой и резус-фактором, напоминают Себастьяну себя сейчас - член Андрея в них тоже зажат между горячим телом и тем, что от тяжесть может открыться в любой момент. Попытка стравить воздух в рабочем перерыве в один щелчок пальцев превращается в полностью смазанный об это событие пропущенный эпизод целого дня, когда не поможет ни удовлетворение, ни душ, ни успокоительное в лице страха быть пойманными - будет только искусанная ручка, неудобное положение на стуле и беспросветный поток сознания, омраченный постоянным поглядыванием на время в попытках подогнать заебавшие тормозящие минутные стрелки.

- Манипулятор, - стонет Себастьян, понимая, какой вид открывается сейчас Никто - аппетитная задница Досса в широковатых брюках с сатиновым отливом серой ткани, в ложбинке между ягодиц которой уже бугор поистертых о маты военных карго, обтягивающих ноги Андрея ровно в тех местах, где это было необходимо.

- Я просто не люблю, когда кто-то нарушает правила в моем спортзале, - может, у Себастьяна была возможность отпетлять от умелых приставаний профессора Нечаева и позорно подрочить себе в кабинке туалета, но не тогда, когда из-за сухих губ Никто выскальзывает его влажный длинный язык и делает с ухом Крюгера вещи, которые Досс предпочитает в немного иных местах...

Ай, ладно, назад пути все равно нет - и Крюгер подается ягодицами назад, чувствуя жар члена Андрея прямо через двое штанов и нижнее белье. Сколько у них времени? Около нескольких минут? Но за дверью, кажется, довольно тихо, тикающие в мешанине возни двух мужчин часы показывают, что до начала практики у студентов старших курсов еще полчаса, однако, скоро из раздевалки будут выходить студенты, занимающиеся в бассейне - и наверняка самый быстрый пролетит мимо двери спортзала через семь, может быть десять минут. Что же, это не много, но это все, что у них есть.

Когда Крюгера разворачивают, он больно бьется затылком о дверь, но боль тут же утопает в наслаждении - может, нормативов по раздеванию у старшекурсников нет, но Никто определенно в них в первых местах таблицы рекордов, и когда он спускает штаны профессора Досса до середины бедра, то Крюгер прикусывает губу и сует руку в зазор между дверной ручкой и дверью, чтобы даже есть кто-то попытался открыть дверь, то он наткнулся на иллюзию того, что она заперта и нужно поискать профессора где-то в другом месте. Никто потрясающе растрепан, темные волосы иголками тонких прядей, чуть взмокшие, торчат в разные стороны, когда Досс ныряет в них пальцами и толкает его голову раскрытой горячей глоткой прямо на свой член.

Когда Себастьян уверял, что "по слухам" профессору Нечаеву кислород для жизнедеятельности вовсе ни к чему - он имел ввиду это: бешенные голубые глаза с белой радужкой в прекрасном разрезе, обрамленные лучиками темных завитых сладкими поцелуями Себастьяна с утра, сжатые ноздри и абсолютный вакуум раскаленного мокрого рта вокруг члена Крюгера. Никто не дышит, просто ритмично двигает головой, втягивая щеки, наверняка зная, сколько движений понадобится Себастьяну, чтобы кончить, глядя на него в рабочей униформе, на коленях на бежевом полу спортзала, зная, что за спиной - каждый его шорох слышат возможные проходящие студенты, а над башкой - глазок камеры видеонаблюдения.

Благо, они вне ее зоны видимости, ведь стал бы тогда Никто ютиться на коленях около двери? Ни в коем случае. Разложил бы Себастьяна на матах, мотая перед его глазами ключиком от закрытого спортзала, потратил бы гораздо больше времени на то, чтобы вылизать его от живота до копчика, а затем выебал бы его так, что Досс, кусая край грязного мата, кончил под себя, закатывая дрожащие под веками глаза. Но однажды - однажды Никто выдерет нахрен кабель CCTV и осуществит желаемое, а пока - чувствует, как спокойных гланд касается сочащийся солоноватой смазкой член Себастьяна.

Пальцы Досса бегают по голове Никто разорванными о волнорез волнами, и это знак для Никто - Себастьян совсем близко. Минут остается катастрофически мало, паранойя кусает постоянным страхом быть пойманными - кажется, что ручка двери дергается не потому что Себастьян прилагает все усилия, чтобы не застонать в голос, а потому что кто-то трогает ее с другой стороны двери. Андрей поднимается на ноги и берет их обоих в свои руки. Он возвышается над Доссом не настолько сильно, но все равно его рот загнанно дышит где-то в районе переносицы Крюгера, пока Себастьян пытается поймать его губы своими, чтобы заглушить их взаимное неконтролируемое нытье - от отсутствия времени, отсутствия возможности трогать друг друга так открыто, как им хотелось бы. Руки Никто грубые, движения быстрые, хаотичные, и Себастьян благодарен за то, что нашел в себе силы заткнуть Никто поцелуем - Андрей стонет, кончая в свою ладонь.

Ненадолго хватает и Крюгера, когда текстура грубоватой замши руки Нечаева смешивается с вязкой шелковистой текстурой его спермы и забирается глубоко под кожу Себастьяна. В глазах темнеет, земля уходит из под-ног, и спасательный круг - острые обколотые клычки Андрея на его нижней губе, которые тянут его к себе и не дают раствориться в оргазме окончательно или погружают глубже, держа обеими руками под ледяной водой и не давая даже вздохнуть - Себастьян до конца не понимает.

Понимает только одно - через несколько минут из раздевалки повалят пловцы, у них обоих - еще куча занятий сегодня, а они - уже полностью стерты с лица Земли. Но Крюгер, на самом деле, рад провести день на автопилоте - потому что настройки такового после рабочего дня ведут его прямиком к порогу знакомой съемной квартиры недалеко от университета. Ключи прилагаются, волейбольный мяч для разминки тоже валяется в гостиной, так что на Никто, по-хорошему, надо пожаловаться в администрацию - ворует после работы рабочий инвентарь и профессоров.

В прочем, домашний андроид-ассистент был полезной декорацией. Бесшумный, быстрый, ловкий, он скачал все свои апдейты и теперь перестал делать глупости и вовсе - запомнил, что Джон - не самый разговорчивый хозяин, запомнил его предпочтения в еде, запомнил названия лекарств, которые ему нужно было пить, запомнил все - и теперь просто не доставал его, обитал где-то вне зоны его видимости и редко начинал разговор первый. Джон, конечно, быстро привык к хорошему - в чистой квартире, вкусной еде, выполнению всех до одной домашних обязанностей и компании, которой у него давно не было, ведь внимательного и тихого слушателя у него не было очень давно - но вместе с тем все чаще испытывал на себе действие "эффекта зловещей долины".

Саймон не был человеком - совсем. Джон видел Саймона "без кожи" - однажды андроид оголил ее для того, чтобы прикоснуться к оголенному проводу в розетке, которую он чинил, и под светлой, чуть рябой, местами несовершенной кожей с веснушками, шрамиками, пигментными пятнами и растяжками - был светло-серый пластик, швы которого совпадали с местами спаек суставов и костей, словно все, что было поверх и что Джон так долго рассматривал в поисках хоть чего-то похожего на нечеловеческое - было оптической иллюзией. Трогать робота Джон не хотел - не только показал бы Саймону, что ему не безразлично, но и доказал бы это самому себе.

А было ли Саймону все равно? Андроид не спал, выполнял обязанности по дому от заката до рассвета, когда ему не нужно было готовить и убираться - он занимался мелким ремонтом, когда кончалось что-то, что можно было починить - находил лежащим не на своем месте вещам новый дом, прекращал ходить туда-сюда только после того, как Джон говорил ему это сделать - и чтобы не пугать МакТавиша, просто садился с книгой в кресло или за кухонный стол, хотя пустые темные глаза с металлической радужкой не читали - смотрели куда-то сквозь. Было ли хоть что-то живое в бесконечно адаптированном к обычной жизни искусственном интеллекте, уставал ли он, злился ли он, не хотел ли он делать что-то?

Джон все время вспоминал андроидов-военных, бесстрашно идущих в самые тяжелые наземные сражения, выбраться из которых живьем даже первоклассному солдату быдло бы почти нереально. В их глазах никогда не было страха, никогда не было блеска, никогда не было бы чего-либо, что заставило бы МакТавиша задуматься о то, что он могут думать о том, какого это - умирать так быстро и бесславно?

А умели ли они думать вообще? На что был похож их ход мысли? Был ли он таким же хаотичным, как у человека, прыгали ли они с мысли на мысль или всегда следовали заданному курсу?

Джон украдкой глядел на Саймона - и никогда не мог сказать наверняка.

- Предпочтения? - Саймон учился быстро, ему не нужно было много времени на то, чтобы понять, каким Джону нравится его собеседник - немногословным; слова же подбирал короткие, но емкие, чтобы Джону не приходилось задумываться над тем, что имел ввиду андроид.

МакТавиш смотрел на себя в зеркало над раковиной и то и дело отвлекался на интерьер ванной - выкрашенный в белый чугун тяжело было привести к заводскому виду, но ванна блестела и была обставлена нормальным количеством необходимых для купания баночек. Саймон что-то пытался выяснить у закончившей цикл хлопковой стирки стиральной машины, безмолвно глядя в темный дисплей Темно-зеленая плитка не казалась такой депрессивной, когда была тщательно вычищена, а потолок - выкрашен в белый. Джону физически нравилось находится здесь, но не нравился его внешний вид.

Он давно зарос, объемная борода топорщилась в разные стороны, неухоженная и густая, усы падали на верхнюю губу, волосы на голове - отросли по щеки и теперь постоянно становились сальными, потому что мешали МакТавишу и он был вынужден убирать их слитным движением ладони назад, пачках их снова и снова. Саймон сам предложил Джону постричь его - мол, новая прическа не только необходима в целях гигиены, но и поможет Джону расстаться с ненужными воспоминаниями, которые все это время аккумулировали эти волосы.

У Саймона было несколько свежих парикмахерских приблуд - андроид частенько выходил из дома то в магазин, то в мясную лавку, то куда-то еще и никогда - не просил Джона пойти с ним, хотя в мануале МакТавиш читал, что если андроида попросить, то он будет внимательнее к этому относиться и оценивать настроение владельца перед тем, как совершить попытку вытащить его на прогулку. "Попросить" - но разве совершенная машина не могла понять этого желания сама? Хотя, казалось бы, идеальный механизм из мяса не понимал намеков - откуда это понимание могло появиться у машины, которая имитировала человека? Джон слишком много думал о том, как работали внутренности подарка Прайса - пока SR-700 раскладывал обработанные паром парикмахерские ножницы и опасные бритвы на чистом светлом полотенце.

- Есть парочку, - Джон стоял около раковины и смотрел на себя в зеркало - словно глубокий отшельник, он запустил свои густые волосы до такой степени, что они выцвели и начали сечься на кончиках. - Ирокез.

- Тонкий, широкий, какой насадкой сбрить виски, какой длины оставить волосы на ирокезе? - Саймон основанием ладони задвинул штепсель электрической бритвы в тугую розетку, спрятанную за навесным шкафчиком.

- Вот такой вот, - МакТавиш приложил к линии роста волос сложенные в полосу три пальца, показывая ширину ирокеза. - Виски, наверное, налысо, какая у тебя там есть насадка, - Джон посмотрел за андроида, оценивая его инвентарь. - Длина - пару сантиметров, может, три-четыре. Справишься? - усмехнулся Джон.

- Приложу все усилия, - Саймон поставил перед Джоном кухонный стул. - Присаживайся, Джон. Мне нужен круговой доступ.

- Эй, а ты не умеешь вытягивать свои конечности, как Т-1000 из "Терминатора"? - МакТавиш послушно сел, и андроид накинул на его плечи полотенце. - Ну, чтобы доставать до чего-то, до чего ты не можешь дотянуться.

- Мне пока что не доступен такой функционал, - Саймон поправил полотенце так, чтобы оно закрывало всю обнаженную кожу на шее Джона. - Но, может, "Киберлайф" что-нибудь сделает с этим в будущем. Пока что я справляюсь со своими задачами без жидких рук.

- Было бы классно, можно было не корячиться на этой проклятой табуретке и просто посидеть на краю ванной, - Джон послушно выпрямил спину.

- Мне ничего не мешает залезть в ванну, - андроид взял в руки машинку.

- Не парься, - вздохнул Джон. - Давай закончим с этим поскорее.

Казалось бы - это просто стрижка, самая обычная гигиеническая процедура, та, которой Джон сам постоянно занимался чуть ли не ржавой бритвой с двумя каплями воды в запасе и без зеркала. методичное жужжание плавало из уха в ухо, пока вибрация ползла по коже, и вот - касание пальцев. Джон пытался понять, на что же было похоже касание рук Саймона. Кожа андроида была идеально гладкой, без единого изъяна, а все несовершенства - были нарисованы на ней мелкой кистью с капелькой акварели. Как будто весь Саймон был одним большим гибким дисплеем, кожа которого - просто картинка, которую можно было смахнуть свайпом в определенном месте.

Его касание - было невесомым, выверенным, достаточно плотным для того, чтобы оказать какое-то давление на Джона и заставить его двинуться в нужную андроиду сторону, но не слишком тесным для того, чтобы голая теплая кожа Джона коснулась незнакомой заманчивой текстуры. Чувствовал ли Саймон тепло его тела - был ли теплым сам? Чувствовал ли пульсацию крови в веточках капилляров - его голубая кровь билась в плоских подушечках также ритмично? Чувствовали ли мурашки, бегущие по коже Джона - менялся ли в ненастоящих эмоциях сам?

Хоть немного?

Бритва ловко, без лишних движений, скользила по вискам - взад-вперед, взад-вперед, обнажая уставшую от тяжести волос кожу, усыпанную белесыми шелушениями старой сухости и непромытых остатков мятного шампуня собственного бренда Tesco. Ладонь Саймона, сложенная полукругом, придерживала голову Джона, пока бритва ловко ползала по его голове - пластиковые каркасные пальцы вплавлялись в обнаженную кожу и отпечатывались на ней собственной температурой тела. Джон прикрыл глаза, наслаждаясь запахами - вымытой агрессивной химией ванной и плитки вокруг нее, освежителем воздуха с ароматом морского бриза, остриженных густых волос, нагретых о стертое лезвие машинки для стрижки.

Никакого напряженного дыхания - только искусная имитация такового, по каким-то внутренним протоколам - вроде как в той же папке, в которой лежали инструкции "как не бояться ступать голыми ногами в огонь, из которого не будет никакого выхода?". Что останавливает Саймона от того, чтобы прямо сейчас вонзить опасное лезвие в шею Джона и больше не прислуживать ему? Как в пластиковом корпусе умещаются умения дышать, нежелания убивать и умение стричь? И все это - с невесомыми касаниями неживых теплых пальцев, точками отпечатывающимися то на шее, то на голове Джона.

- Борода? - Саймон встал над ним, когда закончил с с головой.

- Коротко, голая шея, короткие усы, - Джон обвел лицо пальцем так, словно нарисовал андроиду картинку.

- Будет сделано, - SR-700 покорно кивнул.

Теперь их лица были друг напротив друга. Сосредоточенное пустое лицо Саймона не менялось, только темные глаза бегали по определенным точкам лица Джона, пока опасное лезвие танцевало в его руках, соскребая клок волос за клоком. Ни одна часть его лица не шевелилась, пока он склонился над Джоном - и МакТавиш смотрел прямо в глаза андроида и думал - не странно ли все это? Что в его скромном районе туда-сюда шныряет дорогущий американский андроид в новенькой курточке с бумажными пакетами из продуктовых магазинов, что потом этот андроид устраивает грандиозную уборку в доме Джона, как самая старательная и любящая хозяйка на свете, готовит ему, может, не самые изысканные блюда, но всегда потрясающие - и никогда ничего не просит взамен. Что чувствовал Саймон?

Мог ли он чувствовать хоть что-то? Испытывал ли он дискомфорт от того, как Джон смотрел на него?

- Я закончил, - лезвие сверкнуло в желтоватом тусклом свете ванной комнаты. - Посмотришь на результат?

Джон поднялся на ноги и скинул влажное полотенце в волосах на пол. В зеркале на него смотрел он - такой же, только моложе на несколько лет, со свежим ирокезом, непослушная прядка из которого выбивалась и падала на сухой лоб, с короткой щетиной на чуть обвисших после похудения щек. На самом деле - то что нужно было Джону.

- Как чувствуешь себя? - Саймон смотрел на него в зеркало из-за спины, изредка моргая.

- Как суперзвезда, нахрен, - Джон похлопал себя по щекам, приближаясь к зеркалу и с улыбкой смотря на себя.

В человеке была заложена эмпатия - много или крупица, неважно, но нормальный адекватный человек улыбался в ответ на улыбку. SR-700 практически никогда не улыбался - но делал это тогда, когда улыбку давил Джон. И сейчас Джон мог видеть в зеркале легко приподнятые уголки губ андроида, но вот что это было? Эмпатия, программа?

Неужели человек мог воссоздать с проводах и микросхемах и это - как и бесстрашие? Джон слишком много об этом думал, пока их зеркала на него смотрело давно забытое лицо.

Чему можно было расстраиваться, когда у твоего мужа - отпуск?

Одни сплошные поводы для счастья. Особенно когда в ранее пустеющей комнатке во всю идет ремонт - и среди рулонов пленки, обматывавшей немногочисленную, еще не до конца собранную детскую мебель, стоит двуспальный старенький диван, защитная пленка с которого содрана - вот прям содрана. Светлые простыни, подушки, пледы, какая-то одежда, пахнущая МакТавишем, как стойкое уверенное яркое будущее, наполненное таким же искрящимся лопающимся на губах счастьем, каким измазаны губы Саймона, терзающего острыми клычками вишню.

Саймон чувствует сильную эмоциональную привязанность к этой комнате, поэтому в последнее время они спят здесь. Она самая светлая в их небольшом доме, сюда часто дует ветер с моря, растительность под окном - гнездо для певчих птиц, чьи трели Саймон любит слушать, когда просыпается - пока его альфа, закинув ногу на скомканное одеяло, ворчит, прикрывая голову подушкой, чтобы доспать свои законные несколько минут. Здесь еще не все доделано - но уютнее Саймон себя еще никогда не чувствовал. Иногда ночами он поглаживал живот, смотря в пустой белый потолок, пока Джонни сопел под его боком, цепляясь сильными пальцами за его скомканную футболку - и просто пытался понять, все ли было так, как он хотел на самом деле? Пустые стены, мебель, одежда и игрушки в коробках, расписанные по неделям планы фотосессий с малышом, аппоинтменты у врача и прогулки по самым полезным для малыша мероприятиям, любимый альфа в серых боксах на кухне с растрепанной башкой и каплями собственного мускуса на ключичных косточках - и все это каждый божий день взамен того Ада, что Саймон когда-то называл своей жизнью.

