— Известно, — мягким голосом проговорил он, — что хороший слуга подарок богов, тогда как плохой слуга…

Высокий, атлетически сложенный человек, почтительно застывший перед разодетой фигурой властелина, трижды поклонился — излишне поспешно, излишне покорно.

Эта книга для тех, кто хочет увидеть, как людей заставляют делать выбор без выбора, а они думают, что они его хотели и сделали сами. Как думаете, насколько сильно манипулируют именно вами?

Читайте отрывок по ссылке - ridero.ru/books/

↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓

Как нами управляют - купить книгу в интернет магазине, автор Сергей Смирнов - Ridero
Автор Сергей Смирнов, книга «Как нами управляют» Фокусники наших душ в печатном, электронном формате в интернет магазине Ridero
ridero.ru
Страх промелькнул в его глазах, хотя он был вооружён и слыл смелым солдатом. Он мог без труда поставить этого гладколицего мандарина на колени, и все же…
— Десять тысяч извинений, милостивый повелитель, — сказал он. — Я сделал все в соответствии с вашим достопочтенным приказанием — мы взяли в плен того человека и при этом не причинили ему серьёзных увечий. Я сделал все, что было в моих силах. Но.

-Но он продолжает молчать, — медленно проговорил мандарин. — И ты пришел ко мне, чтобы рассказать о своей неудаче? А я не люблю слушать про неудачи, капитан Ван.

Мандарин поигрывал маленьким ножом для разрезания бумаги. Лежавшим на низком столике рядом с ним. Ван вздрогнул.

— Впрочем, не будем об этом сейчас, — сказал мандарин после небольшой паузы. Ван с искренним облегчением перевёл дух, тень улыбки скользнула по лицу мандарина. — И все же мы должны достичь поставленной цели, — продолжал он. — Мы взяли человека, он располагает необходимой для нас информацией; уверен, что существует способ добиться от него ответа. Слуга потерпел неудачу, теперь в самый раз хозяину предпринять попытку. Приведите его ко мне.

Ван поклонился и с завидной поспешностью вышел.

Мандарин молча сидел и смотрел в дальний угол просторной, залитой солнцем комнаты, где у окна в плетеной, подвешенной к потолку клетке пели, заливаясь, две птички. И словно найдя ответ на какой-то очень важный для него вопрос, он кивнул -коротко и удовлетворенно. Потом быстро протянул руку и позвонил в маленький серебряный колокольчик, стоявший на изящно инкрустированном столике.

Тотчас же в комнату бесшумно вошёл одетый в белое слуга и в безмолвном почтении склонил голову перед хозяином.

Юн Ли отдал ему несколько чётких, кратких приказаний.

Едва слуга скрылся из виду, как в изысканно обставленной комнате вновь появился капитан Ван.

— Пленник, милостивый повелитель! — объявил он.

Мандарин мягко взмахнул своей узкой рукой; Ван что-то прокричал, и в комнату вошли двое крепко сложенных, обнажённых по пояс стражников, державших за руки невысокого, коренастого босого мужчину, одетого в изодранную рубашку и брюки цвета хаки. Его голубые глаза бесстрашно смотрели из-под спутанных прядей белокурых волос прямо на Юн Ли.

Белый человек!

— А! Великолепный лейтенант Фурне! — в свойственной ему спокойной манере проговорил на безупречном французском Юн Ли. — Значит, все ещё упорствуете?

Фурне грубо выругался в адрес своего захватчика, причём сделал это как по-французски, так и на трех китайских диалектах.

— Ты заплатишь за все. Юн Ли! — воскликнул француз. — Не думал, что твои мерзкие ублюдки могут безнаказанно глумиться и пытать офицера французской армии!

Юн Ли с улыбкой продолжал поигрывать маленьким ножом.

— Вы угрожаете мне, лейтенант Фурне, — мягко проговорил он, — хотя все ваши угрозы — это лишь нежные розовые лепестки, которые уносит дуновение утреннего ветерка. Разве что вам удастся вернуться к себе в полк и доложить обо всем начальству…

— Будьте вы прокляты! — прокричал в ответ пленник. — У вас ничего не выйдет, и вы сами знаете это не хуже меня! Мой командир полностью осведомлён обо всех моих передвижениях. Если завтра к утру я не окажусь в части, он через, несколько часов появится здесь с отрядом легионеров!

Юн Ли снова улыбнулся.

— Несомненно. И все же у нас ещё остаётся лучшая часть суток. Так много можно сделать за день и вечер.

Фурне снова обрушил на него поток ругани.

— Можете пытать меня, будьте все вы прокляты. И я, и вы знаем, что вы не можете ни убить меня, ни изувечить настолько, чтобы я был не в состоянии вернуться в себе в Форт-Дешамп. Что же до остального, то давай, действуй, желтомордая тварь!

— Вызов! — воскликнул мандарин. — Но я принимаю его, лейтенант! Все, что мне требуется от вас, это информация о дислокации и вооружении вашего сторожевого отряда на реке Мефонг. Так, чтобы…

— Так, чтобы твои Богом проклятые бандиты, за счет убийств и грабежей снабжающие тебя всей этой роскошью, смогли однажды ночью напасть на наш отряд и открыть русло реки для своих лодок, — перебил его Фурне. — Я знаю тебя. Юн Ли, и я знаю твой промысел, мандарин воров! Военный губернатор Тонкина послал сюда батальон Иностранного легиона для того, чтобы он разобрался с тобой и восстановил на границе мир и порядок, а не для того, чтобы мы поддавались твоим детским угрозам! Легион никогда так не поступит, и ты должен знать об этом. Лучшее, что ты можешь сделать, это немедленно сдаться, в противном случае, уверяю тебя, меньше чем через две недели твоя голова будет гнить над Северными воротами Ханоя как предостережение всякому, кто вздумает последовать твоему примеру.

Улыбка не сходила с лица мандарина, хотя он понимал, что все это отнюдь не пустые слова. Несмотря на тонкинских снайперов и силы колониальной пехоты, он мог обеспечить некоторое продвижение, но эти трижды проклятые легионеры были сущими дьяволами из преисподней. Он, Юн Ли, правивший как король в долине Мефонга, он, которому покорно платила дань половина китайской провинции и многочисленный район французского Тонкина, чувствовал, что сейчас, трон под ним зашатался. Оставалась лишь одна-единственная надежда: ниже по реке, за пределами французского сторожевого поста стояли лодки с людьми и добычей, награбленной во множестве деревень, — это был едва ли не самый успешный рейд из всех проведённых им операций. Если бы эти лодки смогли пройти, если бы он вернул себе своих людей (а это были отменные бойцы), у него оказались бы развязаны руки и тогда он смог бы что-то сделать. Золото, драгоценности, нефрит — и хотя французские солдаты такие ужасные, в Ханое немало гражданских чиновников, отнюдь не чурающихся всех этих богатств. Но на берегу Мефонга Иностранный легион — они словно догадались о его планах! — обосновал свой сторожевой гарнизон, и теперь ему надо было точно знать, где именно тот находился и насколько основательно вооружён. До тех пор, пока этот отряд сторожит реку, лодок ему не видать как своих ушей.

И вот сейчас лейтенант Фурне, штабной офицер гарнизона, оказался в его руках. Всю ночь его мучители пытались урезонить молодого упрямого нормандца и утром не отпускали его ни на минуту от себя. На нем не осталось никаких следов, обошлось без переломанных костей, порезов или синяков, но ведь всегда можно найти и другие пути! Фурне передернуло от одной мысли о том, через что ему пришлось пройти за эти длинные, как вечность, ночь и утро.

Долг всегда был для Фурне превыше всего; для Юн Ли же, заговорит наконец француз или нет, было вопросом жизни и смерти. И он разработал план, который сейчас должен был осуществиться на практике.

Нельзя было пойти в отношении Фурне на крайние меры, ибо до настоящего времени французские власти не располагали сведениями о связи мандарина Юн Ли с бандитами.

Возможно, они и предполагали, однако явных доказательств у них не было, а потому убийство или нанесение увечий французскому офицеру, да еще в его, мандарина, собственном дворце представлялось Юн Ли таким шагом, на который он никак не мог решиться. Было жаркое южное лето, а Юн Ли словно ступал по тонкому льду, и делать это приходилось ему как можно осторожнее.

И все же он предпринял кое-какие меры.

— Моя голова пока довольно прочно сидит на плечах, заявил он Фурне, и я надеюсь, что она не скоро украсит пику городских ворот. Значит, вы отказываетесь говорить?

— Разумеется!

Слова лейтенанта Фурне были так же тверды, как и его подбородок.

— Но вам придётся это сделать. Ван!

— Слушаюсь, великодушный повелитель!

— Позови ещё четырёх охранников — пусть покрепче держат пленника.

Ван хлопнул в ладоши.

В тот же момент ещё четыре полуголых стражника ворвались в, комнату; двое из них опустились на колени и крепко обхватили ноги Фурне, третий сжал в своих жилистых объятиях грудь лейтенанта, четвёртый, вооружённый дубинкой, просто вcтал рядом для подстраховки. На случай чего?

Двое охранников, пришедших ранее, продолжали прочно держать ere руки.

Оказавшись в объятиях этих мускулистых парней, он не мог даже пошевельнуться, был полностью беззащитен и чувствовал себя живой статуей.

Мандарин Юн Ли снова улыбнулся. Любой не знавший его человек мог бы предположить, что эта улыбка — знак безграничной нежности и сострадания божества.

Его рука дотронулась до лежащего рядом колокольчика. Тотчас распахнулась дальняя дверь, и два новых стражника ввели кого то, скрытого тёмной вуалью, — это была женщина.

Юн Ли что-то быстро сказал, покрывало мгновенно слетело, и перед ними предстала окружённая слугами мандарина очаровательная девушка, едва достигшая двадцатилетнего возраста, темноволосая, стройная, с большими, карими, как у газели, глазами, удивлённо и широко распахнувшимися, как только она увидела перед собой лейтенанта Фурне.

— Лили! — воскликнул молодой человек, и всем пятерым охранникам пришлось напрячься, чтобы сдержать его отчаянный порыв. — Ты, изверг! прокричал он Юн Ли. — Если с головы этой девушки упадёт хотя бы один волос, клянусь Святой Девой, я поджарю тебя живьём на пепелище, в которое превращу твой же дворец! Бог мой, Лили, как…

— Очень просто, мой дорогой лейтенант, — раздался шелковистый голос мандарина. — Мы знали — и это естественно, поскольку любой слуга в домах Северного Тонкина — мой слуга, — так вот, мы знали, что вы увлеклись этой женщиной. Когда же мне сказали, что вопреки всем моим стараниям вы продолжаете сохранять молчание, я распорядился, чтобы ее привезли сюда. Дом ее отца находится далеко от того места, где стоит ваш отряд, в сущности, он расположен на китайской, а не на французской территории, в общем, надо признать, что это было весьма нетрудным делом. А теперь…

— Авдре! Андре! — воскликнула девушка, пытаясь вырваться из рук охранников. — Спаси меня… Эти звери…

— Не бойся. Лили, — ответил Фурне. — Они не осмелятся тронуть тебя даже пальцем, точно так же, как не осмеливаются убить меня. Они просто блефуют…

— Хорошо ли вы, лейтенант, обо всем подумали? — мягко спросил мандарин. — Что касается вас, то вы, действительно, французский офицер. Рука французской армии — а это достаточно длинная и не склонная прощать рука — дотянется куда угодно, чтобы покарать ваших убийц. Боги свидетели: я не хочу, чтобы она дотянулась и до меня. Но эта девушка… Она-нечто совсем иное!

— Иное? Как это иное? Она французская гражданка…

— Боюсь, что это не так, мой милый лейтенант Фурне. В ней действительно течёт на три четверти французская кровь, но ее отец наполовину китаец и остается китайским подданным. К тому же, она проживает в Китае, и я боюсь, что французское правосудие не станет мстить за ее жизнь с той же решимостью, с которой оно стало бы мстить за вашу. Во всяком случае, на этот риск я могу пойти.

Фурне показалось, что кровь застыла в его жилах. Этот улыбчивый дьявол был прав! Лили — его милая белая лилия, чью связь с китайской нацией выдавал разве что весьма необычный разрез больших глаз, — не пользовалась покровительством трёхцветного французского флага.

Боже праведный! Но что же делать? Предать флаг, свой полк, обречь на смерть своих товарищей или увидеть, как Лили замучают в его же присутствии!

— Итак, лейтенант Фурне, мы, кажется, понимаем друг друга, — продолжал Юн Ли после короткой паузы, которую он сделал лишь для того, чтобы пленник осознал весь ужас сложившейся ситуации. — Я думаю, вы все же вспомните, где именно располагается ваш отряд и как он вооружен. Итак?

Фурне хранил горькое молчание, однако смышлёная Лили сразу ухватила суть происходящего, поначалу ускользавшую от нее.

— Нет, нет, Андре! — воскликнула она. — Ничего не говори им. Лучше я умру, чем позволю тебе стать предателем! Видишь, я готова.

Фурне откинул голову назад: к нему вновь вернулась прежняя решимость.

— Мне стыдно перед этой девушкой! — с чувством проговорил он. — Убей её, Юн Ли, убей, если так хочешь, и если Франция откажется отомстить за нее, то это сделаю я! Но предателем я не стану!

— Не думаю, лейтенант, что это ваше последнее слово, промурлыкал мандарин. — Вздумай я задушить её, что ж, тогда пожалуй. Но прежде она будет молить вас о помощи, и когда вы услышите ее безумные крики, крики той женщины, которую вы любите, тогда, возможно, вы выбросите из головы всю эту благородную риторику и весь свой героизм!

Он снова ударил в ладоши, и в комнату молча вошли ещё слуги. В руках одного из них была небольшая жаровня с пылающими углями; другой держал маленькую плетёную клетку, внутри которой дико металось какое-то живое существо; третий нёс медную чашу с двумя ручками по богам, с которых свисала блестевшая в лучах солнца гибкая стальная лента.

Фурне почувствовал, как волосы у него встают дыбом. Что за ужас теперь ожидает его? Где-то в глубине души он подозревал: то, что должно сейчас произойти, по своей жестокости превзойдёт воображение любого нормального, здравомыслящего человека. Неожиданно в узких глазах мандарина блеснул адский огонь. Да был ли он вообще человеком? Может, это сам дьявол в человеческом образе?

Несколько слов на неведомом Фурне юнаньском диалекте, и слуги распластали девушку, положив ее жалкое беспомощное тело спиной прямо на чудесный ковёр с павлиньим узором.

Только одно слово сорвалось с тонких губ мандарина, и мускулистые руки сорвали одежду с верхней части ее тела. Бледная и безмолвная, она лежала на этом чудесном ковре, не сводя глаз с лица Фурне: она молчала, прикусив губу, чтобы, не дай Бог, слова ее не поколебали решимости любимого человека.

Фурне отчаянно рвался из рук стражников, но те были сильными парнями и крепко держали его.

— Запомни, Юн Ли, — задыхаясь прокричал он. — Ты заплатишь за это! Черт бы побрал твою жёлтую душу! Мандарин не реагировал на его угрозы.

— Продолжайте, — приказал Юн Ли слугам. — Следите внимательно, месье лейтенант, за тем, что они делают. Сначала ее запястья привязывают к ножкам тяжёлых предметов мебели — это чтобы она не могла пошевелиться. Вас удивляет, зачем понадобились такие крепкие верёвки, к чему все эти узлы и петли, когда речь идёт о столь хрупкой девушке? Уверяю вас, все это делается неспроста. Находясь под медной чашей, один довольно хлипкого телосложения человек оторвал себе руку у запястья, лишь бы освободиться.

Мандарин замолчал. Девушка лежала, привязанная так туго, что едва ли могла даже сдвинуться с места.

Юн Ли внимательно следил за приготовлениями.

— Отличная работа, — сказал он. — Но если она все же вырвется хотя бы из одного из узлов, тот, кто завязал его, будет бит бамбуковыми палками в течение часа. А теперь чашу! Дайте-ка мне взглянуть на нее.

Он протянул тонкую руку. Слуга с почтительным видом передал ему чашу, с ручек которой свисала гибкая стальная лента. Фурне, смотревший на все это глазами, полными ужаса заметил, что к ленте подсоединён замок, снабжённый регулятором, благодаря которому длина ленты могла быть уменьшена или увеличена. Все это чем-то напоминало пояс или ремень.

— Отличная работа, — повторил мандарин, вертя чашу в руках, словно лаская ее своими изящными пальцами. — Но я допускаю, что лейтенант и молодая леди незнакомы с этим маленьким устройством. Давайте объясним, а точнее — продемонстрируем его. Кансу, укрепи ее на месте. Нет, нет, пока только чашу.

Другой слуга, который было шагнул вперёд, тут же вернулся на место. Тот, кого он назвал Кан-су, взял чашу, встал на колени рядом с девушкой, пропустил стальной пояс у нее под спиной, положил чашу кверху дном на ее плоский живот и туго, так, что края врезались в мягкую плоть, затянул и скрепил замком концы пояса. Прижатая пропущенной через обе ручки гибкой блестящей лентой чаша сильно впилась в тело девушки. Затем слуга встал и молча сложил руки на груди.

Фурне почувствовал, как его тело содрогнулось от ужаса — за все это время Лили не произнесла ни единого слова, хотя было заметно, что острые края чаши больно вонзились в ее живот.

Но вот она наконец разомкнула губы:

— Не сдавайся, Андре, — бодро произнесла она. — Я выдержу. Нет, правда, сов… совсем не больно!

— Боже! — дико вскрикнул Фурне, тщетно пытаясь вырваться из крепких объятий жёлтых рук.

— Совсем не больно! — как эхо повторил мандарин последние слова Лили. — Пожалуй. И тем не менее мы снимем чашу — надо же быть милосердными людьми.

По его приказу слуга открыл замок и снял пояс. на белой коже девушки остался ярко-красный след от обода чаши.

— И все же, мне почему-то кажется, мадемуазель и месье, что вы не до конца понимаете суть происходящего, — проговорил он. — Что ж, сейчас мы снова установим ее на прежнее место, но перед этим поместим под чашу вот это!

Быстрым движением он выхватил из рук стоявшего в углу слуги плетёную клетку и поднес ее к свету.

Фурне и Лили с ужасом смотрели на клетку. Внутри ее — и теперь они это отчётливо видели — бегала крупная серая крыса: усатая морда, бусинки-глаза, суетящаяся, мерзкая крыса, пытающаяся прогрызть прутья клетки ослепительно белыми резцами.

— Боже праведный! — выдохнул Фурне. Его мозг отказывался постичь всю жестокость той участи, которая ожидала Лили, — он мог лишь молча смотреть на эту неугомонную крысу, смотреть, смотреть, смотреть…

— Ну, а теперь, я уверен, вы все поняли, — раздался спокойный голос мандарина. — Крыса под чашей. Кстати, обратите внимание на ее днище. Видите небольшое углубление? Сюда мы положим раскалённые угли — чаша нагреется, жар станет невыносимым, крыса не сможет дольше терпеть его и у нее не останется другого выхода, как прогрызть себе путь в теле этой леди! А сейчас ещё раз спрашиваю, лейтенант, так как насчёт сторожевого отряда?

