Жил в одной деревне мужичок. Жил не тужил, крестьянствовал: пахал, сеял, жал да сад разводил. Жену кормил, сыновей растил, уму-разуму учил. Только и было у него радости, что ласковая жена, три молодца в терему да наливные сладкие яблочки в зелёном саду. Сам мужичок жил по правде и сыновей тому учил, да по-разному сыновья заветы отца принимали. Младший-то все слова родимого батюшки в сердце хранил да соблюдал. А старшие-то — в правое ухо впустят, в левое выпустят... В саду мужичок по яблоньке посадил на каждого сына и учил их, как те яблоньки растить-наблюдать; как выхаживать сладкие яблочки: как в жару от солнца оберегать, как на зореньку выставлять. Всех трёх сыновей тому учил. Но ни у одного из старших сыновей не вызревало таких яблочек, как у младшего сына: румяны, сладки, душисты были они.

Вот так-то и росли яблочки в саду и добры молодцы поднимались в терему. Каковы росли, таковы и выросли. Старшие-то к работе не рвались, без работы не скучали, к старым да малым были неприветливы. А младший-то был на работу охочий: с утренней зари не покладая рук и в саду, и по дому знай хлопочет, да и душой-то вырос он добрый, ласковый, приветливый. И мать и отец, глядя на младшего сына, не нарадуются... Да на свете бывают не одни радости. Глядишь, набежит и горе горькое. Вот и заглянуло горюшко в том царстве на два двора: на двор к царю и на двор к мужичку. У мужичка беда жену в могилу уложила, а у царя единую дочь, красавицу, умницу-разумницу к постели накрепко приковала. Вроде бы и ничего у неё не болит, а не может девица ни встать, ни сесть, ни в постели поворотиться. Куда только делась её силушка? Лежит она, бедная, пластом, побелела вся...

Собрал царь-государь лекарей со всего света белого. Лечат они, лечат царевну, а толку нет. Сыплет царь им золотой казны без счёта — только бы вылечили дитятко! Да не легчает ей, голубушке, ни от питья, ни от мазей! Лежит царевна, не шевельнётся, в лице уж ни кровинушки не осталось. Удумал тогда царь созвать со всего царства-государства людей старых, людей мудрых, да спросить у них совета: не скажет ли кто, как царевну вылечить? Как от беды избавиться?! Вот и потянулись ко дворцу царскому старицы и старцы древние, иной уже вторую сотню лет на плечах несёт. Как собрались они в палатах царских, выходил к ним царь-государь. Они ему в пояс низко кланялись, а царь им и пониже того поклонился.

Молвил царь:
— Люди вы старые, люди вы мудрые! Много вы на свете жили, много горя видели, да видели ли вы такое горе, как моё?! Близ полугода лежит моя единственная доченька. Ни рукой, ни ногой дитятко двинуть не может, в лице уж ни кровиночки не осталось. Лечили её доктора и питьём, и мазями, да толку нет. Еле жива царевна-голубушка. На вас моя надежда теперь. Поглядите вы на мою доченьку. Может, кто из вас подскажет, как избыть эту хворь лютую?

И потянулись люди старые в опочивальню девичью... На царевну глядели, головами качали, ничего не сказали... А позади всех шла старая-престарая старушка. Спина у неё сгорблена, голова уже в плечи ушла, во рту ни зубочка не осталось... И только глаза ясные, мудрые, живые... Подошла она к царевне, зорко глянула, наклонилась
над ней, над голубушкой, пошептала что-то; потом повернулась к царю и промолвила:
— Не горюй уж так, царь-батюшка! Есть ведь управа на лихую ту болезнь! И не питьё то, и не мазанье, а сладкое наливное яблочко, добрыми руками выращенное. Коли найдётся в нашем царстве такой человек, что выпестует яблочко, царевну жалеючи, счастья ей желаючи, о себе забываючи,— нальётся яблочко соком исцеляющим. Как съест то чудесное яблочко царевна, так и воротится к ней её силушка. Встанет она, голубушка, на резвые ноженьки и забудет про хворь лютую... Ну, а уж коли во всём царстве не найдётся такого человека - готовь могилку милу детищу!..

Низёхонько поклонился царь старушке той. Хотел оставить её жить во дворце, золотой казной наградить хотел... Ото всего отказалась старая:
— Нет,— говорит,— царь-батюшка, жить мне уж осталось немного. Помереть хочу на своей печи. И казна золотая мне не надобна. А вот как поправится твоя доченька от чудесного яблочка,— помяни меня добрым словом!..— Сказала так-то, да и пошла старая прочь из дворца. И помчались, полетели во все концы царства гонцы. По царскому приказу везде кликнули они клич:
— Люди добрые! Старые старики, красные девицы, добрые молодцы! Вы несите-ка, несите к царю-батюшке в терем самолучшие яблочки, своими руками взращённые, дочке царской на выздоровление. Коли чудесное яблочко, от какого царевна выздоровеет, принесёт стар человек,— будет он доживать свой век у царя во дворце, в радости; коли чудесное яблочко принесёт красная девица,— будет она царю второй дочерью: станет царь её наряжать, жемчугами наряды её украшать, за любого царевича замуж отдаст; а коли исцеляющее яблочко принесёт добрый молодец,— отдаст ему царь в жёны дочку свою любимую и всё своё царство в приданое.

И потянулись со всех концов люди со своими яблочками к царскому терему. Старики идут, о сладком куске, да о тепле думают; красные девицы о нарядах, жемчугах да женихах-царевичах; добрые молодцы — о потехах богатырских да пирах весёлых. И никому-то нет заботы о царевне. Докатилась молва о болезни царевны, о награде за чудесное яблочко и до трёх братьев, что яблоньки в родительском саду растили.
Старшие-то, как прослышали про царство, что в награду будет дано,— волком друг на друга воззрились. Каждый думает:
«Только бы не от твоего яблочка царевна-то поправилась! Только бы не тебе, а мне царство досталось!»
И оба ждут не дождутся, когда же яблочки созреют!

А младшенький, как услыхал про царевну бедную, про её хворь лютую, зажалел её, бедную. Стал он в саду у яблоньки все дни проводить, с утренней и до вечерней зари. Высмотрел он на яблоньке яблочко попригляднее; стал он его от дневного зноя листьями укрывать; по утрам на красную зорьку, на солнышко восходящее яблочко то выставлять... Выхаживает, пестует яблочко, а сам знай приговаривает:
— Ты расти, расти, яблочко! Набирайся сока душистого, чтобы забыла царевна про хворь свою лютую, встала бы на резвые ноженьки, солнышку красному порадовалась бы, в саду погуляла бы... И растёт, растёт то яблочко, соком наливается, своей поры дожидается... Невтерпёж стало старшему брату дожидаться, пока на его яблоньке яблочки поспеют. Выбрал он то яблочко, что побольше других, порумянее было, да и отправился к царю. Только дошёл он до околицы, а навстречу ему старичок. Наш молодец на дедушку и не смотрит, перед стариком шапку не снимает, головы не клонит.
А старичок сам молвит ему ласково:
— Здорово, дитятко! Куда же это ты, дитятко, идёшь? Что в корзиночке несёшь?
Наш молодец дедушке в ответ:
— А иду я куда глаза глядят. А в корзиночке моей лягухи сидят.
Лягухи?! — молвил старичок.— Ну, коли лягухи, так и пусть будут лягухи!.. Сказал так и пошёл своей дорогой. А молодец к царскому терему идёт, торопится, на корзиночку поглядывает, о царстве-богатстве раздумывает, ухмыляется... Вот и пришёл он к царю. А тому уж и смотреть на всех тошнёхонько: дочке-то всё хуже и хуже. Сколько уж яблок принесли, а она ни на одно и посмотреть-то не захотела... Но всё же царь молвит молодцу:
— Ну, покажи мне своё яблочко.
Открыл старший-то брат корзиночку, а оттуда одна за другой лягушки скок да скок! Расскакались по царской горнице...
Разгневался царь:
— Ты над моей бедой потешаться вздумал!... Или ты уж настолько глуп?!
А молодец-то и впрямь стоит дурак дураком. Корзинку уронил, глаза выпучил,— не поймёт, что же это приключилось? Ведь корзинку он из рук не выпускал!..
— Эй, слуги верные! — закричал царь.— Дурака вон гоните, а нечисть эту из горницы уберите!
Прибежали царские слуги. Одни бросились лягушек ловить да в сад их выносить... А другие погнали молодца прочь от дворца. С версту, почитай, батогами угощали. Вернулся домой старший брат туча тучей. Ни с кем и слова не молвил. Обрадовался средний брат. Выбрал на своей яблоньке яблочко покрупнее, попригляднее, положил его в корзинку, шапку на голову да и прочь из дома. Скорее пустился к царскому терему. Только он за околицу вышел,— а навстречу уж ему идёт тот же старичок. Наш молодец был одного поля ягодка со старшим братом. На дедушку и не смотрит, с головы шапку не снимает, головы перед ним не клонит. А старичок сам с молодцом здоровается. Молвит ему так-то ласково:
— Здорово, дитятко! Куда же это ты так скоро идёшь? Что в корзиночке, дитятко, так бережно несёшь?