Свежий вишневый нектар капает с губ - Саймон, особенно дома, ужасная неряха, и это только ухудшилось с беременностью - чудо делает его таким невнимательным ко всему, кроме себя и любимого. С когда-то грубых пальцев давно сошли мозоли и трещины, и теперь светлые руки с молочным полотном обтягивающей длинные пальцы кожи безумно нежные, чувствительные к тонким касаниям - а еще Джонни питает к ним какую-то хищную любовь, и Саймон переживает, что когда-нибудь любимый по привычке загребет горячим ртом его указательный и средний палец для того, чтобы заласкать языком каждую клеточку пломбирных пальцев, и все-таки отгрызет их, не сдержавшись. Но пока альфа занят, Саймон сгребает пальчиками каждую ягодку и по отдельности отправляет ее к своим губам, чтобы надкусить.

А чем же занят альфа? На выкрашенной стене прибивает полку.

В охуительно узких голубых тонких летних джинсах - на улице так жарко, что приходится откапывать самые неожиданные элементы гардероба. Что еще? Все. Джонни стоит на стремянке, одной ногой заступая на высшую ступеньку алюминиевой лестницы и упираясь коленом в ее ручку, пока вторая нога выпрямлена и стоит на второй-третьей ступеньки - тут как посмотреть. Его спина - идеально загорелая, карамельная, Саймон может разглядеть каждый мускул, словно глядит на идеального атлета в учебнике по анатомии. На сухую кожу падает яркое солнце, прокрадывающееся в окно, оставляет на его лопатках и пояснице фигурные квадратики, словно выделяя место, где еще не искусано Саймоном насмерть. Молоток ритмично стучит по настенной фурнитуре полки, пока каждое движение молотка в выточенных из керамогранита рук выверенное и точное - отдается пульсом внизу живота Райли.

Как будто он не знал, все он знал. Знал, что Джонни сейчас светит ямочками на пояснице, пока Саймон трескает принесенную им вишню и вынашивает его ребенка - потому что с Джонни все так. Все в его руках, все под его контролем, но не задушенное и подмятое под себя, Джонни знает, что такое "Саймон Райли" и с чем его едят - и грамотно пользуется своими знаниями. Знает, какие нотки в табачно-землистом запахе у омеги самые любимые - запах "выполненных обещаний", "безграничной заботы", "уважение" и "самоотдачи", запах уверенного в себе, сильного альфы, который не боится быть "званием младше", "возрастом младше", "ростом ниже" - этот альфа приходит, видит свое, забирает свое. Саймон рад быть главным в списке "мое" у Джона.

И именно это заставляет Саймон сглатывать пыльную тяжелую кисловатую сладость, которая чешет очередную его "беременную хотелку" в глотке, чувствуя, как рот наполняется слюной совершенно по другим причинам.

- Джонни, ты там долго? - лоток с вишней неровным движением отодвигается в сторону, пока Саймон облизывает пальцы.

- Для тебя - могу закончить хоть через секунду, - МакТавиш поворачивает голову и понимает, что совершает ошибку.

Ведь вид совершенно невинного Саймона - это уже достаточно для того, чтобы с шипением отправится укладывать палатку в штанах в уборную. Но вид совершенно невинного Саймона, который облизывает свои перемазанные в вишневом соке пальцы, беззаботно посасывая их с втянутыми щеками - но наверняка еще не видит, что его губы и подбородок в мелких сочных подтеках - это уже выше всей выдержки, которую только может натянуть в своем деле Джон. Он знает, каким может быть Саймон - таким, что Джон задохнется под подошвой его берцев и не успеет даже пискнуть, при условии, что будет прикладывать все силы к тому, чтобы выбраться - на полном серьезе, как альфа с альфой. Но Саймон с ним предпочитает быть другим - спускать собак в глазах куда-то побродить, сгорбленным, несобранным, неряшливым - безумно домашним цыпленком с пшеничными растрепанными волосами, спадающими на лоб.

Альфа внутри хочет обнажить клыки и пустить их в ход. Джон не хочет, чтобы хоть один участок кожи Саймона был не замечен его грубыми глубокими метками - но выцветшей от времени на загривке им обоим достаточно, ведь нет ничего теплее понимания, что им не нужно ничего друг другу доказывать. Вместо этого Джон спускается с лестницы и почти угрожающе кладет молоток на верхнюю ступеньку лестницы.

- Мог бы закончить, - Саймон вынимает пальцы изо рта.

- Сначала я закончу тебя, - Соуп в несколько движений садится между его ног и тянет зубами веревку завязок на домашних свободных штанах. - Господи, как же ты пахнешь, - запах сочится прямо через одежду с плотных бедер, смешивается с ебучей вишней и осаживается в носу, заставляя Джона дышать, как загнанная собака, стараясь не дергаться от ежесекундных позывов схватиться за промежность и позорно кончить от четвертинки касания к любимому телу.

- Знал бы ты, как ты пахнешь, - Саймон упирается локтями в диван, когда Джонни снимает с него штаны, обнажая небольшой окрепший член.

- Знаю, - Джонни перекатывает слюну во рту, чтобы первое проникновение при оральном сексе сразу было теплым, влажным и обволакивающим. - Так, как тебе нравится, - язык смачивает растянутые в хитрой улыбке губы.

- Господи, - фыркает Саймон, хотя наверняка уже течет так, что Джонни захлебнется, если возьмет его в рот. - Просто сделай уже... ах! - хнычет Райли, когда прищур МакТавиша становится кошачьим, а член омеги исчезает в пламенном рту сразу же до самого конца. - Блять! - ругается Саймон.

Потому что когда Джон делает это - это заставляет Саймона млеть, замирать, как испуганная хищником зверушка, сладостно прикрывать глаза и просто высказывать все желаемое в голос. Это обнажает Саймона, сдирает с него многолетний хитиновый панцирь, защищающий его от радиации, но кожа под панцирем - не обожженная и не израненная, она исцелованная его альфой. Вершина пищевой цепочки, самое клыкастое и жестокое существо на всей планете - такое пушистое и смиренное у его ног на подогнутых коленях, внимательно следящее за каждым минимальным изменением на лице омеги, чтобы надавить сильнее или прекратить вовсе.

Влага слюны и ароматной смазки смешивается, пенится у губ Джона и стекает вниз, между ягодиц Саймона, пока Райли напрашивается на что-то большее, и Джонни дает ему это что-то большее - гладит его промежность пальцами, чувствуя, что он - уже неприлично мокрый и раскрытый для него; Саймон мягкий, сладкий, сочный, нежный, как молочная пенка, как ненавязчивый сироп в кофе, как лопающаяся на губах вишневая ягодная оболочка, перемазанными в которой пальцами Саймон лезет в отросший ирокез на голове любимого и тянет его ближе к себе, приближаясь к финалу - ведь если что-то попадает в руки Джонни - неважно, молоток, винтовка или целый разгоряченный Саймон - это будет ритмично отработано в необходимом темпе и будет продолжаться столько времени, сколько понадобится, черт возьми.

Вот так вот, сгорбившись над твердеющим с каждой секундой членом любимого, заходящего за гланды во время каждого выверенного движения, смотря на скорченное от удовольствия личико без маски, вкушая испепеленной слизистой носа глубокий нежный трепетный запах, в котором была знакома каждая, самая незаметная нотка, с тонкими сильными пальчиками, впутанными в волосы - Джонни может провести весь день, наплевав на все. Весь день? Всю жизнь.

Рот наполняется солоноватой теплотой. Если Джонни прольет эту жидкость на свою грудь - она будет пахнуть как концентрированный Саймон. Но Джон любит проглатывать ее, прокатываясь несколькими сдавливающими движениями узкой глотки по уже мягкому члену Саймона, впитывая до последнего каждую капельку - цепляясь жестковатыми движениями рук за округлые бедра и вбирая в себя вибрацию растворяющегося в удовольствии любимого тела. Саймон откидывает голову на подушку и расслабляет железную хватку на волосах альфы, скользя по разгоряченному телу и останавливаясь на вершинке живота, мягко обнимая его.

Руки Джона бережно накрывают руки Саймона, пока он сцеловывает аромат с его бедер, возвращая нить пульса сбившемуся дыханию.

- Я люблю тебя, - бормочет Райли, прикусывая губу и вытирая влажный подбородок - растирая акварельные разводы вишневого сока с выбритой кожи.

В один щелчок все очень сильно изменилось, но нечувствительные к страхам, разочарованию и тяготам обычной жизни иссиня-голубые глазки беснующегося в вихре спонтанного переезда Джона не улавливали ничего, кроме любимой плюшевой собаки, джинсового комбинезона, в котором так удобно было лазать где угодно, и новых видов за окном его крошечной спальни.

Джону было четыре, когда МакТавиши были вынуждены продать свой дом в пригороде Глазго и начать жизнь с чистого листа на другом конце света - в Манчестере. Вместо цветущего заднего двора, вместо проселочных дорог, вместо ветвистых деревьев, вместо запутанных лестниц родного дома, вместо дубовой скрипучей кровати родителей - были серые плоские мостовые с нависающими над ними квадратными балконами, полными хлама, были затхлые промышленные каналы, были крошечные неухоженные палисадники, был небольшой двухэтажный дом, где у Джонни теперь была своя комната - с нежно-голубыми обоями и серыми затертыми половицами, у него была собственная кровать, лежа на которой, можно было смотреть в окно, на припыленные индустриальными джунглями звездные фигуры.

Колыбели на родном языке сменились на засыпание в одиночестве; сладкие землистые овощные пюре - на замороженные полуфабрикаты и сладости, водопады угловатых и волнистых зеленых, серых, коричневых текстур сменились на четыре стены, в которых он проводил целыми днями. Свое разочарование он мог высказать только глухим плачем, чем раздражал работающих допоздна отца и мать, у которых едва хватало сил на то, чтобы вспоминать о Джоне после рабочего дня.

Воспоминания из этого возраста всегда были слегка скомканными, помятыми, с обугленными краями - как будто из глубины сознания рука с длинными пальцами выбиралась, цепляясь когтями за косточки, сминала бумажки воспоминания, утаскивая их за собой или безвозвратно портя. Вспышка за вспышкой - и родная Шотландия уже казалась ему затонувшей, никогда не существовавшей - как грязный пакет из ALDI в промышленном канале на пересечении нескольких улиц, по которым ему удалось прогуляться, топая сандалиями по раскаленным мостовым старого Манчестера. Их постепенно заменяли новые - цветы в коробках, к которым мама визгливым криком запретила приближаться, ножницы, пленки и секаторы в ящиках под высоким столом с кассовым аппаратом, что делал громкое и задорное "дзынь!" каждый раз, когда мама открывала кассу, плач музыки ветра над поскрипывающей стеклянной дверью - Джон много времени проводил с матерью в ее цветочном магазине, который они открыли, вложив остатки от продажи дома в Глазго. Пока отец пропадал на заводе Ford, мама с раннего утра до поздней ночи собирала букеты и корзины в их цветочной лавке.

Помещение было соседней дверью от их дома, и Джон мог, проснувшись, напялить сандалии на неправильные ноги, скатиться с лестницы, чтобы забежать на работу к маме. Яркие, но умирающие в душной городской жаре цветы, улыбающаяся, но уставшая от постоянной работы на ногах мать, много нового, но быстро кончившееся для изучения - все это были беспокойные будни четырехлетнего Джона.

Стекла лавки падали из-под потолка синим водопадом прямо в пол, беспощадно испепеляя срезанные цветы. Мама Джона выставляла на солнечную сторону лавки самые неприхотливые, живучие растения - зеленые гортензии, ароматные подсолнухи, игольчатые гипсофилы, заполняя их старомодные вазоны холодной водой. Оконные рамы с синей потрескавшейся краской резали яркий солнечный свет, падающий на деревянный дощатый пол лавки, и Джонни, как обычно, играл, предоставленный сам себе, прыгая по нарисованными тенями и солнцем классики. Покупатели ходили вокруг малыша, не обращая на него и его крошечный мирок внимание - да и Джону не нужно было че-то внимание, когда он был отважным пиратом с юнгой - потрепанной плюшевой собакой с перешитыми глазами-пуговками, охотился на сокровища - бутоны чайных роз, лодочки разноцветных, как новогодние огни на елке, голландских тюльпанов, пахнущие душистым мылом круглые розовые пионы. Как драгоценные камни, древние свитки, сияющая россыпь потерянных украшений древних королей - они возлегали на деревянных, подернутых склизкими спутанными водорослями, узких полках, складываясь тяжелой грудой друг на друга. Пока мама отвлекалась, Джон разглядывал цветы вблизи, касаясь нежных холодных бутонов тонкими детскими пальчиками.

Солнце было в самом зените. Стекло, казалось, плавилось под прямыми лучами - но лишь вода вскипала в вазонах из-под цветов, жесткие темно-зеленые листья на стеблях сворачивались от жары и трескались сочные тонкие лепестки цветов. В очередной раз над дверью звякнула музыка ветра - три золотистые полые трубки на шелковой нити с крошечным пластиковым павлином на острие украшения, перемешанные с пыльным холодным запахом свежих цветов ноты посыпались на голову входящих в помещение покупателей. Дверь звякнула о дверной косяк, скрепляясь с ним щелчком замка, и Джонни, рассматривающий свои ярко-синие носки, торчащие из-под ремешков пыльных сандалий, вдруг увидел ее - бабочку с сахарно-оранжевыми крыльями, черный орнамент по краям которых синел в ярком солнечном свете. Бабочка трепетала, носясь в воздухе, как сорванный с дерева сухой листок, она пыталась усесться на лепестки цветов, но они, пораженные жаром, были слишком невыносимо горячими для ее изнеженных утренней росой и холодными камнями тонких лапок.

Она все танцевала и танцевала между вазонов с холодной водой - по потертому полу Джонни, раскрыв рот, шагал за ней от емкости к емкости, все надеясь, что она сможет найти покой хоть в каком-то бутоне, подремать в испепеляющий жаркий день, выпить немного воды, но бабочка то приземлялась на пионовый цвет, то обессиленно падала с него, то снова взбиралась на белые розы, то порхала дальше, приминая крошечными лапками нежные лепестки.

Вазон светло-зеленых высоких гортензий стал для нее приемлемым оазисом - она прогулялась по мелким волнистым соцветиям салатового цветка и наконец нашла для себя прохладное местечко, складывая кроваво-оранжевые тонкие крылышки по туловищу. Не дыша, Джонни смотрел на нее и старался не шевелиться - родившийся далеко отсюда, в вечно-зеленой колыбели тихой окраины, здесь, во вросшем арматурными корнями глубоко в ядро Земли Манчестере, он редко видел садящихся на асфальт птиц, выбегающих из своих подвалов собак и кошек, никогда - лис, кабанов или оленей, которые очень часто забегали на участок их большого дома в Глазго. Все живое было вытоптано и засажено людьми, закатано в пыльный рассыпающийся бетон, брусчатку и асфальт.

Свист тонкой палки в воздухе заставил Джонни резко вскинуть руки - это был сачок для ловли бабочек. Тонкая сетка, натянутая на пластиковый обруч, не попала по зеленому букету, врезаясь в край вазона - потревоженная бабочка вспорхнула вверх, прямо в обжигающему стеклу, и Джонни, рвано вздыхая, потянулся за ней, словно надеялся, что он сможет успокоить ее и вернуть на место - но когда она с трепетом взмыла под потолок, дергая огненными крылышками, как фитиль тонкой свечи на сквозняке, Джонни совсем забыл, что мама запретила прикасаться к цветам и тем более - к вазонам цветов, полным прохладной воды.

Со скрипом толстая ножка старомодного вазона накренилась от того, что Джонни оперся на нее всем весом - вода в всхлипыванием перетекла к ближнему краю и хлынула на Джонни, смывая того на пол вместе с плотными сочными гортензиями на тонких стеблях. Вода окатила его с ног до головы, ему пришлось зажмуриться, слезливо вскрикивая от страха - еще и неприятно ударился сначала о кого-то, а потом - о пол.

Возмущенный крик мамы перемешался с визгливым испуганным возгласом незнакомой женщины. Бабочка насмешливо уселась на темном карнизе под самым потолком, трепетала крылышками. Зеленые растрепанные бутоны с потоками воды в небольшом помещении расплылись по всем углам, а когда Джонни открыл глаза, то увидел перед собой такого же лежащего на полу мальчика - весь мокрый, в коротких шортиках и выцветшей футболке, он потирал ушибленный затылок, зажмурившись. Промокшая насквозь светлая панамка, как и сачок для ловли бабочек, лежали рядом.

- Саймон! - женщина в длинной льняной юбке, покупавшая букет розовых клыкастых георгин и болтающая с матерью Джонни о сегодняшней аномальной жаре, тут же ступила кожаными туфлями в лужу, дергая светловолосого мальчика за локоть и заставляя его тут же подняться на ноги. - Сколько раз я говорила тебе не баловаться? - громкий надтреснутый голос женщины заполнил собой цветочный, и даже бабочка спряталась от него в трещинке потолка.

- Джонни! - выскочившая из-за прилавка мама не была такой нежной, как покупательница - взяла Джонни за ухо, дергая на себя всхлипывающего малыша. - Ну-ка марш отсюда! Я запретила тебе подходить к цветам, сколько можно не слушаться и путаться под ногами? - мама, красивая всегда, даже когда злая, сейчас была в бешенстве, и ее криков Джонни точно боялся больше ленивых наставлений отца, поэтому тут же умотал за прилавок, потирая ушибленную коленку. - Бога ради, мэм, простите, эти дети сейчас совсем отбиваются от рук, - она положила руку на сердце, смотря на маму Саймона - мальчик в это время, вытирая нос и стирая непрошенные слезы обиды за то, что его незаслуженно отругали, подбирал свой сачок.

- Это вы простите, испортили такие красивые цветы, - охала покупательница, поднимая пустой вазон и собирая потрепанные гортензии вокруг себя. - Саймон, теперь иди сушиться на улицу, и чтоб от порога далеко не отходил, ясно тебе?