— Нет, нет, НЕТ! — закричала Лили. — Они не сделают этого… они пытаются напугать нас… они же люди. Они не смогут этого сделать, люди неспособны на такое… Молчи, Андре, молчи, что бы ни случилось, не позволяй им победить тебя! Не позволяй им превратить тебя в предателя!

Мандарин махнул рукой, и слуга с чашей снова приблизился к полуобнаженной девушке. Но на сей раз вперёд вышел и тот слуга, что стоял с клеткой. Он засунул руку в клетку и, ловко увёртываясь от укусов острых крысиных зубов, схватил извивающегося грызуна за загривок.

Чашу установили на прежнее место. Фурне в отчаянии бился: если бы ему удалось высвободить хотя бы одну руку, схватить какое-нибудь оружие!

Лили издала резкий, сдавленный вопль.

Крысу сунули под чашу.

Клик! Замок защёлкнулся, и они стали накладывать на медное днище красные угли. Лили не переставая дёргалась и извивалась в своих путах, чувствуя, как ужасное создание бегает под медным куполом по ее обнаженному животу.

Один из слуг протянул бесстрастно сидевшему мандарину крошечный предмет.

Юн Ли чуть приподнялся и разжал ладонь.

Это был маленький ключ.

— Этот ключ, лейтенант Фурне, — сказал он, — открывает замок на поясе, удерживающем чашу. Он ваш — в обмен на требуемую информацию. Разве вы не проявите благоразумие? Скоро будет уже поздно.

Фурне взглянул на девушку. Лили уже успокоилась, прекратила сопротивление, глаза ее были открыты. Может, она потеряла сознание, мелькнула у него мысль.

Угли слабо дымили на днище чаши. А под ее резными стенками — и Фурне вдруг ясно увидел эту картину — судорожно мечется серая крыса, совершая круг за кругом, пытаясь убежать от все более нарастающего жара. Наконец она вонзает свои острые зубы в мягкую белую кожу, отчаянно вгрызается, ввинчивается, протискивается в плоть…

Боже!

Его долг — его флаг — его полк — Франция! Молодой младший лейтенант Пьер Дежарден, весёлый маленький Пьер, и еще двадцать человек — всех их застигнут врасплох и жестоко изрубят, а кого-то приберегут для пыток. Всех их сметет сокрушительный налёт дьявольских бандитов, и все это случится из-за его предательства? Сердцем он чувствовал, что не сможет на это пойти.

Он должен хранить твердость — должен устоять…

Если бы он только мог взять на себя все страдания Лили нежной, любящей, маленькой Лили, мужественной Лили, в жизни своей не обидевшей ни единой живой души…

Комнату заполнил ясный, отчётливый, нечеловеческий крик.

Обратив к девушке свой полный отчаяния взор, Фурне увидел, что тело Лили, чуть не надвое разрезанное впившейся в кожу стальной лентой, изогнулось дугой и приподнялось над ковром. Сейчас он увидел то, чего не заметил раньше: в одном месте край чаши имел небольшую щербину, и теперь оттуда сочилась, медленно стекая по белой коже девушки, тоненькая струйка крови!

Крыса приступила к работе.

В этот момент что-то произошло в мозгу Андре. Он словно сошёл с ума.

С силой, которую обретают безумцы, он вырвал правую руку из цепких объятий стражников — вырвал и ударил кулаком по лицу стоявшему рядом охранника. Слуга с дубинкой опрометчиво шагнул вперёд, и в следующее мгновение у Андре уже было оружие, которое с неистовой силой било по телам его мучителей. Трое охранников уже лежали на полу, когда Ван обнажил свой меч и решил вступить в схватку.

Ван был решительным и хорошо обученным солдатом.

Последовал обмен ударами — вперёд, назад, вбок: сталь сталкивалась с деревом. Наконец Ван, уклонившись от сокрушительного удара, смoг пожать плоды своей хитроумной стратегии.

Двое оставшихся слуг, которым он подал сигнал, и несколько других, ворвавшихся в комнату, бросились Фурне на спину и с силой прижали его к полу.

Лили снова дико закричала, и этот крик заглушил шум разгоревшейся бойни.

Фурне слышал ее — даже в этом безумии он различил ее крик. И в этот самый момент рука его нащупала рукоятку висевшего на поясе одного из охранников кинжала. Лейтенант схватил его и, изловчившись, вонзил в того, кто камнем давил на его спину. Тяжесть тут же ослабла, кровь потекла по его шее и плечам. Он нанес ещё удар и увидел, как один из стражников рухнул на пол с перерезанным горлом, тогда как другой, приложив обе руки к низу живота, мечется в безумной пляске по ковру.

Разогнув одно колено, Андре Фурне, как пантера, метнулся в сторону Вана, метясь кинжалом в горло.

Мужчины вцепились друг с другом, катаясь по полу и обмениваясь ударами. В воздух взлетал меч Вана, навстречу ему бросался кинжал, зажатый в руке Андре; лилась кровь, слышались сдавленные хрипы…

С победным криком Андре вскочил на ноги — теперь в одной его руке был зажат отвоёванный у стражника кинжал, в другой сверкал меч Вана.

Слуги с отчаянными воплями бросились врассыпную, столь зловещей казалась им фигура лейтенанта.

Оставшись один, Юн Ли молча взирал на это живое воплощение жажды мести.

— Ключ! — хрипло выдавал из себя Фурне. В его возбуждённом мозгу билась лишь эта мысль. — Ключ, ты, жёлтый дьявол!

Юн Ли сделал шаг назад в сторону прорубленного в стене на манер амбразуры окна, сквозь которое в помещение струился сладкий аромат цветов жасмина.

Дворец был построен на самом краю утеса — сразу за окнами шёл крутой обрыв, ниже которого метрах в пятнадцати начиналась каменистая отмель верховьев Мефонга.

Юн Ли снова улыбнулся. Казалось, его спокойствие было непоколебимо.

— Вы победили, Фурне, — проговорил он, — но и я одержал победу. Желаю вам насладиться моим поражением. Вот он, ключ, — он сжал его в ладони, и едва Андре, как молния, метнулся к нему, сделал ещё один шаг к окну и, не произнеся ни слова, исчез навсегда, унеся ключ с собой.

Далеко внизу его тело разбилось об острые камни, и волны бурного Мефонга навсегда скрыли и то, что от него осталось, и ключ от медной чаши.

Андре кинулся назад — к Лили. Кровь уже не сочилась из-под чаши; Лили лежала спокойно, тело ее было холодно…

Боже! Она умерла!

Сердце не билесь в измученной груди.

Андре тщетно пытался разорвать стальную ленту — он раздирал ее своими окровавленными пальцами, ломая зубы, пытался прокусить твёрдый металл, но все было напрасно. Сталь не поддавалась.

Лили была мертва.

Но мертва ли? Что это?

Он заметил слабое биение у нее на боку — слабое, но нараставшее с каждой секундой биение…

Неужели ещё остаётся надежда?

Обезумевший Фурне начал растирать ее тело и руки.

Может ли он оживить её? Ну конечно же, она не умерла — она просто не могла умереть!

Пульс не исчезал, но странно — бился только в одном месте, сбоку, чуть ниже последнего ребра…

Он поцеловал ее холодные, неподвижные губы.

Подняв голову, он заметил, что биение прекратилось. В том самом месте, где оно только что было, появилась кровь, вытекавшая медленно, словно нехотя — тёмная венозная кровь, жидкий ужасающий пурпур.

А прямо из самой середины этого пурпура, из бока девушки медленно начала появляться серая острая морда, с которой капала густая кровь. Чёрные бусинки глаз настороженно уставились на лицо безумца — слышалось непонятное бормотание, и странно белая пена покрывала его губы.

Час спустя товарищи нашли Андре Фурне и его возлюбленную Лили истерзанный безумец стоял на коленях, склонившись над изуродованным телом девушку.

Серой крысы в комнате уже не было.

Это наш проект — "Культурная система":
Манипуляция — Удивительно, как быстро люди начинают ясно видеть как управляют их сознанием после чтения хотя-бы одного поста на этом канале.

t.me/biblio — Чем чаще будете читать рассказы на канале, тем быстрее окружающие заметят как вы изменились.

t.me/kartiny — Насколько больше картин на канале вы пролистаете, настолько же быстро вы начнёте разбираться в искусстве.

t.me/one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

t.me/scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Послушайте и вы точно согласитесь с этим. Это Паганини.

t.me/exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

t.me/vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

t.me/multfilmi1 — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

Подтекст — Тут о том, как научиться писать стильно и увлекательно, даже если нет времени много читать.

t.me/raskruti — Как выжить в Telegram

Эта книга для тех, кто хочет увидеть, как людей заставляют делать выбор без выбора, а они думают, что они его хотели и сделали сами. Как думаете, насколько сильно манипулируют именно вами?

Читайте отрывок по ссылке - ridero.ru/books/

↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓↓

Нотариус Бернардо Перрота не напрасно получил прозвище «Непоседа». Ткните пальцем в кого угодно, спросите о нотариусе, и держу пари, что вы получите ответ: «Да он крутится как белка в колесе». Но это для меня звучит неубедительно: не представляю себе дона Бернардо в движении. Действительно, по нашему городку он ездит, восседая на козлах шарабана, в который запряжен Осо — чудовищных размеров конь, овладевший искусством передвигаться во сне. Но мне дон Бернардо видится прежде всего в конторе, глубоко усевшийся — или, скорее, утопающий — в кресле. О нет, я преисполнен уважения к своему хозяину и ни в коем случае не хочу назвать его бездельником. Чтобы покончить с этим, опишу его словами «медлительный» и «неторопливый»: прекрасный образец государственного человека, который никогда не опаздывает, держит свое слово и, сверх того, не поддается смущающим влияниям. Однако не станем отрицать: в свете сказанного выше его странное поведение в дни пятидесятилетнего юбилея нашего города остается необъяснимым.

Это наш проект — "Культурная система":

Подтекст — Тут о том, как научиться писать стильно и увлекательно, даже если нет времени много читать.

Манипуляция — Удивительно, как быстро люди начинают ясно видеть как управляют их сознанием после чтения хотя-бы одного поста на этом канале.

t.me/biblio — Чем чаще будете читать рассказы на канале, тем быстрее окружающие заметят как вы изменились.

t.me/kartiny — Насколько больше картин на канале вы пролистаете, настолько же быстро вы начнёте разбираться в искусстве.

t.me/one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

t.me/scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Послушайте и вы точно согласитесь с этим. Это Паганини.

t.me/exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

t.me/vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

t.me/multfilmi1 — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

t.me/raskruti — Как выжить в Telegram

Времени для размышлений у меня в избытке. Дон Бернардо, добровольно удалившись под домашний арест вместе с Паломой, весь день проводит в полумраке своей комнаты; я же, на тот случай, если вдруг объявится клиент, несу караул в конторе. Но забредают только куры, собаки, коты, заплутавшая мелкая живность. Устав спать, я начинаю лишь подремывать, а после нескольких чашек мате мозги начинают понемногу шевелиться. Почему поступки моего хозяина встретили такой суровый прием? Почему политики не даруют милосердного прощения дону Бернардо? Вот объяснение, хотя и неполное, оно — один из плодов моих долгих раздумий: всю жизнь имея дело с грязью, политики научились замечательно симулировать потерю памяти, чтобы не вспоминать о клевете, неисполненных обещаниях, полицейском произволе, предательстве, сказочных состояниях государственных служащих, грубости никуда не годных чиновников. И все же они не стали подлинными философами: простить возмутителей спокойствия, отнимающих блеск у торжественных церемоний, — выше их сил. В этом они совершенно не отличаются от простых смертных: лезут из кожи вон ради юбилеев, крестин, именин, дней рождения и прочих памятных дат.

Как это признавал и сам дон Бернардо, он сцепился с фигурами далеко не последними в нашем краю. Среди задетых им оказались вице-губернатор провинции, приехавший на праздник по специальному распоряжению губернатора, один мэр, принадлежавший к числу вождей партии, специальный уполномоченный от ее руководства и самые авторитетные из местных партийных деятелей. Но главное, что с ними увязалось много разного люда, на который произвела плохое впечатление такая крупная промашка дона Бернардо — человека известного и уважаемого в городе — и грозившая испортить его будущее. Среди простонародья, как, впрочем, и среди людей повыше рангом, ходило множество разных объяснений, но все они быстро свелись к неизменной дилемме: бутылка или Палома. По этому поводу я, слава Богу, достаточно осведомлен, чтобы опровергнуть сплетни. Нотариус никогда не был тряпкой и не питал чрезмерной слабости к служанкам. И справедливо ли будет обозвать пьяницей верного, но благоразумного поклонника черешневого ликера? Чтобы покончить с этими сплетнями, я опираюсь не столько на доводы — в нашем кругу их встречают с недоверием, — сколько на собственные наблюдения. Вооруженный ими, я не допускаю и мысли, что причиной стала служанка — будь она с косами, подобно Паломе, или без них, — или некий импортный напиток, способный поколебать решимость моего хозяина. Тем не менее остается фактом, что бульшая часть городка присутствовала при неслыханном событии: дон Бернардо изменил своему обещанию взять слово на празднике.

Ночь за ночью — я видел это своими глазами — устроившись в кресле напротив своего бюро, он погружался в сочинение речи, чтобы разразиться ею перед толпой народа на небольшой площади, где у нас проходят торжества. Когда перо дона Бернардо вывело достопамятное имя Клементе Лагорио, основателя городка, названного в его честь, я заметил на щеке достойного нотариуса слезу. Это было настолько неожиданно, что я вначале принял ее за капельку пота, выступившую от жары или от излишнего напряжения.

И настал момент, когда я услышал речь целиком. Событие незабываемое: передо мной предстало бесценное творение, где была рассказана, почти что доверительным тоном, биография нашего патриархального дона Клементе, для которого дон Бернардо некогда выполнял деликатные поручения, — так же как я для него самого. Эль Лагорио де Перрота получился героем, титаном, рыцарем шпаги и креста; а что касается его деяний, то это была величественная эпопея местного масштаба. Здесь красноречие достигало такого накала, что, только прервав чтение и вспомнив о полном отсутствии индейцев в наших краях к тому времени — подумаешь, небольшая ошибка размером в пятьдесят пять лет! — читатель протирал глаза, разевал рот, восставал против бездушной исторической правды, испытывал полное смятение в чувствах.

Речь была, как видно, мечтательным повествованием о героической эпохе. Здесь мы встречались с мифическими фигурами, уже потонувшими в тумане легенды: сеньор Олива Кастро, первый владелец эстансии [загородный дом, дача, усадьба, поместье; в Аргентине — большое скотоводческое поместье] «Ла Сегунда», старый соперник Лагорио; Ансорена из восточных краев, бывший мелкий чиновник и добросовестный сапожник, дававший полную волю своему размашистому перу на страницах «Городских вестей», газеты с короткой жизнью, но оставившей по себе долгую память — если не в истории, то в сердцах своих приверженцев; старик Маламбре, симпатичный, невредный, хитроватый и беззлобный остроумец; Модесто Перес, почтенный хозяин постоялого двора, знаток всех — немногих — любовных приключений в городке, — пожелаем, чтобы он, крепкий как скала, в сопровождении верного Пачона (толстый, с длинной шерстью, хорошенький спаниель), опираясь на свою знаменитую палку, был рядом с нами еще годы и годы! В огромном повествовательном полотне, развернутом доном Бернардо, не было ни следа вкравшейся иронии — оправданной или нет, — никакой мелочности, ни одной выпирающей сцены. Мужи былых времен — не нам чета!

Излишне упоминать о соображениях, заставивших комиссию — во главе с самим доном Бернардо — поручить ему составление речи. Нотариус — самая заметная личность в городе; сверх того, его крупнейший и, по правде говоря, единственный историограф. С детских лет, с того далекого дня, когда ему впервые попал в руки учебник аргентинской истории Обена, дон Бернардо посвящал редкие часы досуга копанию в местных архивах, разборке писем от секретарей многочисленных ученых обществ, где он состоит членом-корреспондентом. На этом поприще он пожал кое-какие лавры в виде хвалебных публикаций — после того как (по сообщению одного абсолютно надежного аукциониста) встал на сторону ревизионистов [так в Аргентине называют оппозиционеров существующему режиму]. Тот же аукционист уверял, что дон Бернардо оставил покоиться на пьедестале славы всех прежних знаменитостей, но одновременно превозносил и сомнительных болтунов. Отдать должное каждому — таково правило моего хозяина.

А теперь перейдем к соображениям, по которым дон Бернардо отказался говорить на юбилее. Робких заранее предупреждаю: мы переходим к леденящей душу загадке. В центре этого тягостного события — со всей цепью взаимных упреков и обид — находится одна из пестрых куриц, все время забредающих в контору. Кажется, у этой серовато-белые перья прикрывали зоб на шее. Если я и видел ее, то не обратил внимания: зачем мне выделять какую-то в особенности? Дон Бернардо возразил, что в ней-то все и дело; могу поклясться, что он тогда же взял ее на заметку. Что значит — смотреть на мир не так, как все!

Рискну утверждать, что причиной стала не только курица, но и другие домашние животные. И если пернатое существо осталось незамеченным мною среди своих сородичей, то за все, что связано с остальными тварями, я ручаюсь.

Раз уж перо оказалось в моих руках, я изложу простую последовательность событий. Может быть, это не слишком удачный способ: читатель, плохо знающий нашего героя, не найдет в ней ничего существенного и тем более удивительного. Дон Бернардо, по возвращении из дачного предместья, куда он ездил ко вдове Капра за ее подписью, провел меня в свою спальню, попросив помочь ему снять башмаки. Тотчас же в святилище появилась Палома — сплошные косы и грудь — с чашками сладкого мате на подносе. Так мы пребывали втроем в полном согласии: нотариус, весь в предвкушении первого глотка, ноги-ласты в толстых носках цвета кофе с молоком, рядом — пара только что сброшенных громадных башмаков; Палома, готовая ловить хозяйские жесты; и я, на почтительном расстоянии от одного и в разумной близости ко второй. Временами, скорее всего по пути с улицы к болотцу неподалеку, двор пересекали то ли гуси, то ли, что вернее, утки. Дон Бернардо поднялся с места, пошел наперерез одному из этих пешеходов, схватил башмак, оказавшийся поближе, и швырнул им в неразумное создание.

Другое предзнаменование, до того скрытое в темных глубинах моей памяти. В один прекрасный день — работа закончена, упряжка мирно стоит во дворе, нотариус, увешанный сбруей, — где-то на полпути между конем и столбами навеса, готовящийся к возвращению домой. Освободив таким образом руки, он нанес удар кулаком по крупу коня, предмету восхищения всех в городке, — удар, в общем, несильный, но в котором чувствовалась злоба. И вот еще отягчающее обстоятельство: Осо — почти член семейства! Представим на месте коня человека: не правда ли, все выглядит иначе?

Я не сдержался: наверное, мой взгляд искал ответа у хозяина. Лицо его — безразличное до окаменелости — пришло в движение, он посмотрел на меня, наконец открыл рот и задал вопрос:

— Думал ли ты, юный Гарсия Лупо, для чего служит животное царство?