А наш молодец ухмыльнулся да и ответил:
— Иду я куда глаза глядят, а в корзинке черви сидят!
— Черви сидят?! — удивился старичок.— Ну, коли черви сидят, пусть так и будет.— Молвил так- то — да и пошёл своей дорогой. А молодец идёт, посмеивается, о царстве-государстве думает, на корзиночку поглядывает... Пришёл к царскому терему. Привели его к царю. Молвил молодцу государь:
— Покажи мне твоё яблочко.
Открыл молодец свою корзинку, а оттуда черви так полезли, расползаться стали по царской горнице... Охнул царь, глянул на молодца. А тот стоит, глаза выпучив, руки растопырив, дурак дураком. Никак не поймёт, куда яблоко делось? Откуда черви взялись?!
— Эй, слуги верные! Гоните прочь дурака! А всю нечисть эту уберите скорее из горницы! - крикнул тут царь.
Прибежали слуги царские. Выгнали среднего брата из дворца. Версты две батогами провожали. А те слуги, что червей собирали да в сад выносили, на чём свет стоит дурака ругали. Пришёл домой и средний брат туча тучей. Но вот вызрело яблочко у младшего брата. Стало оно сочным, румяным, а уж духовитым таким, что люди за плетнём останавливались, тому запаху дивились. Взял младший брат корзиночку, рушник матушкиной работы. Один его конец под яблочко подложил, другим сверху корзиночку прикрыл. Надел чистую рубаху, шёлковым пояском подпоясался. Взял в руки корзиночку и отправился к царю. Идёт, а сам всё о хворой царевне думает, жалеет её. Только за околицу вышел — навстречу ему старичок идёт. Наш молодец шапку с головы снял, поклонился старичку и сказал:
— Здорово, дедушка! Мир тебе, дорогой.
— Здорово, дитятко моё ласковое. Куда же, это ты, дитятко, идёшь? И что в корзиночке-то несёшь?
— Ох, дедушка! Не знаю, как и сказать тебе. Ведь иду к самому царю, а донесут ли меня ноги,— не знаю. Так-то боязно мне!
— А ты, дитятко, не робей! Как идёшь, так и дойдёшь, мой ласковый. Ну, а в корзиночке-то что у тебя?
— Я, дедушка, яблочко царю несу.
— Да на что же царю твоё яблочко? У него своих много.
— Ох, дедушка, неужто ты не слышал ничего о беде царя?
Рассказал тут молодец старичку про лютую болезнь царевны, про то, что суждено ей поправиться только от сладкого, исцеляющего яблочка. Показал он старичку и яблочко своё...
Выслушал его старичок и на яблочко глянул, да и молвил:
— А что же, дитятко, может, и впрямь царевна поправится от твоего яблочка, коли то ей на роду написано.— Сказал так-то и пошёл своей дорогой. Ну, а молодец пришёл к палатам царским, доложили о нём царю. Велел царь прежде проверить: яблочко ли он принёс, а уж потом вести к нему молодца. Проверили слуги, повели молодца к царю, сказали ему, что у молодца в корзиночке и впрямь яблочко, да красивое, душистое.
— Ну,— говорит царь,— покажи мне своё яблочко. Поклонился молодец царю в пояс. Открыл своё яблочко. И прежде чем увидеть яблочко, почуял царь дух-то яблочный. Встрепенулся царь, глянул на яблочко, а оно лежит в корзиночке всё соком налитое, румяное... Так в рот и просится!

Тут царь заспешил:
— Пойдём-ка, молодец! Пойдём-ка скорей к моему дитятку болезному! Может, поможет ей твоё яблочко! Может, захочет она его хоть в руки взять! Может, хоть кусочек от него откусит!..

Идёт царь с добрым молодцом, несут царевне яблочко. А дух-то от него вперёд бежит. Подошли они к опочивальне царевны. Вздохнула она в это время и почуяла запах того яблочка. Глаза открыла царевна, приподыматься стала...
Отворил царь двери — да и замер на пороге: царевна приподнялась, глаза у неё открыты, руки она к яблочку тянет... Вынул добрый молодец из корзиночки яблоко, вложил царевне в руки. И такая она была исхудавшая, бледная, так ему жалко её стало, что ни то что яблочко, а и своей жизни бы он не пожалел, только бы царевна поправилась... А царевна взяла яблочко, поднесла его к губам, откусила кусочек, улыбнулась, и щёчки-то её белые чуть розоветь стали. А она, голубушка, уже и второй кусочек яблочка откусила и села на постели. Губы её заалели. Спешит, кусочек за кусочком откусывает царевна... Как до половины яблочка доела, так и ноженьки с постели спустила.

Царь, глядя на неё, твердит:
— Доченька моя, доченька!..
По щекам его слёзы радости бегут, а он и не замечает их. А царевна говорит:
— Батюшка, а ведь я одеваться хочу!
Тут мамушки, нянюшки с сарафанами, с сапожками, с кокошниками набежали. Стали царевну одевать...

А она яблочко из рук не выпускает. А как доела его, встала с постели на резвые ноженьки да и говорит:
— Батюшка, а ведь я здоровёшенька! Хоть плясать иди!..
— Дитятко ты моё ненаглядное! — говорит тут царь,— да уж и я с тобой спляшу! На твоей свадьбе спляшу — ведь ты у меня невеста просватанная!
— Что ты, родимый батюшка, за кого же я просватана?

Молвил царь:
— Да вот же твой суженый! От его яблочка ты поправилась! — и показывает он царевне на доброго молодца.

А у доброго молодца и в мыслях того не было. Вспыхнул он, что заря алая, глаза опустил, в руках шапку мнёт, не знает, что и делать, куда деваться... Смотрит на него царевна, и такой-то он ей хороший кажется... Взяла она его за руку, подводит к царю-батюшке и говорит:
— А и люб он мне, родимый батюшка! Пойду за него вольной волюшкой, с радостью!

И обвенчали брата младшего с царевной-красавицей. И так-то они счастливо жили, так поминали добрым словом старушку старую, что про яблочко царю сказала, - что люди, глядя на них, радовались, друг другу про них рассказывали. Так-то вот и сложилась эта сказочка про чудесное яблочко, про доброго молодца, да про то, как удалось победить горе горькое... Давно это было. Уже давно и нет их на свете, а сказка живёт.

Позвал однажды царь сыновей и говорит им:

— Дети мои милые, вы теперь все на возрасте, пора вам и о невестах подумать!

— За кого же нам, батюшка, посвататься?

— А вы возьмите по стреле, натяните свои тугие луки и пустите стрелы в разные стороны. Где стрела упадет — там и сватайтесь.

Вышли братья на широкий отцовский двор, натянули свои тугие луки и выстрелили.

Пустил стрелу старший брат. Упала стрела на боярский двор, и подняла ее боярская дочь.

Пустил стрелу средний брат — полетела стрела к богатому купцу во двор. Подняла ее купеческая дочь.

Пустил стрелу Иван-царевич — полетела его стрела прямо в топкое болото, и подняла ее лягушка-квакушка…

Старшие братья как пошли искать свои стрелы, сразу их нашли: один — в боярском тереме, другой — на купеческом дворе. А Иван-царевич долго не мог найти свою стрелу. Два дня ходил он по лесам и по горам, а на третий день зашел в топкое болото. Смотрит — сидит там лягушка-квакушка, его стрелу держит.

Иван-царевич хотел было бежать и отступиться от своей находки, а лягушка и говорит:

— Ква-ква, Иван-царевич! Поди ко мне, бери свою стрелу, а меня возьми замуж.

Опечалился Иван-царевич и отвечает:

— Как же я тебя замуж возьму? Меня люди засмеют!

— Возьми, Иван-царевич, жалеть не будешь!

Подумал-подумал Иван-царевич, взял лягушку-квакушку, завернул ее в платочек и принес в свое царство-государство.

Пришли старшие братья к отцу, рассказывают, куда чья стрела попала.

Рассказал и Иван-царевич. Стали братья над ним смеяться, а отец говорит:

— Бери квакушку, ничего не поделаешь!

Вот сыграли три свадьбы, поженились царевичи: старший царевич — на боярышне, средний — на купеческой дочери, а Иван-царевич — на лягушке-квакушке.

На другой день после свадьбы призвал царь своих сыновей и говорит:

— Ну, сынки мои дорогие, теперь вы все трое женаты. Хочется мне узнать, умеют ли ваши жены хлебы печь. Пусть они к утру испекут мне по караваю хлеба.

Поклонились царевичи отцу и пошли. Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

— Ква-ква, Иван-царевич, — говорит лягушка-квакушка, — что ты так опечалился? Или услышал от своего отца слово неласковое?

— Как мне не печалиться! — отвечает Иван-царевич. — Приказал мой батюшка, чтобы ты сама испекла к утру каравай хлеба…

— Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше спать-почивать: утро вечера мудренее!

Уложила квакушка царевича спать, а сама сбросила с себя лягушечью кожу и обернулась красной девицей Василисой Премудрой — такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Взяла она частые решета, мелкие сита, просеяла муку пшеничную, замесила тесто белое, испекла каравай — рыхлый да мягкий, изукрасила каравай разными узорами мудреными: по бокам — города с дворцами, садами да башнями, сверху — птицы летучие, снизу — звери рыскучие…

Утром будит квакушка Ивана-царевича:

— Пора, Иван-царевич, вставай, каравай неси!

Положила каравай на золотое блюдо, проводила Ивана-царевича к отцу.

Пришли и старшие братья, принесли свои караваи, только у них и посмотреть не на что: у боярской дочки хлеб подгорел, у купеческой — сырой да кособокий получился.

Царь сначала принял каравай у старшего царевича, взглянул на него и приказал отнести псам дворовым.

Принял у среднего, взглянул и сказал:

— Такой каравай только от большой нужды есть будешь!

Дошла очередь и до Ивана-царевича. Принял царь от него каравай и сказал:

— Вот этот хлеб только в большие праздники есть!

И тут же дал сыновьям новый приказ:

— Хочется мне знать, как умеют ваши жены рукодельничать. Возьмите шелку, золота и серебра, и пусть они своими руками за ночь выткут мне по ковру!

Вернулись старшие царевичи к своим женам, передали им царский приказ. Стали жены кликать мамушек, нянюшек и красных девушек — чтобы пособили им ткать ковры. Тотчас мамушки, нянюшки да красные девушки собрались и принялись ковры ткать да вышивать — кто серебром, кто золотом, кто шелком.

А Иван-царевич воротился домой невесел, ниже плеч буйну голову повесил.

— Ква-ква, Иван-царевич, — говорит лягушка-квакушка, — почему так печалишься? Или услышал от отца своего слово недоброе?

— Как мне не кручиниться! — отвечает Иван-царевич. — Батюшка приказал за одну ночь соткать ему ковер узорчатый!

— Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше спать-почивать: утро вечера мудренее!