Промокший до нитки и только ожидающий своего наказания Джонни трусливо прятался за углом прилавка, держась крошечными пальчиками за лакированное потрепанное дерево. Снова звякнула музыка ветра - Саймон потянул на себя тяжелую дверь, щелчок замка прокатился по полу, как пение заводной игрушки, панамка и сачок подмышкой, виноватый взгляд ярких шоколадных глаз - именно это было последнее, что увидел Джонни, прежде чем расцелованная солнцем пшеничная макушка мелькнула на пороге магазина и нырнула в жаркий город, укутанный рванными порывами ветра.

Ему было четыре, и тогда он не понимал, что это за чувство - легкая холодящая горло и грудь боль, которая не вызывала желание плакать или звать маму. Он с серым лицом выслушал мамины нотации - но ее голос истерся о шершавые колючки комка, поселившегося в горле и не дающего ни вдохнуть, ни выдохнуть. После того, как мама погасила свет в его спальне, а флюоресцентные звездочки зажглись на сером потолке, Джонни очень долго не мог уснуть - ворочался в кровати, собирая под собой хлопковую, выкрашенную застиранными тусклыми красками простынь, и думал - о разноцветных растениях, оазис которых мама собрала под иссушивающим солнцем такого большого и непонятного города с кубическими зданиями из кирпича и постоянным смогом в глубоких каналах, о бабочках, которые обжигали свои лапки о горячий бетон и искристое стекло, о том мальчике по имени Саймон, ореховые глаза которого с обидой смотрели на Джонни, рассыпаясь зеленоватым блеском по ту сторону витрины.

Это чувство - может, и напоминало тяжесть после цельного молока в какао или овсяных хлопьев на завтрак, может, и мазало по ребрам, как вина за порванные джинсовые шорты или стыд за сломанную игрушку - но иссушало слезы маленького Джонни. Оно давало ему понять - да, рыхлая, размоченная в воде овсянка с куском масла, может, и не была таким вкусным завтраком, как вчерашний кремовый торт с радужной сахарной посыпкой, но это все еще была еда, которую родители старались приготовить утром перед работой. Может, дырка на колене джинсовых шорт и заставила его переодеться в старые неудобные шорты из маркой льняной ткани, но это позволило ему понять ценность таких мелочей, как одежда или другие предметы. Отсутствие новой игрушки взамен сломанной старой показывало - мир не крутится вокруг него. Пока совсем маленький, ограниченный несколькими улицами, парой безликих людей, помимо мамы и папы, суженный до нескольких водящих вокруг него карусели колыбелей и сказок на ночь - но уже не крутится. И не потому что Джонни не важен, пока топал крошечными ножками по раскаленным грязным мостовым промышленной махины, среди урбанистических пейзажей которой он не переставал искать глазами знакомые шотландские леса и лужайки.

А потому что теперь он не был один.

***

Джон начал ходить в начальную школу и приносил оттуда вполне неплохие оценки вперемешку с замечаниями о поведении. Джон дрался, защищал слабых, отважно бросался с маленькими кулачками на парней выше себя на несколько голов; Джон ходил на живопись по настоянию мамы и футбол по настоянию папы; Джон должен был читать неинтересные взрослые книги из скучной скудной библиотеки, которая представляла из себя три простенькие прибитые к стене в родительской спальне полки, набитые гаэльской и английской исторической литературой. Читать для Джона было что-то вроде наказания - отец, приходя с завода около десяти вечера, всегда заставлял Джона сидеть с ним на кухне, пока он ужинал, и пересказывать заданные им главы и параграфы.

Джона больше интересовало, почему отец и мать не разговаривали, почему мать ужинала в гостиной, пока отец проводил свои воспитательные мероприятия, почему отец теперь спал в гардеробе родительской спальни, разложив на полу оставшийся от предыдущих хозяев дома матрас - интересовало гораздо больше, чем история завоеваний Англии и шотландская культура. Ему казалось, что родители ходили на работу не потому, что взрослые всегда ходят на нее - а для того, чтобы сбежать друг от друга. Завод Ford дымил ядовитыми трубами, цветочный мамы тихо существовал и едва окупался - прибыль мама откладывала на обучение Джона.

Ноябрь в этом году отличался ветренным тягучим холодом. Было зябко и в шапке, шарфе и с варежками, особенно холодно - когда драка в школе заканчивалась на улице и Джон падал обоими коленями в лужу, потом грустно брел домой, стуча зубами от каждого дуновения промозглого ветра. Отец брал дополнительные смены даже в выходные дни, мать не вылезала из магазина - и Джону ничего не оставалось делать, кроме как бросать вещи сушиться в кухне, а самому брать книжки - в том числе и заданные для чтения отцом, и идти к маме вниз, чтобы делать домашнее задание и быть рядом с ней, чтобы помочь ей в магазине, если она попросит.

Джонни скреб ручкой по разлинованной тетради, сидя на ящиках под маминой кассовой стойкой, но ни одна его мысль не была об учебе - он думал о разговоре, который подслушал в школе на ланч-брейке.

Манчестер, может, неплохо принял Джона - но в итоге они остались в плохих отношениях. Здесь у него не было друзей - и хоть он не особо нуждался в них, у него не было даже возможности сбежать через задний двор в поля, где он мог прикоснуться к тому, что радовало его - колосистым зарослям на болотах, душистой траве на опушках, усеянной точками клевера и других полевых цветов, которые, может, и были тусклыми по сравнении с теми, что стояли в вазонах в магазине - но были живыми, прорастающими в сырую пыльную землю, по которой было так приятно ступать босой ногой, вминая в почву крошечные сучки и неотесанные волной камешки. Манчестер - на много километров от его небольшого дома - пластался по земле камнем, асфальтом, покатыми бордюрами, парковками, заводами, мостами, зданиями, чтобы посмотреть на крышу которых Джону приходилось задирать голову так сильно, что он едва не падал назад.

Ему не нравилось здесь. Не нравились люди - злые дети редко брали его в свои игры, веселого и улыбчивого, а слабые, за которых он заступался, благодарностью не отличались и уходили в свой еще более тихий мирок, оставляя Джона один на один с теми, кто их обижал. Не нравилась дорога до школы - серый, неброский маршрут, единственные пятна цвета на котором были пестрыми мусорными ошметками от цветастых упаковок. Не нравилось читать унылые книги - кроме исторической литературы в доме Джона не было иных книг, в то время как ему хотелось красочных историй о пиратах, путешественниках, искателях сокровищ - он хотел когда-нибудь найти карту, уйти в такое плавание и вернуться с сундуком золота - маме не пришлось бы сутками сидеть за прилавком, перебирая сморщенные от холода несвежие цветы, папе не пришлось бы брать дополнительные смены на заводе.

Две девочки, болтая ногами, сидели на скамейке неподалеку от Джонни, когда они вышли погулять во двор школы после обеда - в холодную погоду учителя не разрешали долго находиться на улице и старались увлечь всех детей подвижными играми с мячом или клюшкой для крикета, но, так или иначе, некоторые первоклассники оставались вне развлечений с остальными. Джонни дышал в воздух, смотря на то, как пар клубами выходит из его рта, затем складывал губы трубочкой и повторял - пар был уже менее насыщенным, но Джона все равно забавляло представлять, что он "курит" - также, как его отец. Девочки не обращали внимания на мальчика и болтали о своем.

Джон впервые услышал слово "соулмейт". Как и любое незнакомое его уху слово, оно привлекло его своей мозаичностью и красотой на чужом языке. Мама пела ему колыбельные на родном грубоватом гаэльском, в которых говорилось о смерти далекой оранжевой пылающей огромной звезды, которая собрала вокруг себя свои расслаивающиеся частички, удерживая их остатками слабеющего гравитационного поля - когда, наконец, пришло ее время раствориться среди бесконечной черноты, она, взрываясь, разбросала осколки своего тлеющего праха по всему свету, сея его в людские сердца; и на земле лишь двое людей удостоились носить в сердцах проростки остатков неизвестной пылающей звезды - они полюбили друг друга, темноволосый парень и белокурая девушка, и эта связь помогла им преодолеть все трудности, что испытывала их любовь.

Красивая легенда о том, что "истинные" друг другу люди были детьми одной погибшей звезды, лежала и в основе нескольких сказок, которые Джон перестал слушать еще малышом. Но именно это слово - соулмейт - Джон никогда не слышал. Девочки говорили о том, что в какой-то книжке, украденной ими у старшей сестры одной из них, говорилось, как понять, что ты встретил того самого человека - он обязательно появится в самый неожиданный момент жизни, свалится, как снег на голову, но его появление будет как будто долгожданныv, а после того, как вы встретитесь - жизнь уже не будет прежней.

Там было еще много слов, которые еще пока не обрели форму в голове Джона. Он мыслил простыми чувствами, яркими эмоциями и базовыми категориями - пока что не мог понять, что за "неожиданный, но долгожданный момент" и почему "жизнь не будет прежней". Это казалось ему слишком сложным - потому что не было настоящих примеров на руках.

Но ему нравилось думать, что когда он прикладывал руку к своей груди, накрывая ладонью левую сторону, под которой ударами в ребра гулко отдавало сердце - то он прикасался к кусочку звезды, которая много-много лет назад - может, даже больше, чем жил на свете папа - оставила после себя в черном небе крошки своего сияющего света, одна из крошек была посеяна в сердце Джона, другая - в сердце какого-то другого человека. Он хотел бы считать эти легенды и сказки глупостью - но в нее верили и взрослые. Он хотел бы знать, что он почувствует, когда увидит того самого человека - каким простым чувством это отдастся через дрожь на его покоцанных в драках тонких пальчиках.

- Джонни, собери срезанные стебли, сложи их в ведро и вынеси в контейнер внизу улицы, - тонкая мамина спина сгорбилась скрипичным ключом у небольшого стола позади прилавка - уже несколько часов в магазин МакТавишей никто не заходил, поэтому Элайн корпела над столом, собирая букеты для витрины - некоторые цветы нужно было очистить от жухлых лепестков, подрезать стебли, убрать листья и, перевязанные лентой и упакованные в шуршащую бумагу, они еще имели хоть какой-то шанс продаться.

- Хорошо, мам, - бросить ненавистную домашнюю работу было большим удовольствием, поэтому Джон тут же бросился выполнять материнскую просьбу.

Жестяной ведро наполнилось обрезками растений - от бледно-зеленых до темно-коричневых, они перемешивались в стенках из блестящего материала, иссушенные и влажные от гниения. Джон надел шапку, накинул на плечи шарф, неловко завязывая его самым простым узлом под горлом, натянул варежки на руки - серо-черные, они не отличались от всей остальной его одежды, которая делала его невидимым на неосвещаемых улочках Манчестера. Музыка ветра, за эти годы потерявшая пластикового павлина на шелковой нитке, звучала не так плаксиво, скорее безразлично, словно петь ей надоело. Кусачий ветер тут же вцепился в бледные, незаласканные солнцем щеки Джона.

В темное время суток улицу освещали два фонаря - в начале и конце улицы, несколько десятков окон таких же жилых домов, свет в которых гулял по спектру от морозно-холодного до сырно-желтого - и этих тусклых рассеянных соломенных лучиков хватало, чтобы коснуться влажных брусков потрепанной мостовой, по которым прыгал Джонни, огибая собранный у тротуаров мусор и ускоряя шаг у арок жилых домов - мама всегда говорила не задерживаться около них. В ведре шуршали остатки цветочных стеблей, пока Джонни, задрав голову, через воспаленный смог пытался разглядеть хоть одну звезду.

Он хотел бы спросить про звезды у мамы, но Элайн не разговаривала с Джоном ни о чем, кроме школы, отметок за плохое поведение, потрепанной одежды и цветочном - это был ее крошечный мирок, в котором она могла забыть обо всем, с ночи до утра перебирая замерзшими руками цветы, отрывая увядшие лепестки; он хотел бы спросить про звезды у отца - но Рональд толкал Джону исторические книжки, в которых описывались столетние войны, мирные договоры и нарушения этих договоров. Джон хотел бы знать - изменилась ли как-то жизнь его родителей после того, как они встретили друг друга, были ли они кусочками одной звезды.

Ведро с гулом ударилось о высокий контейнер. Джон вытряхнул его, ударяя о контейнер еще несколько раз. На улице было тихо - только ветер шелестел водой в лужах и гонял по стертым кирпичам редкие листья опавших деревьев. На старый квартал уже падала тень недавно построенных на соседней улице зданий - двухэтажные частные владения и трехэтажные многоквартирные дома из тусклого красного кирпича укрывались махровым шатром пяти- и семиэтажных зданий, которые напоминали стены из деревянных детских кубиков. Свет акварельным мазками раскрашивал четкие квадраты, и когда Джон взял ведро в другую руку и повернулся в сторону своего дома, он услышал плач.

На мальчике, который шел на другой стороне улицы, был легкий коричневый свитер с высоким горлом и твидовые брюки. Ветер трепал пшеничные кольца кудрей. Джон, сведя брови, смотрел на мальчика, пока не понял, что плачет именно он, с трудом переступая по каменной дороге - на нем не было обуви.

- Эй, - Джон, покрепче перехватывая ведро, понесся на другую сторону улицы, шарф размотался и серой стрелой летел за ним, развеваемый по ветру, - эй! - громче крикнул Джон, останавливаясь в нескольких метрах от мальчика. - Ты почему без одежды?

Ветер неласково крутил меж сухих пальцев нежные завитки, под которыми от холода уже горели молочные ушные раковины. Мальчик ничего не отвечал - обнимал себя за плечи, сгорбившись, хлюпал мокрыми шерстяными носками по лужам, не удосужившись даже обойти их. Красные, словно обваренные пальцы, стискивались на предплечьях в поисках хоть какого-то тепла от скромной домашней одежды; слезы, катившиеся из карих глаз, стыли на подбородке. Мальчик, может, хотел бы что-то ответить - но вряд ли мог, дрожа от холода и стуча неровными зубами.

Джон почувствовал ощутимый удар куда-то в живот - невидимый кулак с силой пихнул его прямо под солнечное сплетение, заставляя его поперхнуться. Он стянул с рук варежки и подошел к мальчику ближе, оставляя ведро у своих ног. Мальчик закрывался от ветра, но все-таки доверчиво протянул руки Джону, не имея возможности до конца разогнуть окоченевшие пальцы. Джонни вздохнул, понимая, что это наверняка очередная история из телевизора о потерянных или украденных детях - и понимая, что мама, скорее всего, будет ругаться, как всегда ругалась, когда Джон таскал домой бродячих собак.

- Идем, - Джон стянул свою шапку и надел ее на голову мальчика, приминая янтарные кудряшки. - Ну же, идем, ты замерзнешь здесь, - он взял его за запястье, скрытое за высокими рукавами варежек.

Он казался знакомым Джону, но он никак не мог его вспомнить. Он запоминал всех детей, что разговаривали с ним, но этот мальчик не был из его школы, не был ни в одной компании, что Джон видел на улице. Тем не менее, он доверчиво шел за ним, пока Джон ускорял шаг - он слышал, как хлюпали носки мальчика, понимал, что так быть не должно, и торопился.

Всхлип музыки ветра залил комнату. Элайн сидела за кассовой стойкой, когда Джон с мальчиком ввалились внутрь. На улице было темно, а внутри под потолком горели белые лампы, бросающие на цветы холодные тени. Корявые мазки их лепестков отражались в высоких витринах, болезненные всхлипывания мальчика снова превратились в плач, когда он почувствовал, что хоть на немного согрелись его руки, а ветер больше не жалил его обнаженную кожу. Миссис МакТавиш, совершенно шокированная видом, оттолкнула Джона и бросилась к незнакомому мальчику.

До того, как Элайн вызвала полицию, Джонни поднялся на верх, в свою комнату, и взял кое-что из своей одежды. Без шапки и рукавиц он был всего несколько минут, но его колотило так, словно это он шел продолжительное время без одежды по сильному ветру. Он не понимал, почему ему так страшно - именно за этого мальчика. Шерстяные носки, брюки и когда Джонни впопыхах хватал свитер, он взял свой любимый - с вышивкой голубых волн на синей шерсти. Он напоминал ему о его глупой мечте - когда-нибудь привезти домой из кругосветного плавания сундук с золотом; но сейчас Джон не думал о том, что любимый свитер ему важнее чего-то другого.

Элайн помогла мальчику переодеться - он сидел на ящике, который она выдвинула из-за стойки, и пока она снова звонила в полицию, испуганным голосом уговаривая их поторопиться, Джонни подошел к мальчику - склонив голову, тот утирал слезы, все еще подрагивая от холода. Светлые щеки покрыли красные пятна, прямо под дорожками катившихся слез кожа была особенно алой. Джон не мог видеть его таким - но боялся что-то сказать, особенно когда слышал, как взволнованно мама повышала голос, разговаривая с полицейскими.

- Я помню это место, - сказал мальчик, - я здесь когда-то уже был. Мама покупала тут цветы.

- Как тебя зовут? - Джон от волнения щипал ногтями подрагивающую ладонь.

- Саймон, - пробормотал мальчик. - Меня зовут Саймон.

Джон не понимал, почему его тоже тянет плакать. В школе он неоднократно вступался за слабых мальчиков и девочек - и не плакал даже когда получал за свою храбрость от старших ребят. Всегда вытирал нос и шел дальше, не рассказывая о случившемся ни родителям, ни учителям. Он считал что слезы - это удел девчонок, которых разжалобить можно было даже блохастым котенком, подобранным у водостока. Сейчас, смотря на Саймона, который был выше его на полголовы, он понимал - он ни от кого не защитил его, Саймон не просил о защите, просто тихо замерзал, бредя непонятно куда среди ночи. Он никогда не плакал, а еще - очень давно не чувствовал этот ком в горле.

Это было что-то вроде детского воспоминания, которого не было ни у кого - ни у мамы, ни у папы. Крошечная колючка, застрявшая где-то между рогаткой гланд и тонкой косточкой кадыка. Патока глаз цвета сгоревшей жженой карамели текла прозрачным соком по оттаивающим щекам, и Джон, смотревший в глаза Саймона последние несколько секунд, никак не мог понять, почему же так чешется в горле, но не тянет кашлять - неужели он заболел, пока был на улице без шапки какие-то несколько минут? Саймон протянул ему руку.

- Спасибо, - он пожал ее неумело, словно видел этот жест у взрослых и перенял лишь его оболочку. - Если бы не ты, то я...