Было что-то в его тоне, заставившее мою кровь застыть в жилах. От необходимости отвечать меня спасла овца с маленьким барашком рядом, вроде бы намеревавшаяся пройти между ног дона Бернардо; он отогнал ее легким пинком.

Последний эпизод: в субботу, сразу после сиесты, когда мне снятся разные нелепости, я убедился, что в доме никого нет, и устроился в прихожей, устремив глаза на улицу, в надежде выследить Палому на ее пути из суда. И немедленно заметил почтенного Переса — в тот момент, когда он открывал дверь кабачка. Верный Пачон остался снаружи, задержавшись возле уличного платана. Сразу же после этого за деревьями появился дон Бернардо, разрушая до основания мои воздушные замки, подавляя одним своим видом — что за умение держать себя, что за величественность в походке! — мое наивное самомнение. А потом — всеобщее изумление перед сценой, которую трудно передать словами; но я попытаюсь. Вот как мне вспоминается случившееся: остроносый ботинок дона Бернардо с размаху ударяет в круглую собачью морду. Жалобный скулеж, и неловкое молчание тех, кто оказался невольным свидетелем. Мне неприятно, когда старики начинают выходить из себя, хотя, по совести, косматая морда Пачона лишь изредка вызывает смех, большей же частью — чувство раздражения.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя; затем дон Бернардо вошел в дом и напомнил:

— Когда закроешь рот, ответь на вопрос, заданный тебе на днях.

— Какой вопрос, господин нотариус? — пробормотал я с трудом, не отрывая взгляда от его ботинок.

— Насчет того, зачем нужны животные.

Чтобы выиграть время, я издал неопределенное мычание. Так как нотариус продолжал на меня смотреть, я проговорил:

— Что за животные, господин нотариус?

— Давай-ка пройдем в контору, сынок, — последовал ответ, — здесь неподходящее место для подобного разговора.

— Животные, — осмелился произнести я, не желая выглядеть бессловесным дураком, — составляют богатство нашей страны.

До сих пор не знаю, расслышал ли Дон Бернардо мои слова. Погрузившись в кресло, он начал монотонным голосом:

— Теперь, когда нам ничто не мешает, я поделюсь с тобой откровением. Волею случая я стал обладателем величайшей тайны. Поверь мне, юный Гарсия Лупо, открытие тайны влечет за собой множество неудобств. Я следую мудрому примеру поваров прошлого, передававших лучшее из своего опыта от одного поколения к другому — но так, что секрет не переставал быть секретом. Доверить что-либо толпе? Я пока что в своем уме. У меня нет сыновей по крови, но есть один по моей работе… Сынок, ты даешь слово, что не станешь об этом распространяться?

— Даю слово.

— Если хорошенько вдуматься, исток всего — в расстройстве мочевого пузыря, которое заставляло меня легко одеваться при самых жестоких холодах. Наконец, как ты отлично знаешь, я попал в лапы доктора Коломбо с его пилюльками, которые принимаются строго по часам. Сперва все шло так, как и следовало ожидать от таблеток из чистого сахара. Но со второй недели началось это.

— Это?

— Да, тот самый феномен. Сначала я решил проконсультироваться у доктора: кто сказал — так сказал себе я, — что речь не идет о зауряднейшем симптоме? Но, порассуждав как следует в течение получаса, я пришел к выводу, что врач находится за тысячи километров от происходящего со мной. И выбрал молчание.

Тут Дон Бернардо остановился, и можно было считать, что наша беседа закончилась. Однако он продолжил с царственным видом:

— Итак, мне надо было за что-то ухватиться, твердо стоять, как говорится, ногами на земле, — и я принял меры предосторожности. В понедельник, когда из Лас-Флорес приезжает наша врач-окулист Перруэло, я отправился в его кабинет.

— Что с вами? — последовал вопрос доктора.

— Хочу знать, нет ли в моем зрении какой-нибудь ненормальности.

Она посмотрела на меня, как будто с намерением резко возразить, но сдержалась и принялась меня осматривать. В конце концов она объявила:

— Все в полном порядке.

Тогда-то я и отважился спросить ее, не могу ли я видеть пятен. В своей откровенной манере (может быть, не вполне подходящей для женщины и доктора) она ответила:

— Ну, вам лучше знать. Был бы аппетит хороший, а уж зрение у вас…

Она была права. Я вижу не пятна, а лица: каждый раз, когда я встречаю животное, из-под его морды ясно проглядывает небольших размеров лицо.

— Дон Бернардо, я перестаю улавливать смысл, — признался я. — Вы видите морду животного… а из-под нее лицо?

— Нет, Лупо, не так. Я вижу морду животного, самую что ни есть обыкновенную, а из-под нее — маленькое человеческое лицо. Иногда оно мне знакомо.

— Знакомо?

— Ну да. Скажем, лицо какого-нибудь старика, которого я встречал в детстве, или римского императора, чье изображение можно найти в энциклопедии.

— Дон Бернардо, того, что вы рассказываете, не может быть.

— Почему же?

— Все эти люди, с вашего позволения, давно умерли. Умерли и лежат в земле.

— Что ты хочешь сказать этим? Что я вижу лица живых людей?

— Мне это кажется более правдоподобным.

— Лица живых принадлежат живым; для чего ты носишь голову на плечах, сынок? Я ведь уже спрашивал тебя, зачем нужны животные. Не говори, что для пропитания рода человеческого, — тогда они не обладали бы проблесками разума. Если бы несчастные создания только шли в пищу, им бы этого не требовалось.

Считая себя человеком довольно начитанным, я вспомнил что-то насчет гармонии мироздания и тем заставил его продолжить рассказ:

— Объясни, сынок, каким образом участвует в гармонии мироздания лошадь, отгоняющая хвостом мух. Единственное, чем оправдывается существование животных в мире, устроенном так же расчетливо, как машина, — это переселение душ. Идея старая как мир, но отныне подтвержденная мной. После смерти мы возрождаемся в виде того или иного животного. И ты хочешь, чтобы я наговорил кучу восхвалений в адрес нотариуса Лагорио, когда я обнаруживаю его лицо — так же отчетливо, как я сейчас различаю твое, — проступающее сквозь куриный клюв?

Я догадался:

— Так вот почему вы нападали на Осо, Пачона, гуся и других зверей и птиц!

— Да, множество местных знаменитостей и один превосходно узнаваемый исторический персонаж. В истории-то я разбираюсь!

Нотариус Перрота угасает на глазах; конец его недалек. Храня свой секрет, он не дает отпора хулителям; этот крепкий с виду человек не выдержал натиска всеобщей злобы и презрения. Страницы, написанные мной, восстановят однажды его доброе имя.

Ну, а пресловутые пилюльки? Не стоит забывать: что одному — лекарство, другому — яд. Я принимал их в точном соответствии с предписаниями, оставленными доктором моему хозяину. Результат? Почечные колики; и никаких лиц, проглядывающих сквозь звериные морды.

Это наш проект — "Культурная система":

Подтекст — Тут о том, как научиться писать стильно и увлекательно, даже если нет времени много читать.

Манипуляция — Удивительно, как быстро люди начинают ясно видеть как управляют их сознанием после чтения хотя-бы одного поста на этом канале.

t.me/biblio — Чем чаще будете читать рассказы на канале, тем быстрее окружающие заметят как вы изменились.

t.me/kartiny — Насколько больше картин на канале вы пролистаете, настолько же быстро вы начнёте разбираться в искусстве.

t.me/one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

t.me/scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Послушайте и вы точно согласитесь с этим. Это Паганини.

t.me/exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

t.me/vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

t.me/multfilmi1 — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

t.me/raskruti — Как выжить в Telegram

И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился.
Первосвященники, взявшие сребреники, сказали: «Непозволительно положить их в сокровищницу церковную; потому что это цена крови».
Сделав же совещание, купили на них землю горшечника для погребения странников.
Посему и называется земля та «землею крови» до сего дня.

Это наш проект — "Культурная система":

Манипуляция — Удивительно, как быстро люди начинают ясно видеть как управляют их сознанием после чтения хотя-бы одного поста на этом канале.

Подтекст — если хотите научиться писать продающие тексты, или зарабатывать с помощью слова, или просто писать красиво и увлекательно, то этот канал вам поможет.

t.me/biblio — Чем чаще будете читать рассказы на канале, тем быстрее окружающие заметят как вы изменились.

t.me/kartiny — Насколько больше картин на канале вы пролистаете, настолько же быстро вы начнёте разбираться в искусстве.

t.me/one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

t.me/scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Послушайте и вы точно согласитесь с этим. Это Паганини.

t.me/exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

t.me/vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

t.me/multfilmi1 — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

t.me/raskruti — Как выжить в Telegram

1

Этими четырьмя стихами берусь накормить дюжину томов и развернуть их в десяток авантюрных романов. В самом деле, пересмотрим образы: горсть монет, брошенных на плиты храма; удавленник в петле; корыстолюбец-горшечник, не слишком принюхивающийся к запаху денег; эффектное заглавие — «Цена крови»; кладбище для расстранствовавшихся странников; наконец, мастерски сделанный последний стих, который, взяв квадрат земли, отчужденный под покойников, за четыре ее конца, растягивает кладбище до… Ну, это уж будет зависеть от того, реалист, символист или романтик возьмется за разработку темы.

Я давно уж брожу вокруг третьего стиха цитаты и однажды вошел в него, но не через те двери: я. постарался представить себе отмер земли, иссохлой и расщеленной зноем, под порослями сухоиглых тернов, локтей сто на сто или около того; вокруг пути и тропы, паутина дорог, поставляющая отстранствовавших странников. Тут тема задавала мне вопрос: почему первосвященники, приобретая землю под кладбище, заботились исключительно о чужестранцах, а не о своих, не о иерусалимлянах, или, наконец, не о своем первосвященничьем часе. Стих четвертый разъяснял: цена крови. Первосвященники, ведшие процесс против Иисуса с тонким знанием канонического права, и в данном случае не заслуживают упрека в бесхозяйственности: никоим образом нельзя зарывать в опоганенную кровью землю своих, ну, а с чужими можно не церемониться. Но дальше тема начинала морщить: ведь странников было много, а земли мало, трупов прибывало, кладбища — нет. Таким образом, земля крови, как бассейн без отливных труб (таких ни в одном задачнике не бывает), слишком скоро наполнялась по самую ограду и тема застопоривалась; приходилось прибегать к призракам, бродящим над могилами, апеллировать к непоседливости странников, которые даже и в могилах не могут, мол, долежать спокойно до судной трубы, одним словом, пускаться на обветшалые романтические трюки, которые ни цензура, ни хороший вкус (редкое совпадение!) не пропускают. Тогда я, обойдя стих кругом, вошел в него через «купили» и выбрал в герои тридцать сребреников: это неромантично, звонко, доступно счету и относительно нетленно. Ведь в самом деле, кто и что осталось от, евангельской истории о смертях: одного распяли, другой повесился, третьих, говорю о странниках, одного за другим врыли в землю крови. В обращении остались лишь тридцать звонких монет: за ними, куда бы ни покатились сребреники, пойдет мой рассказ. Начинаю.

2

Сребреники как сребреники: гладкий круглый край, четкий оттиск цифр, металлически острый голос. Но, очевидно, было в них вчеканено нечто свойственное только им, тридцати: сребреники, купившие успокоение странникам, сами были странниками, не знающими успокоения, — вчеканенный в них сребреный зуд отдергивал их от пальцев к пальцам, перебрасывал из кошельков в кошельки, пока не… но давайте по порядку.

Каиафа отдал их Иуде; от Иуды они тотчас же вернулись в сокровищницу Каиафы; но она не приняла их,- и деньги перешли к горшечнику. Горшечник, замотав все тридцать в тряпицу, зашагал не спеша из улицы в улицу, направляясь к северным воротам; жил он в Прииерусалимии, за городской стеной, и к закату рассчитывал добраться до своей лачуги. Но сребреникам не лежалось под тугим узлом, и, свернув в харчевню, горшечник размотал тряпицу. Сначала он выпил на один сребреник, потом на другой,- и все тридцать, весело звеня о прилавок, перекатились от горшечника к трактирщику. Тут, соблюдая традиции легендописцев, легко было бы сочинить, что горшечник спрашивал белого вина, но ему приносили красное, с привкусом крови и т. д., и т. д.,- но так как я не сочиняю, а рассказываю подлинную правду, то мне придется ограничиться сообщением, что до ворот горшечник дошел, хватаясь руками за городскую стену; за воротами не за что было хвататься, кроме как за землю, что горшечник и не преминул сделать. Утренний холод разбудил его: голова была налита свинцом, в руках — ни сребреника.

3

Но сребреный зуд, вчеканенный в тридцать, только-только начинал свое странствие с ладони на ладонь, из пальцев в пальцы. Трактирщик, получив сребреники, стал дожидаться новых. Но тут оказалось, что тридцать сыграли с ним плохую шутку. Когда завсегдатаи харчевни узнали, что выручка за кровь пророка, — об этом только и было речи в те дни в Иерусалиме, — попала в кассу заведения, в котором, они угощались,- тотчас же, повыплескивав вино из чаш, они стали расплачиваться и требовать сдачи. Хозяин придвигал им сребреники — кому один, кому два, а кому и более; но набожные пьяницы подняли крик:

— Цена крови.

— Нечистые деньги.

— Давай другие.

Трактирщик клялся, что это и есть другие, но так как все сребреники одинаковы, то посетители харчевни, приглядываясь к монетам, недоверчиво покачивали головами и требовали других и других. Монеты прыгали из пальцев в пальцы, стукались о столы и скоро, спутавшись — чистые с нечистыми,- в бешеной сребреной пляске кружили от стен к стенам. Потом скамьи опустели и хозяин долго ползал по полу, сгребая в кучу свою расползшуюся кассу.

Прошел день и еще день: ни один человек не переступил порога харчевни. Вино, заждавшись гостей, стало киснуть. Сняв крышку с глиняного сосуда, хозяин зачерпнул и попробовал: как оцет.

— Проклятый горшечник,- пробормотал он и решил действовать. Открыв кассу, он стал, вздыхая и причитая, отбирать те тридцать: трактирщик помнил, что монеты горшечника были не истерты и новы, только что из чекана. Но все же он тотчас же запутался в сребреной груде; прибирая монету к монете, несчастный получал коллекцию то в двадцать девять, то в тридцать один сребреник: те или не те — как докажешь?

Тем временем горшечник, проспавшись, вернулся восвояси и снова стал лепить свои горшки. Но не прошло и трех дней, как дверь его лачуги раскрылась и вошел трактирщик. Швырнув на пол сребреники, он сказал:

— На все тридцать.

И, подняв палку, стал бить горшки. Изредка он останавливался и, отирая пот, спрашивал:

— Ну что, много еще? Почем амфора? Два дидрахма: ч-чах! А эта? Полсребреника. Отсчитай: дз-зинг! Светильник. Пять динариев? И светильник. Р-раз!

И, кончив расправу, трактирщик швырнул поверх черепков палку и повернул спину.

— Эй, господин! — закричал ему горшечник вслед. — Вы не добили на десяток лепт. Мне не нужно лишнего. Получайте!

И в спину трактирщику полетела глиняная миска.

Вернувшись домой, трактирщик ждал, что дела его пойдут по-старому. Столы были чисто вымыты, в кувшинах пенилось новое вино, двери были настежь. Но никто не переступал порога харчевни. Суеверный трактирщик снова стал рыться в монетной груде: не запрятался ли там еще один из проклятых тридцати? Многие из сребреников казались подозрительными,- он отбирал их — один за другим — с тем, чтобы раздать нищим. Но нищие, знавшие, откуда к трактирщику пришли сребреники, отказывались принять подаяние. Он отнес деньги блуднице, но и та не захотела продать ночь за цену крови. Поздно ночью он бросил деньги на дорогу. Но и это не помогло. Несчастье не покидало дома. «Может быть, из-за какого-нибудь одного?» — подумал трактирщик и снова стал разглядывать, испытывая на звон и на глаз оставшиеся монеты. И с наступлением новой ночи новая горсть сребреников упала в прах дорог. Неизвестные монеты находили странники, с рассветом начинавшие свой путь, крестьяне, подвозившие еще с ночи к городу продукты: опоганенное серебро расползалось по кошелям и сумам, по городу и миру. Посев Иуды обнаруживал некую всхожесть. А несчастный трактирщик, расшвыряв почти все свои деньги, разбил свою голову о стенку, как если б и она была грошовым горшком. И очень хорошо сделал, так как останься он в живых, история моя о тридцати сребрениках растянулась бы на тридцать глав и стала б подозрительной по романтизму и, пожалуй, даже мистике. Поэтому, покончив с трактирщиком, пора перейти из эпизода в эпизод: от размозженной головы к битым горшкам.

4

Горшечник сгреб черепки в кучу и выбросил их за порог; собрал сребреники, но за порог их не выбросил, а стал думать, куда сбыть нечистые деньги. Трактирщик, наверное, раззвонил всюду о случившемся. Надо.переждать. Но не прошло и дня, как в дверь к горшечнику постучался пристойного вида старик, который, оглядевшись по сторонам, спросил:

— Те тридцать у тебя?

— Какие тридцать? — притворился недоумевающим горшечник.- А если б и были, что кому до них?..

— Плачу за тридцать двадцать. Больше никто не даст.

Поторговались. Сошлись на двадцати пяти. Первая в мире валютная сделка — состоялась. Старик, стараясь не дотронуться пальцами до сребреной нечисти, подставил под тридцать монет кожаный мешок, стянул его в три узла и, поклонившись изумленному горшечнику, скрылся в сумерках.

Придя в свой дом, набожный старик омыл руки и прочел очистительные молитвы. А на утро тридцать сребреников пересыпались из кожаного мешка в холщовую суму мытаря, пришедшего за сбором податей.

5

Мытарь, получивший под расписку сребреники, был тем самым «добрым мытарем», послужной список которому может заменить притча. Это был честнейший человек, которого знала и уважала вся округа. Погоняя голыми пятками своего осла, он ездил от дома к дому, вызванивая колокольцем налоги и недоимки. За десятки лет своей работы он не утаил ни единой драхмы; может быть, и сейчас ему удалось бы довезти тридцать сребреников до казнохранилища, но мытарю, только что начавшему свой объезд, предстояло еще постучаться у сотен дверей и сделать долгий и медленный путь, а сребреникам было невтерпеж, сребреный зуд тянул их из мешка в мешок, из пальцев в пальцы, от людей к людям, из стран в страны. И беспорочный мытарь растратил сребреники. Как это случилось — он и сам не мог понять. И если б только тридцать. Можно было б пополнить. Но у мытарева осла был тряский ход: Иудино серебро перемешалось с другими монетами; сребреники растолкали сонную медь и неповоротливые литые мины и, увлекая их за собой, выпотрошили начисто мешки. Мытарь не стал ждать суда: он сам себя судил и осудил. Следуя совету Писания, мытарь, бывший некогда добрым, привязал к шее камень и бросился головой в колодезь. И его со счетов.

6

Растраченные монеты расползлись — как это всегда бывает;- по игорным столам, по притонам разврата,- в прах человеческий; на монетах, попавших сюда, никогда не бывает ржавчины, они скользки и юрки и не знают угомона.