Уложила его квакушка спать, а сама сбросила с себя лягушечью кожу, обернулась красной девицей Василисой Премудрой и стала ковер ткать. Где кольнет иглой раз — цветок зацветет, где кольнет другой раз — хитрые узоры идут, где кольнет третий — птицы летят…

Солнышко еще не взошло, а ковер уж готов.

Вот пришли все три брата к царю, принесли каждый свой ковер. Царь прежде взял ковер у старшего царевича, посмотрел и молвил:

— Этим ковром только от дождя лошадей покрывать!

Принял от среднего, посмотрел и сказал:

— Только у ворот его стелить!

Принял от Ивана-царевича, взглянул и сказал:

— А вот этот ковер в моей горнице по большим праздникам расстилать!

И тут же отдал царь новый приказ, чтобы все три царевича явились к нему на пир со своими женами: хочет царь посмотреть, которая из них лучше пляшет.

Отправились царевичи к своим женам.

Идет Иван-царевич, печалится, сам думает: «Как поведу я мою квакушку на царский пир?..»

Пришел он домой невеселый. Спрашивает его квакушка:

— Что опять, Иван-царевич, невесел, ниже плеч буйну голову повесил? О чем запечалился?

— Как мне не печалиться! — говорит Иван-царевич. — Батюшка приказал, чтобы я тебя завтра к нему на пир привез…

— Не горюй, Иван-царевич! Ложись-ка да спи: утро вечера мудренее!

На другой день, как пришло время ехать на пир, квакушка и говорит царевичу:

— Ну, Иван-царевич, отправляйся один на царский пир, а я вслед за тобой буду. Как услышишь стук да гром — не пугайся, скажи: «Это, видно, моя лягушонка в коробчонке едет!»

Пошел Иван-царевич к царю на пир один.

А старшие братья явились во дворец со своими женами, разодетыми, разубранными. Стоят да над Иваном-царевичем посмеиваются:

— Что же ты, брат, без жены пришел? Хоть бы в платочке ее принес, дал бы нам всем послушать, как она квакает!

Вдруг поднялся стук да гром — весь дворец затрясся-зашатался. Все гости переполошились, повскакали со своих мест. А Иван-царевич говорит:

— Не бойтесь, гости дорогие! Это, видно, моя лягушонка в своей коробчонке едет!

Подбежали все к окнам и видят: бегут скороходы, скачут гонцы, а вслед за ними едет золоченая карета, тройкой гнедых коней запряжена.

Подъехала карета к крыльцу, и вышла из нее Василиса Премудрая — сама как солнце ясное светится.

Все на нее дивятся, любуются, от удивления слова вымолвить не могут.

Взяла Василиса Премудрая Ивана-царевича за руки и повела за столы дубовые, за скатерти узорчатые…

Стали гости есть, пить, веселиться.

Василиса Премудрая из кубка пьет — не допивает, остатки себе за левый рукав выливает. Лебедя жареного ест — косточки за правый рукав бросает.

Жены старших царевичей увидели это — и туда же: чего не допьют — в рукав льют, чего не доедят — в другой кладут. А к чему, зачем — того и сами не знают.

Как встали гости из-за стола, заиграла музыка, начались пляски. Пошла Василиса Премудрая плясать с Иваном-царевичем. Махнула левым рукавом — стало озеро, махнула правым — поплыли по озеру белые лебеди. Царь и все гости диву дались. А как перестала она плясать, все исчезло: и озеро и лебеди.

Пошли плясать жены старших царевичей.

Как махнули своими левыми рукавами — всех гостей забрызгали; как махнули правыми — костями-огрызками осыпали, самому царю костью чуть глаз не выбили. Рассердился царь и приказал их выгнать вон из горницы.

Когда пир был на исходе, Иван-царевич улучил минутку и побежал домой. Разыскал лягушечью кожу и спалил ее на огне.

Приехала Василиса Премудрая домой, хватилась — нет лягушечьей кожи! Бросилась она искать ее. Искала, искала — не нашла и говорит Ивану-царевичу:

— Ах, Иван-царевич, что же ты наделал! Если бы ты еще три дня подождал, я бы вечно твоею была. А теперь прощай, ищи меня за тридевять земель, за тридевять морей, в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве, у Кощея Бессмертного. Как три пары железных сапог износишь, как три железных хлеба изгрызешь — только тогда и разыщешь меня…

Сказала, обернулась белой лебедью и улетела в окно.

Загоревал Иван-царевич. Снарядился, взял лук да стрелы, надел железные сапоги, положил в заплечный мешок три железных хлеба и пошел искать жену свою, Василису Премудрую.

Долго ли шел, коротко ли, близко ли, далеко ли — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — две пары железных сапог износил, два железных хлеба изгрыз, за третий принялся. И повстречался ему тогда старый старик.

— Здравствуй, дедушка! — говорит Иван-царевич.

— Здравствуй, добрый молодец! Чего ищешь, куда путь держишь?

Рассказал Иван-царевич старику свое горе.

— Эх, Иван-царевич, — говорит старик, — зачем же ты лягушечью кожу спалил? Не ты ее надел, не тебе ее и снимать было!

Василиса Премудрая хитрей-мудрей отца своего, Кощея Бессмертного, уродилась, он за то разгневался на нее и приказал ей три года квакушею быть. Ну, да делать нечего, словами беды не поправишь. Вот тебе клубочек: куда он покатится, туда и ты иди.

Иван-царевич поблагодарил старика и пошел за клубочком.

Катится клубочек по высоким горам, катится по темным лесам, катится по зеленым лугам, катится по топким болотам, катится по глухим местам, а Иван-царевич все идет да идет за ним — не остановится на отдых ни на часок.

Шел-шел, третью пару железных сапог истер, третий железный хлеб изгрыз и пришел в дремучий бор. Попадается ему навстречу медведь.

«Дай убью медведя! — думает Иван-царевич. — Ведь у меня никакой еды больше нет».

Прицелился он, а медведь вдруг и говорит ему человеческим голосом:

— Не убивай меня, Иван-царевич! Когда-нибудь я пригожусь тебе.

Не тронул Иван-царевич медведя, пожалел, пошел дальше.

Идет он чистым полем, глядь — а над ним летит большой селезень.

Иван-царевич натянул лук, хотел было пустить в селезня острую стрелу, а селезень и говорит ему по-человечески:

— Не убивай меня, Иван-царевич! Будет время — я тебе пригожусь.

Пожалел Иван-царевич селезня — не тронул его, пошел дальше голодный.

Вдруг бежит навстречу ему косой заяц.

«Убью этого зайца! — думает царевич. — Очень уж есть хочется…»

Натянул свой тугой лук, стал целиться, а заяц говорит ему человеческим голосом:

— Не губи меня, Иван-царевич! Будет время — я тебе пригожусь.

И его пожалел царевич, пошел дальше.

Вышел он к синему морю и видит: на берегу, на желтом песке, лежит щука-рыба. Говорит Иван-царевич:

— Ну, сейчас эту щуку съем! Мочи моей больше нет — так есть хочется!

— Ах, Иван-царевич, — молвила щука, — сжалься надо мной, не ешь меня, брось лучше в синее море!

Сжалился Иван-царевич над щукой, бросил ее в море, а сам пошел берегом за своим клубочком.

Долго ли, коротко ли — прикатился клубочек в лес, к избушке. Стоит та избушка на курьих ножках, кругом себя поворачивается.

Говорит Иван-царевич:

— Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Избушка по его слову повернулась к лесу задом, а к нему передом. Вошел Иван-царевич в избушку и видит: лежит на печи баба-яга — костяная нога. Увидела она царевича и говорит:

— Зачем ко мне пожаловал, добрый молодец? Волей или неволей?

— Ах, баба-яга — костяная нога, ты бы меня накормила прежде, напоила да в бане выпарила, тогда бы и выспрашивала!

— И то правда! — отвечает баба-яга.

Накормила она Ивана-царевича, напоила, в бане выпарила, а царевич рассказал ей, что он ищет жену свою, Василису Премудрую.

— Знаю, знаю! — говорит баба-яга. — Она теперь у злодея Кощея Бессмертного. Трудно будет ее достать, нелегко с Кощеем сладить: его ни стрелой, ни пулей не убьешь. Потому он никого и не боится.

— Да есть ли где его смерть?

— Его смерть — на конце иглы, та игла — в яйце, то яйцо — в утке, та утка — в зайце, тот заяц — в кованом ларце, а тот ларец — на вершине старого дуба. А дуб тот в дремучем лесу растет.

Рассказала баба-яга Ивану-царевичу, как к тому дубу пробраться. Поблагодарил ее царевич и пошел.

Долго он по дремучим лесам пробирался, в топях болотных вяз и пришел наконец к Кощееву дубу. Стоит тот дуб, вершиной в облака упирается, корни на сто верст в земле раскинул, ветками красное солнце закрыл. А на самой его вершине — кованый ларец.

Смотрит Иван-царевич на дуб и не знает, что ему делать, как ларец достать.

«Эх, — думает, — где-то медведь? Он бы мне помог!»

Только подумал, а медведь тут как тут: прибежал и выворотил дуб с корнями. Ларец упал с вершины и разбился на мелкие кусочки.

Выскочил из ларца заяц и пустился наутек.

«Где-то мой заяц? — думает царевич. — Он этого зайца непременно догнал бы…»

Не успел подумать, а заяц тут как тут: догнал другого зайца, ухватил и разорвал пополам. Вылетела из того зайца утка и поднялась высоко-высоко в небо.

«Где-то мой селезень?» — думает царевич.

А уж селезень за уткой летит — прямо в голову клюет. Выронила утка яйцо, и упало то яйцо в синее море…

Загоревал Иван-царевич, стоит на берегу и говорит:

— Где-то моя щука? Она достала бы мне яйцо со дна морского!

Вдруг подплывает к берегу щука-рыба и держит в зубах яйцо.

— Получай, Иван-царевич!

Обрадовался царевич, разбил яйцо, достал иглу и отломил у нее кончик. И только отломил — умер Кощей Бессмертный, прахом рассыпался.

Пошел Иван-царевич в Кощеевы палаты. Вышла тут к нему Василиса Премудрая и говорит:

— Ну, Иван-царевич, сумел ты меня найти, теперь я весь век твоя буду!