- Саймон! - Элайн внеслась неконтролируемым штормом обратно в цветочный. - Давай же, малыш, не плачь, офицер полиции уже в пути, - она с нежностью потрепала его по волосам. - Джонни! - она посмотрела на сына. - Возьми свои учебники и вернись в гостиную. Папа должен скоро вернуться, - Элайн указала ему на дверь.

- Но... - Джон чувствовал потребность поговорить с Саймоном, который снова спрятал от всех взгляд, уперев его в пол.

- Никаких "но", давай, уже поздно, иди дождись отца, - тут же похолодела она, и Джону ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться.

Часы пробежали несколько четвертинок своего привычного оборота, когда кто-то вошел в цветочный и продолжительное время разговаривал с миссис МакТавиш. Джон никак не мог сосредоточиться на домашнем задании - ему было не просто интересно узнать, о чем полицейский разговаривал с мамой, ему было важно это узнать. Музыка ветра стенала в шумом пустом свистящем вихре за окном еще несколько раз, пока во входной двери не скрипнул ключ - вернулся отец.

Словно ничего и не было - никакого Саймона, никаких полицейских, ничего - совсем. Ужин прошел в тишине, холодный пудинг комками катался на языке, пока уставший отец курил прямо на кухне в открытое окно и спрашивал, как дела у Джона в школе. Вяло отвечая, Джонни перебирал ногами под столом - ему казалось, что его носки были промокшими насквозь, а сам он шел по стылым неглубоким лужам. Пальцы, держащие ложку, казались промерзшими до костей, уши горели от хлестких ударов ветра. Словно призрак, он скользнул мимо отца вверх по лестнице, шурша носками по ковролину на ступеньках - а потом всю ночь слушал крики родителей, которые отбивались от стен их дома, словно шарики в автомате для пинг-понга, и время от времени залетали в спаленку Джона, просачиваясь под дверь.

***

Когда Джонни вернулся со школы, то первым же делом взбежал по лестнице наверх для того, чтобы взять подарок для мамы и наконец поздравить ее с ее праздником - днем Матери. Джон корпел над поделкой несколько недель, повытаскивал из скучных отцовских книг, к которым не притрагивался даже сам Рональд, собранный летом и весной и бережно вложенный меж плотных страниц в пергаментной вощеной бумаге гербарий, которым Джонни украсил вполне реалистичный портрет мамы, передав на бумаге дешевыми тусклыми карандашами и скатывающей тонкую бумагу акварелью все черты ее сильного и красивого лица - нос, который позаимствовал у нее ее сын, заостренные ушки, как у гаэльской хитрой эльфийки, голубые пронзительные большие глаза, не пробирающие своей яркостью до самой души, а чистые, мягкие, как капли свежей утренней росы.

Элайн мельком взглянула на рисунок и вяло улыбнулась. Кажется, сегодня ей нездоровилось, но пока Джонни не вернулся со школы, кто-то должен был стоять за кассой в цветочном - и эту обязанность быстро свалили на Джонни, когда Элайн, повертев в руках своей портрет и испачкав его влажными руками, наказала Джону посидеть несколько часов в магазине, пока она немного отдохнет. Никаких "спасибо, сынок", никаких "я горжусь твоими умениями, ведь именно я заставила тебя ходить в художественную школу", никаких "обед в холодильнике, разогрей его самостоятельно, немного отдохни после занятий, а потом я хочу, чтобы ты помог мне в магазине". Джон привык, на самом деле - ведь сложно было не привыкнуть к чему-то, что происходило каждый день.

День Матери - это не обычный тихий день в их магазине. Уже почти рассыпавшаяся музыка ветра то и дело звякала о грубо открываемые двери - все спешили купить цветы своим женам и мамам, чтобы заткнуть потребность в быстром бездумном подарке и не вспоминать о том, с чего начался этот праздник - с бесконечной любви, которую женщина носила в себе долгие месяцы, чтобы через тонну невыносимой боли наконец встретиться с тем, кого вынашивала все это время и подарить ему все, что обещала во время беременности; с желания показать этот, конечно, серый и игольчатый мир своими прекрасными глазами, закрывая перед малышом ладонью все нехорошее, чтобы он мог видеть одно лишь солнце, кусающее по-детски пухлые щечки. Это был праздник благодарности своему проводнику в этот мир, своей первой большой любви - и Джонни понимал, что маме может быть тяжело сейчас; но все равно ждал того дня, когда ему наконец снова начнут отвечать взаимностью.

Прилавки быстро пустели. Джонни не был самым ловким парнем, но у него получалось собирать нехитрые букеты и перевязывать их лентой - подростки и молодые люди, возвращающиеся со школы или колледжа, а также взрослые, бегущие домой к семье с завода, были довольны и этому, ведь меньше - лучше. Разлетались розы, полевые цветы, пионы, ленты и упаковка пастельных цветов, и Джонни постепенно отпустил ощущение времени - весенним вечером было тепло и темнело довольно поздно, поэтому он не заметил, как обещанные мамой несколько часов превратились в полноценный рабочий день.

Джонни знал, что родители считали его взрослым. В какой-то из книг он читал, что если самые ранние воспоминания ребенка приходятся на возраст до четырех лет - во-первых, родители растили его в любви и покое, уделяя ему массу внимания, во-вторых - этот ребенок быстро перестанет быть ребенком в привычном понимании. У него быстро появится понимание ответственности, чувство долга, эмпатия, полное самосознание. Никто из родителей не обращал внимание на то, сколько раз в неделю Джонни пропускал рисование или футбол, никто давно не проверял его домашнее задание, никто не стирал его рубашки и не грел ему еду - в семье с двумя родителями Джонни чувствовал себя таким же чужим им обоим, какими Элайн и Рональд МакТавиши становились друг другу с течением времени.

Джонни понимал, что если он уйдет из магазина и закроет его - их семья лишится денег, которые нужно будет отдать по счетам и налоговым выпискам; если за ужином он не позаботится о том, что на столе будет стоять разогретая порция для возвращающегося с завода отца - он не позаботится о себе самостоятельно и ляжет спать голодным. Почему-то взрослые заботы стали его заботами, когда то, что должно было волновать его - это его несделанная домашняя работа, к которой он приступит лишь далеко за полночь.

И поэтому пока что Джонни болтался за стойкой, вытирая ее влажной холодной тряпкой от обсыпавшихся с сухоцветов мертвых лепестков. Никто не заходил уже некоторое время, он наводил порядок, чтобы оставить себе меньше работы перед закрытием. Он был всего-лишь в средней школе, но он уже умел пользоваться кассовым аппаратом, знал нормы хранения цветов, мог поддержать беседу с любым покупателем и самостоятельно звонил, чтобы заказать поставку с цветочного рынка к завтрашнему утру, потому что знал, что мама лежала на диване и не заботилась о том, что завтра в магазине не останется ходовых для продажи цветов.

Все чаще он вспоминал времена, когда ему было позволено быть действительно беззаботным. Когда в маме еще оставалась какая-то жизнь и любовь к нему и к своему делу. Когда отец читал ему книги перед сном. Воспоминания о Шотландии все еще были где-то внутри него, но теперь они стали расплывчатыми, растекшимися, как мелковый рисунок на асфальте после дождя - одни мыльные тусклые разводы и никакого контура. Ему перестали сниться сны о родном доме, чаще всего перед сном в голову лезла проклятая алгебра или классическая литература. Он словно потерял что-то, что делало его ребенком - и это не расстраивало его, у него просто не оставалось сил для того, чтобы печалиться.

Время близилось к восьми вечера. Гринвич зеленым хвостом плотно обнимал часовую стрелку и едва-едва прикладывая силы тащил ее к заветной цифре, Джонни скучал за стойкой, уже не надеясь увидеть кого-то из покупателей сегодня - было довольно поздно, те, кто никак не отмечал этот праздник с семьей, готовились к тяжелому рабочему дню, который начнется завтра утром, и шататься по не проходной улочке Манчестера - опасное занятие. Вымытые витрины пускали в освещенное белыми лампами помещение блики уличных фонарей, которые подрагивали каждый раз, когда кто-то проходил мимо или фонарь внезапно дергался, угасая на мгновение. Зевая, Джонни смотрел на полупустые вазоны и старался не смотреть на время, ведь чем больше он обращал на него внимание, тем медленнее оно шло.

Кто-то шустро взобрался по лестнице за дверьми магазина, худое плечо в минем бомбере толкнуло тяжелую дверь, и шелковые нитки музыки ветра наконец спутались и впервые за многие годы не издали никакого звука, кроме тонкого шелеста. Джонни поднял глаза на покупателя - это был высокий худощавый мальчик в серых шортах и натянутом на плечи бомбере. Аристократичность в его лице делала его недовольным - лицо сужалось к подбородку, поджатые губы смотрели уголками вниз, растрепанные волосы были зачесаны пальцами назад, обнажая высокий лоб. В руках он держал несколько купюр, с опаской посматривал на цветы вокруг себя и затем - на Джона.

- Саймон, - сорвалось с губ Джона до того момента, как он понял, откуда он мог знать этого мальчика.

<///>

Джон начал свой путь там, где звезды не зажигаются - в Европе. Скауты - персонал клуба, занимающийя поиском талантов - редко выбираются за пределы Америки и Канады, так как те игроки, которые жаждут продолжения своей карьеры и внимания от клубов и скаутов - сами едут в эти страны, сами решают со своим гражданством, сами начинают пути с самых низов. Джон же - остался дома. "Глазго Клэн" - клуб со скромным стадионом и уходящими в недалекие нулевые неразросшимимя корнями - место, где тем более никаких звезд бы не зажглось. Место без академии - кузницы юных талантов, где их год за годом воспитывают и дают возможность выступать за взрослый клуб - место без традиций, без фанбазы, без будущего. Но для Джона это был родной дом. На трибунах - родственники, любимые, друзья; в штате клуба - люди, которых он видел будучи еще ребенком; его жизнь была веселым молодежным ситкомом, в котором ему приходилось лавировать между экзаменами в колледже, пьянками и тренировками. Он был талантливым игроком, не боялся показывать свой талант, не боялся прыгать выше головы - там, где он ставил рекорд лиги и забивал четыре шайбы за матч, в следующей же игре он забивал пять и шесть. Родные стены делали его сильнее, команда была его родной командой на протяжении многих лет, он чувствовал себя здесь более чем отлично. Но в потолок уже упиралась не только макушка - он сгорбился под ним настолько, что допустимый предел касался его выгнутых лопаток. И отец Джона - его агент, все эти годы спокойно продлевающий с "Глазго Клэн" контракт, понял, что хоккей, на который он отвел малыша Джонни давным-давно, потому что футбольный тренер в секции через дорогу от дома приболел и приостановил набор - стал для Джона чем-то большим. Первый совершеннолетний год в "ГК" для Джонни был потрясающим в плане всех показателей - первый бомбардир лиги, любимец фанатов, общественный деятель, который все еще не растерял всех своих друзей и жил обычной жизнью. Почти играючи, бегая среди заряженных канадцев и ленивых соотечественников, они с "ГК" взяли первый в истории клуба кубок лиги и, на все лето окунувшись в празднование, в первом тренировочном лагере перед новым сезоном встречают редкую краснокнижную тварь - скаута клуба НХЛ - самой элитной американской лиги - "Нью-Йорк Рейнджерс" - титулованного, зубастого и активного клуба с амбициями на каждый новый сезон.

Это окунуло Джона и его одноклубников в реальность, где есть рост - а не праздное существование в пределах одного теплого болота. Неулыбчивый скаут был не американцем - поляком, давно осевшим в Штатах. Он много разговаривал с тренеров на открытой тренировке, много следил за командой с деревянных скамей для прессы, много разговаривал по телефону, а когда тренировка закончилась и команда обсуждала, в каком баре они отметят окончание очередного дня, Джон, таща за собой баул с еще мокрой после душа растрепанной головой, наткнулся на скаута. Мужчина спрашивал его о планах на будущее. Джон сдержанно отвечал на его вопросы - о переезде, партнере, желании повидать мир, заработать больше денег, иметь более гибкую карьеру, иметь возможность поднять над головой престижнейший кубок и работать с самыми талантливыми и профессиональными хоккеистами, живыми легендами в городе, который дышит спортом и хоккеем. Когда короткий разговор закончился, скаут передал ему энвелоп, предназначенный для его агента - приглашение на драфт новичков НХЛ в июне. Клуб "Нью-Йорк Рейнджерс" выбрал его под общим 130-ым номером, использовав не самую ценную возможность выбора - и Джон оказался всего седьмым британцем и первым шотландцем, выбранным на драфте. Ошеломляющее мероприятие для Джона стало точкой, после которой он понимал - он может закончить колледж, он может поступить в университет, он может выбрать какую угодно жизнь, но он уже отмечен в истории, как выдающийся профессиональный спортсмен. Это зажгло его, и следующий сезон он провел в огне - но приглашения в тренировочный лагерь топ-клуба не приходило и не приходило. Не приходило год, два, три, четыре - клуб без Джонни поднял кубок над головой, столкнулся с финансовыми проблемами, выбрался из ямы, утонул в побеге кадров с тонущего корабля и снова начал карабкаться вверх - пока Джон год за годом бился в "ГК" в ЭлитЛиге за фактическую пустоту, оставив за плечами и колледж, и взросление братьев/сестер, и несколько раундов серьезных отношений; Глазго стал местом, которое Джонни прошел, отметился в каждом квесте и вернулся к стартовой точке - в которой он снова упирался в потолок. "Хартфорт Вульф Пэк" - афиллированный клуб из лиги уровнем ниже - АХЛ, прислал Джону приглашение в июне 2024 года - Джон в этот момент всерьез планировал закончить карьеру и уйти в армию, в которую никогда не поздно было уйти. Мечтой Джона никогда не был успех в том или ином деле - мечтой Джона была борьба и челлендж с самим собой, ведь именно это и было всей его жизнью - борьба, боль - и затем рост. Именно поэтому уже в начале августа семья Джона проводила его в Нюь-Йорк, где он подписал двусторонний двухлетний контракт с "Вульф Пэк" и уехал в Хартфорд, поселившись там на базе клуба. АХЛ - это воды, наполненные алигаторами. Вперемешку с молодыми проспектами топовых команд, перспективными будущими звездами лиги были толпами - сбитые летчики, сосланные крысы и засидевшиеся старички, готовые грызть друг другу горло за лакомое местечко под солнцем. Джон, воспитанный в почти семейной спортивной атмосфере, попал туда, где за цифры на форме и место в составе приходилось драть кулаки о зубы и разбивать носы. Тяжелая школа жизни, которую пришлось пройти Джону, оставила на нем серьезный отпечаток - тем не менее, это все еще была желанная борьба. Кирпичик за кирпичом, шаг за шагом - Джон заслужил свое положение в команде. Сложности давали ему возможность делать именно то, что он хотел - расти. И дорос он до того, что в ноябре, после расторжения контракта с человеком, на котором держалась вся раздевался - Джейком Трубой, главный тренер испытывающих ужасные трудности "Рейнджерс" - Питер Лавиолетт, применяет возможность вызвать Джона из АХЛ, чтобы дебютировать за основную команду, где Джон, испивший с "Вульф Пэк" все горести неспортивного поведения, был готов показать все, чему научился за это время.

(Сай)

Саймон предпочитал бы не вспоминать свое детство, подростковый возраст и юношество - полной грудью он смог вздохнуть только тогда, когда в шестнадцать лет сел на самолет "Лондон-Торонто" и покинул Великобританию, оставив лучистый британский флажок исключительно в своем паспорте. Вдальнейшем обиды на родителей поистерлись, но Саймон уже слишком много лет провел вне дома, чтобы вот так вот просто вернуться. У него была новая жизнь - в Лос-Анжелесе, за клуб которых - "Кингс" - он играл последние года - он уже купил дом, был большим другом семей своих одноклубников, имел много хобби - от верховой езды до дерт-байков; и в целом кайфовал от размеренной жизни, в которой было место и спокойствию - в уютных стенах его дома, и драйву - в порыве азарта любимой игры. Но на матче "Лос-Анжелес Кингс" против "Нюь-Йорк Рейнджерс", в июне 2014 года, в первой игре финала кубка Стенли, на полном домашнем стадионе "Кингс" - "Стейплс Центр", звездная тройка - Райли-Копитар-Картер, шла в атаку на ворота голкипера Рейнджерс - Хенрика Лундквиста. Райли неудачно столкнулся с защитником "Рейнджерс" Марком Стаалом - и в порыве драки молодой нападающий Оскар Линберг оступился и наступил коньком на лицо Саймона. Несколько серьезных переломов лица, огромное количество швов, непродолжительная медикаментозная кома - и когда Саймон очнулся, "Кингз" уже подняли над головой трофей. Это был не первый кубок для Саймона, с командой он уже поднимал трофей в 2012 - но Саймону тогда ближе был АХЛ-овский фарм в Онтарио, с которым он провел две трети сезона, заменив травмированного нападающего. А вот второй кубок - Саймон должен был быть тем, кто первым коснется трофея - потому что он пролил слишком много крови и пота для того, чтобы сделать это. И судьба оставила его на обочине с расколотыми костями лица, постоянной головной болью и возможным завершением карьеры. Несколько лет "Кингз" держали его на зарплате, помогая ему залечить все травмы, но в 17году выставили своего ветерана на драфт отказов - процедуру бесплатного обмена в другой клуб. И Саймона, как ободранного кота, подобрали "Нью-Йорк Рейнджерс", в составе которых ослабленный и потерявший веру в себя Сай начал учиться играть заново после нескольких лет перерыва. Лос-Анжелес и Нюь-Йорк сильно отличались стилем жизни друг от друга, и Саймон странно чувствовал себя здесь - но был благодарен за то, что ему верили и давали возможность играть. Вернувшись после длительного лечения, он надел балаклаву, которую менял в цвет формы - она скрывала его шрам, тянувшийся от уха до челюсти через губы - и продолжил пахать на льду. Хоккей превратился в дело привычки, друзья вокруг женились и заводили семьи, Саймон - все еще боялся повторить ошибки своего отца, сделав несчастным хоть кого-то. Его хорошего друга - Джейкоба Трубу - они проводили в "Анахайм Дакс" несколькими днями ранее, и теперь ячейка в раздевалке рядом с Райли пустовала - ровно до того момента, как баул рядом с зашнуровывающим шнурки Саймоном бросил новичок клуба - лохматый соотечественник Саймона с крепким корпусом и ярко-голубыми глазами.