Тем временем и дом самоубийцы-трактирщика опечатали, оставшиеся деньги с запрятавшимися в них сребрениками Иуды конфисковали и препроводили в Рим, в государственное казнохранилище. Десятка одержимого странническим зудом монет оказалось достаточным, чтобы разбудить полуоплесневелое серебро и золото римских подвалов. Разворошенные груды монет стали искать выхода за пределы мешков и государственных границ; мириады крохотных металлических дисков стали на свои рубчатые и гладкие обода и покатились по всей земле, ища рынков и территорий. Дорогу серебряным дискам прокладывали железные щиты: так начались империалистические войны, трудолюбиво выравнивавшие путь беспокойным, вечно убегающим от себя самих тридцати.сребреникам. Не прошло и несколько десятков лет, как они, ведя за собою армию Тита, вернулись в Иерусалим, свалили ему стены и бросили их в прах, как некогда бросили их, сребреники. Тогда преданный огню и мечу город пророков и ростовщиков познал наконец цену крови.

7

С каждым новым абзацем мне все труднее и труднее поспевать за сребрениками. Ведь слова обращаются медленнее, чем монеты. История, которую я безуспешно пробую догнать, похожа на колесо о тридцати спицах: вначале оно кружит медленно, потом скорее и скорее, мелькание спиц сливается в сплошной металлический диск, как бы в громадный сребреник, который никак не спрячешь ни в ладонь Иуде, продавшему Христа, ни в кожаный кошель учтивого старичка, купившего валюту. Если раньше я мог задерживаться на эпизодах о горшечнике, мытаре и не помню каких там еще, то сейчас приходится, отбросив образы, просить помощи у длинноногих сухих схем.

Дознано: один из сребреников впрыгнул в церковную кружку и тотчас же стал бить о ее стенки тревожно. В ответ, грохоча латами, поднялось рыцарство: начались крестовые походы. Другой пролез в карман к ученому-экономисту, и тотчас же из кармана в голову проникла идея, впоследствии разработанная в так называемую теорию денежного обращения: оказывалось, что богатства не в богатстве, а в быстроте обращения денежных единиц. И сребреники, наддав скорости, еще стремительнее закружили по кружащейся земле. Вот мелькнуло бритое лицо Бритта Джона Ло с выпяченным ртом, похожим на отверстие копилки: на смену «credo» — кредитки; у сребреников вырастают бумажные крылья. Карусель вертится все скорей и скорей. Тридцать звонких катышей раскатились по всему миру. Раскройте любой справочник: он вам сообщит, что все тридцать европейских государств… нет, я положительно не поспеваю за сребрениками. Они ерзают из пальцев в пальцы, звенят о сетки касс, перешвыриваются с континентов на континенты. Время истерло их чекан и знаки: сейчас любой из тридцати можно принять и за франк, и за марку, и за лею, и за шиллинг. Обезличенные, безотличные, истертые о миллионы ладоней, тридцать сребреников стали неуловимы, и я не могу вам обещать, терпеливый читатель, что в последнюю вашу получку вам не всучили одного из них. Конечно, нехорошо быть мнительным, но я вот не могу отделаться, от мысли: стоит ли обменивать эту вот итоисётину на построчную плату; а вдруг за мою историю о сребрениках заплатят… сребрениками?

Это наш проект — "Культурная система":

Манипуляция — Удивительно, как быстро люди начинают ясно видеть как управляют их сознанием после чтения хотя-бы одного поста на этом канале.

Подтекст — если хотите научиться писать продающие тексты, или зарабатывать с помощью слова, или просто писать красиво и увлекательно, то этот канал вам поможет.

t.me/biblio — Чем чаще будете читать рассказы на канале, тем быстрее окружающие заметят как вы изменились.

t.me/kartiny — Насколько больше картин на канале вы пролистаете, настолько же быстро вы начнёте разбираться в искусстве.

t.me/one_story — Если вы дую спик инглиш йес ай ду, то зайдите почитать на кристальном английском.

t.me/scripca — А вы знаете кого называли "скрипач дьявола"? Послушайте и вы точно согласитесь с этим. Это Паганини.

t.me/exponat — Скульптура на голове, запрещённая скульптура и небанальные предметы искусства и культуры.

t.me/vincent_vangog — Вот поверьте, вы поселитесь на этом канале. Знаете почему? Потому что тут живёт Ван Гог.

t.me/multfilmi1 — А вы любите мультфильмы? Сказки? Читать? Смотреть? Слушать? Тогда подписывайся!

t.me/raskruti — Как выжить в Telegram

Канал с рассказиками t.me/biblio

— Тише, тише! У нас в рядах пополнение.

— Желторотик. — тихо пронеслось по рядам и зашуршали в воздухе сдавленные смешки.

— Тихо, я сказал! — Иваныч резко прервал команду и продолжил, — Новичок, значит. Прибыл к нам из самой Академии, так сказать, свежий взгляд на установившийся уклад. Хех. — Смешок Иваныча заставил ребят ухмыльнутся. Начальник положил руку на плечо молодого дарования, передавая ему слово.

— Добрый день, — Мишка слегка застенчиво улыбнулся, — Меня зовут Миша и я рад со всеми познакомится. Отныне я буду доблестно нести вахту вместе с вами в самом ответственном органе нашего организма — “Сердечном патруле”. Клянусь быть смелым и отважным перед лицом опасностей и быстрым словно стрела в минуты отчаяния.

— Пора бы уже давно переделать нашу клятву, — шепнул Наумыч на ухо соседу.

— Кто сказал?! — Начальник стрельнул глазами по рядам и прищурился, словно мысленно пытаясь понять на месте ли его яичко.

***

Читайте рассказы автора на канале @blogsoroka

***

Аромат свежей крови и алые узорчатые выступы будоражили нервы. Первый день работы и его сразу определили в Сердечную мышцу. Мишка и правда удачливый парень. Еще на первом курсе в Академии М. он с первой сессии стал лучшим за последние пять курсов и стремительно набирал обороты мечтая только об одной цели — попасть сюда, в царство настоящих приключений. Остальные хотели получить должность в мозговом центре или в крайнем случае в Управлении нервной системой, но Миша по рассказам деда знал, что самое лучшее место в этом мире именно здесь, в центре всего организма. Ему приставили наставника в лице все того же Наумыча, как самого опытного инструктора.

— Значит, слушай меня, пацан и будешь жив, понял?

— Понял. — неуверенно кивнул Мишка.

— Значит, тут у нас насосы, ну это понятно, это еще в школе проходят.

Они двигались медленно по гладким и дочиста очищенным коридорам. Справа и слева стены были полупрозрачные и можно было увидеть, как циркулирует кровь по венам, иногда скачками, иногда ровной рекой течет, а иногда почти замирает на месте. Возле одного из увеличение венных протоков Мишка и остановился, завороженно наблюдая за течением самой жизни.

— Эй! Профессор! — Наумыч дернул мальца за плечо, — здесь тебе не Легкие, здесь работать надо. Слыш?

— Значит, слушай дальше. Тут у нас самый проблемный участок, запоминай.

— Я запишу, — в руках у новичка мгновенно возникло перо и лист бумаги.

— Хм. Профессор. Ну пиши. Значит, тут у нас самый проблемный участок, тридцать два би. Пишешь? Ага. Значит, нужно дежурить круглосуточно, его постоянно прорывает.

— Почему прорывает?

— Потому что швы еще не затянулись. От на мою голову прислали, академики хр… — Наумыч чертыхнулся в сторону, но тут же вернулся к науке.

В отсеке тридцать два би со всех сторон зияли черные отверстия. Все стены, пол и даже потолок куда хватало видимости был устлан зияющими черными дырами, словно армия кротов прошлась недавно по мягкой породе и вырыла бесчисленное количество маленьких туннелей. Присмотревшись поближе, Миша понял, что это скорее не дыры, а продолговатые черные грубые нити, что казалось прошивали одна другую насквозь. Швы, догадался он. Таких огромных швов и в таком количестве он никогда не видел.

— А что здесь произошло? — перо в воздухе описывало медленный круг по отсеку.

— Муж изменил?

— Да вы, что? — ужаснулся Миша.

— Да, — папироса сама выскочила из нагрудного кармана Наумыча и потянулась ко рту, — два года назад случилась авария. Наших сто двадцать три полегло. Еле тогда залатали дыру. Думали не выживет.

Огонек невесело зажегся, добавив кроваво яркие краски к печальному зрелищу.

— И часто такое бывает?

— Ну как часто. Значит, бывает разное. Вон видишь рубец, почти сросшийся со стенкой того отсека? Ага. Это первая любовь была — легкая наивная, оттого не сильно опасная. Быстро залатали и поехали дальше. А вон видишь на полу шрам видно? Это было лет десять назад — жених свадьбу отменил. Ага. Там почти никто не пострадал, но тоже сильный прорыв был.

— Ого. У вас тут не соскучишься.

— А ты думал, малец. Тут тебе не за партой учебники штудировать, тут жизнь спасать нужно, понимаешь? И ведь каждый день следить за ними нужно, чтобы швы не порвались, не перетерлись. подтягивать где нужно, полировать где надо. работы хватает. Ничего, ты быстро втянешься. Тут тебе науку Наумыч покажет….

Миша не слушал дальше, он думал о сложности и огромной ответственности его новой работы. И правда, это вам не сигналы контролировать в мозговом центре, и не воздух перегонять, тут жизнь.

****

Два месяца прошли незаметно. Наумыч оказался прекрасным наставником, хоть и несколько матершинник. Но эту его слабость Миша ему прощал, за опыт и доброе отношение к себе. Все шло гладко и сладко. Кровь весело текла по венам, пульс барабанил в рабочем порядке. Только однажды, на Мишкиной вахте, когда ей подарили давно желанного котенка подруги, пульс сошел с ума. Он даже чуть желтую кнопку экстренной эвакуации не нажал, но обошлось. Оказалось, приступ радости и пульс зашкалил до предела.

— Наумыч?

— Профессор, я вас внимательно слушаю, — кличка таки приклеилась с самого первого дня.

— А я слышал от одного преподавателя, что есть какое-то средство которое все раны и рубцы может заживить в один присест, и чтоб без швов. Это правда?

— Ох уж этот молодняк, — крякнул Наумыч и зашипел папиросой, — вечно вы эту байку на хвосте из своей Академии приносите. Нет такого средства. миф это.

— Так уж и миф? Не бывает дыма без огня.

— Не бывает, это верно. — Наумыч задумался на минуту, затянулся покрепче и выдохнул огромное сизое облако дыма прямо в потолок под верхние каналы.

— Ну, слышал я о таком. Правда сам не видел. А я человек пожилой, многое повидавший и скажу тебе одно. Дыма без огня то не бывает, а средство это — чистая туфта. Понимаешь?

— Наумыч… — за спиной у наставника медленно зашевелились стенки отсека.

— А я говорю не бывает. Про чудо-швы слышал, да что слышал, я их накладывал. Так то наука. Понимаешь? Наука.

— Наумыч! — Мишка повысил голос, но старик разошелся не на шутку.

Все вокруг словно поплыло и задвигалось, гипнотизируя и сбивая с толку. Миша поморгал глазами, но видение не исчезло.

— Я эти швы три часа накладывал, и все равно они только на десять процентов прочнее оказались. Ученые, мать их…

Старый рубец на полу вдруг исчез, какой-то шрам на стене тоже. Каждый когда-либо сделанный и не заживший прорыв на глазах восстанавливался сам.

— Наумыч!

— Да что?

— Смотри!

Папироса упала на пол и тут же исчезла в новеньких складках.

— Не может быть… — пробормотал Наумыч и со всех ног кинулся к самому опасному отсеку сердечной мышцы.

Там, словно по волшебству, медленно и очень аккуратно затягивались все черные раны, швы уходили внутрь и рассасывались на глазах. Ребя��а тут и там стояли в недоумении и глазели на происходящее. Старые черные, темные и бурые прорези, швы, рубцы и порезы заживали, затягивались молодой и нежной кожей. Алели свежевыращенные насосы и вены. Бурлящая в них кровь словно стала светится изнутри еле ощутимым для зрения но таким приятным светом.

— Что это, — оцепеневший Мишка на подкашивающихся ногах подошел к Наумычу.

Наумыч широко улыбнулся и ответил.

— Это твое средство, малец. Это — любовь, настоящая, мать ее любовь.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

Проездом из Петербурга в Крым полковник генерального штаба Возницын нарочно остановился на два дня в Москве, где прошли его детство и юность. Говорят, что умные животные, предчувствуя смерть, обходят все знакомые, любимые места в жилье, как бы прощаясь с ними. Близкая смерть не грозила Возницыну, — в свои сорок пять лет он был еще крепким, хорошо сохранившимся мужчиной. Но в его вкусах, чувствах и отношениях к миру совершался какой-то незаметный уклон, ведущий к старости. Сам собою сузился круг радостей и наслаждений, явились оглядка и скептическая недоверчивость во всех поступках, выветрилась бессознательная, бессловесная звериная любовь к природе, заменившись утонченным смакованием красоты, перестала волновать тревожным и острым волнением обаятельная прелесть женщины, а главное, — первый признак душевного увядания! — мысль о собственной смерти стала приходить не с той прежней беззаботной и легкой мимолетностью, с какой она приходила прежде, — точно должен был рано или поздно умереть не сам он, а кто-то другой, по фамилии Возницын, — а в тяжелой, резкой, жестокой, бесповоротной и беспощадной ясности, от которой на ночам холодели волосы на голове и пугливо падало сердце. И вот его потянуло побывать в последний раз на прежних местах, оживить в памяти дорогие, мучительно нежные, обвеянные такой поэтической грустью воспоминания детства, растравить свою душу сладкой болью по ушедшей навеки, невозвратимой чистоте и яркости первых впечатлений жизни.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Он так и сделал. Два дня он разъезжал по Москве, посещая старые гнезда. Заехал в пансион на Гороховом поле, где когда-то с шести лет воспитывался под руководством классных дам по фребелевской системе. Там все было переделано и перестроено: отделения для мальчиков уже не существовало, но в классных комнатах у девочек по-прежнему приятно и заманчиво пахло свежим лаком ясеневых столов и скамеек и еще чудесным смешанным запахом гостинцев, особенно яблоками, которые, как и прежде, хранились в особом шкафу на ключе. Потом он завернул в кадетский корпус и в военное училище. Побывал он и в Кудрине, в одной домовой церкви, где мальчиком-кадетом он прислуживал в алтаре, подавая кадило и выходя в стихаре со свечою к Евангелию за обедней, но также крал восковые огарки, допивал «теплоту» после причастников и разными гримасами заставлял прыскать смешливого дьякона, за что однажды и был торжественно изгнан из алтаря батюшкой, величественным, тучным старцем, поразительно похожим на запрестольного бога Саваофа. Проходил нарочно мимо всех домов, где когда-то он испытывал первые наивные и полудетские томления любви, заходил во дворы, поднимался по лестницам и почти ничего не узнавал — так все перестроилось и изменилось за целую четверть века. Но с удивлением и с горечью заметил Возницын, что его опустошенная жизнью, очерствелая душа оставалась холодной и неподвижной и не отражала в себе прежней, знакомой печали по прошедшему, такой светлой, тихой, задумчивой и покорной печали…

«Да, да, да, это старость, — повторял он про себя и грустно кивал головою. — Старость, старость, старость… Ничего не поделаешь…»

После Москвы дела заставили его на сутки остановиться в Киеве, а в Одессу он приехал в начале страстной недели. Но на море разыгрался длительный весенний шторм, и Возницын, которого укачивало при самой легкой зыби, не решился садиться на пароход. Только к утру страстной субботы установилась ровная, безветренная погода.

В шесть часов пополудни пароход «Великий князь Алексей» отошел от мола Практической гавани. Возницына никто не провожал, и он был этим очень доволен, потому что терпеть не мог этой всегда немного лицемерной и всегда тягостной комедии прощания, когда бог знает зачем стоишь целых полчаса у борта и напряженно улыбаешься людям, стоящим тоскливо внизу на пристани, выкрикиваешь изредка театральным голосом бесцельные и бессмысленные фразы, точно предназначенные для окружающей публики, шлешь воздушные поцелуи и наконец-то вздохнешь с облегчением, чувствуя, как пароход начинает грузно и медленно отваливать.

Пассажиров в этот день было очень мало, да и то преобладали третьеклассные. В первом классе, кроме Возницына, как ему об этом доложил лакей, ехали только дама с дочерью. «И прекрасно», — подумал офицер с облегчением.

Все обещало спокойное и удобное путешествие. Каюта досталась отличная — большая и светлая, с двумя диванами, стоявшими под прямым углом, и без верхних мест над ними. Море, успокоившееся за ночь после мертвой зыби, еще кипело мелкой частой рябью, но уже не качало. Однако к вечеру на палубе стало свежо.

В эту ночь Возницын спал с открытым иллюминатором, и так крепко, как он уже не спал много месяцев, если не лет. В Евпатории его разбудил грохот паровых лебедок и беготня по палубе. Он быстро умылся, заказал себе чаю и вышел наверх.

Пароход стоял на рейде в полупрозрачном молочно-розовом тумане, пронизанном золотом восходящего солнца. Вдали чуть заметно желтели плоские берега. Море тихо плескалось о борта парохода. Чудесно пахло рыбой, морскими водорослями и смолой. С большого баркаса, приставшего вплотную к «Алексею», перегружали какие-то тюки и бочки. «Майна, вира, вира помалу, стоп!» — звонко раздавались в утреннем чистом воздухе командные слова.

Когда баркас отвалил и пароход тронулся в путь, Возницын спустился в столовую. Странное зрелище ожидало его там. Столы, расставленные вдоль стен большим покоем, были весело и пестро убраны живыми цветами и заставлены пасхальными кушаньями. Зажаренные целиком барашки и индейки поднимали высоко вверх свои безобразные голые черепа на длинных шеях, укрепленных изнутри невидимыми проволочными стержнями. Эти тонкие, загнутые в виде вопросительных знаков шеи колебались и вздрагивали от толчков идущего парохода, и казалось, что какие-то странные, невиданные допотопные животные, вроде бронтозавров или ихтиозавров, как их рисуют на картинах, лежат на больших блюдах, подогнув под себя ноги, и с суетливой и комической осторожностью оглядываются вокруг, пригибая головы книзу. А солнечные лучи круглыми яркими столбами текли из иллюминаторов, золотили местами скатерть, превращали краски пасхальных яиц в пурпур и сапфир и зажигали живыми огнями гиацинты, незабудки, фиалки, лакфиоли, тюльпаны и анютины глазки.

К чаю вышла в салон и единственная дама, ехавшая в первом классе. Возницын мимоходом быстро взглянул на нее. Она была некрасива и немолода, но с хорошо сохранившейся высокой, немного полной фигурой, просто и хорошо одетой в просторный светло-серый сак с шелковым шитьем на воротнике и рукавах. Голову ее покрывал легкий синий, почти прозрачный, газовый шарф. Она одновременно пила чай и читала книжку, вернее всего французскую, как решил Возницын, судя по компактности, небольшому размеру, формату и переплету канареечного цвета.

Что-то страшно знакомое, очень давнишнее мелькнуло Возницыну не так в ее лице, как в повороте шеи и в подъеме век, когда она обернулась на его взгляд. Но это бессознательное впечатление тотчас же рассеялось и забылось.