Выбрал Иван-царевич лучшего скакуна из Кощеевой конюшни, сел на него с Василисой Премудрой и воротился в свое царство-государство.

И стали они жить дружно, в любви и согласии.

Муравьишка сел на листок и думает:

«Отдохну немножко — и вниз».

У муравьев ведь строго: только солнышко на закат, — все домой бегут. Сядет солнце, — муравьи все ходы и выходы закроют — и спать. А кто опоздал, тот хоть на улице ночуй.

Солнце уже к лесу спускалось.

Муравей сидит на листке и думает:

«Ничего, поспею: вниз ведь скорей».

А листок был плохой: жёлтый, сухой. Дунул ветер и сорвал его с ветки.

Несётся листок через лес, через реку, через деревню.

Летит Муравьишка на листке, качается — чуть жив от страха.

Занёс ветер листок на луг за деревней, да там и бросил. Листок упал на камень, Муравьишка себе ноги отшиб.

Лежит и думает:

Пропала моя головушка. Не добраться мне теперь до дому. Место кругом ровное. Был бы здоров — сразу бы добежал, да вот беда: ноги болят. Обидно, хоть землю кусай».

Смотрит Муравей: рядом Гусеница-Землемер лежит. Червяк-червяком, только спереди — ножки и сзади — ножки.

Муравьишка говорит Землемеру:

— Землемер, Землемер, снеси меня домой. У меня ножки болят.

— А кусаться не будешь?

— Кусаться не буду.

— Ну садись, подвезу.

Муравьишка вскарабкался на спину к Землемеру. Тот изогнулся дугой, задние ноги к передним приставил, хвост — к голове. Потом вдруг встал во весь рост, да так и лёг на землю палкой. Отмерил на земле, сколько в нём росту, и опять в дугу скрючился. Так и пошёл, так и пошёл землю мерить. Муравьишка то к земле летит, то к небу, то вниз головой, то вверх.

— Не могу больше! — кричит. — Стой! А то укушу!

Остановился Землемер, вытянулся по земле. Муравьишка слез, еле отдышался.

Огляделся, видит: луг впереди, на лугу трава скошенная лежит. А по лугу Паук-Сенокосец шагает: ноги, как ходули, между ног голова качается.

— Паук, а Паук, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Ну что ж, садись, подвезу.

Пришлось Муравьишке по паучьей ноге вверх лезть до коленки, а с коленки вниз спускаться Пауку на спину: коленки у Сенокосца торчат выше спины.

Начал Паук свои ходули переставлять — одна нога тут, другая там; все восемь ног, будто спицы, в глазах у Муравьишки замелькали. А идёт Паук не быстро, брюхом по земле чиркает. Надоела Муравьишке такая езда. Чуть было не укусил он Паука. Да тут, на счастье, вышли они на гладкую дорожку.

Остановился Паук.

— Слезай, — говорит. — Вот Жужелица бежит, она резвей меня. Слез Муравьишка.

— Жужелка, Жужелка, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Садись, прокачу.

Только успел Муравьишка вскарабкаться Жужелице на спину, она как пустится бежать! Ноги у неё ровные, как у коня.

Бежит шестиногий конь, бежит, не трясёт, будто по воздуху летит.

Вмиг домчались до картофельного поля.

— А теперь слезай, — говорит Жужелица. — Не с моими ногами по картофельным грядам прыгать. Другого коня бери.

Пришлось слезть.

Картофельная ботва для Муравьишки — лес густой. Тут и со здоровыми ногами — целый день бежать. А солнце уж низко.

Вдруг слышит Муравьишка, пищит кто-то:

— А ну, Муравей, полезай ко мне на спину, поскачем. Обернулся Муравьишка — стоит рядом Жучок-Блошачок, чуть от земли видно.

— Да ты маленький! Тебе меня не поднять.

— А ты-то большой! Лезь, говорю.

Кое-как уместился Муравей на спине у Блошака. Только-только ножки поставил.

— Влез?

— Ну влез.

— А влез, так держись.

Блошачок подобрал под себя толстые задние ножки, — а они у него, как пружинки складные, — да щёлк! — распрямил их. Глядь, уж он на грядке сидит. Щёлк! — на другой. Щёлк! — на третьей.

Так весь огород и отщёлкал до самого забора.

Муравьишка спрашивает:

— А через забор можешь?

— Через забор не могу: высок очень. Ты Кузнечика попроси: он может.

— Кузнечик, Кузнечик, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Садись на загривок.

Сел Муравьишка Кузнечику на загривок.

Кузнечик сложил свои длинные задние ноги пополам, потом разом выпрямил их и подскочил высоко в воздух, как Блошачок. Но тут с треском развернулись у него за спиной крылья, перенесли Кузнечика через забор и тихонько опустили на землю.

— Стоп! — сказал Кузнечик. — Приехали.

Муравьишка глядит вперёд, а там река: год по ней плыви — не переплывёшь.

А солнце ещё ниже.

Кузнечик говорит:

— Через реку и мне не перескочить. Очень уж широкая. Стой-ка, я Водомерку кликну: будет тебе перевозчик.

Затрещал по-своему, глядь — бежит по воде лодочка на ножках. Подбежала. Нет, не лодочка, а Водомерка-Клоп.

— Водомер, Водомер, снеси меня домой! У меня ножки болят.

— Ладно, садись, перевезу.

Сел Муравьишка. Водомер подпрыгнул и зашагал по воде, как посуху. А солнце уж совсем низко.

— Миленький, шибче! — просит Муравьишка. — Меня домой не пустят.

— Можно и пошибче, — говорит Водомер.

Да как припустит! Оттолкнётся, оттолкнётся ножками и катит-скользит по воде, как по льду. Живо на том берегу очутился.

— А по земле не можешь? — спрашивает- Муравьишка.

— По земле мне трудно, ноги не скользят. Да и гляди-ка: впереди-то лес. Ищи себе другого коня.

Посмотрел Муравьишка вперёд и видит: стоит над рекой лес высокий, до самого неба. И солнце за ним уже скрылось. Нет, не попасть Муравьишке домой!

— Гляди, — говорит Водомер, — вот тебе и конь ползёт.

Видит Муравьишка: ползёт мимо Майский Хрущ — тяжёлый жук, неуклюжий жук. Разве на таком коне далеко ускачешь? Всё-таки послушался Водомера.

— Хрущ, Хрущ, снеси меня домой. У меня ножки болят.

— А ты где живёшь?

— В муравейнике за лесом.

— Далеконько… Ну что с тобой делать? Садись, довезу.

Полез Муравьишка по жёсткому жучьему боку.

— Сел, что ли?

— Сел.

— А куда сел?

— На спину.

— Эх, глупый! Полезай на голову.

Влез Муравьишка Жуку на голову. И хорошо, что не остался на спине: разломил Жук спину надвое, два жёстких крыла приподнял. Крылья у Жука точно два перевёрнутых корыта, а из-под них другие крылышки лезут, разворачиваются: тоненькие, прозрачные, шире и длиннее верхних.

Стал Жук пыхтеть, надуваться: «Уф, уф, уф!» Будто мотор заводит.

— Дяденька, — просит Муравьишка, — поскорей! Миленький, поживей!

Не отвечает Жук, только пыхтит:

«Уф, уф, уф!»

Вдруг затрепетали тонкие крылышки, заработали. «Жжж! Тук-тук-тук!..» — поднялся Хрущ на воздух. Как пробку, выкинуло его ветром вверх — выше леса.

Муравьишка сверху видит: солнышко уже краем землю зацепило.

Как помчал Хрущ — у Муравьишки даже дух захватило.

«Жжж! Тук-тук-тук!» — несётся Жук, буравит воздух, как пуля.

Мелькнул под ним лес — и пропал.

А вот и берёза знакомая, и муравейник под ней.

Над самой вершиной берёзы выключил Жук мотор и — шлёп! — сел на сук.

— Дяденька, миленький! — взмолился Муравьишка. — А вниз-то мне как? У меня ведь ножки болят, я себе шею сломаю.

Сложил Жук тонкие крылышки вдоль спины. Сверху жёсткими корытцами прикрыл. Кончики тонких крыльев аккуратно под корытца убрал.

Подумал и говорит:

— А уж как тебе вниз спуститься, — не знаю. Я на муравейник не полечу: уж очень больно вы, муравьи, кусаетесь. Добирайся сам, как знаешь.

Глянул Муравьишка вниз, а там, под самой берёзой, его дом родной.

Глянул на солнышко: солнышко уже по пояс в землю ушло.

Глянул вокруг себя: сучья да листья, листья да сучья.

Не попасть Муравьишке домой, хоть вниз головой бросайся!

Вдруг видит: рядом на листке Гусеница Листовёртка сидит, шёлковую нитку из себя тянет, тянет и на сучок мотает.

— Гусеница, Гусеница, спусти меня домой! Последняя мне минуточка осталась, — не пустят меня домой ночевать.

— Отстань! Видишь, дело делаю: пряжу пряду.

— Все меня жалели, никто не гнал, ты первая!

Не удержался Муравьишка, кинулся на неё да как куснёт!

С перепугу Гусеница лапки поджала да кувырк с листа — и полетела вниз.

А Муравьишка на ней висит — крепко вцепился. Только недолго они падали: что-то их сверху — дёрг!

И закачались они оба на шёлковой ниточке: ниточка-то на сучок была намотана.

Качается Муравьишка на Листовёртке, как на качелях. А ниточка всё длинней, длинней, длинней делается: выматывается у Листовёртки из брюшка, тянется, не рвётся. Муравьишка с Листовёрткой всё ниже, ниже, ниже опускаются.

А внизу, в муравейнике, муравьи хлопочут, спешат, входы-выходы закрывают.

Все закрыли — один, последний, вход остался. Муравьишка с Гусеницы кувырк — и домой!

Тут и солнышко зашло.

Шёл солдат по дороге: раз-два! раз-два! Ранец за спиной, сабля на боку; он шёл домой с войны. На дороге встретилась ему старая ведьма — безобразная, противная: нижняя губа висела у неё до самой груди.