А еще из-за интересного положения Саймон падок на запахи. Первый в рейтинге, конечно - запах природного мускуса с ключиц любимого мужа, перемешанный с отголосками пороха и геля для душа; а затем - грейпфрут, иланг-иланг, запах теплого асфальта после дождя, запах карандаша на бумаге, свежеиспеченного хлеба, определенного кондиционера для белья - где-то здесь снова можно вставить чутка приторный сладковатый запах любимого альфы, но ему хватит почестей. Саймона не так волнуют вкусы, как запахи - и очень часто что-то, растущее или продающееся в Англии, тем более - в херефордской глуши Креденхилла - его разочаровывает. Ему нравится голубика и малина, но в них есть только текстура и цвет, в то время как то, за чем он бегает - есть только в синтетических наполнителях, концентрированных джемах или освежителях воздуха.

Саймон всегда уверен в своем душевном равновесии, но иногда обрамленный светлыми ресницами глаз начинает подергиваться. Это все прихоти маленького чуда, спрятанного под толстовкой, вымазанной в запахе Джона - и Саймон, в другое время загнавший бы с крошками под ковер свои желания, сейчас старается их выполнять.

Когда Джон возвращается с Востока - он им и пахнет. Пахнет специями, пряностями, пахнет зирой и анисом - как теплый глинтвейн, пахнет раскаленным песком, пахнет ягодами и орехами, пахнет сахарной глазурью, пахнет - Саймон морщится - палатками, пылью на штанах и порохом, сильным и отчетливым, но Саймону все еще нравится гулять носом по телу мужа, то тут, то там ныряя в островки отпечатавшихся на нем иноземных запахов. Успокаивает бурлящую кровь и унимает желание ненужной жестокости - как никогда острое от вселенского безделия.

"Что тебе привезти?" - писал Джон примерно во время своего вылета из Урзыкстана. - "Фара нагрузила меня, как осла. Все, о чем ты говорил - масла, орехи, крема, приправы"

"Передай ей мой пламенный привет и огромное спасибо" - Саймон в это время уже дремлет - уезжать куда-то из Креденхилла без Джона он не хочет, поэтому просто идет спать в его комнату в казарменном комплексе. - "Я хочу клубнику"

"Клубнику так клубнику" - отвечает Джонни. - "Ты как сам? Ужинал? Работал допоздна? Был в спортзале? Как твой сахар? Гемоглобин?"

"Отлично, ужинал, работал до шести и был выгнан отдыхать, немного побегал, сахар в норме, гемоглобин узнаю завтра"

"А наше маленькое чудо?" - МакТавиш ставит ненормальное для взрослого альфы количество сердечек в каждом сообщении, где упоминается их будущий ребенок.

"Такая же очаровательная крошечная горошинка" - ладно, Саймон сам давит счастливую лыбу, когда говорит о чуде.

"Такая же очаровательная, как ее папа?"

"Хватит тратить минуты из пакета, потом не сможешь играть в "три в ряд" на позиции" - Райли ненавидит все эти переписки.

"У нас тут Starlink! И это был комплимент" - гневится Соуп.

"Я думал, ты на него напрашиваешься" - хихикает Саймон - так хорошо, что в переписке это нигде не отражается.

"Я и без этого знаю, что я очаровательный" - успевает крякнуть Джонни, но быстро реабилитируется. - "Ложитесь с чудом спать, я скоро буду. Люблю тебя и целую во все места, в которые технически могу это сделать"

Саймон каждый раз убеждается в критической правильности своего выбора. Ночь пролетает незаметно, незаметно рассветает - Креденхилл и база SAS тонут в роще, в которой даже на несколько градусов как будто прохладнее, чем в остальном графстве. Здесь - осень, но когда прилетит Джонни, у Саймона будет собственный остров солнечного теплого лета все то время, что им будет позволено провести в кровати друг с другом. Остров с длинными крепкими руками, которые так нужно обвивают Саймона, длинным болтливым языком, который МакТавиш научился засовывать, куда следует, и потрясающим бархатным запахом, который будет убаюкивать Райли еще несколько ночей, пока окончательно не вымоется с кожи сержанта.

Ну ладно, ладно, уже не сержанта - капитана МакТавиша. Гоуст каждый раз давит в себе горделивую улыбку за мужа.

Перелет много времени не занимает, к базе SAS бойцы добираются на вертолете. Саймон как раз занят войной с принтером в одном из кабинетов - до расформирования ОТГ это был личный кабинет Прайса, которым кэп, в лучшем случае, воспользовался раза два - но помещение так и остается негласно местечком, куда свои бумаги сваливают Гоуст, Соуп, Газ и Прайс - когда не на очередных Багамах с миссией. Шаги берцев мужа Саймон всегда слышит издалека, стоит ему прислушаться, что-то внутри заставляет его чувствовать своего альфу где-то вблизи. Интуиция не обманывает и в этот раз - дверь кабинета открывается и также плотно закрывается резким двухсекундным движением.

- Я так соскучился по вам, - ноет Джонни, тут же бросаясь на омегу с объятием.

Маска Саймона задирается на затылок в то же мгновение, жаркие губы бросаются на шейные позвонки, горячие руки лезут под толстовку и перемешивают в касаниях желание и нежность. Райли не нужно много времени на то, чтобы съежится рядом с Джонни и просто получать удовольствие. Они не виделись несколько дней - им обоим это чертовски нужно, нужен момент, когда они просто смогут побыть максимально близко друг к другу без лишних слов, но Саймон тянет носом и засекает новый запах в шлейфе МакТавиша за своей спиной.

Клубника.

Картонный лоток стоит на столе перед бумагами - видимо, Джонни неаккуратно швырнул его перед тем, как броситься на Саймона. Райли тянет к нему руку - он слегка размокший, ведь Джонни вез его в термокоробе. Знаете сколько сил и коррупции стоит объяснить пилоту военного вертолете, за каким хуем тебе на миссии упал термокороб и почему его в обязательном порядке нужно взять с собой? Лоток особо не держит структуру и открывается, стоит Саймону надавить на него, внутри - добрые несколько килограмм огромных алых ягод с изумрудно-зелеными шапочками; таких больших и сочных, словно игрушечных, просто не существует в природе.

Саймон привык к тому, что его тело последние несколько недель ведет себя так, как вздумается ему, а не как они договаривались все эти годы. Это все маленькое чудо, определенно желающее воспитать в себе вкусовые привычки еще до рождения.

Но сейчас - как будто что-то не так. Рот наполняется слюной еще до того момента, как Саймон успевать всеми легкими вдохнуть аромат клубники - и сладость бьет не по вкусовым рецепторам, а течет по глотке сразу в желудок, где опускается в низ живота. Возбуждение ползет обратно вверх, обвивает позвоночник, карабкается прямо под губы Джона, впечатанные в его шею. Саймон сначала сглатывает и фыркает в маску - у него встает на клубнику или, блять, что - но потом, когда снова чувствует на своем теле сухие ладони, понимает, что причина совсем в другом. Джонни достанет ради него все, что он захочет, заглянет в любой уголок и вскроет любую гробницу, если Саймону понадобится золото из нее. Джонни протащит для него блядскую клубнику, которую он мог бы купить в Costco в пластиковом лотке, через полсвета, поругавшись со всеми, чтобы вырваться из лагеря, купить ее и привезти в Англию даже не помятой. И это, как слабую и зависимую омегу, которой Саймон никогда не являлся, будоражит его до дрожи в коленках.

- МакТавиш, - низко рычит Саймон.

- Да, сэр, - Джонни сегодня слишком хорош для того, чтобы остаться без награды за старания.

- В подсобку, бегом, - когда Райли говорит таким голосом - с ним лучше не шутить.

- Я весь грязный, любовь моя, может... - выстрел по коленям уже произведен, но Джон еще пытается избежать контрольного в голову. - Так точно, сэр.

И вечно жадный до всякого рода сладостей Саймон не может чувствовать себя более счастливым, чем сейчас.

Родное тело под пальцами мнется, как пластилин. Джонни не ерничает и не ставит его на место просьбами "потерпеть, как хорошему мальчику", ведь знает, что сначала Гоуст перегрызет ремень, отделяющий его от желанного, а потом - его глотку, чтобы меньше разговаривал. Саймон же жмется под горячими пальцами и млеет от каждого нежного касания к чуть отросшим волосам на макушке, пока добирается через слови одежды к члену МакТавиша. Очередная острая потребность, которую он никак не может игнорировать, и первым делом он касается волосами жестковатых лобковых волос и глубоко тащит носом раскаленную кожу из многоуровневого запаха любимого альфы. Нота закипает глубоко в носоглотке, когда Саймон чувствует что бедра Джонни сдаются под натиском его цепких пальцев.

- Я долго не выдержу, - тает МакТавиш.

- Я еще даже не начал, - Саймон только облизывает сухие губы, капая вязкой слюной на головку члена Джонни. - Можем не торопиться.

- Нет-нет-нет, - голос Джона выламывает, - тебе нельзя так долго в неудобной позе находиться.

- Скука смертная, - Райли высовывает язык и вталкивает Джона глубоко в свое горло до тех пора, пока тот успеет отравить его уши своим ворчанием.

МакТавиша действительно не хватает надолго, но до этого Саймон успевает насладиться солоновато-сладким вкусом альфы, нетерпеливым подергиванием в горячем рту, матом на всех доступных Джонни языках, глубокими вздохами, а главное - запахом. Животным масляным мускусом, сандалом и цветами парфюма, мыльной композицией геля для душа, хлопка и тягучей синтетики формы, поцелуев восточного солнца и бесконечных крошек объемного живого мира, по которому шатался Джонни последние несколько дней - и все это слоями ложится на кожу Джона, позволяя Райли разрывать их, как упаковку, слизывать, как начинку вафель слой за слоем. Джонни сипит, рычит, клянется в любви, умоляет - и наконец капает Саймону на язык тем, чего, кажется, Гоуст жаждал чуть больше, чем клубники.

Пока Райли облизывается и перекатывает на языке вкус любимого, Джон ссыпается к нему на пол и тянет его на себя.

- Клубнику немытой не есть, - фыркает Джонни, догадываясь об умениях супруга.

- Я ее просто понюхать хотел, съесть сам можешь, - мурлычет Саймон, нежась на груди МакТавиша.

Шелест высоких нот колокольчиков не послышался Эмили - это был постоянный посетитель, военный с базы - Джон. Было довольно рано, но все-таки достаточно поздно, чтобы ехать на работу - значит, Джон оставался на базе. Он иногда рассказывал о своих буднях, пока Эмили делала ему кофе. Сегодня Джон торчал на телефоне - что-то писал в потрепанный блокнот огрызком карандаша, поддакивая и крякая - и лишь между делом шепнул Эмили свой стандартный заказ - "три порции эспрессо в большой стакан, остальное - пополам крем с водой, подогретый кусок мясного пирога в пакете". Эм кивнула ему, надевая целлофановые перчатки для того, чтобы вытащить пирог из холодильника - на деревянной брендированной монетнице уже лежало десять фунтов, сдачи Джон никогда не просил и по возможности сам закидывал ее в коробочку для чаевых за стойкой.

- Мхм, м, да, - бурчал Джон в трубку в ответ, - да, да, скоро буду... Да, да, слушаю, - он закатил глаза, встряхнув примятым ирокезом.

Эмили осторожно защелкнула пластиковую крышку на стаканчике и вытащила кусок пирога из микроволновки, упаковывая его в бумажный пакет. Солнце слегка било по глазам - отец запрещал опускать жалюзи, чтобы проходящие мимо люди могли видеть прилавок и выпечку. Джон стоял слегка в стороне, продолжая агрессивно, но негромко разговаривать по телефону, а когда увидел, что Эм сложила руки на прилавке, с улыбкой дожидаясь, пока он заберет свой заказ, то благодарно улыбнулся ей, схватил стаканчик, тут же обжигаясь, рассмеялся сам себе и вылетел из пекарни, едва не забыв пирог на прилавке. Музыка ветра - тонкий павлин в окружении полых серебристых трубок - снова всплакнул. Эмили проводила его глазами до машины - скромного корейского седана, правительственные номера которых часто можно было заметить в черте городка - и вернулась к своим обязанностям.

Прошло некоторое количество времени, которое девушка провела в горячем цеху, прежде чем она снова услышала трель фигурки на шелковых нитях - на этот раз движение было мягким, словно посетитель никуда не спешил, поступь в тяжелых берцах оказалась около прилавка быстрее, чем Эмили, в спешке ставящая круассаны в тот же духовой шкаф. Этот мужчина тоже был ей знаком - но только по его сухому позывному - его звали Гоуст. Все - и он сам, и сослуживцы, заходящие сюда с ним. Как и некоторое, он ходил в маске и никогда не показывал даже нижнюю половину лица. Как и у многих военных с базы, у него был стандартный для него заказ - "американо, белая сдоба с кремом, три штуки".

- Что такое фраппучино? - спросил Гоуст, смотря сквозь Эмили темными глазами в меню бара.

- Э-э-э, - девушка тут же растерялась. - Лед, эспрессо, молоко, сироп, взбитые сливки, - невпопад сказала Эмили, переступая за прилавком с ноги на ногу. - Очень сладкий напиток.

- Годится, - Саймон потянулся за бумажником, опуская глаза, - сироп карамельный. Это все.

Эм была рада отвернуться от устрашающего военного в маске с черепом и заняться своими делами. Она не чувствовала взгляда на своей спине, чему была очень благодарна, но вместе с тем была удивлена, что обычно игнорирующий бумажные стики с сахаром Гоуст на это раз попросил "мокрое пирожное в стакане" с колоссальным его количеством. Пластиковая выпуклая крышка щелкнула о стаканчик, Эмили вытерла его дно и поставила стаканчик на прилавок, переводя взгляд на пластиковую подставку с разноцветными трубочками. Гоуст перехватил ее взгляд и потянулся к нему рукой - но вдруг положил ее на прилавок.

- Кто-то оставил? - он взял в руку коричневый кожаный бумажник, который лежал вне зоны видимости Эмили.

- Ох, это же бумажник Джона, - Эм сразу узнала его - обычно, когда руки Джона не были заняты телефоном, он всегда забавно вертел его в ладонях, подбрасывая его, как неусидчивый ребенок. - Кажется, он ваш коллега.

- Мой коллега? - одна из светлых бровей в удивлении скользнула по лицу, когда все остальное лицо, скрытое балаклавой, словно оставалось недвижимым.

Он раскрыл бумажник и нырнул пальцами за пожелтевшее прозрачное окошко, в котором было удостоверение. Эмили наверняка не знала, какие эмоции эта находка вызывала у Гоуста, но он оглядел удостоверение со всех сторон и затолкал его обратно в бумажник. Его внимания удостоилась голубая трубочка, которую он вынул из общей разноцветной массы и воткнул в свой напиток.

- Я передам ему, - заверил ее Гоуст и, развернувшись, вышел из пекарни.

***

- Спишь? - когда в окошко душной проходной, в синеватой пустой полутьме тихих коридоров, сунулась здоровенная голова лейтенанта Райли, не изменяющему своей традиционной чуть потертой маске с черепом, капрал Лидс едва не подавился обеденным кофе.

- Поражаюсь вашей способности незаметно подбираться в полной пустоте, блять, сэр, - сквозь зубы пробормотал Лидс, ровнее садясь на стуле - не подниматься и приветствовать вышестоящего по званию ему позволяло дежурство. - Вы в HQ? Я думал вас перевели в отдел работы за рубежом.

- У нас есть кто-то по фамилии "МакТавиш"? - Саймон проигнорировал его вопрос, втиснувшись в небольшое окошко локтем и опираясь на пластиковую раму.

- У нас несколько МакТавишей, но не все работают в Креденхилле, - Лидс так поразительно долго получал дежурства на посте, что, кажется, знал все несколько тысяч фамилий оперативников, работающих в SAS.

- А их тех, кто работает в Креденхилле - сегодня появлялись на работе? - продолжал пытать его Гоуст с каменным лицом.

- Да, сэр, пробегал капрал Ирвинг МакТавиш, рядовая Люси МакТавиш, сержант Джон МакТавиш, - капрал причин подобных расспросов не понимал, но они могли быть какими угодно в разнообразном спектре - а у членов одного полка не могло быть секретов друг от друга.

- Отлично, - Саймон положил на полку перед Лидсом бумажник Джона - который ему передала Эмили. - Остановить на последнем. Он оставил его в пекарне на Солсбери, кассир отдала его мне. Не знаю, как ваше подразделение проходит через основное КПП, но тут ты его точно поймаешь.

- Ох, черт, я передам ему, сэр, - Лидс взял бумажник в руки и положил его перед монитором. - Вы сегодня без визита, лейтенант Райли?

- Нужно бежать, - мотнул головой Гоуст. - Удачи, капрал.

И скрылся также быстро и бесшумно, как появился. Лидс выдохнул - эта гора мышц под припаянным к его телу флисовом рашгарде всегда пугала его до чертиков, хоть они и были "дружественными" друг к другу. Скрипнула дверь основного холла и он снова опустел, пока капрал с унылым выражением лица разглядывал изображения с камер, болтаясь в офисном стуле с хлипкой спинкой. День тянулся невыносимо долго и его напарник, чтобы без проблем заступить в ночную смену, должен был хорошо выспаться. Лидс играл в телефон, зевал, бродил по каморке и снова возвращался на свое место, пока в шесть вечера туда-сюда снова не начали ходить люди - кто-то возвращался с полигона, кто-то - с плановых полетов, кто-то - шел с отдыха на собрание или выезд. Полдень и ранний вечер всегда были спокойным местом для HQ отдела по внутренним делам - и Лидс наконец заметил идущего к выходу со своим оружейным кейсом МакТавиша - именно Джона, того самого снайпера по кличке "Соуп".

- Сержант МакТавиш, - окрикнул его Лидс, когда тот проходил мимо.

- Что? - Джон непонимающе покрутил головой по сторонам, явно погруженный в свои мысли, но быстро пришел в себя. - Да, капрал?

- Тут ваше пропажу нашли, - он показал в окошке его бумажник, и Джон сначала не поверил.

- Что? - Соуп подошел ближе. - Черт, где я умудрился его посеять? - Джон похлопал себя по карманам, словно не верил тому факту, что его кошелек был в руках постового. - Или ты хренов фокусник?

- Ровно с того момента, как работаю в британских спецслужбах, сэр, - кивнул Лидс - солнечный яркий характер МакТавиша заставлял ползти улыбку по губам. - Лейтенант Райли из "внешки" принес, сказал, что ему передали его в пекарне.