Скоро стало жарко, и потянуло на палубу. Пассажирка вышла наверх и уселась на скамье, с той стороны, где не было ветра. Она то читала, то, опустив книжку на колени, глядела на море, на кувыркавшихся дельфинов, на дальний красноватый, слоистый и обрывистый берег, покрытый сверху скудной зеленью.

Возницын ходил по палубе, вдоль бортов, огибая рубку первого класса. Один раз, когда он проходил мимо дамы, она опять внимательно посмотрела на него, посмотрела с каким-то вопрошающим любопытством, и опять ему показалось, что они где-то встречались. Мало-помалу это ощущение стало беспокойным и неотвязным. И главное — офицер теперь знал, что и дама испытывает то же самое, что и он. Но память не слушалась его, как он ее ни напрягал.

И вдруг, поравнявшись уже в двадцатый раз с сидевшей дамой, он внезапно, почти неожиданно для самого себя, остановился около нее, приложил пальцы по-военному к фуражке и, чуть звякнув шпорами, произнес:

— Простите мою дерзость… но мне все время не дает покоя мысль, что мы с вами знакомы или, вернее… что когда то, очень давно, были знакомы.

Она была совсем некрасива — безбровая блондинка, почти рыжая, с сединой, заметной благодаря светлым волосам только издали, с белыми ресницами над синими глазами, с увядающей веснушчатой кожей на лице. Свеж был только ее рот, розовый и полный, очерченный прелестно изогнутыми линиями.

— И я тоже, представьте себе. Я все сижу и думаю, где мы с вами виделись, — ответила она. — Моя фамилия — Львова. Это вам ничего не говорит?

— К сожалению, нет… А моя фамилия — Возницын.

Глаза дамы вдруг заискрились веселым и таким знакомым смехом, что Возницыну показалось — вот-вот он сейчас ее узнает.

— Возницын? Коля Возницын? — радостно воскликнула она, протягивая ему руку. — Неужели и теперь не узнаете? Львова — это моя фамилия по мужу… Но нет, нет, вспомните же наконец!.. Вспомните: Москва, Поварская, Борисоглебский переулок — церковный дом… Ну? Вспомните своего товарища по корпусу… Аркашу Юрлова…

Рука Возницына, державшая руку дамы, задрожала и сжалась. Мгновенный свет воспоминания точно ослепил его.

— Господи… Неужели Леночка?.. Виноват… Елена… Елена…

— Владимировна. Забыли… А вы — Коля, тот самый Коля, неуклюжий, застенчивый и обидчивый Коля?.. Как странно! Какая странная встреча!.. Садитесь же, пожалуйста. Как я рада…

— Да, — промолвил Возницын чью-то чужую фразу, — мир в конце концов так тесен, что каждый с каждым непременно встретится. Ну, рассказывайте же, рассказывайте о себе. Что Аркаша? Что Александра Милиевна? Что Олечка?

В корпусе Возницын тесно подружился с одним из товарищей — Юрловым. Каждое воскресенье он, если только не оставался без отпуска, ходил в его семью, а на пасху и рождество, случалось, проводил там все каникулы. Перед тем как поступать в военное училище, Аркаша тяжело заболел. Юрловы должны были уехать в деревню. С той поры Возницын потерял их из виду. Много лет тому назад он от кого-то вскользь слышал, что Леночка долгое время была невестой офицера и что офицер этот со странной фамилией Же́нишек — с ударением на первом слоге — как-то нелепо и неожиданно застрелился.

— Аркаша умер у нас в деревне в девяностом году, — говорила Львова. — У него оказалась саркома головы. Мама пережила его только на год. Олечка окончила медицинские курсы и теперь земским врачом в Сердобском уезде. А раньше она была фельдшерицей у нас в Жмакине. Замуж ни за что не хотела выходить, хотя были партии, и очень приличные. Я двадцать лет замужем, — она улыбнулась грустно сжатыми губами, одним углом рта, — старуха уж… Муж — помещик, член земской управы. Звезд с неба не хватает, но честный человек, хороший семьянин, не пьяница, не картежник и не развратник, как все кругом… и за это слава богу…

— А помните, Елена Владимировна, как я был в вас влюблен когда-то! — вдруг перебил ее Возницын.

Она засмеялась, и лицо ее сразу точно помолодело. Возницын успел на миг заметить золотое сверкание многочисленных пломб в ее зубах.

— Какие глупости. Так… мальчишеское ухаживание. Да и неправда. Вы были влюблены вовсе не в меня, а в барышень Синельниковых, во всех четверых по очереди. Когда выходила замуж старшая, вы повергали свое сердце к ногам следующей за нею…

— Ага! Вы все-таки ревновали меня немножко? — заметил Возницын с шутливым самодовольством.

— Вот уж ничуть… Вы для меня были вроде брата Аркаши. Потом, позднее, когда нам было уже лет по семнадцати, тогда, пожалуй… мне немножко было досадно, что вы мне изменили… Вы знаете, это смешно, но у девчонок — тоже женское сердце. Мы можем совсем не любить безмолвного обожателя, но ревнуем его к другим… Впрочем, все это пустяки. Расскажите лучше, как вы поживаете и что делаете.

Он рассказал о себе, об академии, о штабной карьере, о войне, о теперешней службе. Нет, он не женился: прежде пугала бедность и ответственность перед семьей, а теперь уже поздно. Были, конечно, разные увлечения, были и серьезные романы.

Потом разговор оборвался, и они сидели молча, глядя друг на друга ласковыми, затуманенными глазами. В памяти Возницына быстро-быстро проносилось прошлое, отделенное тридцатью годами. Он познакомился с Леночкой в то время, когда им не исполнилось еще и по одиннадцати лет. Она была худой и капризной девочкой, задирой и ябедой, некрасивой со своими веснушками, длинными руками и ногами, светлыми ресницами и рыжими волосами, от которых всегда отделялись и болтались вдоль щек прямые тонкие космы. У нее по десяти раз на дню происходили с Возницыным и Аркашей ссоры и примирения. Иногда случалось и поцарапаться… Олечка держалась в стороне: она всегда отличалась благонравием и рассудительностью. На праздниках все вместе ездили танцевать в Благородное собрание, в театры, в цирк, на катки. Вместе устраивали елки и детские спектакли, красили на пасху яйца и рядились на рождество. Часто боролись и возились, как молодые собачки.

Так прошло три года. Леночка, как и всегда, уехала на лето с семьей к себе в Жмакино, а когда вернулась осенью в Москву, то Возницын, увидев ее в первый раз, раскрыл глаза и рот от изумления. Она по-прежнему осталась некрасивой, но в ней было нечто более прекрасное, чем красота, тот розовый сияющий расцвет первоначального девичества, который, бог знает каким чудом, приходит внезапно и в какие-нибудь недели вдруг превращает вчерашнюю неуклюжую, как подрастающий дог, большерукую, большеногую девчонку в очаровательную девушку. Лицо у Леночки было еще покрыто крепким деревенским румянцем, под которым чувствовалась горячая, весело текущая кровь, плечи округлились, обрисовались бедра и точные, твердые очертания грудей, все тело стало гибким, ловким и грациозным.

И отношения как-то сразу переменились. Переменились после того, как в один из субботних вечеров, перед всенощной, Леночка и Возницын, расшалившись в полутемной комнате, схватились бороться. Окна тогда еще были открыты, из палисадника тянуло осенней ясной свежестью и тонким винным запахом опавших листьев, и медленно, удар за ударом, плыл редкий, меланхоличный звон большого колокола Борисоглебской церкви.

Они сильно обвили друг друга руками крест-накрест и, соединив их позади, за спинами, тесно прижались телами, дыша друг другу в лицо. И вдруг, покрасневши так ярко, что это было заметно даже в синих сумерках вечера, опустив глаза, Леночка зашептала отрывисто, сердито и смущенно:

— Оставьте меня… пустите… Я не хочу…

И прибавила со злым взглядом влажных, блестящих глаз:

— Гадкий мальчишка.

Гадкий мальчишка стоял, опустив вниз и нелепо растопырив дрожащие руки. Впрочем, у него и ноги дрожали, и лоб стал мокрым от внезапной испарины. Он только что ощутил под своими руками ее тонкую, послушную, женственную талию, так дивно расширяющуюся к стройным бедрам, он почувствовал на своей груди упругое и податливое прикосновение ее крепких высоких девических грудей и услышал запах ее тела — тот радостный пьяный запах распускающихся тополевых почек и молодых побегов черной смородины, которыми они пахнут в ясные, но мокрые весенние вечера, после мгновенного дождя, когда небо и лужи пылают от зари и в воздухе гудят майские жуки.

Так начался для Возницына этот год любовного томления, буйных и горьких мечтаний, единиц и тайных слез. Он одичал, стал неловок и грубоват от мучительной застенчивости, ронял ежеминутно ногами стулья, зацеплял, как граблями, руками за все шаткие предметы, опрокидывал за столом стаканы с чаем и молоком. «Совсем наш Коленька охалпел», — добродушно говорила про него Александра Милиевна.

Леночка издевалась над ним. А для него не было большей муки и большего счастья, как стать тихонько за ее спиной, когда она рисовала, писала или вышивала что-нибудь, и глядеть на ее склоненную шею с чудесной белой кожей и с вьющимися легкими золотыми волосами на затылке, видеть, как коричневый гимназический корсаж на ее груди то морщится тонкими косыми складками и становится просторным, когда Леночка выдыхает воздух, то опять выполняется, становится тесным и так упруго, так полно округлым. А вид наивных запястий ее девических светлых рук и благоухание распускающегося тополя преследовали воображение мальчика в классе, в церкви и в карцере.

Все свои тетради и переплеты исчертил Возницын красиво сплетающимися инициалами Е. и Ю. и вырезывал их ножом на крышке парты посреди пронзенного и пылающего сердца. Девочка, конечно, своим женским инстинктом угадывала его безмолвное поклонение, но в ее глазах он был слишком свой, слишком ежедневный. Для него она внезапно превратилась в какое-то цветущее, ослепительное, ароматное чудо, а Возницын остался для нее все тем же вихрястым мальчишкой, с басистым голосом, с мозолистыми и шершавыми руками, в узеньком мундирчике и широчайших брюках. Она невинно кокетничала со знакомыми гимназистами и с молодыми поповичами с церковного двора, но, как кошке, острящей свои коготки, ей доставляло иногда забаву обжечь и Возницына быстрым, горячим и лукавым взглядом. Но если, забывшись, он чересчур крепко жал ее руку, она грозилась розовым пальчиком и говорила многозначительно:

— Смотрите, Коля, я все маме расскажу.

И Возницын холодел от непритворного ужаса.

Конечно, Коля остался в этот сезон на второй год в шестом классе, и, конечно, этим же летом он успел влюбиться в старшую из сестер Синельниковых, с которыми танцевал в Богородске на дачном кругу. Но на пасху его переполненное любовью сердце узнало момент райского блаженства…

Пасхальную заутреню он отстоял с Юрловыми в Борисоглебской церкви, где у Александры Милиевны было даже свое почетное место, с особым ковриком и складным мягким стулом. Но домой они возвращались почему-то не вместе. Кажется, Александра Милиевна с Олечкой остались святить куличи и пасхи, а Леночка, Аркаша и Коля первыми пошли из церкви. Но по дороге Аркаша внезапно и, должно быть, дипломатически исчез — точно сквозь землю провалился. Подростки остались вдвоем.

Они шли под руку, быстро и ловко изворачиваясь в толпе, обгоняя прохожих, легко и в такт ступая молодыми, послушными ногами. Все опьяняло их в эту прекрасную ночь: радостное пение, множество огней, поцелуи, смех и движение в церкви, а на улице — это множество необычно бодрствующих людей, темное теплое небо с большими мигающими весенними звездами, запах влажной молодой листвы из садов за заборами, эта неожиданная близость и затерянность на улице, среди толпы, в поздний предутренний час.

Притворяясь перед самим собою, что он делает это нечаянно, Возницын прижал к себе локоток Леночки. Она ответила чуть заметным пожатием. Он повторил эту тайную ласку, и она опять отозвалась. Тогда он едва слышно нащупал в темноте концы ее тонких пальчиков и нежно погладил их, и пальцы не сопротивлялись, не сердились, не убегали.

Так подошли они к воротам церковного дома. Аркаша оставил для них калитку открытой. К дому нужно было идти по узким деревянным мосткам, проложенным, ради грязи, между двумя рядами широких столетних лип. Но когда за ними хлопнула затворившаяся калитка, Возницын поймал Леночкину руку и стал целовать ее пальцы — такие теплые, нежные и живые.

— Леночка, я люблю, люблю вас…

Он обнял ее вокруг талии и в темноте поцеловал куда то, кажется, ниже уха. Шапка от этого у него сдвинулась и упала на землю, но он не стал ее разыскивать. Он все целовал похолодевшие щеки девушки и шептал, как в бреду:

— Леночка, я люблю, люблю…

— Не надо, — сказала она тоже шепотом, и он по этому шепоту отыскал губы. — Не надо… Пустите меня… пуст…

Милые, такие пылающие, полудетские, наивные, неумелые губы! Когда он ее целовал, она не сопротивлялась, но и не отвечала на поцелуи и вздыхала как-то особенно трогательно — часто, глубоко и покорно. А у него по щекам бежали, холодя их, слезы восторга. И когда он, отрываясь от ее губ, подымал глаза кверху, то звезды, осыпавшие липовые ветви, плясали, двоились и расплывались серебряными пятнами, преломляясь сквозь слезы.

— Леночка… Люблю…

— Оставьте меня…

— Леночка!

И вдруг она воскликнула неожиданно сердито:

— Да пустите же меня, гадкий мальчишка! Вот увидите, вот я все, все, все маме расскажу. Непременно!

Она ничего маме не рассказала, но с этой ночи уже больше никогда не оставалась одна с Возницыным. А там подошло и лето…

— А помните, Елена Владимировна, как в одну прекрасную пасхальную ночь двое молодых людей целовались около калитки церковного дома? — спросил Возницын.

— Ничего я не помню… Гадкий мальчишка, — ответила она, мило смеясь. — Однако смотрите-ка, сюда идет моя дочь. Я вас сейчас познакомлю… Леночка, это Николай Иваныч Возницын, мой старый-старый друг, друг моего детства. А это моя Леночка. Ей теперь как раз столько лет, сколько было мне в одну пасхальную ночь…

— Леночка большая и Леночка маленькая, — сказал Возницын.

— Нет. Леночка старенькая и Леночка молодая, — возразила спокойно, без горечи, Львова.

Леночка была очень похожа на мать, но рослее и красивее, чем та в свои девические годы. Рыжие волосы матери перешли у нее в цвет каленого ореха с металлическим оттенком, темные брови были тонкого и смелого рисунка, но рот носил чувственный и грубоватый оттенок, хотя был свеж и прелестен.

Девушка заинтересовалась плавучими маяками, и Возницын объяснил ей их устройство и цель. Потом он заговорил о неподвижных маяках, о глубине Черного моря, о водолазных работах, о крушениях пароходов. Он умел прекрасно рассказывать, и девушка слушала его, дыша полуоткрытым ртом, не сводя с него глаз.

А он… чем больше он глядел на нее, тем больше его сердце заволакивалось мягкой и светлой грустью — сострадательной к себе, радостной к ней, к этой новой Леночке, и тихой благодарностью к прежней. Это было именно то самое чувство, которого он так жаждал в Москве, только светлое, почти совсем очищенное от себялюбия.

И когда девушка отошла от них, чтобы посмотреть на Херсонесский монастырь, он взял руку Леночки-старшей и осторожно поцеловал ее.

— Нет, жизнь все-таки мудра, и надо подчиняться ее законам, — сказал он задумчиво. — И кроме того, жизнь прекрасна. Она — вечное воскресение из мертвых. Вот мы уйдем с вами, разрушимся, исчезнем, но из нашего ума, вдохновения и таланта вырастут, как из праха, новая Леночка и новый Коля Возницын… Все связано, все сцеплено. Я уйду, но я же и останусь. Надо только любить жизнь и покоряться ей. Мы все живем вместе — и мертвые и воскресающие.

Он еще раз наклонился, чтобы поцеловать ее руку, а она нежно поцеловала его в сильно серебрящийся висок. И когда они после этого посмотрели друг на друга, то глаза их были влажны и улыбались ласково, устало и печально.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

There are more things in heav’n and earth, Horatio,

Than are dreamt of in your philosophie.

Shakespeare. «Hamlet».

Над видениями и сверхъестественными явлениями принято смеяться. Тем не менее некоторые из них подтверждены такими показаниями, что не доверять им невозможно: в противном случае, если уж быть последовательными, надо огулом отвергнуть всякие исторические свидетельства.

Подлинность случая, о котором я сейчас расскажу, удостоверяет протокол, составленный по всем правилам и скрепленный подписями четырех достойных доверия свидетелей. Добавлю, что содержащееся в этом протоколе предсказание было известно и неоднократно упоминалось задолго до того, как события весьма недавние явились как бы его исполнением.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Карл XI, отец знаменитого Карла XII, был одним из наиболее деспотических, но зато и наиболее мудрых правителей Швеции. Он ограничил чудовищные привилегии знати, уничтожил могущество Сената и собственной властью издавал законы. Одним словом, он изменил олигархическую дотоле конституцию страны и принудил представителей сословий вручить ему самодержавную власть. Впрочем, это был человек просвещенный, храбрый, весьма приверженный к лютеранству, натура непоколебимая, трезвая, положительная и лишенная какого бы то ни было воображения.

Перед самым событием, о котором пойдет речь, он потерял свою жену Ульрику-Элеонору. Хотя его суровость к этой королеве приблизила, говорят, ее кончину, он питал к ней уважение и, казалось, был огорчен ее смертью больше, чем можно было ожидать от человека с таким черствым сердцем. После того, как это случилось, он стал еще мрачнее и молчаливее, чем прежде, и погрузился в государственные дела с рвением, свидетельствовавшим о настоятельной потребности отогнать тяжелые мысли.

Однажды поздним осенним вечером он сидел в халате и домашних туфлях перед ярко пылавшим камином в рабочем кабинете своего стокгольмского дворца. При нем находились его камергер граф Браге, к которому он весьма благоволил, и врач Баумгартен, каковой, между прочим, отличался вольнодумством и хотел, чтобы все сомневались во всем, за исключением медицины. В этот вечер король вызвал его по поводу какого-то недомогания.

Было уже довольно поздно, и все же, против обыкновения, король не пожелал им доброй ночи, чтобы тем самым намекнуть, что им пора удалиться. Опустив голову и устремив взор на горящие поленья, он сидел, погруженный в глубокое молчание: присутствие этих людей его нисколько не развлекало, но, сам не зная почему, он боялся остаться один. Граф Браге хорошо видел, что его общество королю не очень приятно, и потому уже не раз высказывал опасение, не нуждается ли его величество в отдыхе. Движением руки король велел ему не двигаться с места. В свою очередь, и врач заговорил о вреде позднего бдения для здоровья. Но Карл процедил сквозь зубы:

— Останьтесь, мне еще не хочется спать.