— Здорово, служивый! — сказала она. — Какая у тебя славная сабля! А ранец-то какой большой! Вот бравый солдат! Ну, сейчас ты получишь денег, сколько твоей душе угодно.

— Спасибо, старая ведьма! — сказал солдат.

— Видишь вон то старое дерево? — сказала ведьма, показывая на дерево, которое стояло неподалёку. — Оно внутри пустое. Влезь наверх, там будет дупло, ты и спустись в него, в самый низ! А перед тем я обвяжу тебя верёвкой вокруг пояса, ты мне крикни, и я тебя вытащу.

— Зачем мне туда лезть? — спросил солдат.

— За деньгами! — сказала ведьма. — Знай, что когда ты доберёшься до самого низа, то увидишь большой подземный ход; в нём горит больше сотни ламп, и там совсем светло. Ты увидишь три двери; можешь отворить их, ключи торчат снаружи. Войди в первую комнату; посреди комнаты увидишь большой сундук, а на нём собаку: глаза у неё, словно чайные чашки! Но ты не бойся! Я дам тебе свой синий клетчатый передник, расстели его на полу, а сам живо подойди и схвати собаку, посади её на передник, открой сундук и бери из него денег вволю. В этом сундуке одни медяки; захочешь серебра — ступай в другую комнату; там сидит собака с глазами, как мельничные колёса! Но ты не пугайся: сажай её на передник и бери себе денежки. А захочешь, так достанешь и золота, сколько сможешь унести; пойди только в третью комнату. Но у собаки, что сидит там на деревянном сундуке, глаза — каждый с круглую башню. Вот это собака! Злющая-презлющая! Но ты её не бойся: посади на мой передник, и она тебя не тронет, а ты бери себе золота, сколько хочешь!

— Оно бы недурно! — сказал солдат. — Но что ты с меня за это возьмёшь, старая ведьма? Ведь что-нибудь да тебе от меня нужно?

— Я не возьму с тебя ни полушки! — сказала ведьма. — Только принеси мне старое огниво, его позабыла там моя бабушка, когда спускалась в последний раз.

— Ну, обвязывай меня верёвкой! — приказал солдат.

— Готово! — сказала ведьма. — А вот и мой синий клетчатый передник!

Солдат влез на дерево, спустился в дупло и очутился, как сказала ведьма, в большом проходе, где горели сотни ламп.

Вот он открыл первую дверь. Ох! Там сидела собака с глазами, как чайные чашки, и таращилась на солдата.

— Вот так молодец! — сказал солдат, посадил пса на ведьмин передник и набрал полный карман медных денег, потом закрыл сундук, опять посадил на него собаку и отправился в другую комнату. Ай-ай! Там сидела собака с глазами, как мельничные колёса.

— Нечего тебе таращиться на меня, глаза заболят! — сказал солдат и посадил собаку на ведьмин передник. Увидев в сундуке огромную кучу серебра, он выбросил все медяки и набил оба кармана и ранец серебром. Затем солдат пошёл в третью комнату. Фу ты пропасть! У этой собаки глаза были ни дать ни взять две круглые башни и вертелись, точно колёса.

— Моё почтение! — сказал солдат и взял под козырёк. Такой собаки он ещё не видывал.

Долго смотреть на неё он, впрочем, не стал, а взял да и посадил на передник и открыл сундук. Батюшки! Сколько тут было золота! Он мог бы купить на него весь Копенгаген, всех сахарных поросят у торговки сластями, всех оловянных солдатиков, всех деревянных лошадок и все кнутики на свете! На всё хватило бы! Солдат повыбросил из карманов и ранца серебряные деньги и так набил карманы, ранец, шапку и сапоги золотом, что еле-еле мог двигаться. Ну, наконец-то он был с деньгами! Собаку он опять посадил на сундук, потом захлопнул дверь, поднял голову и закричал:

— Тащи меня, старая ведьма!

— Огниво взял? — спросила ведьма.

— Ах чёрт, чуть не забыл! — сказал солдат, пошёл и взял огниво.

Ведьма вытащила его наверх, и он опять очутился на дороге, только теперь и карманы его, и сапоги, и ранец, и фуражка были набиты золотом.

— Зачем тебе это огниво? — спросил солдат.

— Не твоё дело! — ответила ведьма. — Получил деньги, и хватит с тебя! Ну, отдай огниво!

— Как бы не так! — сказал солдат. — Сейчас же говори, зачем тебе оно, не то вытащу саблю да отрублю тебе голову.

— Не скажу! — упёрлась ведьма.

Солдат взял и отрубил ей голову. Ведьма повалилась мёртвая, а он завязал все деньги в её передник, взвалил узел на спину, сунул огниво в карман и зашагал прямо в город.

Город был чудесный; солдат остановился на самом дорогом постоялом дворе, занял самые лучшие комнаты и потребовал все свои любимые блюда — теперь ведь он был богачом!

Слуга, который чистил приезжим обувь, удивился, что у такого богатого господина такие плохие сапоги, но солдат ещё не успел обзавестись новыми. Зато на другой день он купил себе и хорошие сапоги и богатое платье. Теперь солдат стал настоящим барином, и ему рассказали обо всех чудесах, какие были тут, в городе, и о короле, и о его прелестной дочери, принцессе.

— Как бы её увидать? — спросил солдат.

— Этого никак нельзя! — сказали ему. — Она живёт в огромном медном замке, за высокими стенами с башнями. Никто, кроме самого короля, не смеет ни войти туда, ни выйти оттуда, потому что королю предсказали, будто дочь его выйдет замуж за простого солдата, а короли этого не любят!

«Вот бы на неё поглядеть!» — подумал солдат.

Да кто бы ему позволил?!

Теперь-то он зажил весело: ходил в театры, ездил кататься в королевский сад и много помогал бедным. И хорошо делал: он ведь по себе знал, как плохо сидеть без гроша в кармане! Теперь он был богат, прекрасно одевался и приобрёл очень много друзей; все они называли его славным малым, настоящим кавалером, а ему это очень нравилось. Так он всё тратил да тратил деньги, а вновь-то взять было неоткуда, и осталось у него в конце концов всего-навсего две денежки! Пришлось перебраться из хороших комнат в крошечную каморку под самой крышей, самому чистить себе сапоги и даже латать их; никто из друзей не навещал его, — уж очень высоко было к нему подниматься!

Раз как-то, вечером, сидел солдат в своей каморке; совсем уже стемнело, а у него не было денег на свечку; он и вспомнил про маленький огарочек в огниве, которое взял в подземелье, куда спускала его ведьма. Солдат достал огниво и огарок, но стоило ему ударить по кремню, как дверь распахнулась, и перед ним очутилась собака с глазами, точно чайные чашки, та самая, которую он видел в подземелье.

— Что угодно, господин? — пролаяла она.

— Вот так история! — сказал солдат. — Огниво-то, выходит, прелюбопытная вещица: я могу получить всё, что захочу! Эй ты, добудь мне деньжонок! — сказал он собаке. Раз — её уж и след простыл, два — она опять тут как тут, а в зубах у неё большой кошель, набитый медью! Тут солдат понял, что за чудное у него огниво. Ударишь по кремню раз — является собака, которая сидела на сундуке с медными деньгами; ударишь два — является та, которая сидела на серебре; ударишь три — прибегает собака, что сидела на золоте.

Солдат опять перебрался в хорошие комнаты, стал ходить в щегольском платье, и все его друзья сейчас же узнали его и ужасно полюбили.

Вот ему и приди в голову: «Как это глупо, что нельзя видеть принцессу. Такая красавица, говорят, а что толку? Ведь она век свой сидит в медном замке, за высокими стенами с башнями. Неужели мне так и не удастся поглядеть на неё хоть одним глазком? Ну-ка, где моё огниво?» И он ударил по кремню раз — в тот же миг перед ним стояла собака с глазами, точно чайные чашки.

— Теперь, правда, уже ночь, — сказал солдат. — Но мне до смерти захотелось увидеть принцессу, хоть на одну минуточку!

Собака сейчас же за дверь, и не успел солдат опомниться, как она явилась с принцессой. Принцесса сидела у собаки на спине и спала. Она была чудо как хороша; всякий сразу бы увидел, что это настоящая принцесса, и солдат не утерпел и поцеловал её, — он ведь был бравый воин, настоящий солдат.

Собака отнесла принцессу назад, и за утренним чаем принцесса рассказала королю с королевой, какой она видела сегодня ночью удивительный сон про собаку и солдата: будто она ехала верхом на собаке, а солдат поцеловал её.

— Вот так история! — сказала королева.

И на следующую ночь к постели принцессы приставили старуху фрейлину — она должна была разузнать, был ли то в самом деле сон или что другое.

А солдату опять до смерти захотелось увидеть прелестную принцессу. И вот ночью опять явилась собака, схватила принцессу и помчалась с ней во всю прыть, но старуха фрейлина надела непромокаемые сапоги и пустилась вдогонку. Увидав, что собака скрылась с принцессой в одном большом доме, фрейлина подумала: «Теперь я знаю, где их найти!» — взяла кусок мела, поставила на воротах дома крест и отправилась домой спать. Но собака, когда понесла принцессу назад, увидала этот крест, тоже взяла кусок мела и наставила крестов на всех воротах в городе. Это было ловко придумано: теперь фрейлина не могла отыскать нужные ворота — повсюду белели кресты.

Рано утром король с королевой, старуха фрейлина и все офицеры пошли посмотреть, куда это ездила принцесса ночью.

— Вот куда! — сказал король, увидев первые ворота с крестом.

— Нет, вот куда, муженёк! — возразила королева, заметив крест на других воротах.

— Да и здесь крест и здесь! — зашумели другие, увидев кресты на всех воротах. Тут все поняли, что толку им не добиться.

Но королева была женщина умная, умела не только в каретах разъезжать. Взяла она большие золотые ножницы, изрезала на лоскутки штуку шёлковой материи, сшила крошечный хорошенький мешочек, насыпала в него мелкой гречневой крупы, привязала его на спину принцессе и потом прорезала в мешочке дырочку, чтобы крупа могла сыпаться на дорогу, по которой ездила принцесса.