- Райли? Кто у нас Райли? - удивился Джон, пытаясь напрячься и вспомнить, о ком мог говорить Лидс. - Из "внешки"? Что еще за хрен из "внешки" у нас с такой фамилией?

- Гоуст, - ультимативно сказал Лидс - ведь в SAS не было ни одной живой души, что не знала легендарного лейтенанта - может, не по имени, но как минимум по позывному.

- А, этот большой парень в маске, что ли, - наконец догнал Соуп, протягивая руку и забирая у Лидса свой бумажник. - Я думал, такие шишки сидят в Лондоне, все дела, - насмешливо фыркнул Джон, опираясь на раму окошка и доставая свое удостоверение из прозрачного кармашка, разглядывая его со всех сторон. - Ладно, Дэнни, увидишь его - передай мое большое шотландское спасибо, - МакТавиш сунул кошелек в карман.

- Сказать внутренний номер - передашь спасибо сам? - предложил капрал.

- А нахуя, я с ним лично не знаком, - бросил Джонни. - Ладно, Дэнни, бывай, пора бежать! - он поплотнее перехватил оружейный кейс и махнул ему рукой, убегая по гулкому холлу к выходу.

***

Кара с самого утра хватала белые круглые таблетки Тайленола, мучаясь от непогоды. Строчки на тонких белых бумажных листах плыли перед ней - у нее было такое колоссальное количество бумажной работы и никого из младшего медицинского персонала под рукой, что она буквально не знала, куда ей можно деться от головной боли, духоты и измора. Окно ее кабинета на третьем этаже медицинского корпуса было открыто, а за ним - пышный жаркий мелкий - словно тропический - дождь. Усталость разбирала Кару по кирпичикам, но деваться ей было некуда - сегодня приехало слишком много раненных спецбортом, а это значит, что кто-то обязательно заглянет к ней за снотворным, жаропонижающим или чем-то покрепче.

Одно и то же, одно и то же каждый день - идеальный строй оперативников всех возрастов и званий был переполнен теми, кто глотал таблетки, запивая стекающими по глотке слезами. И каждый приходил, опускал глаза, совал дрожащие руки в карманы своих штанов, переминался с ноги на ногу, как школьник, пойманный родителями на курении - и говорил одно и то же, Кара по опущенным уголкам губ могла понять, зачем они приходили.

В кабинете было холодно, работал кондиционер - иначе из-за духоты начинало тошнить. Кара гаркнула "входите!" в ответ на очередной негромкий стук в ее дверь. Тяжелые мокрые берцы отпечатались на ламинате ее порога. С армейской куртки капли молотили в сухой пол. Саймон Райли шел до нее под дождем не одну минуту.

В SAS было много придурков, чистейших придурков, который доктор Кара просто ненавидела - лудоманы, наркоманы, алкоголики, сексуальные девианты - они все сидели перед ней, как на ладони, потому что знали, что, к сожалению, иногда есть незаменимые. Но Саймон Райли был одним из немногих исключений - всегда спокойный, вежливый, рассудительный - даже на грани смерти, потери сознания, истерики - как мертвый. Кара плотнее сжала челюсти и указала Саймону на стул напротив своего стола.

- Что такое, мистер Райли? - она не принимала систему внутренних обращений ведомства и разговаривала со своими пациентами как с людьми, а не как с солдатами.

Саймон не сразу принял ее приглашение присесть - он снял свою промокшую куртку, стряхнул воду с макушки, проводя рукой по балаклаве, повесил ее на вешалку. Сильные плечи были опущены - но не от вины и стыда, а от бессилия. Морального и физического. Взглянув на кондиционер, Саймон взял с подоконника плед, которым Кара предлагала укрываться своим посетителям, когда их в моменты сильной эмоциональной нестабильности знобило от несуществующего холода и мучало от желания скрыться поглубже в какой-то норе.

- Я хотел бы попросить возобновить рецепт на те лекарства, что вы выписывали мне в прошлый раз, - сказал Саймон, присаживаясь на стул. - Я не сплю уже несколько недель. Это мешает работе и портит мои качества, как оперативного работника.

- Что не дает тебе уснуть, Саймон? - мягко спросила Кара, ероша короткие рыжие волосы.

- Сначала не могу уснуть из-за мыслей, - Райли всегда говорил одними словами - все те годы, что он посещал врачей. - А когда засыпаю от изнеможения - меня будят кошмары.

- И что тебе снится в твоем самом страшном кошмаре? - женщина отодвинула от себя стопку бумаг.

Эта встреча, как и десятки других с другими солдатами - не подлежала фиксации ни в каком виде. Это должен был быть быстрый разговор по душам и очередное непростое решение - дать таблетки или не дать таблетки. Одной ночью много лет назад, только знакомясь со своими новыми подопечными, доктор Энн, захлебываясь слезами, читала медицинские характеристики бойцов подразделения. Там, где были здоровые семьи, жены и дети - были такие, как Саймон - пережившие многомесячные пытки, смерть семьи в порыве кровной мести, неоднократные смерти близких сослуживцев - и все это тяжелым каленным клеймом стояло на лице Саймона. Кара была уверена, что пополам с желанием защитить себя в Саймоне было желание защитить остальных от того месива, что те события оставили на его лице.

- Одиночество, - голос Саймона слегка треснул.

- Что-то произошло на миссии? - спросила Кара, в ответ получив отрицательное покачивание головой. - На личном? - снова. - Плохие новости? - непробиваемое сухое отрицание. - Это из-за событий в прошлом?

- Нет, - подал несмелый голос Саймон. - Как будто все это больше не имеет смысла.

- Что "все"? - доктор Энн посильнее стиснула свое колено под столом.

Райли покрепче завернулся в неяркий мягкий плед и откинулся на спинку стула. Он смотрел на сжатые в его руках края пледа, словно разглаживал мелкий плюшевый ворс шоколадными глазами - и вдруг запрокинул голову вверх, тяжело вздыхая, стягивая края пледа на своей шее, на белесых обнаженных участках, торчащих из-под балаклавы. Ему не надо было говорить "ты можешь отпустить ситуацию" - он все равно ее не отпустит. Ему не надо было предлагать стопку бумажных салфеток - она останется проигнорированной. Ему не надо было говорить "ты сильный" - он и без Кары это знал. Поговорить? Нет, все, что с ним происходило, настолько сильно спаяно с его ДНК, что ему действительно помогут только таблетки - не для того, чтобы защитить кого-то от него, а чтобы защитить его от себя самого.

- Все, - всхлипнул Райли.

На белоснежном мелко форматном листе стояла ее подпись и мокрая печать. С ним можно было отправиться к старшей медицинской сестре второго корпуса - и получить вместе с отметкой в листе нужный препарат. Кара двумя пальцами протянула его Саймону, елозя листом по столу, но Райли так и не взял его в руки.

- Нет? - док пожала плечами.

- Просто нужно было сказать это кому-то, - Саймон поднялся на ноги, размеренно подходя к вешалке. - Спасибо.

Смотреть им в спины каждый раз, не зная, когда это будет последний - вот, что добивало Кару в ее работе. От Саймона не осталось и следа - лишь мокрые разводы на полу. Пока она складывала плед на стул, за окном пронесся раскат грома - означало, что дождь только начинается и мерзкая духота будет с ними до того момента, пока солнце окончательно не закатится за горизонт. Сегодня, когда Кара поедет домой - по дороге она обязательно заедет в бар и пропустит несколько шотов виски, иначе непременно свихнется. Нужно было глотать ком, прятать невостребованный рецепт и приниматься за работу.

Но с очередным раскатом грома и стуком в дверь принесло другого солдата. Дверь сначала дернулась резко - но открывающий словно вспомнил о манерах и замедлился.

- Мисс Энн, я войду? - из-за плотно сжатой челюсти не до конца было понятны все гласные, по ушам мазал тяжелый шотландский акцент.

- Мистер МакТавиш? - она потерла висок. - Снова кошмары? Присаживайся.

Очевидно, это были не они. Полевая форма без блоков разгрузки пахла потом, травой, дождем и кровью - гнилостный запах умирающего парного молока было сложно перепутать с чем-либо. В госпитале еще не до конца стерли всю кровь с лица и шеи Джона - и уже отправили к ней. Он грузно упал на стул - сдвинутая челюсть щелкнула, сдерживая поток чего-то. Кара передала ему плед и положила руку на стол, откидываясь на спинку своего стула. Дрожащими руками Джонни накрыл себя им, уткнулся лицом в уголки пледа и разрыдался.

***

Иногда Мартинс хотел бы просто не вернуться. Да, SAS помогали ему с его плохой кредитной историей, помогали с лечением супруги, помогали, в целом, во всем - но не помогали ему бороться с необозримой скукой, которая преследовала его на протяжении всей жизни. Ему было хорошо во сне и плохо бодрствовать. Врачи говорили, что это депрессия, наиболее суровые говорили, что это лечится работой, но Гарри знал, как вылечить себя наверняка.

- Ты принес, Тав? - тихо спросил Мартинс, когда МакТавиш зашел в его кубрик.

Ответом послужило лязганье стеклянных бутылок друг о друга в рюкзаке Джона. Соуп мягко поставил его на пустую кровать и остановился посреди комнаты. В комнате на четырех человек лейтенант Мартинс, как и практически все офицеры, жил один - другие кровати были или разобраны, или оставлены без матраса. На койку напротив своей Гарри бросал вещи, туда же пригласил присесть Джона, после того, как МакТавиш повесил куртку в шкаф. У Джона было виноватое лицо - наверняка он не хотел нарушать правила казарменного комплекса и тащить в него запрещенку, особенно - тащить ее алкоголику-Мартинсу, но им двоим в последнее время было очень тяжело и Джон понимал - это нужно им обоим. Другой компании у них нет. "Дельта" Джона - пополам погибла, пополам в тяжелом состоянии в госпитале, "Коготь" Гарри - пополам в плену, пополам пропавшие без вести.

И Мартинс, ну. Он правда хотел бы не вернуться оттуда, он хотел бы, чтобы в Великобританию вместо него вернулся кто-то из его ребят. Чем среди них всех именно он заслужил свободу и отсутствие ранений? И как он борется за их возвращение - трусливо глотает синьку, закрывшись от всех в своем кубрике? Заговорил он с Джоном только после того, как они молча осушили половину бутылки пряного рома - хотелось вкуса, хотелось горечи, хотелось сладости, хотелось, чтобы скоблило в носу - хотелось почувствовать хоть что-то, кроме тоски. И перец вперемешку с алкоголем постепенно делали свое дело. Тишина переставала быть натянутой, как струна. Они сидели друг напротив друга на койках, МакТавиш спрятался с ногами за приоткрытой дверцей шкафа, Мартинс - почесывал бедро, сжимая в руках бумажный стакан с каплями рома, въевшегося в картон.

- А ты? - вдруг спросил Гарри - после того, как в своего голове, уняв шторм, смог поговорить и разобрать все по полочкам - сам с собой.

- А что я, - Джон вздохнул, болтая остатки чистого рома в стаканчике - понимал его без слов. - Годовщина сегодня. Пятая.

- Отец? - спросил Гарри.

- Отец был в прошлом месяце, - моргнул Соуп. - Сегодня мама.

Где-то в глубине души Гарри хотел бы искренне сопереживать Джонни. Но сопереживание из его костей было давно вымыто всеми теми галлонами виски, что он пил без остановки все эти годы. Джон смотрел на него и понимал - как бы Соуп сейчас в нем не нуждался, не нуждался в его словах, как старшего товарища - это уже давно не тот Гарри, с которым он служил и дружил. Это человек, некролог которого будет закончен строчками "был найден с бутылкой алкоголя в руке" - и Джонни просто надеялся, что не с той, что он втайне протащил сюда в рюкзаке.

С того момента, как они служили вместе, прошло достаточное количество времени - и они оба были не теми людьми, которыми когда-то познакомились друг с другом. МакТавиш был юнцом SAS, когда Мартинса за превышение должностных обязанностей около его же служебной машины поздним вечером вязали "красные береты". Дух авантюризма - здорового и нездорового - выветрился со временем, ведь никто ничего на этом пути из них не приобрел - а лишь нес за собой груз тяжелых свинцовых потерь. Какие-то потери были менее значимыми, какие-то - более, но все в отряде Джона знали, как тяжело ему дались новости о том, что пока он был на ответственной разведывательной миссии в Мали, его любимые родители скончались от сердечной недостаточности один за другим с разницей меньше месяца.

Джону пришлось вернуться в пустой дом. Там, где он всегда был любимым, единственным ребенком, важным членом семьи, обожаемым малышом - теперь пустовала мебель, завяли растения, испортились продукты в кладовке. Даже белье из стиральной машинки - и то никто не вытащил. Джона не было дома, когда одной ночью ушел его отец, оставив маму без любимого мужа и Соупа без отца. Его не было дома все это время для того, чтобы помочь маме справиться с горем. Его не было и тогда, когда в темном одиночестве ушла мама - оставив его, Джонни, совершенно одного.

Она писала ему сообщения, звонила, сначала просила приехать, затем - рассказывала как ей страшно смотреть в каждое зеркало в доме, потому что везде мерещился ее супруг, потом жаловалась на жар и боли в груди, а затем - просто просила прощения. И все это массивным шматком упало на голову Джонни, стоило ему включить британскую симку при перелете границы с башкой нужного боевика подмышкой.

Из года в год - этот теплый месяц был для Джонни чем-то, что он хотел бы полностью вычеркнуть из своей жизни, хотя, может, наоборот, хотел бы вписать его в подкорку своего мозга по минутам. Ведь хоть так он оставался бы со своими единственными близкими людьми навсегда.

А Гарри - лишь пьяно улыбался. Когда-то выточенное из камня лицо теперь заплывало отеками, краснели сосуды на бледной коже. Мартинс смеялся, гоготал над каким-то воспоминанием - пожалуй, единственным счастливым воспоминанием из своей жалкой жизни; а Джон смеялся, потому что мог быть только тенью.

В дверь забарабанили - агрессивно и с обидой. Джон дернулся, но Гарри лишь закатил глаза, крепко встав на ноги. Это была не война МакТавиша, и ему оставалось только привалиться спиной к стенке и сделать глоток перченного спирта из размякающего стаканчика. Кто бы это ни был - агрессии на него у Гарри никакой не было, проскользнуло пару извинений и дверь снова закрылась.

- Кто это был? - спросил Джон, ощутимо понижая тон голоса.

- Да так, живет у меня тут один по соседству, шизик ебанный, - фыркнул Мартинс. - Даже если я негромко разговариваю - все равно каждый вечер стучится, несет какую-то ересь про то, что я заебал устраивать праздники. Райли вроде, никогда не снимает маску.

- Слышал как-то, - МакТавиш подобрал ноги и уперся в стенку затылком, задирая подбородок.

Ровно за этой же стенкой в очередной раз разбуженный кошмарами Гоуст только-только понимал, что он - не в плену, а в соседней комнате - не голоса его мучителей, не смех, которым они захлебывались, пока издевались над ним и его будущими предателями, а сам он - больше чем на десять лет старше, чем те события, которые он так ярко видел во сне. Разве что там, где по ушам бил хриплый и грузный смех Мартинса, слышался еще чей-то - легкий и звонкий.

***

- Дебора! - едва медсестра Ханна вышла из операционного блока, за локоть ее тут же схватила старшая медсестра.

- Да, миссис Браун? - на Дебби еще была несвежая хирургическая роба после того, как она откатывала в оперблок раненного солдата - к сожалению для пострадавших оперативников и урезанного штата медицинского персонала было сложно держать абсолютно все в руках.

- Нужно экстренно подготовить семь мест в палатах интенсивной терапии, - тараторила грузная женщина, - у врача нет времени выписывать их, но вот список, - она сунула стопку карточек в руки Дебби, - сообщи им, чтобы они освобождали места в течение нескольких часов. Пусть сюда приходят их командиры и забирают их, пусть приезжают родственники, но нам нужны эти семь коек - и как бы ситуация не стала гораздо хуже! - столько лет спустя - а миссис Браун все еще нервничала во время экстренных ситуаций.

- Будет сделано, - кивнула Дебора - за несколько лет работы в госпитале святой Эльзы она повидала слишком многое, чтобы сейчас волноваться.

Их крыло было полностью выделено под реабилитацию и лечение всего SAS. Что-то действительно серьезное случалось редко - очень часто оперативников привозили с огнестрельными и осколочными, контузиями, переломами - "бытовыми" для SAS травмами, но сегодня - поступающий был хуже поступившего. Едва живых, с травматическими ампутациями, с раздробленными черепами, с кусками их собственной экипировки в телах - их везли в операционную одного за другим, на площадку перед больницей то и дело приземлялся медицинский вертолет, приемный покой был больше похож на окровавленный хаос из фильмов ужасов - но Дебби хорошо знала свою работу и умела ее выполнять. Целью было найти тех, для кого помощь была приоритетной, и не дать им выйти из госпиталя не своим ходом.

- Мисс Ханна, на минутку, - прямо на выходе ее за руку схватил доктор Стюарт - он вез каталку с израненным парнем с отросшим растрепанным и окровавленным ирокезом и голой рукой фиксировал открытый перелом ноги, - фамилия МакТавиш, уже ждут в операционной, быстрее, быстрее, - он почти крикнул, бросая каталку и убегая к выходу.

Как у врача, у него сейчас было еще больше обязанностей, чем у младшего медицинского персонала. Дебби тут же крепко обхватила ручки каталки и толкнула ее в сторону операционного блока. Стыки на полу дрожью отдавались по телу постанывающего от боли довольно молодого голубоглазого мужчины. Нога болталась из стороны в сторону, лоскуты мышц натягивались об открытый перелом, но несмотря на адскую боль, которую переживал этот парень, он, крепко держась одной рукой за ремень разгрузки, а второй - за пустую кобуру пистолета - вел себя, как настоящий чемпион. Дебора не стеснялась подбадривать его вслух и просить его не закрывать глаза и оставаться с ней. В оперблоке у нее перехватили тяжелого пациента и снова отпустили ее - теперь выполнять другие свои обязанности.

