Он не боялся крови, болезней или смерти. Ему было интересно, как боль меняет человека: какие слова тот повторяет, кого зовёт, как двигает пальцами, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Пока другие дети пугались криков из палат, Левиан подходил ближе и заглядывал внутрь.

— Тебе больнее, когда ты дышишь или когда вспоминаешь? — мог спросить он ласково, словно интересовался погодой.

Мать объясняла ему, что так нельзя. Что боль — не загадка и не спектакль, а сочувствие важнее любопытства. Левиан внимательно слушал, кивал и повторял её жесты. Он научился улыбаться, когда это требовалось, опускать взгляд в неловких ситуациях и говорить: «Мне жаль». Но чаще это была не эмоция, а выученная реакция.

В десять лет он увидел, как один из пациентов сорвался на санитара и разбил себе лицо о металлическую койку. Пока взрослые пытались его удержать, Левиан рассматривал кровь на полу. Он тихо рассмеялся — не потому, что ему было всё равно, а потому что это его заинтересовало.

Позже он спросил санитара:

— Почему вы плакали, если ранен был не вы.

После этого мать стала следить за ним особенно внимательно.

Левиан рос спокойным, почти бесшумным и пугающе наблюдательным. Он никогда не повышал голоса. Даже когда старшие дети запирали его в кладовке или приставляли нож к горлу, он лишь смотрел на них долгим неподвижным взглядом.

— А если ты меня порежешь, что будешь делать потом? — спрашивал он. — Тебе станет скучно?

Он не сопротивлялся угрозам, зато запоминал каждую мелочь: кто нервно облизывает губы, кто хромает, кто боится темноты, кто слишком часто смотрит на дверь. Позже эти детали превращались в оружие. Левиан мог ласково напомнить человеку о том, что тот хотел скрыть, и наблюдать, как уверенность исчезает с его лица.