Ночью собака явилась опять, посадила принцессу на спину и понесла к солдату; солдат так полюбил принцессу, что начал жалеть, отчего он не принц, — так хотелось ему жениться на ней.

Собака и не заметила, что крупа сыпалась за нею по всей дороге, от самого дворца до окна солдата, куда она прыгнула с принцессой. Поутру король и королева сразу узнали, куда ездила принцесса, и солдата посадили в тюрьму.

Как там было темно и скучно! Засадили его туда и сказали: «Завтра утром тебя повесят!» Очень было невесело услышать это, а огниво своё он позабыл дома, на постоялом дворе.

Утром солдат подошёл к маленькому окошку и стал смотреть сквозь железную решётку на улицу: народ толпами валил за город смотреть, как будут вешать солдата; били барабаны, проходили полки. Все спешили, бежали бегом. Бежал и мальчишка-сапожник в кожаном переднике и туфлях. Он мчался вприпрыжку, и одна туфля слетела у него с ноги и ударилась прямо о стену, у которой стоял солдат и глядел в окошко.

— Эй ты, куда торопишься! — сказал мальчику солдат. — Без меня ведь дело не обойдётся! А вот, если сбегаешь туда, где я жил, за моим огнивом, получишь четыре монеты. Только живо!

Мальчишка был не прочь получить четыре монеты, он стрелой пустился за огнивом, отдал его солдату и… А вот теперь послушаем!

За городом построили огромную виселицу, вокруг стояли солдаты и сотни тысяч народу. Король и королева сидели на роскошном троне прямо против судей и всего королевского совета.

Солдат уже стоял на лестнице, и ему собирались накинуть верёвку на шею, но он сказал, что, прежде чем казнить преступника, всегда исполняют какое-нибудь его желание. А ему бы очень хотелось выкурить трубочку, — это ведь будет последняя его трубочка на этом свете!

Король не посмел отказать в этой просьбе, и солдат вытащил своё огниво. Ударил по кремню раз, два, три — и перед ним предстали все три собаки: собака с глазами, как чайные чашки, собака с глазами, как мельничные колёса, и собака с глазами, как круглая башня.

— А ну помогите мне избавиться от петли! — приказал солдат.

И собаки бросились на судей и на весь королевский совет: того за ноги, того за нос да кверху на несколько сажен, и все падали и разбивались вдребезги!

— Не надо! — закричал король, но самая большая собака схватила его вместе с королевой и подбросила их вверх вслед за другими. Тогда солдаты испугались, а весь народ закричал:

— Служивый, будь нашим королём и возьми за себя прекрасную принцессу!

Солдата посадили в королевскую карету, и все три собаки танцевали перед ней и кричали «ура». Мальчишки свистели, засунув пальцы в рот, солдаты отдавали честь. Принцесса вышла из своего медного замка и сделалась королевой, чем была очень довольна. Свадебный пир продолжался целую неделю; собаки тоже сидели за столом и таращили глаза.

Только богатырь Святогор разъезжает между утёсов на своём могучем коне. Через пропасти конь перескакивает, через ущелья перепрыгивает, с горы на гору переступает.

Ездит старый по Святым горам.

Тут колеблется мать сыра земля, Осыпаются камни в пропасти, Выливаются быстры реченьки.

Ростом богатырь Святогор выше тёмного леса, головой облака подпирает, скачет по горам — горы под ним шатаются, в реку заедет — вся вода из реки выплеснется. Ездит он сутки, дру­гие, третьи — остановится, раскинет шатёр — ля­жет, выспится, и снова по горам его конь бредёт.

Скучно Святогору-богатырю, тоскливо старому: в горах не с кем слова перемолвить, не с кем силой помериться.

Поехать бы ему на Русь, погулять бы с други­ми богатырями, побиться с врагами, растрясти бы силу, да вот беда: не держит его земля, только каменные утёсы святогорские под его тяжестью не рушатся, не падают, только их хребты не тре­щат под копытами его коня богатырского.

Тяжко Святогору от своей силы, носит он её как трудное бремя, рад бы половину силы отдать, да некому. Рад бы самый тяжкий труд справить, да труда по плечу не находится. За что рукой ни возьмётся — всё в крошки рассыплется, в блин расплющится.

Стал бы он леса корчевать, да для него леса — что луговая трава. Стал бы он горы ворочать, да это никому не надобно…

Так и ездит он один по Святым горам, голову от тоски ниже гнёт…

-Эх, найти бы мне земную тягу, я бы в небо кольцо вбил, привязал к кольцу цепь железную, притянул бы небо к земле, повернул бы землю краем вверх, небо с землёй смешал — поистра­тил бы немного силушки!

Да где её — тягу — найти!

Едет раз Святогор по долине между утёсов, и вдруг впереди живой человек идёт!

Идёт невзрачный мужичок, лаптями притопты­вает, на плече несёт перемётную суму.

Обрадовался Святогор: будет с кем словом перемолвиться, — стал мужичка догонять.

Тот идёт себе, не спешит, а Святогоров конь во всю силу скачет, да догнать мужика не может. Идёт мужичок, не торопится, сумочку с плеча на плечо перебрасывает. Скачет Святогор во всю прыть — всё прохожий впереди! Едет шагом — всё не догнать!

Закричал ему Святогор:

-Эй, прохожий молодец, подожди меня!

Остановился мужичок, сложил свою сумочку наземь.

Подскакал Святогор, поздоровался и спрашивает:

-Что это у тебя за ноша в этой сумочке?

-А ты возьми мою сумочку, перекинь через плечо да и пробеги с ней по полю.

Рассмеялся Святогор так, что горы затряс­лись: хотел сумочку плёткой поддеть, а сумочка не сдвинулась, стал копьём толкать — не шелох­нётся, пробовал пальцем поднять — не поднима­ется…

Слез Святогор с коня, взял правой рукой су­мочку — на волос не сдвинул. Ухватил богатырь сумочку двумя руками, рванул изо всей силы — только до колен поднял. Глядь — а сам по коле­но в землю ушёл, по лицу не пот, а кровь течёт, сердце замерло…

Бросил Святогор сумочку, на землю упал — по горам-долам гул пошёл.

Еле отдышался богатырь:

-Ты скажи мне, что у тебя в сумочку поло­жено? Скажи, научи, я о таком чуде не слыхал. Сила у меня непомерная, а я такой песчинки поднять не могу!

-Почему не сказать? Скажу: в моей маленькой сумочке вся тяга земная лежит.

Опустил Святогор голову:

-Вот что значит тяга земная. А кто ты сам и как зовут тебя, прохожий человек?

-Пахарь я, Микула Селянинович.

-Вижу я, добрый человек, любит тебя мать сыра земля! Может, ты мне про судьбу мою рас­скажешь? Тяжко мне одному по горам скакать, не могу я больше так на свете жить.

-Поезжай, богатырь, до Северных гор. У тех гор стоит железная кузница. В той кузне кузнец всем судьбу куёт, у него и про свою судьбу уз­наешь.

Вскинул Микула Селянинович сумочку на плечо и зашагал прочь.

А Святогор на коня вскочил и поскакал к Се­верным горам.

Ехал-ехал Святогор три дня, три ночи, трое су­ток спать не ложился — доехал до Северных гор. Тут утёсы ещё голей, пропасти ещё черней, реки глубокие бурливее…

Под самым облаком, на голой скале увидал Святогор железную кузницу. В кузнице яркий огонь горит, из кузницы чёрный дым валит, звон- стук по всей округе идёт.

Зашёл Святогор в кузницу и видит: стоит у на­ковальни седой старичок, одной рукой мехи раз­дувает, другой — молотом по наковальне бьёт, а на наковальне-то не видно ничего.

-Кузнец, кузнец, что ты, батюшка, куёшь?

-Подойди поближе, наклонись пониже!

Нагнулся Святогор, поглядел и удивил­ся: куёт кузнец два тонких волоса.

—Что это у тебя, кузнец?

-Вот два волоса скую, волос с во­лосом совью — два человека и же­нятся.

-А на ком мне жениться судь­ба велит?

-Твоя невеста на краю гор в ветхой избушке живёт.

Поехал Святогор на край гор, нашёл вет­хую избушку. Вошёл в неё богатырь, положил на стол подарок — сумку с золотом. Оглядел­ся Святогор и видит: лежит недвижно на лавке девушка, вся корой и струпьями покрыта, глаз не открывает.

Жаль её стало Святогору. Что так лежит и му­чается? И смерть не идёт, и жизни нету.

Выхватил Святогор свой острый меч, хотел уда­рить девушку, да рука не поднялась. Упал меч на дубовый пол.

Святогор выскочил из избушки, на коня сел и поскакал к Святым горам.

А девушка тем временем глаза открыла и ви­дит: лежит на полу богатырский меч, на сто­ле — мешок золота, а с неё вся кора свалилась, и тело у неё чистое, и силы у неё прибыли.

Встала она, прошлась по горенке, вышла за порог, нагнулась над озерком и ахнула: смотрит на неё из озера девица-красавица — и статна, и бела, и румяна, и очи ясные, и косы русые!

Взяла она золото, что на столе лежало, по­строила корабли, нагрузила товарами и пустилась по синему морю торговать, счастье искать.

Куда бы ни приехала, весь народ бежит — то­вары покупать, на красавицу любоваться. Слава о ней по всей Руси идёт.

Вот доехала она до Святых гор, слух о ней и до Святогора дошёл. Захотелось ему тоже на красавицу поглядеть.

Взглянул он на неё, и полюбилась ему девушка.

— Вот это невеста по мне, за эту я посватаюсь!

Полюбился и Святогор девушке.

Поженились они, и стала жена Святогору про свою прежнюю жизнь рассказывать, как она три­дцать лет лежала, корой покрытая, как вылечи­лась, как деньги на столе нашла.

Удивился Святогор, да ничего жене не сказал.

Бросила девушка торговать, по морям плавать, стала жить со Святогором на Святых горах.