Подобрав брошенные на скамейке карточки, она отправилась в отделение терапии. Вперемешку здесь находились все, и многие - по специальному указанию сверху. Первая же карточка, лежащая в стопке на самом верху, не давала толком никакой информации о пациенте, кроме того, что он наблюдался у психиатра и иногда испытывал проблемы с ЖКТ - видимо, попал в больницу с теми же проблемами и на этот раз. Палата четыре, каждая койка - подписана инициалами, группой крови и аллергиями. Схватив маркеры и ручку для того, чтобы оставить на койке резерв, Ханна бросилась в четвертую палату.

- Мистер Райли? - она обнаружила на кровати с нужными инициалами мужчину в черном спортивном костюме и балаклаве - он читал книгу, расслабленно вытянув ноги. - Мы выписываем вас.

- Наконец-то, - фыркнул Саймон. - Больничный лист?

- Пришлем командиру, - Ханна расчертила два листа с уже известными ей фамилиями - "Итан" и "МакТавиш" - неаккуратным почерком и прилепила шотландскую фамилию поверх фамилии Райли. - Извините, у нас чуть-чуть аврал.

- Дайте знать, если я смогу чем-либо помочь, - сказал Саймон, поднимаясь с кровати.

- Просто не мешайтесь под ногами, сэр, это будет лучшая помощь, - Дебора уже перестилала кровать.

Саймону не нужно было много времени, чтобы собраться и свалить из так надоевшего ему госпиталя. Когда он заходил в палату последний раз, чтобы забрать рюкзак после того, как он переодевался в общем туалете, он обратил внимание на надпись на своей бывшей койке. Фамилия какого-то очередного бедолаги, попавшего в передрягу - в отличие от врачей, Саймон уже знал, что возвращавшийся из Африки борт с несколькими оперативными группами потерпел крушение прямо в массиве английских лужаек и сейчас в нем догорали тела тех, кого не смогли даже вытащить оттуда. А этому - МакТавишу - видимо, повезло.

***

Глубокая прохладная ночь. В руках Гоуста была перегретая M-16, под ногами - лужа гильз. Недвижимые мишени одна за другой превращались в пыль, но Гоуст не пришел сюда потому что перестал быть уверенным в своих умениях - он понимал, что если сейчас не предпримет хоть какую-то попытку охладиться, то взорвется. Мучающийся от бессонницы в мире, где каждый еще не просыпался, страдающий от сжирающего одиночества там, где он уважаемый и ценный человек. Скрывающий под маской не лик правосудия, а бледную безликость. И сейчас - тратящий патроны в зияющую пустоту. Полигон - большой закрытый ангар, без наушников в котором нельзя было находится, но Гоуст намеренно пускал очереди от ключицы, чтобы каждый совершенный выстрел выжег насечку на его барабанной перепонке.

Это не помогало. Земля уходила из-под ног, когда он пытался отчаянно хвататься за нее - голыми руками, собирая комья пыли, пока стоял на коленях с перевешивающей "эмкой" на груди. Плакал, бил кулаком по земле, разбрасывал гильзы, снова плакал. Потому что просто больше ничего не оставалось делать.

- Я клянусь, - он валялся в пыли, гулко всхлипывая и сжимая корпус винтовки в руках, - я клянусь тебе, Саймон, если кто-то сейчас сюда зайдет - я попрошу помощи. Я правда это сделаю, - сипел Райли вслух. - Я покажу себя как полный слабак, тряпка, размазня, но я возьму этого человека и расскажу ему все, блять, все, я клянусь, я больше не могу быть один, не могу, не могу, не могу!

И крики его звучали гораздо громче выстрелов. Гулкие, они бились о потолок ангара и возвращались к нему, но теперь звучали, как насмешка. Это был последний шаг перед тем, как коснуться дна. Все свою жизнь он был в состоянии решить любую проблему самостоятельно. Он не нуждался в ком-то, он не нуждался в компании - он даже почти принял смерть своей семьи, хоть и повесил этот камень себе на шею - и теперь, около бездны, этот и еще сотня других камней на его шее взывали к погружению. Пути назад без чужой руки не было, вперед - только под действием беспощадной гравитации. И Саймон понимал этого. И отчаянно хотел для себя второго шанса.

Продолжал плакать, стоя на коленях, стискивал в руках винтовку. Ныл, извивался, как ребенок, не понимал, откуда в его взрослом теле столько потребности к тому, чтобы просто выплакаться. Он же должен быть сильным, должен быть мужчиной - тогда откуда в нем столько обиды и желания банально быть не одному? Быть с кем-то - хотя бы сейчас, когда его собственная голова грязным ногтем прижала его за нить пульса к земле, заставляя глотать пыль. Ресурсы тела постепенно истощались и было сложно даже поднимать голову.

- Я клянусь тебе, Саймон, я клянусь тебе, я правда сделаю хоть что-то, я правда сделаю, - шептал сам себе Гоуст в промокшую маску.

Дрожали светлые ресницы, но не осталось той воды, которую глаза были готовы пустить на слезы - несмотря на хлопья пыли на оболочке глаза. Саймон заметил, как темнота в прорехах ангара стала более мягкой - светлело. Наручные часы показывали кромку раннего утра. Гоуст провел тут всю ночь, взывая, но его просьбы отлетали от алюминиевого потолка и растворялись сами в себе. Это все было глупо, чертовски глупо. Тахикардия душила сердце, наступая на глотку, и Саймону пришлось наконец распрямиться, чтобы иметь возможность нормально дышать. Без наводимого им шороха в ангаре было смертельно тихо. Потрепанные бумажные мишени недвижимо плавали обрывками парусиновой ткани в полутьме - не работали все прожекторы. Слышалось только собственное дыхание - глубокое и ровное, без захлебываний и завываний.

Саймону было стыдно. Он надеялся, что этого никто не увидел и никогда не увидит. Он повел себя, как полный придурок - и о чем он только думал? О том, что мягкая ладошка спустится к нему и потреплет его по волосам, а под щекой окажется грудь, к которой его прижмут руки и никогда больше не отпустят? Гоуст сам все сделал для того, чтобы у него никогда этого не было.

По всему периметру ангара раздался щелчок механизма открывания замка. Саймон заходил с основного входа, с оружейной, а очередной ночной посетитель - пытался зайти с входа, который когда-то был широкими воротами. За тяжелой дверью был склад, но и в него был доступ снаружи - самый ближний, если идти от основного казарменного комплекса. Гоуст знал, потому что сам несколько раз так заходил.

Он понятия не имел, кто это мог быть в такое время, и впервые за долго время его охватила паника не во сне - кто-то услышал выстрелы, увидел свет? Или услышал его плач? Он не увернется от неудобных вопросов, если его застанут здесь. Саймон швырнул "эмку" на подставку и выскочил из ангара.

Сколько таких обещаний он уже давал себе и сколько раз проигрывал своему страху? Ему не нужно было быть любимым, обожествленным или идеальным в чьих-то глазах.

Ему просто хотелось быть услышанным.

Пока он бежал от стрельбища, он увидел, как погас основной свет. Наверняка это был дежурный или охранник оружейной, наконец очнувшийся от полудрема в какой-нибудь машине. Опозориться, кататься по песку в слезах и мольбах послушать его - этого он хотел себе? Это он заклинал себя сделать?

Саймон смахнул слезы и сбавил шаг, засовывая руки в карманы. Свежая прохлада и росистое утро отрезвляли отравленные мысли.

Джон щелкнул выключателями в ангаре и погрузил его в темноту. Притоптанный песок был взъерошен десятками не попавших в цель пуль, обрывки мишеней висели на столбах. Джон прошел дальше, перелез через контрольную линию и заметил М-16, лежащую не на своем месте. Кто-то был здесь буквально пять-десять минут назад - может, этот кто-то еще планировал вернуться и продолжить свое дело. По крайней мере МакТавиш очень сильно надеялся на это. Корпус винтовки был горячим, а ручка - теплой. Кто-то нагрел ее своим прикосновением, пластик еще даже не успел остыть. Джон отщелкнул магазин - пустой. Словно в момент крайнего отчаяния, в момент безнадежности - это кто-то стрелял до последнего, пока дуло не начало плеваться пустотой.

МакТавиш присел на доски и почему-то оставил винтовку в своих руках. Он устал бродить по ночной пустой базе, устал мучаться от нестерпимых болей в собранной по кусочкам ноге, устал - сам до конца не понимал, от чего устал.

- Ну же, - Джон прислонил уголок прицела к своему лбу, - вернись. Пожалуйста. Хоть кто-нибудь.

***

У Джона не было много времени на то, чтобы подумать. Примерно пять секунд.

Джон только этим утром получил красный энвелоп - на следующей церемонии награждения он получит капитана, орден и... увольнение. Врачи хоть и собрали его ногу, но МакТавиш с трудом ходил и едва ли мог прыгать. Постоянные боли, которые нельзя было убрать никакими обезболивающими - и это была лишь малая доля ежедневных мучений Соупа. Здесь, в Креденхилле, у него был шанс - на хоть что-то. В Глазго он будет совершенно один - что для него равносильно смерти. Но это исключительно его вина - он сам потерял все, что не смог сохранить. Безликие могилы родителей, неухоженный старый дом, травма, боль которой он будет носить до конца своей жизни.

Еще и на свое увольнение нужно будет принести тортик.

Он забрел на учения рядовых SAS - это были совершенно не зеленые бойцы, уже имевшие за плечами определенное количество опыта, отбор в SAS тоже был непростой ступенью, и Джон был уверен, что те, кто попал сюда - шел сюда с большим желанием и настоящим талантом. Рядовой Мэйерс играючи подбросил гранату, когда они спускались в окоп - Джон с тростью, нарушая все правила техники безопасности, стоял на кромке окопа с их дрилл-инструктором - сержантом Дэвисом. На это никто не обратил внимание, кроме Джона - он издалека видел таких же пироманов и любителей красивых разрушительных взрывов, как он сам.

Задача была довольно простой - отработать окоп напротив. Это были не шутки, как в регулярной армии, это - уже элитное подразделение, и никто не сомневался в том, что солдаты, прошедшие отбор экстремальным выживанием, стратегическим планированием и пытками, не смогут выполнить задание для галочки. Но вот, после команды Дэвиса, Мэйерс дернул чеку гранаты и она выпала из его руки, скатившись по рукаву жилета в самый центр окопа.

Пятеро молодых ребят, только пришедших сюда, хлебнувших горя службы, но не сидящих в нем по самые уши. Пятеро перспективных и, возможно, отличных солдат в будущем. Сколько спасенных жизней будет на их руках? Скольким детям они смогут стать примерными отцами? У кого из них есть родители, которые не переживут этой потери? Какой-то проклятый парадокс вагонетки - разве что все условия этого парадокса не совпадали с тем, что было на руках у Джонни.

Эти пять секунд, потраченные на размышления, длились действительно вечно. За это время Джонни успел вспомнить, какого это - быть любимым ребенком, незаменимым в отряде оперативником, хорошим другом, но, перебирая себя по косточкам до того момента, как это сделала граната, на которую он прыгнул своей грудью, он понял, что ни в одном уголке его всегда пылавшего и яркого сердца так и не нашлось места для любви - теплой и согревающей. Той, что исцелила бы боль всех потерь, той, что глушила бы физическую тяжесть, той, ради которой Джон нашел бы смысл в своей пустой жизни даже после того, как потерял бы последнее - войну.

Но ему не было дано ее испытать.

***

В пылу очередной бессмысленной войны Саймон слишком долго оставался неуязвимым.

Он всегда таким был. Пули целовали его по касательной и впечатывались куда угодно, но не в него. Смерть как будто водила вокруг него хороводы, но постоянно забирала на игры кого-то из его близких. И "неуязвимость" быстро превратилась из легендарной байки в проклятье. Ведь иногда так хотелось больше никогда не вспоминать глаза Смерти после того, как посмотришь в них в очередной раз. В них ничего не менялось - все так же отражения лиц его семьи, все те же испуганные или переполненные ненавистью лица противников, все такое же безликое полотно, которое Саймон укрывал годами за хлопковой маской.

Но пуля наконец сжалилась - и впилась в его грудь, как горячий нож в холодное сливочное масло. Дыхание тут же сперло ядовитой дымкой, и он свалился под догорающий БТР, под колесами которого уже было несколько тел противников. Ему оставались какие-то считанные минуты - он чувствовал, как шум в ушах становился все громче и громче, как кровь подступала ко рту, как тело, умирая, требовало сделать хоть что-то для того, чтобы не допустить этого. Каждой клеточке его тела было страшно, но не Саймону.

Он занес руку над рацией, провожая свист пуль над головой. У них уже все позиции, они укрепляются, они возьмут этот участок и выполнят миссию успешно - но уже без Гоуста. Нажатие одной кнопки и легкий поворот головы влево - и помощь примчится за ним уже через несколько минут, ведь солдаты "Альфы" не бросят его нигде, даже в змеином клубке, но на полпути Саймон уронил руку на песок и принялся другой рукой быстро расстегивать свою каску. Тяжелый пластик упал на песок, и впервые за много лет война увидела лицо Саймона таким, каким он всегда боялся показывать ей его. Пальцы слегка впутались в волосы под балаклавой, но Райли смог снять ее и встретить высокое жаркое африканское солнце бледными незагорелыми щеками.

Кровь клокотала в горле, и он прикрыл глаза, чувствуя, как смыкаются ресницы. Как приятно и жарко лучики щекотали его лицо. Как, наверное, он был бы счастлив, если бы делал это каждый день - просыпаясь, подставлял себя жарким поцелуям своего солнца, а не утыкаясь взглядом в собственное хмурое отражение.

Он сделал для себя все, что мог - просто действительно так получилось. И лучшее, что он может сделать сейчас - это закрыть глаза и наконец уснуть. Без кошмаров.

***

- Я планировал принять их в ОТГ141, когда она только зарождалась, - сказал Прайс. - Помимо тебя, эти двое были первыми кандидатами в эту группу. Какого же было мое удивление, когда я узнал, что их не стало.

- Ты знал их лично? - спросил Кайл.

- Да, знал обоих лично, - Джон сжимал сигарету в зубах. - Работал с ними по отдельности.

- Они были напарниками? - Гэррик поправил кепку.

- Нет, у них не было ни одной совместной миссии, даже их отряды никогда не работали вместе, - Прайс отзеркалил движение сержанта и поправил свою неизменную панамку. - Может, даже никогда и знакомы не были. Хотя работали на одной базе, думаю, тут каждая собака друг друга знает.

- Мне кажется, они бы подружились, - вдруг легко усмехнулся Кайл.

Кладбище SAS было тихой гаванью Креденхилла. Каждую субботу тут проходили похороны и почетные церемонии, но в другие дни - здесь всегда было тихо. Чистое зеленое кладбище с однообразными серыми плитами не дарило никакого ощущения, кроме безмятежности. Годовщина смерти Джона была неделю назад, а годовщина смерти Саймона - наступала завтра, но у Прайса не было так много времени, чтобы еще разок посетить старых друзей. У них обоих были свежие цветы и неприкасаемые отдельные столбики с номерами их боевых жетонов - подарки от друзей при жизни. Могила Джонни была укрыта флагом Шотландии, Кайл же привез полотно с Британским флагом для могилы Саймона.

Вместе с Джоном они бережно растянул его по небольшой насыпи и придавили мелкой галькой, рассыпанной по дорожкам. Не сговариваясь, они сняли головные уборы и провели какое-то время в тишине. Прайс - прощался с друзьями, Кайл - отдавал дань уважения тем, с кем он мог бы работать сегодня.

- Говоришь, у них даже судьбы одинаковые? - спустя время спросил Кайл.

- Оба лишились родителей, оба были талантливыми и уникальными в своем деле, оба были профессионалами и оба, почему-то, никогда не были женаты, - сказал Прайс. - Саймон всегда был более категоричным, чем все остальные солдаты. Он обладал ледяным расчетом там, где потерялся бы даже я. Джон - бесстрашный импровизатор. Он никогда не давал ситуации ускользнуть из своих рук.

Прайс замер, смотря на выгравированные буквы и цифры на могильных плитах.

- Они и правда были бы отличными напарниками, - Джон стиснул сигарету пальцами.

Уголки полотен на могилах встрепенулись от внезапного порыва ветра. Цветы несвежими лепестками затанцевали вихрем вокруг еще не замшелых камней, редкие ивы напевали тонкими ветвями что-то спокойное.

В темно-синей ночи летних декораций пустой базы Саймон в бело-серой форме действительно выглядел, как призрак. На плече болтался полупустой вещмешок, винтовка и рожки были утеряны, бронежилет тащить с собой сил не было. Теплая мягкая ночь скрашивала его озноб персиковыми поцелуями по обнаженной, усыпанной мурашками коже. Он брел по плацу, устало перебирая ноги, шмыгал носом, вытирал непрошенные слезы на глазах - он очень долго держал себя в руках, чтобы сейчас, в месте, которое всегда было его безопасным оазисом, продолжать сдерживаться. В конце концов, никто не обратит внимание на уставшего раненного солдата в курилке поздней ночью после отбоя - и Саймон, бросив сумку около патронного ящика, закурил последнюю изломанную папироску, поджигая ее рассохшимися тактическими спичками.

Курить он начал после того, как расстался с Джоном. Впервые закурил, когда МакТавиш ушел из того бара, где бросил его - Саймон вышел на улицу, подошел к какой-то компании задорно смеющихся пьяных футбольных фанатов и стрельнул сигарету - два раза наполнил легкие едким смогом и оставил ее тлеть между пальцев, пока смотрел вниз по улице. Они истлела до самого корня, обжигая пальцы Райли. Удушающий дым перехватывал дыхание под кадыком - и кислородное голодание как будто заставляло навязчивые мысли, капающие на извилины лавой, отступать. После того, как он ушел - хотелось просто не думать. Не думать о том, что он сделал не так, почему не заслужил этих чувств, почему не заслужил быть любимым? За все то, что он сделал в прошлом? Почему он вообще должен быть кем-то любим - он гребанное клыкастое бесчувственное животное, всегда выглядящее самое смертью на контрасте с такими же солдатами, как он сам. Почему он считал, что он заслуживал этой любви?

Эти мысли загоняли его в бесконечную кротовину, из которой не было сил выбраться, карабкаясь по гладким стенками временного излома. Хлебнув любви, попробовав ее в каждом ее спектре, услышав те слова, которые он никогда не услышал бы, если бы не Джонни - он подсел на эту иглу, он ловил каждую каплю наркотика, падающего из кончика иглы под давлением пластикового поршня. С момента, как Макаров перевернул их жизни, выстрелив МакТавишу в голову, прошло больше полугода, с того момента, как они с Джоном расстались - больше восьми месяцев.