Тогда начались попытки завязать беседу на те или иные темы, но разговор замирал на второй или третьей фразе. Казалось очевидным, что у его величества очередной приступ меланхолии, а в подобных обстоятельствах положение придворного всегда бывает довольно-таки щекотливым. Предполагая, что король затосковал о скончавшейся недавно супруге, граф Браге стал разглядывать портрет королевы, висевший тут же, в кабинете, а затем с глубоким вздохом воскликнул:

— Какое поразительное сходство! Как схвачено это выражение величия и вместе с тем кротости!..

— Ну что там! — резко возразил ему король, которому чудился упрек каждый раз, когда при нем упоминали королеву. — Портрет очень уж приукрашен! Королева-то была совсем некрасива.

Потом, сердясь на самого себя за эти жестокие слова, король встал и прошелся по комнате, чтобы скрыть волнение, которого он стыдился. У окна, выходившего во двор, он остановился. Ночь была темная, луна находилась в своей первой четверти.

Дворец, в котором живут сейчас шведские короли, не был еще достроен, и Карл XI, который начал эту постройку, проживал в старом дворце, расположенном на той оконечности Риттерхольма, что выходит на озеро Мэлар. Это было обширное здание в форме подковы. В одном его конце помещался кабинет короля, а почти напротив находился большой зал, где собирались представители сословий, когда им предстояло выслушать какие-либо сообщения от короны.

Сейчас окна этого зала были словно озарены ярким светом. Королю это показалось странным. Сперва он подумал, что свет распространяется факелом в руке кого-то из слуг. Но что стал бы делать слуга в такой поздний час в зале, который уже давно не открывался? К тому же один факел не мог дать столь яркого света. Можно было бы предположить, что возник пожар, но дыма не было видно, стекла оставались целыми, не доносилось ни малейшего шума. Больше всего это походило на то, что зал для чего-то нарочно осветили.

Некоторое время Карл смотрел на озаренные окна, не говоря ни слова. Между тем граф Браге уже потянулся к шнуру звонка, чтобы вызвать одного из пажей и послать его выяснить причину этого необычного света. Но король остановил его.

— Я сам хочу пойти в этот зал, — промолвил он.

Произнеся эти слова, он побледнел, и лицо его приняло выражение какого-то благоговейного ужаса. Однако он вышел из кабинета твердым шагом. Камергер и врач последовали за ним со свечами в руках.

Сторож, у которого находились ключи, уже спал. Баумгартен пошел разбудить его и велел ему от имени короля тотчас же открыть зал собраний. Услышав столь неожиданный приказ, человек этот проявил крайнее удивление. Он поспешно оделся и предстал перед королем со связкой ключей. Сперва он открыл дверь галереи, которая служила прихожей или запасным выходом зала собраний. Король вошел — и каково же было его удивление, когда он заметил, что стены снизу доверху затянуты черным!

— Кто распорядился обить это помещение черной материей? — спросил он разгневанным тоном.

— Не могу знать, ваше величество, — в смущении ответил сторож, — последний раз, что я подметал галерею, она была, как всегда, обшита дубовыми панелями… А эта обивка никак не из королевских кладовых.

Но король быстро шагал вперед и прошел уже две трети галереи. За ним на близком расстоянии следовали граф и сторож. Врач Баумгартен немного отстал: он и боялся остаться один и страшился пос��едствий приключения, начавшегося довольно необычным образом.

— Не ходите дальше, государь! — вскричал сторож. — Клянусь спасением души, тут не без колдовства. В такой час… и с тех пор, как скончалась ваша супруга, наша милостивая королева… Говорят, она блуждает в этой галерее… Спаси нас боже!

— Остановитесь, государь, — подхватил, в свою очередь, граф. — Слышите, из зала собраний доносится шум? Кто знает, какой опасности подвергается ваше величество!

— Государь! — взывал и Баумгартен, у которого порывом ветра задуло свечу. — Позвольте мне хотя бы вызвать два десятка ваших телохранителей.

— Войдем, — твердо сказал король, остановившись у дверей большого зала. — А ты, сторож, отпирай поживее.

Он ударил ногой в дверь, и шум, подхваченный эхом высоких сводов, прокатился по галерее, как пушечный выстрел.

Сторож так дрожал, что ключ его стукался о замок, но никак не мог войти в скважину.

— Старый солдат, а дрожишь! — промолвил Карл, пожимая плечами. — Ну же, граф, отоприте дверь!

— Государь! — сказал граф, отступив на шаг. — Повели мне ваше величество идти прямо на жерло датской или немецкой пушки, я без колебаний исполню ваш приказ. Но вы требуете, чтобы я бросил вызов силам ада.

Король вырвал ключ из рук сторожа.

— Я вижу, — произнес он презрительным тоном, — что должен действовать сам.

И, прежде чем спутники могли помешать ему, он открыл тяжелую дубовую дверь и вошел в зал со словами «Да поможет нам бог!». У его спутников любопытство пересилило страх или же им совестно было предоставить короля его участи: они вошли вслед за ним.

Бесчисленное количество факелов освещало огромный зал. Вместо старинной обивки с вытканными на ней изображениями людей стены затянуты были черное материей. С них в обычном порядке рядами свисали немецкие, датские и московские знамена — трофеи солдат Густава-Адольфа. Посередине бросались в глаза знамена шведские, покрытые траурным крепом.

Все скамьи заняты были многолюдным собранием. Представители четырех сословий государства заседали на положенных местах. Все были в черном, и это множество человеческих лиц, казавшихся на темном фоне лучистыми, настолько слепило глаза, что ни один из четырех свидетелей необычного зрелища не смог найти в этой толпе ни одного знакомого лица.

На возвышении стоял трон, с которого король обычно обращался к собранию, и на нем они увидели окровавленный труп в королевском облачении. Справа от него стоял мальчик с короной на голове и скипетром в руке, а слева пожилой человек, или, вернее, призрак человека, опиравшийся на тронное кресло. На нем была парадная мантия, в которую облачались древние правители Швеции до того, как Ваза сделал ее королевством. Напротив трона, за письменным столом, на котором лежали толстые фолианты и свитки пергамента, сидело несколько человек с суровым и строгим выражением лица, в длинных черных одеяниях; по всей видимости, это были судьи. Между троном и скамьями собрания находилась покрытая черным крепом плаха, а рядом с ней лежал топор.

Никто в этом сверхъестественном собрании, казалось, не заметил Карла и трех его спутников. Войдя в зал, они услышали сперва неясный гул голосов, в котором невозможно было разобрать ни одного отчетливо произнесенного слова. Затем старший по возрасту из судей в черном облачении, являвшийся, видимо, председателем, встал и трижды ударил ладонью по раскрытому перед ним фолианту. Тотчас же воцарилось глубокое молчание. Из двери, как раз напротив той, которую только что открыл Карл XI, в зал вошли молодые люди привлекательной внешности, в богатой одежде и со связанными за спиной руками. Они шли, высоко подняв головы и бестрепетно глядя перед собой. Следом за ними выступал крепко сложенный человек в плотно облегавшем тело коричневом камзоле, держа концы веревок, которыми связаны были их руки. Тот, что шел впереди других и был, по-видимому, главным узником, остановился посреди зала перед плахой и посмотрел на нее с горделивым презрением. В то же мгновение труп, казалось, свела судорога, а из раны его потекла свежая яркая, алая кровь. Молодой человек опустился на колени, вытянул шею; топор блеснул и с глухим стуком опустился. Поток крови хлынул на подмостки трона и смешался с кровью трупа. А голова, подпрыгнув несколько раз на побагровевшем полу, покатилась к ногам Карла и забрызгала их кровью.

До этой минуты он был нем от изумления. Но ужасное зрелище развязало ему язык, он сделал несколько шагов к тронному возвышению и, обратившись к фигуре, облаченной в мантию правителя, смело произнес известную формулу:

«Если ты послан богом, говори. Если другим — отыди от нас».

Призрак ответил ему медленно и торжественно:

— Король Карл! Кровь эта прольется не при тебе (тут голос его стал менее внятным), но спустя еще пять царствований. Горе, горе, горе дому Ваза!

Тогда образы множества людей, составлявших это необычайное собрание, начали тускнеть и казались уже лишь слабо окрашенными тенями, а затем и вовсе исчезли. Призрачные факелы погасли, и свечи в руках Карла и его спутников освещали теперь только старинную тканую обивку стен, слегка колеблемую ветром. Некоторое время можно было еще слышать какие-то довольно мелодичные звуки, которые один из свидетелей сравнил с шумом ветра в листве, а другой со звоном струн арфы, рвущихся в то время, когда инструмент настраивается. У присутствующих не возникло разногласий насчет продолжительности видения: по их мнению, оно длилось минут десять.

Черные завесы, отрубленная голова, потоки крови, от которой побагровел пол, — все это исчезло вместе с призраками. Только на туфле Карла осталось красное пятно, и этого было бы достаточно для того, чтобы напомнить ему сцену, разыгравшуюся ночью, если бы она и без того не запечатлелась в его памяти.

Вернувшись в свой кабинет, король приказал записать рассказ обо всем, что он видел, велел своим спутникам подписать его и подписал сам. Несмотря на все меры, принятые для того, чтобы содержание документа не было разглашено, он стал известен еще при жизни Карла XI. Он и посейчас существует, и никому не приходит в голову оспаривать его подлинность. Примечателен конец этой записи:

«А если то, что я здесь изложил, — пишет король, — не истинная правда, я отрекаюсь от надежды на лучшую жизнь за гробом, каковую, быть может, заслужил кое-какими добрыми делами, в особенности же ревностным трудом на благо моего народа и защитой веры моих предков».

К этому мы добавим, что если вспомнить смерть Густава III и суд над его убийцей Анкарстремом, то можно обнаружить немало общего между этим событием и обстоятельствами данного удивительного пророчества.

Молодой человек, обезглавленный в присутствии представителей сословий, обозначал бы в таком случае Анкарстрема.

Венчанный королевской короной труп — Густава III.

Мальчик — его сына и преемника Густава-Адольфа IV.

Наконец, старик — герцога Судерманландского, дядю Густава IV, который был регентом королевства, а затем, после низложения своего племянника, сам стал королем.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

Джесси готов был расплакаться. Он поджидал Тома в маленькой конторе, радуясь, что можно дать отдых ушибленной ноге, и с ликованием предвкушал минуту, когда Том скажет: «Ну, что ж, Джесси, ладно, как сможешь, так и приступай к работе».

Вот уже две недели он шёл пешком из Канзас-Сити в Талсу — из штата Миссури в Оклахому — шёл и днём и ночью, и под палящим солнцем и под проливными дождями, недоедал, недосыпал и поддерживал себя только предвкушением этой минуты. Но вот Том открыл дверь в контору. Он шёл быстро, держа в руках пачку бумаг; он взглянул на Джесси мимоходом, но всё-таки внимательно. Он не узнал его. Он отвернулся… А ведь Том Бреккет приходился Джесси шурином.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Одежда, что ли, виновата? Джесси знал, что вид у него ужасный. Он попробовал навести на себя лоск у питьевого фонтанчика в парке, но и это не помогло, от волнения он порезался бритвой, и на щеке теперь безобразная царапина. И выколотить красноватую пыль из пиджака оказалось просто невозможно, он чуть себе обе руки не отбил… А может быть, он так изменился за это время?

Правда, они не виделись пять лет; но Том выглядит теперь на пять лет старше, только и всего. Это всё ещё прежний Том. Господи! Неужели он сам так изменился?

Бреккет повесил телефонную трубку. Он откинулся на спинку вращающегося кресла, недружелюбно и подозрительно взглянув на Джесси своими маленькими светло-голубыми глазками. Том был грузный сорокапятилетний мужчина, с уже заметным брюшком, с каштановыми волосами, суровый на вид; лицо у него было полное, резко очерченное, нос мясистый и красный. Он производил впечатление солидного, благопристойного человека, хорошего дельца. Он смотрел на Джесси холодно и равнодушно, явно не желая тратить время на разговоры с ним. Джесси чувствовал презрение даже в том, как он пожёвывал зубочистку.

— Ну? — сказал вдруг Бреккет. — Что вы хотите?

«Голос не такой уж грубый, — подумал Джесси. — Можно

было ожидать худшего». Он шагнул к деревянному прилавку, разделявшему контору на две части, и нервным движением запустил руку в спутанные волосы.

— Я вижу, ты меня не узнаёшь, Том, — нерешительно проговорил он. — Я Джесси Фултон.

— А? — сказал Бреккет. И только.

— Да, Фултон, а Элла шлёт тебе привет.

Бреккет встал и подошёл к прилавку, очутившись лицом к лицу с Джесси. Он недоверчиво разглядывал Фултона, пытаясь найти в нём хоть что-нибудь напоминающее шурина. Человек, стоящий перед ним, был высокого роста, лет тридцати на вид. Как будто подходит! У него правильные черты, он худощавый, стройный. Всё так! Но уж слишком измождённое лицо, слишком костлявое тело под мешковатой одеждой. Кто его знает! Ведь шурин был когда-то здоровым молодым человеком, мускулистым, в теле. А сейчас точно смотришь на выцветшую, плохонькую фотографию и стараешься уловить в ней сходство с оригиналом: сходство как будто и есть, а всё-таки разница громадная. Он поймал его взгляд. По крайней мере хоть глаза знакомые — серые, застенчивые; глядя в такие глаза, сразу скажешь: человек он порядочный. Это ему всегда нравилось в шурине.

Джесси стоял спокойно. Но внутри он весь кипел. Бреккет рассматривает его, точно выбившуюся из сил клячу; даже глаза стали жалостливые. Это бесило Джесси. В самом деле! Не так уж плохи его дела.

— Да, верно. Как будто ты и есть, — сказал, наконец, Бреккет, — только здорово изменился.

— Как-никак пять лет прошло, — обиженно проговорил Джесси. — Мы. с тобой и виделись-то раза два, не больше. — Потом про себя, стиснув зубы, борясь с чувством злобы и стыда: — Ну, изменился, ну и пусть! Все меняются. Я не труп.

— Ты был здоровяк, — тихо продолжал Бреккет тем же недоверчивым и удивлённым голосом. — Похудел, что ли, за это время?

Джесси молчал. Бреккет был слишком нужный человек, восстанавливать его против себя не стоило. Но он еле сдерживался, чтобы не наговорить ему грубостей. Молчание затянулось, стало тягостным. Бреккет покраснел. — Да что же это я! — заговорил вдруг он извиняющимся тоном и поднял откидную доску прилавка.

— Заходи сюда. Садись.

Он схватил Джесси за руку и стиснул её. — Я очень рад повидаться, ты не обижайся. Просто вид у тебя уж очень усталый.

— Пустяки, — пробормотал Джесси. Он сел на стул и запустил руки в свои кудрявые спутанные волосы.

— Ты что это прихрамываешь?

— Напоролся на камень, подошву разорвал. — Джесси спрятал ноги под стул. Ему было стыдно за свои башмаки. Он получил их в виде пособия от Бюро помощи безработным, но за эти две недели от башмаков почти ничего не осталось. Сегодня утром Джесси с какой-то восторженно-глупой торжественностью клялся самому себе, что в первую голову, даже раньше чем костюм, он купит пару новых хороших башмаков.

Бреккет отвёл глаза в сторону. Он понимал, что Джесси мучается, и ему стало жалко его. Просто ужас! Он никогда ещё не видел людей, дошедших до такого состояния. Сестра писала ему каждую неделю, но она и словом не обмолвилась, что дела их настолько плохи.

— Ну, ладно, — начал Бреккет, — расскажи, как там у вас? Как Элла?

— Элла? Ничего, — рассеянно ответил Джесси.

Голос у него был мягкий, приятный и немного застенчивый, подстать таким же мягким глазам. Он думал о том, с чего бы начать разговор.

— А ребята?

— Хорошо… Знаешь, — добавил Джесси уже немного поживее, — малыш у нас не может ходить — пришлось надеть шину. Но умный мальчишка. Рисует хорошо и вообще смышлёный.

— Да, это хорошо. — Бреккет хотел сказать что-то ещё и не решался. Наступило молчание. Джесси ёрзал на стуле. Сейчас самое время начать разговор, а он вдруг оробел. Бреккет нагнулся и положил Джесси руку на колено. — Элла мне не писала, что у вас так плохо, Джесси. Я бы помог.

— Да нет, что там, — тихо ответил Джесси, — у тебя самого, кажется, дела не больно хороши.

— Да. — Бреккет откинулся на спинку стула. Его красное лицо стало грустным, несчастным. — Знаешь, скобяной лавки-то у меня больше нет.

— Конечно, знаю, — удивлённо сказал Джесси. — Ты нам писал. Я об этом и говорю.

— Я забыл, — сказал Бреккет. — Мне самому до сих пор как-то непривычно. Правда, толку от неё было мало, — с горечью добавил он. — Последние три года себе в убыток торговал. И держался-то я за неё только потому, что всё-таки, как-никак, а собственное дело. — Он невесело засмеялся. — Да ты расскажи о себе. Почему ты без работы?

Джесси вдруг заволновался. — Об этом после, Том, мне надо с тобой кое-о чём поговорить.

— С Эллой не ладишь? — встревоженно спросил Бреккет.

— Да брось ты! — Джесси выпрямился. — И как это тебе в голову могло прийти! Да мы с Эллой… — он засмеялся. — Я в ней души не чаю, Том. Другой такой не найдёшь. Я только Эллой и живу, Том.

— Ну, виноват. Забудем об этом. — Бреккет неловко засмеялся и посмотрел в сторону.

Эта вспышка чувства, обнажённого, страстного, взволновала его. Бреккету мучительно захотелось сделать что-нибудь для них. Такие хорошие люди — жизнь слишком круто обошлась с ними. Элла сама такая же, как этот юнец, — застенчивая, мягкая.

— Слушай, Том, — сказал Джесси. — Я ведь не зря к тебе пришёл. — Он запустил руку в волосы.

— Эх, дружок, — простонал Бреккет. Он ждал этого. — Я многим помочь не могу. Тридцать пять долларов в неделю — и ведь за это спасибо говоришь.

— Я знаю, знаю, — заторопился Джесси. Он снова почувствовал то сладостное, лихорадочное волнение, которое охватило его рано утром. — Деньгами ты не можешь помочь, это я знаю. Но мы видели одного человека, он работает у тебя. Он был у нас в городе. Сказал, что и для меня работа найдётся!

— Кто это?

— Почему же ты сам не написал? — с упрёком воскликнул Джесси. — Я как только услышал, так сразу собрался. Две недели шёл, как сумасшедший.

Бреккет громко застонал. — Пешком из Канзас-Сити ко мне за работой?

— Конечно, Том! А как же иначе?

— Господи-боже! Какая же сейчас работа, Джесси! У нас затишье. Да и нефтяного промысла ты не знаешь. Надо быть специалистом. У меня здесь есть приятели, но сейчас и они ничем не помогут. Да будь хоть малейшая возможность, неужели я бы не попросил за тебя.

Джесси сидел, как громом поражённый. Надежду, которая поддерживала его последние две недели, сменила боль, мучительно сжавшая желудок. Потом он крикнул с отчаянием:

— Он сказал, что ты нанимаешь людей. Сам сказал! Он у тебя шофёром на грузовике! Он говорил, что здесь люди всегда нужны!

— О-о… В моём отделе? — тихо спросил Бреккет.