Иллюстратор Соковнина И.

Однажды три нарта — Урызмёк, Сосурко и Гиляхсыртан — отправились в лес на охоту. Ехали они, ехали и заехали в самую непроходимую глушь. Зверей здесь было множество — и серны, и горные бараны, и медведи, и барсы, только на этот раз нартам не посчастливилось и охота была неудачная: ни одного зверя они не подстрелили.
Пробродили охотники целый день без толку, утомились, проголодались и сказали:
— Время уже позднее, домой возвращаться нельзя. Надо выбрать место поудобнее и остановиться на ночлег.
Осмотрелись охотники по сторонам и видят: поднимаются к небу клубы дыма.
— Пойдёмте,— говорит Урызмёк,—на этот огонь, обогреемся хоть у чужого костра, а может быть, и подкрепимся чем-нибудь.
Подъехали нарты к костру и чуть не окаменели от ужаса: сидят у костра три эмгена — роста огромного, во лбу у каждого только один глаз. А возле эмге-нов лежат убитые олени. Отрывают эмгены руками куски оленьего мяса и пожирают его с жадностью.
Оробели нарты, не знают, что и делать. Надо бы ускакать поскорее, да уж поздно — эмгены их увидели. Скрыли нарты свой страх, подъехали к эмгенам и сказали:
— Добрый день, эмгены! Мы — ваши кунаки!2 Обрадовались эмгены, переглянулись и говорят:
— Слезайте, охотники, с коней, садитесь поближе к нашему костру! Будем угощать вас, если вы наши кунаки!
Зажарили они над костром самого жирного оленя и стали потчевать охотников. Успокоились охотники, видят — ничего плохого эмгены как будто не замышляют. Наелись они досыта и спокойно улеглись спать.
На другое утро эмгены сказали:
— Знаете вы, нарты, какой порядок у нас давным-давно заведён? Не знаете? Ну так знайте: всякий заезжий гость должен прогостить у нас не меньше трёх дней. А раз так, подчиняйтесь нам во всём и не вздумайте уйти отсюда, нарушить наши обычаи. Кто попробует уйти, тому в живых не бывать!
Видят нарты — с эмгенами шутки плохи: не одолеть их и уйти от них нельзя. Нечего делать, волей-неволей покорились они и сказали:
— Мы — ваши гости, вы — наши хозяева, что скажете, то и будем делать...
Два дня эмгены с большим усердием угощали своих кунаков, а на третий сказали:
— Наш мудрый обычай велит нам угощать наших кунаков два дня. Теперь вы должны угощать нас, премудрых эмгенов! А раз с вами нет ничего, кроме ваших дрянных лошадей, то мы сначала и примемся за них. А потом, пожалуй, очередь дойдёт и до их глупых хозяев!
Сказали это эмгены и с жадностью набросились на коней. Связали их, как ягнят, и стали пожирать живьём. Похолодели охотники от ужаса, а эмгены управились с конями и говорят:
— А не полакомиться ли нам теперь человечьим мясом? Вкуснее этого мяса ничего нет! На каждого из нас придётся по нарту!
С этими словами эмгены схватили самого младшего из нартов, Гиляхсыртана, и стали его связывать оленьими жилами.
Видят охотники — гибель приходит... Что им делать? Как им быть? Пустился тогда Сосурко на хитрости.
— Благороднейшие и мудрейшие эмгены! — сказал он.— Погодите немного, не торопитесь, успеете вы нас съесть! Ведь мы приехали к вам по одному важному делу. А не заговаривали о нём потому, что не смели, да и вы нас не спрашивали.
Любопытно стало эмгенам — по какому это важному делу приехали к ним нарты?
— Рассказывайте, что это за важное дело у вас! — приказали они.
Тут Урызмек, как старший из нартов, сказал:
— У нас между нартами издавна не утихают споры и драки. Чтобы положить конец всем этим несогласиям, нарты и послали нас к вам. Ведь нам известно, что вы, эмгены, мудрее всех живущих на земле! Дайте нам ответ на наш вопрос!
— Что же это за мудрёный вопрос? — спросили эмгены.
Урызмек сказал:
— Никак мы не можем решить: что раньше всего появилось — молоток, долото или угольные щипцы. Из-за этого мы постоянно спорим и дерёмся. И долго ещё будем спорить и драться, если вы не рассудите нас!
Призадумались эмгены, да ненадолго. Старший из них усмехнулся и важно сказал:
— Глупы и вы сами, и все другие нарты! Конечно, раньше всего появился молоток!
Второй эмген сердито глянул на первого и сказал:
— Я не менее мудр, чем ты! Слушайте, нарты, что скажу я: раньше всего было сделано долото!
Третий эмген не захотел отстать и громко крикнул:
— Слушайте, нарты, меня: я ведь куда умнее их! Не молоток и не долото, а угольные щипцы появились раньше всего!
— Нет,— рявкнул первый эмген,— не щипцы, а молоток!
— Нет,— крикнул второй эмген,— не молоток и не щипцы, а долото!
— Нет! — завопил третий эмген.— Не долото, не молоток, а щипцы!
И все они размахивали кулаками и топали ногами. И до того они ожесточились, до того озлобились, что скоро от спора перешли к драке. А потом и вовсе потеряли последний ум и стали вырывать с корнями деревья и награждать один другого страшными ударами. И так они рассвирепели, что забыли и о нартах, и обо всём на свете. Только и слышались хриплые выкрики:
— Молоток!..
— Долото!..
— Щипцы!..
А тем временем нарты развязали Гиляхсыртана и скрылись в дремучем лесу.
Долго ещё доносился до них треск деревьев и рёв разъярённых эмгенов.
Пока эмгены спорили да били один другого, нарты благополучно вернулись в свой аул.
Недаром, видно, говорят, что смекалка не хуже силы!

Вышла хозяйка из дому, а дверь закрыть забыла. Курица это заметила и решила: «Надо бы комнату осмотреть как следует». И тотчас же потихоньку шмыгнула в сени, а оттуда юркнула в кухню.

Таракан, который сидел в щели и грелся на солнышке, сердито её окликнул:

— Эй, кумушка, ты что тут бродишь?

— Зашла вот взглянуть, как люди живут, — вежливо ответила курица.

— Что за люди! Это мой дом — люди тут только для того, чтоб мне прислуживать, — продолжал сердиться таракан.

— Да кто ж ты такой?

— Я? Странно, что ты даже этого не знаешь. Ведь я хозяин, я — Таракан.

— Ага, так ты и есть Таракан.

— Да, я и есть, я и есть. Посмотри на меня хорошенько, чтоб ты другой раз узнала меня.

Курица склонила голову набок и посмотрела. Посмотрела, заметила торчавшие из щели усы и мудро кивнула головой. Таракан спросил:

— Рассмотрела ты меня?

— Рассмотрела, как же, — сказала курица.

— Страшный я зверь, правда?

— Страшный, страшный.

— Бык и то не больше меня будет!

— Где ему, где уж!

— Да и конь не сильней меня.

— Не сильней, нет, не сильней.

— А какой же я злющий, ух какой злющий! — воскликнул таракан и пошевелил усами. — Кого схвачу — убью, кого настигну — тот живым не уйдёт!

— Ко-ко-кошмар! Ко-ко-кошмар! Ко-ко-кошмар! — прокудахтала курица и, вновь заглянув в щель, спросила: — Как же ты, кум, своих жертв убиваешь, как их жизни лишаешь?

— Крупных рогами закалываю, а мелочь ножищами затаптываю, — ответил таракан.

— Чем же ты кормишься, что ты такой могучий?

— Хлеб ем, мясо ем.

— А что же ты пьёшь, что у тебя в теле такая сила?

— Молоко пью, сливки пью.

— Вот так чудо, ты, стало быть, откормлен на славу и, должно быть, очень хорош на вкус, — сказала курица и, вытянув шею, выклевала таракана из щели.

Выклевала и тотчас проглотила.

Проглотила, покачала головой и разочарованно сказала:

— Вот так хвастунишка! Козявка-букашка и та вкуснее, а уж крупяное зёрнышко намного лучше!

(Илл. Поплавской Н.)

Вот раз собрались звери и птицы со всех концов моря, устроили общее собрание. Председателем выбрали большого-большого Кита. И стали думать, как беде помочь. Долго спорили, шумели, наконец постановили: достать со дна моря щепотку земли и сделать из неё большие острова. И тогда на земле жить и детей выводить на земле.

Хорошо придумали. А как земли достать со дна, — не знают. Море-то ведь глубокое, не донырнёшь до дна. Стали звери и птицы рыб просить:

— Принесите нам, рыбы, щепотку земли со дна моря.

— А вам зачем? — спрашивают рыбы.

— Острова делать.

— Нет, — говорят рыбы, — не дадим вам земли острова делать. Нам без островов лучше жить: плыви куда хочешь.

Стали звери и птицы Кита просить:

— Ты из нас самый сильный и большой зверь. Ты председатель наш. Понатужься — нырни на дно.

Собрание просит, — нельзя отказываться.

Набрал Кит воздуху, ударил хвостом по воде — нырнул. Пошли по морю волны, закачались на них звери и птицы.

Ждут-пождут, — нет Кита. Только большие пузыри из воды выскакивают да с треском лопаются. И волны улеглись.

Вдруг забурлила вода, всколыхнулось море — выкинуло Кита высоко в воздух. Упал Кит назад в воду, выпустил из ноздрей две струи.

— Нет, — говорит, — не достать мне до дна. Очень уж я толстый, не пускает меня вода.

Загрустили звери и птицы: уж если Кит не может достать, — кто же достанет?

Собрались все в круг, молчат, горюют.

Вдруг выплывает в середину круга востроносенькая птица.

— Давайте, — говорит, — я попробую. Может быть, я донырну до дна.

Посмотрели звери и птицы: да ведь это Люля-Нырец! Ростом с малую уточку. На головке рожки из перьев торчат.

Зашумели, рассердились звери и птицы:

— Ты, Люля, смеёшься над нами! Кита-великана море, как щепку, выкинуло. А уж тебя-то, слабенькую, разом расплющит.