А Саймон до сих пор помнил, что бормотал Соуп, когда отказывался просыпаться рано утром, если у них был выходной.

"Ну же, еще пять-семь минуточек, у нас же не настроена машина судного дня? Нет? Да даже если так - толкни меня через шесть минут и сорок секунд, двадцати секунд на провода мне хватит. Спасибо, я люблю тебя"

Саймон до сих пор помнил, что Джон сказал ему, когда они отмечали их первую годовщину - вдали от дома, на берегу холодного океана, с горсткой патронов и ревом белых медведей где-то за спиной, с обветренными щеками и воспалением легких.

"Если бы у меня была возможность обменять каждый прожитый без тебя год своей жизни на прожитый с тобой - я бы отдал столько, сколько мне сказали, и даже больше, ведь я люблю тебя"

Саймон до сих пор помнил, как Джон плакал на плече в разъебанном джипе, на котором они неслись к убежищу Алехандро в Лас-Альмасе.

"Когда я услышал твой голос в рации - я правда подумал, что сдох и ты встречаешь меня там, на той стороне. Я не испугался того, что умер я - я испугался того, что не стало тебя. Я так переживал, я так волновался, я так... люблю тебя"

Саймон до сих пор помнил, как они сидели на утесе под Глазго с ящиком пива на багажнике пикапа и с утеса смотрели на несколько фермерских угодий в низине у озера, голубого, сливающегося с небом.

"Когда-нибудь мы швырнем комиссару Смиту жетоны в рожу и просто уедем из Англии навсегда сюда. Купим домик, заведем курочек, заведем огород. Я умею выращивать огурцы и цветы. Как думаешь, если мы подадим бумаги на то, чтобы нас поставили в очередь на усыновление - мы сможем привести в наш дом маленького Райли-МакТавиша? Сколько собак мы бы смогли потянуть с нашим желанием поспать до обеда? У меня столько планов и столько мыслей в голове, и все, чего я хочу - чтобы эти мысли мы воплощали вместе. Я люблю тебя"

И потом сразу.

"Я не люблю тебя"

Как будто он никогда ничего не чувствовал к нему. Как будто перед ним был чужой человек, никогда не державший его руки. Как будто очередное знакомое лицо, мешающееся с серой массой толпы. Как будто его подменили, это был не он, как будто он не оставил им даже малейшего шанса на то, чтобы попробовать. Как будто - врал? Удачно скрывался, удачно маскировался, удачно внедрился - и также удачно испарился. Как будто нашел что-то, что не позволяло им быть вместе и быть счастливыми. Как будто врал - или нашел самый легкий способ?

Ни в чем не разбираться, ничего не делать - просто поставить жирную точку и никогда не возвращаться к делам прошлого. Все, как они всегда делали - бросали коробку с уликами и материалами дела в дальний угол архива, надеясь, что черед пятьдесят лет они смогут рассекретить и утилизировать материалы, никогда не вспоминая о них в этот период.

- Эй, у тебя есть еще одна? - послышался смазанный шепот за спиной.

Саймон так задумался, что не услышал шагов позади. Конечно, кто это мог быть еще, кроме как блядский МакТавиш - наверняка о возвращении Гоуста ему сказал Прайс. Или Кайл. Или кто, мать ее, угодно - ведь с ранением с миссии возвращался сам Гоуст. Без винтовки и своих сапог, как ободранный оцелот. Потерянный, бессмысленный, удушливый - как тлеющая на губах сигарета. Саймон плюнул ее на землю и затоптал, хватая свою сумку и разворачиваясь в сторону казарменного комплекса.

- Нет, - мертво отрезал он, толкая себя в сторону здания.

- Эй, Саймон, ну же, - взмолился Джон, - не уходи так, прошу. Я хочу поговорить, хочу столько спросить.

- Нам не о чем, - Саймон покачал головой - он говорил это для себя, он уговаривал себя не оставаться, не поворачиваться, не смотреть, не жечь каленным железом на веках поверх старых шрамов новые образы.

- Ты сердишься потому что я почему-то оставил тебя? - МакТавиш шел за ним следом. - Я знаю, что ты сердишься поэтому. Я нашел свой старый телефон, я читал наши переписки, я видел наши фотографии. Я не помню, почему я сделал это, я не знаю, зачем - ведь все было хорошо, правда ведь? Тот Джон, который был до потери памяти, он не ведал, что делал, он был просто придурком, он... я не знаю его мотивов и...

Саймон остановился, и Джон уткнулся в его спину, не успев замедлить шаг. МакТавиш отшатнулся на безопасную дистанцию, когда Саймон повернул к нему голову, не разворачивая корпуса.

- Другой Джон? - Райли вскинул бровь. - Нет никакого "того Джона". Есть ты, который просто не помнит некоторых деталей своего прошлого. И если уж ты не помнишь, почему ты бросил меня - я ответа на этот вопрос не знал с самого начала.

- У меня могли быть причины? - Джон схватился за голову, рассыпаясь в отчаянии. - Если это не ты - то что это тогда было? Я помню все - как мы познакомились, как мы начали жить вместе, как я каждое утро, когда ты готовил завтрак, подходил к тебе со спины и обнимал тебя, утыкался лицом между лопаток и напевал что-то.

- Почти всегда это была "Металлика" или "Дафт Панк", - глухо отозвался Саймон.

- Я настолько меломан? - усмехнулся Джон.

Теперь каждое воспоминание - целостное, яркое - осталось только в голове Гоуста. МакТавишу судьба насыпала в руки обрывки, мелочь, неполных паззл, давая ему возможность попытаться белыми нитками сшить по кусочкам то, что у него осталось.

- Настолько, - тихо сказал Саймон, чувствуя родную руку на своем предплечье.

- Я правда не помню того, что я бросил тебя, - Джон уткнулся лбом в его плечо, и Саймон знал этот жест наизусть - Соуп, как мягкая кошка, терся лицом о его кожу, жмурясь и ероша свои волосы о Саймона, издавая самые смешные кошачьи звуки в мире, словно он не здоровенный мужик - но на этот раз Джон остановился на том, чтобы щекой прижиматься к плечу Саймона, - я этого просто не помню. Я пытался восстановить воспоминания по цепочке - и как будто в один день мы просто перестали говорить о чем-то, кроме работы. Я думаю об этом каждый день. Но я не могу вспомнить.

- Так и есть, - Райли понимал - они стояли среди ночи посреди пустого плаца и едва ли делали хоть какие-то попытки скрыться от чужих глаз, незаметных в темноте. - В один день ты просто сказал мне "я больше тебя не люблю" - и после этого мы не говорили ни о чем, кроме работы.

- Я сказал "я не люблю тебя"? - ужаснулся Джон, сдавливая пальцы на плоти Саймона. - Как я... как я мог? Ведь я помню о нас столько всего хорошего. Я помню, как ты будил меня, как мы вместе были на миссиях, как мы вместе планировали то, что будем делать в будущем. Как я мог... разлюбить тебя? И почему я не чувствую этого сейчас?

- Не чувствуешь чего? - сглотнул Саймон.

- Того, что я не люблю тебя, - МакТавиш всем телом вжался в его бок. - Прости меня, прости! Прости за все, Саймон. Это так до ужаса глупо, так нечеловечно - но с того момента, как проснулся в палате и до сегодняшнего дня - ты это все, что объединяет меня с провалами памяти вчера. Каждый раз, когда я забываю даже свое блядское имя - я помню тебя! Я помню нас. Я не знаю, как я потерял это, потерял тебя. Но я хочу вернуть.

Саймон смотрел на него, как на умалишенного - хотя градус адекватность на ни двоих был сильно занижен. Джон выглядел как человек, который правда не видел ничего плохого в своем поступке - и таковым и являлся. Он не помнил, как и что заставило его оставить Саймона, не помнил причин и едва ли мог мириться с последствиями - но он всегда может вспомнить. И если сейчас в нем кричал пожар пережитых вместе с Гоустом ярких эмоций, то что заставит Джона вспомнить причину, по которой он разлюбил его?

Заставит ли вспомнить вообще?

И главное - сможет ли Гоуст пережить угасающий огонь в любимых глазах снова? Если они попробуют все сначала - и Джон снова поймет, что Саймон действительно не его человек?

- Чего ты там хотел спросить? - пробурчал Саймон. - Идем, прохладно все-таки. Ты, как обычно, одеваешься, как придурок. И чур идем в мою комнату, у тебя скорее всего, как обычно, бардак.

Он дважды потерял его. Один раз - упустив ссыпающийся меж пальцев песок неумолимого времени, позволив самому важному человеку в своей жизни уйти. Второй раз - от пули Макарова. Потеряв однажды все, что у него было, без права даже сказать что-то вдогонку - разве что рассыпающемуся в его доме злыми языками алому пламени, он снова позволял самому ценному сгинуть в таком же огне. Пока Джонни здесь и рядом - Саймон сможет переступить ради него через все.

Даже "я тебя не люблю".

- У меня много работы, Джон, - голос погребенного многими месяцами назад мертвеца казался бы более живым, чем тень голоса Саймона. - Мне не до этого.

- Он спрашивает, почему ты избегаешь его, он спрашивает это каждый божий день. Он видел отчеты с ваших совместных операций, он слышал от других солдат о том, как вы работали вместе, он местами что-то помнит - и он искренне не может понять, почему ты избегаешь его, Саймон, - колесико зажигалки со скрипом прокрутилось в корпусе, бросая пучок искр в шипящий газ - пронзительный травянистый запах хорошего табака забивался в ноздри. - Это не о тебе или о вас - это о нем. Человеку, с которым ты служил, нужна помощь. Когда с ним разговаривают и поднимают события прошлого - он начинает вспоминать детали этих событий, для него это единственная эффективная мозговая тренировка. И я мог бы отвести его к МакГрегору, Смиту, Эрвину, ко всем, с кем он был на операциях до ОТГ - но я не хочу тащить его на кладбище за Херефордом, ты понимаешь меня, Саймон?

Гоуст действительно избегал Джона. В очередной раз его завертели бесконечные сменяемые друг другом одиночные миссии - и самыми любимыми были те, на которых неделями приходилось сидеть где-то в глуши без связи. Работать с самим собой было удобно, эффективно, не надо было ни с кем договариваться, не надо было разговаривать с кем-то, чтобы не сидеть в неловкой тишине, не надо было думать - ни о кем, кроме себя. Старый добрый Гоуст, разъединенные проводки рации, винтовка, пять суточных упаковок сухпайка и железный дух приключений - и Прайсу, который знал его еще после всех злоключений с Робой, до этого всегда было нормально знать, что один из его знакомых солдат где-то. Где-то в Мексике, где-то в Мали, где-то в Букингемском дворце под потолком, где-то в подвалах Кремля, где-то - где, блять, угодно. А сейчас - Прайс уговаривал его не уезжать.

- Ты можешь вести себя, как ребенок, столько, сколько хочешь, Саймон Райли, - Гоуст давно не слышал по отношении к себе тона разочаровавшегося родителя. - Ты можешь дуться, обижаться, ты можешь не слушать меня и делать так, как ты считаешь нужным. Но он нуждается в тебе. Он говорит о тебе, он спрашивает меня и Кайла, врачей и начальство - где ты? Почему ты не говоришь с ним, почему ты постоянно где-то, но не на базе, в порядке ли ты, жив ли ты. Он не спрашивал бы это, если бы совсем тебя не помнил бы. Он не спрашивал, если бы не... - и Прайс споткнулся.

- "Если бы не" что? - вспыхнул Гоуст. - "Если бы не" что, а, кэп? - Саймон поднялся на ноги. - Давай смотреть правде в глаза - он получает всю необходимую помощь, порой даже больше, чем те, кто в этой помощи нуждается также сильно, как МакТавиш. Ты и Кайл - вы бегаете за ним, как за ребенком. Но это ему уже не поможет. Он какое-то время пробудет на базе - и вы вернете его домой. И забудете. Как мы забывали всех тех, кто возвращался домой за все эти годы. Я сожалею, что так вышло - но Джон, в отличие от сотен таких же везунчиков, жив. Я рад за него - но у меня много дел. Не надо манипулировать мною.

Саймон развернулся и отправился к выходу из кабинета капитана.

- Я знаю, что между вами произошло что-то непоправимое, Саймон, - бросил вдогонку кэп. - И я знаю, что тебя сложно пробить. Но это - пробило - также, как пуля бошку Соупа насквозь. Если в тебе все еще есть тот Саймон, которого я тогда встретил и всегда знал - я знаю, что ты не оставишь того, кого когда-то назвал своим близким. Морщись, отнекивайся, ругайся - но я знаю, что это не ты. И что ты сделаешь правильно.

Райли остановился около двери, опущенные плечи слегка подрагивали. Влага холодного пота пропитывала балаклаву на шее. Блять, да что Прайс вообще знал о том, что произошло между ними? О том, что было между ними? О том, что после того, как жизнь Саймона разделилась на "до" и "после" - именно Джон собрал все эти крошечные кусочки разбитого вдребезги Саймона, бережно склеивал их друг с другом, перебирал его волосы, целовал его лицо - а потом этими же руками превратил склеенное в мелкую пыль? О том, что Саймон до сих пор ищет тепло чужого тела на остывших простынях? О том, что Саймон, когда Джона оперировали и пытались вернуть к жизни - вязал себе петлю, в которую был готов нырнуть, если бы не новости о том, что Джон наконец стабилен?

- Пока тебя не было, доктор Джонс отпустил его пожить одного, выписал его из больницы, - начал Прайс, когда увидел, как задумался Саймон. - Они дали ему квартиру, дали ему денег, дали ему телефон, он прожил какое-то время один, а потом перестал выходить на связь. Полиция нашла его через несколько дней - он заблудился во время прогулки и не смог вернуться домой. Он называл адрес, которого не было в городе - "Кеппел-роуд, дом тринадцать" - это адрес твоей квартиры в Манчестере. И когда полиция нашла его, он не переставал спрашивать "где Саймон?", "я знаю, что меня должен найти Саймон", "я уверен, что он придет за мной". Джонсу пришлось вернуть его сюда, в Креденхилл. И с тех пор МакТавиш постоянно спрашивает о тебе. Он вспомнил что-то, что знали только вы двое - и никому не рассказывает об этом. Я знаю наверняка - он пишет все, что он вспоминает, в свой старый дневник, чтобы прочитать, если он забудет.

- И ты читал его? - спросил Саймон, смотря в гладкую глянцевую текстуру двери.

Ответом послужил стук чего-то о стол. Саймон повернул голову и увидел записную книжку в жестком кожаном переплете - потертую временем и постоянными прикосновениями. Это был личный дневник Джона - частенько валялся в его вещмешке или на тумбочке в его казарме, и Саймону никогда не приходило в голову прикоснуться к такой личной вещи.

- Он пока что не вспомнил о нем, - сказал Джон. - Может, думает, что потерял его где-то. Раньше, когда он раскидывал свои личные вещи, он хотя бы всегда помнил, где оставлял их, чтобы потом подобрать.

- Или напрягал меня, чтобы я собирал его сранные пожитки, - фыркнул Саймон.

- Можешь почитать его - и подложить в его комнату. Он, скорее всего, не сообразит, в чем подвох, - Прайс подвинул книгу к краю стола.

Гоуст и сам не понял, зачем он взял дневник Соупа. И сам не понял, как листал пожелтевшие страницы туда-сюда, вперед-назад до того момента, как не услышал, что новобранцы подразделения побежали на утреннее построение. За непроницаемыми шторами брезжил утренний холодный рассвет.

"Эти футболки в моих личных вещах - они на два размера больше. Они из хлопка, не тянутся. Я не ношу мешковатые вещи. Они пахнут другим кондиционером, а некоторые - и вовсе ничем не пахнут. Я ношу парфюм. Это не мои вещи. Это вещи Саймона?"

"Мне снятся странные сны о Саймоне. Как будто мы были чем-то большим, чем двойка операторов. Как будто мы были... парой? Я не уверен, что я правильно помню то, что мне снилось - но мы обнимались, держались за руки, мы явно были ближе друг к другу, чем кто-либо еще в моей жизни. Это идиотская шутка разума или это действительность? Я не помню"

"Нет, я точно помню, как я целовал его тогда. Это была Мексика, это был Лас-Альмас - я был ранен, а он помогал мне выбраться"

"Я не уверен, что это было. Я не помню"

"Я, блять, знал, что это было! Кайл дал мне почитать отчеты о миссии в Лас-Альмасе! Да, Гоуст тогда действительно был со мной!"

"Почему это не может зафиксироваться в моей голове, почему я должен перечитывать это раз за разом, чтобы помнить это? Почему я помню о том, как я познакомился со многими ребятами, но мало что помню о Саймоне? И почему я уверен, что я был с ним близок?"

"Я помню, как он рассказывал мне, что случилось с его родными. Я наверняка помню это. Это и делает его таким сухим и закрытым.

"Я помню, как он говорил мне, что он ненавидит футбол"

"Как он любит кошек"

"Или собак?"

"Мне снилось, как мы целовались. Как я поднимал его маску, как под ней были губы в шрамах - крест-накрест, сходились на губах чуть левее центра рта, я помню, как я целовал эти губы, помню, как он скривился, опуская маску и помню, как я прижал его к себе, не давая ему уйти. Это все был я - я любил его?"

"Тогда почему сейчас все так?"

"Почему я ничего не чувствую?"

"Но почему я так хочу что-то почувствовать?"

Там было много мелочей и ругани с самим собой - в спектре от "я все помню" до "я жажду вспомнить, но не могу". Джон помнил - что они когда-то были вместе, помнил множество моментов с Саймоном, помнил какие-то отрывки, в которых его мысли путались, помнил какие-то слова - порой даже очень точно, но уже на следующий день писал, что не может понять - было это на самом деле или это было очередной игрой прошитого насквозь пулей мозга? Джона мучали кошмары, мучали кислотные сновидения, мучали ложные воспоминания, мучали демоны, поселившиеся за занавеской белесой соединительной ткани его шрама - и на многие вопросы он получил ответ, что наконец успокоило кипящую кровь. На многие вопросы - кроме каждого, что был связан с Саймоном. И это уничтожало Джона, которому ничего не оставалось, кроме как хвататься за обрывки ускользающей от него памяти. Джон много чего помнил - но не помнил, как он тогда в пабе с мертвецки-спокойным лицом сказал Саймону, что больше не любит его.

"Почему я ничего не чувствую?"

Потому что ты действительно ничего не чувствуешь, МакТавиш.