— Да, в твоём.

— Ну, нет, у меня ты работать не захочешь, — так же тихо сказал Бреккет. — Ты не знаешь, что это за работа.

— Нет, знаю, — настаивал Джесси. — Он мне все рассказал, Том. Ведь ты диспетчер? Отправляешь грузовики с динамитом?

— А кто этот человек, Джесси?

— Его фамилия, кажется, Эверет.

— Эгберт? С меня ростом? — медленно проговорил Бреккет.

— Да, Эгберт. Ведь он не врал?

Бреккет засмеялся. Смех у него и на этот раз был невеселый. — Нет, он не врал. — Потом добавил изменившимся голосом: — Ты хоть бы написал мне, расспросил обо всем, прежде чем тащиться в такую даль.

— А я нарочно не написал, — с наивной хитростью пояснил Джесси. — Я знал, что ты откажешь. Он говорил — работа опасная, Том. А мне все равно.

Бреккет стиснул пальцы. Его большое, полное лицо стало суровым. — И все-таки я тебе откажу, Джесси.

Джесси вскрикнул. Ему и в голову не приходило, что Бреккет может не согласиться. Казалось, вся задача была в том, чтобы добраться до Талсы. — Нет, что ты, — умолял он. — Разве работы нет?

— Работа есть. Уж если на то пошло, так место Эгберта свободно.

— Он ушел?

— Он умер.

— А-а…

— Умер на работе, Джесси. Вчера ночью, если хочешь знать.

— А-а… — Потом: — Ну что ж, пусть!

— Ты послушай меня, — сказал Бреккет. — Я кое-о чем расскажу, что тебе следовало знать, прежде чем пускаться в дорогу. Мы развозим не динамит. При бурении нефтяных скважин такая безопасная штука, как динамит, не применяется. И рады бы с динамитом работать, да нельзя. Это нитроглицерин!

— Да я знаю, — уверял его Джесси. — Он мне говорил, Том. Ты не думай, я все знаю.

— Помолчи минутку, — сердито одёрнул его Бреккет.

— Слушай! Одного взгляда достаточно, кашлянул громко — и взрыв. Знаешь, как его перевозят? В специальных жестянках, вот таких — веером! Несколько отделений, и все проложены резиной. С ним только так и можно обращаться.

— Слушай, Том…

— Подожди, Джесси. Ты подумай как следует. Я знаю, тебе не терпится получить работу, но ведь надо же разобраться, в чем тут дело. Эту штуку перевозят в специальных грузовиках! По ночам! И маршрут даётся строго определённый. Через города нельзя проезжать. Нужно сделать остановку — специальные гаражи. Ты понимаешь, что это значит? Понимаешь, как это опасно?

— Я буду очень осторожно ездить, — сказал Джесси. — Я умею обращаться с грузовиками. Буду ездить медленно. Бреккет застонал. — А ты думаешь, Эгберт ездил неосторожно, думаешь, он не умел обращаться с грузовиком?

— Том, — серьёзно сказал Джесси, — ты меня не запугаешь. Я сейчас только об одном думаю: Эгберт получал доллар с мили, он сам мне говорил. Он ездил через день, а зарабатывал в месяц пятьсот — шестьсот долларов. И мне так же будут платить?

— Конечно, будут, — рассвирепел Бреккет. — Доллар с мили. Пустяковое дело! А как по-твоему, почему компания платит такие деньги? Пустяковое дело, а потом — наскочил в темноте на камень, как с Эгбертом было. Или шина лопнет! Или попадет соринка в глаз, выпустишь на секунду руль, грузовик тряхнет — и кончено дело! Да мало ли что! Мы Эгберта не можем спросить, что с ним такое было. От грузовика и следов не осталось. И тела нет. Ничего нет! Может, завтра где-нибудь в кукурузе найдут кусок погнутой стали. А шофера и искать нечего. И ноготка его не сыщешь. Нам известно только одно: по расписанию машина не прибыла. Тогда ждём звонка с полицейского участка. Знаешь, как вчера было? Случилось что-то на мосту. То ли Эгберт нервничал, то ли задел за перила крылом. Только моста уж больше нет. И грузовика нет. И Эгберта нет. Теперь понимаешь? Вот тебе и доллар с мили, будь он проклят!

Наступило молчание. Джесси сидел, ломая свои длинные тонкие пальцы. Рот у него был полуоткрыт, лицо страдальчески сморщилось. Потом он закрыл глаза и тихо сказал:

— Все равно, Том. Ты меня предупредил, а теперь сжалься, возьми на работу.

Бреккет ударил рукой по столу. — Нет!

— Слушай, Том, — тихо сказал Джесси, — ты пойми. — Он открыл глаза. В них стояли слезы. Бреккет отвернулся.

— Посмотри на меня, Том. Разве этого мало? Что ты подумал, когда увидел меня? Ты подумал: «Шел бы этот бродяга по добру по здорову, нечего здесь попрошайничать». Правда, Том? Я больше так не могу, Том. Я хочу ходить с гордо поднятой головой.

— Ты с ума сошёл, — пробормотал Бреккет. — У нас за год из пяти шофёров один погибает. Это в среднем. Подумай, стоит ли?

— А что стоит такая жизнь? Мы голодаем, Том. Ведь меня выключили из списка.

— Надо было сказать об этом, — сердито крикнул Бреккет. — Сам виноват. Какая уж тут гордость, когда семье есть нечего. Я займу денег, перешлём Элле по телеграфу. А ты отправляйся домой, тебя скоро опять включат в списки на пособие.

— А дальше что?…

— А дальше будешь ждать. Ведь ты же не старик! Ты не имеешь права бросаться жизнью. Когда-нибудь получишь работу.

— Нет! — Джесси вскочил с места. — Нет! Я тоже так думал. Но теперь уж я в это не верю, — с отчаянием крикнул он. — И я не получу работу, и ты не вернешь свою скобяную лавку. Я потерял квалификацию, Том. На линотипе без квалификации нельзя. Я разучился. Шесть лет на пособии. Если и попадалась какая работа, то только с лопатой. Весной получил место, там думали, я хороший линотипист. Какое! Машины все новые! Как только работы поубавилось, меня и вышибли.

— Ну и что же? — сердито спросил Бреккет. — Другой работы не найдешь, что ли?

— А кто это знает? — сказал Джесси. — За шесть лет ничего не попадалось. Я теперь и браться боюсь. Слишком долго ждать, пока опять включат в списки на пособие.

— Не теряй мужества! — крикнул Бреккет. — Надейся на лучшие времена.

— Мужества я не потерял, — горячо сказал Джесси, — а вот надежды уже больше не осталось. Шесть лет жду — где уж тут надеяться! Единственная моя надежда — это ты.

— С ума сошёл, — пробормотал Бреккет. — Я тебя не возьму. Подумай об Элле.

— А разве я о ней не думаю? — тихо спросил Джесси. Он потянул Бреккета за рукав. — Поэтому я и решился, Том. — Его голос перешёл в тихий, напряжённый шёпот. — В этот вечер, когда у нас сидел Эгберт, я посмотрел на Эллу и точно в первый раз ее увидел. Ее уж теперь не назовешь красивой. Том! — Бреккет мотнул головой и отошел в сторону, Джесси последовал за ним, всхлипнув, тяжело переводя дыхание. — Тебе этого мало, Том? Помнишь — Элла была, как куколка. На нее все оборачивались на улице. Сейчас ей и двадцати девяти нет, а от прежней красоты ничего не осталось.

Бреккет сел в кресло и устало сгорбился. Он стиснул руки, наклонившись вперёд, и опустил глаза вниз.

Джесси стоял рядом. Выражение мольбы и приниженности наложило какой-то неприятный отпечаток на его худое, покрасневшее от волнения лицо. — Не сумел я устроить жизнь для Эллы, Том. Элла заслуживает лучшего. Единственная моя надежда, что хоть сейчас удастся что-нибудь для неё сделать. Неудачник я.

— Перестань выдумывать, — уже более милостиво сказал Бреккет. — При чем тут неудача? Тогда я тоже неудачник. В таком положении сейчас миллионы людей. Все кризис виноват или депрессия, или новый курс, будь он проклят!… — Он выругался и замолчал.

— Нет, — печально проговорил Джесси, — для других, может, это и служит оправданием, а для меня нет. Я мог устроить свою жизнь. Кроме себя мне винить некого.

— Ерунда! — сказал Бреккет. — Ты тут не при чем.

На лице у Джесси появились пятна. Оно казалось опухшим.

— Все равно, — с отчаянием крикнул он. — Теперь уж все равно! Ты мне не откажешь! Надо же человеку поднять голову! Хватит с меня этого ада! Что же ты хочешь? Чтобы я смотрел на ножки нашего малыша и думал: будь у меня работа, он бы не заболел? Он каждым своим шагом точно говорит мне: «Это у меня после рахита, это твоя вина, ты меня плохо кормил». Господи-боже! Том! Неужели ты думаешь, я буду сидеть, сложа руки, ещё шесть лет и смотреть на больного сына!

Бреккет вскочил с кресла. — Ну и что же! — крикнул он. — Ты говоришь, что это все для Эллы? А что она скажет, когда ты взлетишь на воздух?

— Может быть, не взлечу, — умолял его Джесси. — Ведь не одни же неудачи, должно мне когда-нибудь повезти в жизни!

— Так все рассуждают, — презрительно сказал Бреккет. — А поступил на эту работу, и около своей удачи ставь вопросительный знак. Наверняка только одно можно сказать: рано или поздно, а погибнешь.

— Ну и пусть! — крикнул Джесси. — Пусть! А до тех пор я кое-что получу. Я куплю себе башмаки. Посмотри на меня. У меня будет новый костюм, а не мешок, на котором будто написано, что его выдали в бюро. Я буду курить папиросы. Я куплю ребятам конфет. И сам буду есть. Да, да, мне хочется конфет. Мне хочется пить каждый день по кружке пива. Мне хочется, чтобы Элла приоделась, чтобы она ела мясо три, а то и четыре раза в неделю. Мне хочется пойти всей семьёй в кино.

Бреккет опустился в кресло.

— Перестань, — устало сказал он.

— Нет, — тихо и горячо продолжал Джесси, — ты от меня не отделаешься. Слушай, Том, я уже все рассчитал. Ты только подумай! Сколько я могу откладывать каждый месяц от шестисот долларов! Проработаю три месяца, и то это уже тысяча — даже больше! А может, продержусь года два. Я обеспечу Эллу на всю жизнь!

— Вот, вот! — перебил его Бреккет. — Думаешь, легко ей будет жить, зная, что ты на такой работе?

— Я все обдумал, — взволнованно ответил Джесси. — Она ничего не узнает — понимаешь? Я скажу, что мне платят сорок долларов. А остальные ты будешь класть в банк на ее имя.

— А, перестань! — сказал Бреккет. — Ты надеешься, что тебя осчастливят? Каждую минуту — и во сне и наяву ты будешь думать: умру я завтра или нет? А хуже всего в свободные дни. Наши шофёры день работают, а день отдыхают, чтобы привести нервы в порядок. Так и будешь валяться у себя в комнате, не зная, куда деться от тоски. Вот оно, твоё счастье.

Джесси засмеялся. — Нет, это счастье, счастье! Не беспокойся, я буду песни петь от такого счастья. Ты только подумай, Том, первый раз за семь лет можно будет гордиться собой!

— Перестань, замолчи! — сказал Бреккет.

В маленькой конторе наступила тишина. Потом Джесси прошептал: — Ты не откажешь, Том. Не откажешь. Не откажешь.

Снова стало тихо. Бреккет поднял руки и стиснул виски ладонями.

— Том, Том… — говорил Джесси.

Бреккет вздохнул. — А, к чорту! — сказал он наконец. — Ладно. Я тебя возьму, будь, что будет, — говорил он хриплым, бесконечно усталым голосом. — Хочешь сегодня выехать — выезжай сегодня.

Джесси молчал. Он не мог выговорить ни слова. Бреккет взглянул на него. По лицу у Джесси бежали слезы. Он судорожно глотал и пытался сказать что то, но вместо слов слышались какие-то странные всхлипывания.

— Я пошлю телеграмму Элле, — все тем же хриплым, усталым голосом сказал Бреккет. — Сообщу, что ты поступил на работу. А дня через два пошлёшь ей деньги на дорогу. Тебе заплатят к тому времени… если, конечно, дотянешь до конца недели, глупая ты голова.

Джесси только кивнул. Сердце у него так билось, что он прижал обе руки к груди, точно стараясь удержать его.

— Приходи к шести часам, — сказал Бреккет. — Вот тебе деньги. Поешь как следует.

— Спасибо, — прошептал Джесси.

— Стой, — сказал Бреккет. — Возьми мой адрес. — Он написал его на клочке бумаги. — Садись на любой трамвай, который идет в ту сторону. Спросишь у кондуктора, где сходить. Прими ванну и выспись.

— Спасибо, — повторил Джесси. — Спасибо, Том.

— Ну, проваливай отсюда, — сказал Бреккет.

— Том.

— Что?

— Я… — Джесси запнулся. Бреккет взглянул на него. На глазах у Джесси все ещё блестели слезы, но его худое лицо словно излучало яркий свет.

Бреккет отвернулся. — Мне надо работать, — сказал он.

Джесси вышел из конторы. Слезы слепили глаза, но ему казалось, что весь мир отливает золотом. Он шел, прихрамывая, а в висках у него стучала кровь, сердце горело нестерпимой радостью. — Счастливее меня нет, — шептал он самому себе. — Я самый счастливый человек на свете.

Бреккет смотрел ему вслед до тех пор, пока Джесси не исчез за углом. Потом он согнул плечи и стиснул голову руками. Сердце у него мучительно билось, точно это был старый, засорившийся механизм. Он прислушивался к этим глухим ударам. Он сидел, словно оцепенев, и сжимал голову руками.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

«Мой дядя лежал с полузакрытыми глазами, ночной колпак съехал ему на самый нос. Мысли его уже начинали путаться, и вместо обстановки, окружавшей его, перед ним возникал кратер Везувия, Французская опера, Колизей, лондонская харчевня Долли, вся та мешанина из достопримечательностей разных стран, какой бывает набита голова у путешественника. Короче говоря — он отходил ко сну».

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Так пишет чудесный сочинитель Вашингтон Ирвинг в своих «Рассказах путешественника». А вот мне довелось недавно лежать не с полузакрытыми, а с широко открытыми глазами; и ночной колпак не съехал мне на нос, потому что я, из гигиенических соображений, никогда ночной колпак не надеваю, но зато волосы у меня спутались и разметались по подушке; и притом я отнюдь не отходил ко сну, а упорно, строптиво и яростно бодрствовал. Быть может, непреднамеренно и не задаваясь никакими научными целями, я тем не менее подтверждал на примере теорию раздвоения сознания; быть может, одна часть моего мозга, бодрствуя, наблюдала за другой, засыпающей. Как бы там ни было, что-то во мне больше всего на свете жаждало уснуть, а что-то другое не желало засыпать, проявляя упрямство, поистине достойное Георга Третьего[английский король, признанный умалишенным и отстраненный от правления в 1811 году].

Подумав о Георге Третьем — я посвящаю этот очерк своим мыслям во время бессонницы, так как у большинства людей бывает бессонница, и, стало быть, этот предмет должен их интересовать, — я вспомнил Бенджамина Франклина[американский дипломат, автор политических, экономических и естественно-научных исследований], а вслед за тем его очерк об искусстве вызывать приятные сновидения, что, казалось бы, должно включать в себя искусство засыпать. И поскольку я много раз читал этот очерк в раннем детстве и помню все, что читал тогда, так же крепко, как забываю все, что читаю теперь, я мысленно процитировал: «Встань с постели, взбей и переверни подушку, хорошенько, не менее двадцати раз, встряхни простыни и одеяло; потом раскрой постель и дай ей остынуть, сам же тем временем, не одеваясь, походи по комнате. Когда почувствуешь, что холодный воздух тебе неприятен, ляг опять в постель, и ты скоро уснешь, и сон твой будет крепок и сладок». Как бы не так! Я проделал все точно по предписанию и добился лишь того, что глаза у меня, если только это возможно, раскрылись еще шире.

И появилась Ниагара. Быть может, я вспомнил ее по ассоциации — цитаты из Ирвинга и Франклина направили мои мысли в американское русло; да, я стоял на краю водопада, он ревел и низвергался у моих ног, и даже радуга, игравшая на брызгах, когда я в последний раз видел его наяву, снова радовала мой взор. Однако я столь же явственно видел и свой ночник, и так как сон, казалось, был на тысячи миль дальше от меня, чем Ниагара, я решил немножко подумать о сне. Только я это решил, как очутился, бог весть каким образом, в театре Друри-Лейн, увидел замечательного актера[Друри-лейнский театр является одним из двух ведущих лондонских драматических театров XVIII–XIX веков. На сцене этого театра неоднократно выступал крупнейший трагик Англии, друг Диккенса, Уильям Макриди (1793–1873), стоявший во главе театра в 1841–1843 годах. Диккенс вспоминает последний спектакль Макриди «Макбет», состоявшийся 26 февраля 1851 года] и близкого моего друга (о котором в тот день вспоминал) в роли Макбета и услышал его голос, восхваляющий «целительный бальзам больной души»[цитата из Шекспира, «Макбет», акт II, сц. 2-я. Эти и дальнейшие слова Макбета — восхваление сна], как слышал неоднократно в минувшие годы.

Итак, сон. Я заставлю себя думать о сне. Я твердо решил (продолжал я мысленно) думать о сне. Надо как можно крепче держаться за слово «сон», не то меня сейчас опять куда-нибудь занесет. Ну конечно, я уже чувствую, как устремляюсь почему-то в трущобы Клер-Маркет. Сон. Любопытно было бы, ради проверки того мнения, будто сон уравнивает всех, поразузнать, одинаковые ли сны посещают людей всех сословий и званий, богатых и бедных, образованных и невежественных. Вот, скажем, нынче ночью спит в своем дворце ее величество королева Виктория, а вот, в одной из тюрем ее величества, спит Чарли-Моргун, закоренелый вор и бродяга. Ее величество сотни раз падала во сне с той же самой башни, с которой и я считаю себя вправе падать время от времени. Чарли-Моргун тоже. Ее величество открывала сессию парламента и принимала иностранных послов, облаченная в более чем скудные одежды, коих недостаточность и неуместность повергала ее в великое смущение. Я, со своей стороны, испытывал неописуемые муки, председательствуя на банкете в Лондонской таверне в одном белье, и моему доброму другу мистеру Бейту, при всей его любезности, никак не удавалось убедить меня, что этот наряд — самый подходящий для случая. Чарли-Моргун раз за разом представал перед судом еще и не в таком виде. Ее величеству хорошо знаком некий свод, или балдахин, с непонятным узором, отдаленно напоминающим глаза, который порою тревожит ее сон. Знаком он и мне. Знаком и Чарли. Нам всем троим приходилось скользить неслышными шагами по воздуху, над самой землей; а также вести захватывающие беседы с различными людьми, зная, что все эти люди — мы сами; и ломать себе голову, гадая, что они нам сообщат; и несказанно дивиться тем тайнам, которые они нам открывали. Вероятно, мы все трое совершали убийства и прятали трупы. Нет сомнения, что нам всем порой отчаянно хотелось закричать, но голос изменял нам; что мы шли в театр и не могли в него проникнуть; что нам гораздо чаще снится юность, чем позднейшие годы; что мы… нет, забыл! Нить оборвалась. И вот я поднимаюсь. Я лежу в постели, рядом горит ночник, а я, без всякой на то причины и уже без какой бы то ни было видимой связи с предыдущими моими мыслями, поднимаюсь на Большой Сен-Бернар[альпийский перевал в Швейцарии]! Я живал в Швейцарии, много бродил по горам, но почему меня потянуло туда сейчас, и почему именно на Сен-Бернар, а не на другую какую-нибудь гору, — понятия не имею. Лежа без сна — все чувства обострены до того, что я различаю далекие звуки, в другое время неслышные, — я проделываю этот путь, как проделал его когда-то в действительности, в тот же летний день, в том же веселом обществе (двое с тех пор, увы, умерли!), и та же ведет в гору тропа, те же черные деревянные руки показывают дорогу, те же попадаются там и сям приюты для путников; тот же снег идет на перевале, и тот, же там морозный туман, и тот же промерзший монастырь с запахом зверинца, и та же порода собак, ныне вымирающая, и та же порода радушных молодых монахов (грустно знать, что все они жулики!), и та же зала для путешественников, с роялем и с вечерними разговорами у огня, и тот же ужин, и та же одинокая ночь в келье, и то же яркое, свежее утро, когда, вдохнув разреженного воздуха, точно окунаешься в ледяную ванну! Ну вот, видали новое диво? И с чего оно полезло мне в голову в Швейцарии, на горной вершине?