— А может быть, и ничего, — говорит Люля. — Попробую.

И как сидела на воде, так и ушла под воду: только голову опустила — и нет Люли. Даже ряби на волнах не осталось.

Ждут-пождут звери и птицы — нет Люли. И море спокойно, только белые пузырики из воды выскакивают и лопаются без шума.

Вдруг на том месте, где Люля нырнула, опять она сидит. А когда вынырнула, — никто и не заметил.

Сидит, дышит тяжело.

Зашумели, засмеялись звери и птицы:

— Где тебе, Люля, до дна достать! Маленькая ты, слабенькая ты, а ещё с Китом тягаться хочешь.

А Люля молчит.

Отдышалась, отдохнула — опять под воду ушла.

Ждут-пождут звери и птицы, смотрят на воду — нет Люли. И море спокойно, только розовые пузырики из воды выскакивают, лопаются без шума.

Вдруг на том месте, где Люля нырнула, опять она сидит. А когда вынырнула, — никто и не заметил.

Сидит, тяжело дышит. И глаза у неё розовые стали, и на клюве розовый от крови пузырик. Зашумели звери и птицы: жалко им стало маленькую Люлю.

— Довольно, — говорят, — ты для нас постаралась. Отдыхай теперь. Всё равно не достать земли со дна моря.

А Люля молчит.

Отдышалась, отдохнула — опять под воду ушла.

Ждут-пождут звери и птицы, смотрят на воду — нет Люли. И море спокойно. Только красные пузырики из воды выскакивают, лопаются без шума.

Зашептали звери и птицы:

— Красные пузырики пошли — это кровь Люлина. Раздавило море Люлю. Не видать нам больше Люли.

Вдруг видят: глубоко в воде, под тем местом, где Люля сидела, что-то тёмное мелькает, приближается. Ближе, ближе, — и всплыла наверх Люля ножками кверху. Подхватили её звери и птицы, перевернули, посадили на воду ножками вниз и видят: сидит Люля, еле дышит. Глаза у неё красной кровью налились: на клюве — красный кровяной пузырик, а в клюве — щепотка земли со дна морского.

Обрадовались звери и птицы, взяли у Люли щепотку земли и сделали большие острова.

А маленькой Люле за то, что землю достала со дна моря, постановили дать награду: пусть в память об этом подвиге навсегда останутся у Люли глаза и клюв красивого красного цвета.

На этом собрание и кончилось. И помчались звери, помчались птицы делить между собой землю. А Люля осталась сидеть, где она сидела: она не могла ещё отдышаться.

Звери и птицы разобрали всю землю, до последнего клочка. Для Люли-то и не осталось места.

Вот и живёт она на воде по-прежнему.

Придёт пора детей выводить — соберёт камыш да ветки, что с берега в воду упали, устроит себе плотик плавучий. На нём и выводит детей.

Так и плавает всю жизнь по воде.

А глаза и клюв у Люли — это верно — и до наших дней красные остались.

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик, а у этого мужика был сын. Мужика звали Алексеем, а сына Ванькою. Вот приходит лето. Алексей вспахал землю и посеял репу. И такая-то хорошая уродилась репа, да большая, да крупная, что и господи! Рад мужик, каждое утро ходит на поле, любуется репкою да бога благодарит.

Один раз приметил он, что кто-то ворует у него репу, и начал караулить; караулил-караулил — нет никого! Посылает он Ваньку:

– Поди ты, присмотри за репою.

Приходит Ванька в поле, смотрит — а какой-то мальчик репу роет, наклал два мешка, да такие большие, что и ну: взвалил их, сердешный, на спину, насилу тащит — ноги так и подгибаются, инда спина хрустит! Вот мальчик тащил-тащил, невмоготу, вишь, стало, бросил мешки наземь, глядь — а перед ним стоит Ванька.

– Сделай милость, добрый человек, пособи мне дотащить мешки до дому; дедушка подарит тебя, пожалует.

Иванушка закинул мешки на спину, а сам думает: «Выслежу, куда нашу репу мальчик носит».

А мальчик бежит рядом и говорит:

Есть у дедушки много серебра и золота. Только ты денег не бери, а пожелай подарочек — гусли-самогуды.

Шли-шли, наконец дошли до избы, что посреди леса одиноко стояла. А в избе сидит старик, да не простой, а с рогами. Поклонился Иванушка старику, отдал мешки с репой. Старик стал его благодарить да золото-серебро предлагать. Иванушка уж хотел золотые монеты взять, да тут вспомнил, что мальчик сказывал, и говорит:

— Спасибо, добрый человек, за золото да серебро, а хочу я от тебя подарочек — гусли-самогуды.

Старик так и охнул. Посмотрел сердито на Иванушку, у того аж дух перехватило от страха, а мальчик и говорит:

— Дедушка, не сердись, отдай ему гусли-самогуды!

— Не много ли просишь за два мешка репы? — спросил старик. — Да уж ладно, коли хочешь гусли-самогуды, так бери. Только вот наш уговор. Тебе гусли- самогуды, а мне подари то, что дома тебе дороже всего.

Иванушка стал думать, что же ему дома дороже всего — изба старая, богатства никакого нет, стало быть и терять нечего.

— Так и быть, согласен на уговор, — кивнул Иванушка.

Вернулся домой, смотрит, а отец его умер. Делать нечего. Похоронил он батюшку, погоревал и решил идти по свету странствовать — счастья искать.

Как-то раз пришёл в большой город. Посреди города дворец царский стоит, а рядом на лугу царские свинки паслись. Купил Иванушка свинок и стал их сам пасти. Играет он на гуслях-самогудах, а свинки пляшут.

Увидела однажды это царевна и послала служанку купить такую свинку. А Иванушка ей и говорит:

— Эти свинки не продаются, а только в дар даются. А ежели царевна хочет такую свинку, пусть сама придёт — мы и столкуемся.

Пришлось царевне самой идти к Иванушке.

— Подари мне одну свинку, — говорит царевна.

— Чего ж не подарить, — отвечает Иванушка, — ты мне только за это свою ножку покажи.

Оглянулась царевна вокруг, приподняла платье и показала ножку в атласной туфельке. Приметил Иванушка у царевны маленькую родинку на левой ноге. Отдал царевне свинку.

Привела царевна свинку во дворец, стали музы­канты играть, а только свинка не танцует.

Вскоре решил царь выдать царевну замуж. Повелел со всего царства собрать вельмож, бояр, купцов. Из других государств королевичи и ры­цари пожаловали. Собрал царь всех и говорит:

— Отдам дочку за того, кто её приметы угадает!

Стали все думать да никто угадать не может.

В последний день пришел к царю Иванушка:

— Знаю я, царь-государь, что у царевны на левой ноге маленькая родинка есть!

— Верно говоришь, молодец! — отвечает царь. — Значит и быть тебе царевне мужем.

В тот же день свадьбу справили. Сделался Ванька царским зятем и зажил припеваючи.

Иллюстраторы: А. Васюбина, Ек. Здорнова, Ел. Здорнова.

Жила-была коза с козлятами. Уходила коза в лес есть траву шелковую, пить воду студеную. Как только уйдет — козлятки запрут избушку и сами никуда не выходят.

Воротится коза, постучится в дверь и запоет:
— Козлятушки, ребятушки!
Отопритеся, отворитеся!
Ваша мать пришла — молока принесла;
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!
Козлятки отопрут дверь и впустят мать.

Она их покормит, напоит и опять уйдет в лес, а козлята запрутся крепко-накрепко.

Волк подслушал, как поет коза. Вот раз коза ушла, волк побежал к избушке и закричал толстым голосом:
— Вы, детушки!
Вы, козлятушки!
Отопритеся,
Отворитеся,
Ваша мать пришла,
Молока принесла.
Полны копытцы водицы!

Козлята ему отвечают:
— Слышим, слышим — да не матушкин это голосок! Наша матушка поет тонюсеньким голосом и не так причитает.

Волку делать нечего. Пошел он в кузницу и велел себе горло перековать, чтоб петь тонюсеньким голосом. Кузнец ему горло перековал. Волк опять побежал к избушке и спрятался за куст.
Вот приходит коза и стучится:
— Козлятушки, ребятушки!
Отопритеся, отворитеся!
Ваша мать пришла — молока принесла;
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!

Козлята впустили мать и давай рассказывать, как приходил волк, хотел их съесть.

Коза накормила, напоила козлят и строго-настрого наказала:
— Кто придет к избушечке, станет проситься толстым голосом да не переберет всего, что я вам причитываю, — дверь не отворяйте, никого не впускайте.

Только ушла коза, волк опять шасть к избушке, постучался и начал причитывать тонюсеньким голосом:
— Козлятушки, ребятушки!
Отопритеся, отворитеся!
Ваша мать пришла — молока принесла;
Бежит молоко по вымечку,
Из вымечка по копытечку,
Из копытечка во сыру землю!
Козлята отворили дверь, волк кинулся в избу и всех козлят съел. Только один козленочек схоронился в печке.

Приходит коза; сколько ни звала, ни причитывала — никто ей не отвечает. Видит — дверь отворена, вбежала в избушку — там нет никого. Заглянула в печь и нашла одного козленочка.

Как узнала коза о своей беде, как села она на лавку — начала горевать, горько плакать:
— Ох вы, детушки мои, козлятушки!
На что отпиралися-отворялися,
Злому волку доставалися?

Услыхал это волк, входит в избушку и говорит козе:
— Что ты на меня грешишь, кума? Не я твоих козлят съел. Полно горевать, пойдем лучше в лес, погуляем.

Пошли они в лес, а в лесу была яма, а в яме костер горел. Коза и говорит волку:
— Давай, волк, попробуем, кто перепрыгнет через яму?
Стали они прыгать. Коза перепрыгнула, а волк прыгнул, да и ввалился в горячую яму.
Брюхо у него от огня лопнуло, козлята оттуда выскочили, все живые, да — прыг к матери! И стали они жить-поживать по-прежнему.

Иллюстратор Ю.Васнецов, изд. Детская литература, 1984 г.