Это рисунок мелом, который я увидел однажды в полутьме на двери в узком проулке близ деревенской церкви — первой церкви, куда меня водили. Сколько мне было тогда лет — не помню, но рисунок этот так напугал меня, — вероятно потому, что рядом было кладбище, сам-то человечек на рисунке курит трубку и на нем широкополая шляпа, из-под которой горизонтально торчат его уши, и вообще в нем нет ничего страшного, если не считать рта до ушей, выпученных глаз, да рук в виде пучков моркови, по пять штук в каждом, — что мне до сих пор становится жутко, когда я вспоминаю (а я не раз вспоминал это во время бессонницы), как я бежал домой и все оглядывался, и с ужасом чувствовал, что он гонится за мной — сойдя ли с двери, или вместе с дверью, этого уж я не знаю и наверно никогда не знал. Нет, опять мои мысли пошли куда-то не туда. Нельзя давать им так разбегаться.

Полеты на воздушном шаре в минувшем сезоне. Они, пожалуй, годятся, чтобы скоротать часы бессонницы. Только надо держать их покрепче, а то я уже чувствую, что они ускользают, а вместо них — Мэннинги, муж и жена, висят над воротами тюрьмы[супруги-преступники, казненные в ноябре 1849 года по обвинению в убийстве. Диккенс, присутствовавший при казни, собравшей пятидесятитысячную толпу, написал письмо в газету «Таймс», протестуя против подобных варварских зрелищ] на Хорсмонгер-лейн. Удручающая эта картина напомнила мне, какую шутку сыграло со мной однажды воображение: быв свидетелем казни Мэннингов и покинув место казни, когда оба тела еще болтались над воротами (мужчина — обвислое платье, словно под ним уже нет человека; женщина — прекрасная фигура, так тщательно затянутая в корсет и так искусно одетая, что и сейчас, медленно покачиваясь из стороны в сторону, она имела вид опрятный и нарядный), я потом несколько недель никакими силами не мог представить себе наружный вид тюрьмы (а потрясение, пережитое мною, снова и снова возвращало к ней мои мысли), не представив себе и двух трупов, все еще висящих в утреннем воздухе. Лишь после того, как я прошел мимо этого мрачного места поздно вечером, когда улица была тиха и безлюдна, и воочию убедился, что трупов там нет, мое воображение согласилось, если можно так выразиться, вынуть их из петли и похоронить на тюремном дворе, где они с тех пор и покоятся.

Полеты на воздушном шаре в минувшем сезоне. Подсчитаем, сколько же их было. Поднимали лошадь, быка, женщину с парашютом и того акробата, что висел под корзиной, держась за нее, сколько помнится, главным образом пальцами ног. Никуда не годится, надо это запретить. Но в связи с такими вот опасными номерами мне приходит в голову, что упрекать публику, которая ими развлекается, пожалуй, несправедливо. Зрителям нравится видеть, как преодолевают трудности. Это очень легковерные зрители, они глубоко убеждены в том, что разряженный господин не упадет с лошади, а разряженная дама — с быка, что парашют благополучно спустится и что ноги не подведут акробата. Они идут смотреть не на поражение смельчака, а на его победу. Нельзя сравнивать публичные бои между людьми с борьбой между человеком и зверем, потому что за зверя никто не может поручиться, разве что это всегда один и тот же зверь, а тогда происходит уже не борьба, а просто представление, на которое публика ходит, твердо уверенная в том, что человек заранее смирил хищника и теперь ему ничто не грозит. А что публика эта не привыкла взвешивать шансы и предусматривать опасность, видно из того, как безрассудно она рвется на перегруженный пароход или осаждает ненадежную карету. И мне думается, что этот доброжелательный и сердечный от природы народ надо не ругать и не приписывать ему всякие дикарские инстинкты, а просвещать его и терпеливо, разумно — ибо он вполне доступен голосу разума — вести его к более гуманным и мудрым суждениям.

Фу, как противно! В бессонницу мою стремглав ворвался человек с перерезанным горлом! Это вспомнился мне давнишний рассказ одного родственника, как он зимним вечером шел к себе домой в Хэмстед, а Лондон тогда был гораздо меньше нынешнего и на дороге было пустынно, как вдруг навстречу ему выбежал из тумана такой вот человек, а по пятам за ним — два сторожа из сумасшедшего дома, посланные его ловить. Очень, очень неприятно, когда тебя в часы бессонницы посещают этакие незваные гости!

Полеты на воздушном шаре в минувшем сезоне. Надо вернуться к воздушным шарам. Как это из них ни с того ни с сего появился человек, истекающий кровью? А впрочем, все равно; лучше не вдумываться в это, не то он, чего доброго, воротится. Воздушные шары. Зрителям такого рода доставляет огромное удовольствие смотреть, как преодолевают физические трудности; объясняется это, вероятно, тем, что сами они по большей части ведут жизнь донельзя однообразную и прозаическую, и далее, что жизнь эта — непрерывная борьба с трудностями, и еще — что в их кругу всякий несчастный случай, всякая болезнь или увечье чревато такими серьезными последствиями. Это звучит как парадокс, но сейчас я его объясню. Возьмите к примеру рождественскую пантомиму. Никому ведь не придет в голову, что молодая мать, которая заливается-хохочет в задних рядах партера, когда на сцене ребенка бросают в кипяток или садятся на него, веселилась бы, случись такое на самом деле. И когда добропорядочный мастеровой на галерке от восхищения забывает обо всем на свете при виде того, как толстяка выталкивают из окошка третьего этажа! — не надо возводить на него напраслину, предполагая, будто он испытал бы хоть малейшую радость, увидев подобное происшествие на улице Лондона, Парижа или Нью-Йорка. Мне думается, разгадку восторженного поведения этих зрителей можно найти в том, что они на время чувствуют себя застрахованными от бед и злоключений; что несчастные случаи, которые в действительной жизни влекут за собой физические и нравственные страдания, слезы и жестокую нужду, здесь, преображенные силой весьма нехитрой поэзии, обходятся без малейшего вреда для кого бы то ни было, — ведь актер в пантомиме, притворяясь страдальцем, пользуется такими откровенно комическими приемами, что и притворства там, в сущности, никакого нет. И мне одинаково понятно, почему мать, оставив дома в высшей степени уязвимого младенца, упоенно следит за судьбой неуязвимого младенца на сцене, и почему, когда каменщик в рабочей куртке, ежечасно рискующий свалиться с лесов и быть увезенным в больницу, попадает в сказочный мир Креморна[Креморнский сад в Челси был местом популярных в середине XIX века увеселительных зрелищ], он безмерно восхищается героями в сверкающих блестками костюмах, которые взмывают под облака на быке, либо вверх ногами, и которые — он твердо уверен, ибо никогда над этим не задумывался, — благодаря необычайной сноровке сумели оградить себя от таких случайностей, каким сам он и ему подобные подвергаются изо дня в день.

И зачем это мне в часы бессонницы примерещился парижский морг — страшные его столы и разбухшая, промокшая одежда, повешенная на гвоздь, с которой весь день каплет и каплет вода на что-то, тоже разбухшее и промокшее, что лежит в углу, как та куча гниющих перезрелых винных ягод, которую я видел однажды в Италии! Да к тому же отвратительный этот морг явился во главе целой вереницы полузабытых рассказов с привидениями. Нет, так нельзя. Нужно заставить себя думать о чем-нибудь другом; не то «конченый я енот»[Речь идет об одном из анекдотов знаменитого американского пионера охотника Дэвида Крокета (1786–1836), где он рассказывает о встрече с енотом, залезшим на дерево], как выразился сей понятливый зверек Соединенных Штатов, узнав того полковника, что стрелял без промаха. О чем же мне думать? О недавних случаях грубого насилия. Отличный предмет для размышлений, когда не спится. Случаи грубого насилия.

(Впрочем, не могу не задать себе мимоходом такой вопрос: если бы сейчас, лежа без сна, я вдруг увидел страшный призрак, описанный в одном из этих рассказов, — призрак, который, закутавшись с головою в саван, в один и тот же час ночи всегда заглядывал в одну и ту же стеклянную дверь, — было бы мне легче от мысли, что это всего лишь плод моего воображения, как нам внушает наука?)

Случаи грубого насилия. Мне кажется, нет смысла ратовать за то, чтобы снова ввести за такие преступления наказание плетьми. Возмущаться зверской, бессмысленной жестокостью вполне естественно и даже похвально, но я сомневаюсь, чтобы плети могли послужить здесь целительным средством. И движет мною отнюдь не жалость к преступнику, — он в моих глазах стоит намного ниже, чем, скажем, бешеный волк, — но забота о нравственном облике нашего общества, который за время, прошедшее после отмены плетей, стал куда благороднее. Привычка к таким наказаниям идет во вред народу. Когда плети отменили в Брайдуэле[Погреба Брайдуэлского замка в Лондоне с XVI века были превращены в исправительную тюрьму и место заключения политических и религиозных преступников. Брайдуэл — часто нарицательное обозначение тюрьмы], когда перестали бить плетьми преступников, привязанных к телеге или к столбу, телесные наказания стали постепенно исчезать в приютах для умалишенных и в работных домах, в школе и в семье, повсюду уступая место более совершенной системе. Из-за того только, что несколько злодеев понесли недостаточно строгую кару, опрометчиво воскрешать в каком бы то ни было виде то дурное, от чего во многих его видах общество еще даже не успело до конца избавиться. Порка — вещь заразительная, ее трудно удержать в определенных границах. Нужно также упразднить наложение штрафов — варварство столь же несовременное, как «суд божий»[восходящий к средневековью обычай решать исход сражения или спора личным единоборством], но в глазах людей непросвещенных неразрывно связанное с такими преступлениями. Нужно увеличить по меньшей мере вчетверо срок тюремного заключения за особенно злонамеренные проступки. Но главное — довольно нянчиться с заключенными, прославлять их и кормить крепким бульоном и бифштексами, а пусть их уделом станет тяжелый труд и неизменная изо дня в день пища — хлеб и вода. Этим мы добьемся куда большего, чем ежели спустимся в темный подвал ощупью разыскивать там плети среди ржавых обломков дыбы, железных клейм, цепей и виселиц с большой дороги, и тисков, которыми насмерть сдавливали людей в темницах Ньюгета. Дойдя до этого места в своих размышлениях, я обнаружил, что не сплю уже так давно, что мертвецы и те стали тоже просыпаться и скорбною толпой заполонять мои мысли. Поэтому я решил не бороться больше с бессонницей, а встать и отправиться на ночную прогулку, от какового решения мне сразу стало легче, как, вероятно, станет легче и моим читателям.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

Морган не писатель, он даже говорить-то связно по-английски не умеет. Оттого-то меня поражает написанное им, хотя у всех остальных оно вызывает смех.

Однажды вечером он был один, как вдруг им завладела неодолимая тяга к сочинительству, и, тут же схватившись за ручку, он написал следующее:

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Меня зовут Говард Филлипс. Я живу в городе Провиденсе, что в штате Род-Айленд, на Колледж-стрит, в доме шестьдесят шесть. Двадцать четвертого ноября 1927 года (а я понятия не имею, какой нынче год) я заснул, увидел сон и с тех пор никак не могу проснуться.

Мой сон начался на сыром, заросшем тростником болоте, в северной части которого к серому осеннему небу взмывал каменный утес, весь покрытый лишайником. Подгоняемый непонятным любопытством, я поднялся на него там, где он был расколот надвое, обратив внимание на множество страшных нор по обеим сторонам расщелины, далеко уходящих в каменное нутро горы.

Кое-где в узком разломе я видел над входом нагромождение упавших сверху камней, которое мешало заглянуть в возможно имевшийся там коридор. В одном таком темном месте я ощутил непонятный приступ страха, словно некая невидимая и бестелесная эманация, принадлежая каменной бездне, вытягивала из меня душу, однако там была непроглядная темень и мне не удалось понять, что меня напугало.

Наконец я поднялся на поросшую мхом площадку, освещенную неясным светом луны, которая сменила угасшее солнце. Оглядевшись, я не увидел ни одного живого существа, однако был уверен в чьем-то довольно странном шевелении среди перешептывавшегося тростника на оставшемся далеко внизу гибельном болоте, из которого я незадолго до этого вышел.

Пройдя еще немного, я набрел на проржавевшие трамвайные рельсы и изъеденные червями столбы, которые еще удерживали наверху провисшие провода. Я отправился вдоль трамвайного пути и вскоре увидел желтый вагон под номером 1852 обыкновенный двойной вагон выпуска 1900–1910 годов. Он стоял пустой, но готовый к отправке, ибо был присоединен к проводам и удерживался на месте тормозами, а под полом у него что-то гудело. Я влез в него и безнадежно обыскал все в поисках выключателя, попутно обратив внимание на отсутствие контролирующего рычага, что говорило о временном отсутствии водителя. Тогда я сел на одну из стоявших поперек лавок и тотчас услыхал где-то слева шорох травы, после чего увидел на фоне лунного неба черные силуэты двух мужчин. Они были в форменных фуражках трамвайной компании, и мне не пришло в голову усомниться, что это кондуктор и водитель. В это мгновение один из них со свистом принюхался и, подняв голову, завыл на луну, а другой, опустившись на четвереньки, побежал ко мне.

Я выскочил из вагона и мчался что было мочи, пока не выбился из сил… А убежал я не потому, что кондуктор опустился на четвереньки, а потому что увидел лицо водителя — белый конус, прикрепленный к кроваво-красному щупальцу.

Я понимал, что это всего лишь сон, но, даже понимая это, чувствовал себя нехорошо.

С той самой ночи я только и делаю, что молюсь о пробуждении… и напрасно!

Так я стал жителем ужасного мира моего сна! Ночь сменилась утром, а я все бродил по безлюдному болоту. Когда вновь наступила ночь, я все еще бродил, мечтая о пробуждении. Один раз, раздвинув тростник, я увидел прямо перед собой старинный трамвайный вагон… а рядом конусолицее существо, задрав голову, странно выло в струящемся с неба лунном свете!

Каждый день одно и то же. А ночью я иду на то ужасное место. Я пытался воспротивиться и не ходить, но все равно иду, ибо всегда просыпаюсь от пугающего воя при луне и как сумасшедший бегу прочь.

Боже! Когда я проснусь?

Это написал Морган. Я бы пошел в дом шестьдесят шесть на Колледж-стрит в Провиденсе, но боюсь того, что могу там увидеть.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Канал с рассказиками t.me/biblio

белые и пушистые множества.

Когда его жену спрашивали, почему ее благоверный, выпускник мехмата, не защитил диссертацию и мается в третьеразрядном НИИ, она отвечала:

— Потому что сначала было долго занято, а потом никто не брал трубку. Вышел на улицу без плаща, а тут ливень, пришлось возвращаться. А трамвай ушел из-под носа.

Она безнадежно улыбалась.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***

Но ведь это была правда! Он дозванивался изо всех сил, сначала сидя за столом, потом перебирался на диван, а телефон ставил рядом. Но было занято. Он опускался на пол, становился перед телефоном на колени, в сотый раз набирая номер. Но было занято.

И вдруг — длинные гудки. Но никто не берет трубку.

Он представлял себе, как этот важный дядя говорит по телефону о своих важных делах, свободной рукой собирая бумаги в портфель, а потом кладет трубку и сразу выходит из кабинета. Слышит из-за двери звонок, но не возвращается.

Однажды утром он поздно лежал в постели: у него был библиотечный день. Жена собиралась на работу, нерадостно косясь на него. Ушла. Он поглядел в потолок.

Шпаклевка уже серьезно растрескалась. Значит, снова ремонт. Проклятье.

Вдруг он понял, что можно оперировать с размытыми множествами и что здесь маячит новая теория принятия решений.

Он подбежал к столу. Схватил ручку, раскрыл блокнот. Он не помнил, сколько прошло времени — пять минут или пять часов… Закрыл глаза, выдохнул. Сбегал на кухню, вытащил из холодильника кастрюлю, открыл крышку. Подцепил кусочек мяса из борща. Холодные капли упали на его живот. Тут только он увидел, что он голый. Не успел одеться. Он засмеялся, дожевал мясо, сполоснул руки, мокрой ладонью стер суповую кляксу слева от пупа. Вернулся в комнату, сел за стол. Вставил в машинку бумагу сразу под четыре экземпляра. Слова сами выскакивали из-под клавиш. Всего шесть страничек. Внизу написал свой адрес и телефон. Только потом оделся. Пошел на почту, отправил в два журнала и один институт.

Когда ему позвонили первый раз, была среда. Он хотел изменить голос, но вспомнил, что его никто не знает. Своим голосом сказал:

— Нет, он сейчас занят… В начале будущей недели. Но только не в понедельник!

Так было несколько раз. Потом позвонила молодая женщина:

— С вами хочет поговорить академик Z. Соединяю?

— Простите, как вас зовут? Кирочка, я только что вылез из ванны, перезвоните буквально через пять минут.

Он сразу же набрал номер старого приятеля. Они болтали полчаса, наверное. Разговаривая, он зашнуровывал ботинки, надевал плащ, раскладывал по карманам кошелек, сигареты, спички, ключи.

Положил трубку, выбежал из квартиры и запер дверь. Остановился.

В пустой квартире зазвонил телефон. Двенадцать звонков. Пауза. Потом снова. На этот раз пятнадцать. Потом еще раз.

Улыбаясь, он вышел на улицу. Светило солнце. Трамвай подъехал и вежливо открыл ему свои двери.

Года через три эту теорию предложил какой-то американец.

Ну и пусть.

***

Если вы дую спик инглиш йез ай ду, то тут вам будет интересно t.me/one_story

***