То начинаю, к примеру, писать всякие литературные рассказы. То стрелять учусь. То драться. А тут вот в эту сторону занесло. Не от хорошей жизни.

И вот сидела я как-то, грустила. Думала о своей светлой будущности. И о скорбном нынешнем существовании. Лет мне было тогда двадцать, что ли. Вот сижу, огорчаюсь, что не могу увидеть перспектив своей жизненной ситуации. И думаю: а как же это люди вот, например, гадают на картах и всю свою будущность как на ладони видят? Цыганки какие-нибудь. Или вон девчонки на работе: уже по три мужа себе нагадали и по миллиону денег. А я сижу тут: ни карт, ни, соответственно, понимания происходящего.

Думаю, надо исправить это досадное упущение. Первое дело — купить карты. Тут особо проблемы не возникло — купила. Причем такие, как в кино видела: черные, яркие.

Хорошо. Принесла домой. Разложила. Ни хрена не понятно. Картинки вижу, цифирки тоже. А что мне это в будущем предвещает — не написано.

Расстроилась, конечно. И главное — нет никакой специальной литературы, чтоб изучить, скажем, вопрос. Учебник алгебры, скажем, есть, а такого нет. Это упущение.

(Которые самые умные, те, наверное, сделают мне замечание, что, мол, есть такие учебнике, в интернете, мол, полно инструкций. А только мне двадцать лет было очень давно. Тогда интернета не было. И книжек про карты тоже. Про диалектический материализм были, а про карты гадальные — нету. Я же говорю — упущение.)

И вот сижу, пялюсь на разные красивые изображения, а понимание не приходит.

Хорошо. Иду на работу. И спрашиваю одну такую гадалку, а по совместительству сборщицу обуви, Лену — что, мол, обозначают, к примеру, вот такие рисуночки? Это любовь или деньги? Очень бы хотелось прояснить этот вопрос. И начала эта Лена кружить фразами, что та цыганка: и дорога дальняя, и король отчего-то червовый, а дама, наоборот, бубновая. И вообще — вот смерть.

Я, конечно, послушала, кое-что, признаюсь, и записала. Разложила дома карты — и снова ничего не поняла. Расстроилась и легла спать.

Лежу, не спится. Бессонница, то есть, на нервной почве приключилась. И карты перед глазами представляются. Кто-то же придумал ими значение? А раз учебника нет, и экзамены не сдают — то я сама могу назначить каждой карте, что мне нравится? Кто мне запретит? Кто осудит? То-то же.

Решила назавтра попробовать. Тут-то все и сдвинулось в сторону успеха. Фантазия-то, знаете ли, с детства развита. А счастья нет! Вот теперь пусть фантазия работает и показывает мне на картах  мою светлую будущность. И она показывала. Да так хорошо, что ко мне те самые девчонки с работы стали ходить на предмет погадать: очень их удивляло и даже несколько поражало, как я карты на столе раскладываю. И что говорю. А говорила я обычные слова. Гляну на карту — и мне целая история представляется. Сижу, разворачиваю картину видений. И никаких тебе червонных  королей. Все честно и прилично: вот водопроводчик, а вот, к примеру, подарок в виде ста рублей, а вот тебе в глаз дадут. Девчонки сидят и всячески охают и ахают от такой широкой и непредвиденной картины жизни. Все довольны.

Правда, не сбылось ни черта. Но претензий никто не предъявил. Каждому хочется послушать о светлом будущем. Поэтому ходили, слушали, и другим рассказывали. Слава в узких кругах ширилась, грусть отступала.

А разве не этого я хотела? Светлое будущее замелькало всеми красками.

Но как-то меня всё время тянуло совершенствоваться физически. То гантелька в руки пропадёт, то лыжи. Опять же, бассейн недалеко был.

А тут поселилась со мной в общежитии исключительно спортивная девица.

Бегать очень любила. Гантели ещё тоже уважала. Кори Эверсон, то есть, была её кумиром. Это достойно уважения. Я прониклась и поступила к ней в ученики. К девице поступила, не к Эверсон. Та, что интересно, в Америке жила. А я тут, в общежитии. До Америки поезда в то время не ходили.

Поступила. День делаем зарядку, другой день гантелями машем. Всё хорошо. Я даже и определённые успехи делаю: ни разу гантель не уронила, вывиха плеча не было,  рука тоже не оторвалась. Всё, то есть, ровно.

А на третий, значит, день, приспичило этой девице начать бегать кросс по пересечённой местности.

Конечно, до пересечённой местности меня сперва не допустили и велели бегать на стадионе.

Надо тут сказать, что бегать я терпеть не могу. И всячески этой процедуры избегаю. Это меня тренеры по борьбе измучили бегом. Там как: вывели на улицу всю команду и вот, говорят, туда бегите. Потом обратно. Час времени, говорили, бегите. Ну и что, что метель? Кого это волнует. И дождь стеной не должен вас пугать, говорят, на то вы и борцы, значит, чтоб всякие бури преодолевать, не моргнув глазом. Преодолевали.

Я потом, конечно, ни дождя, ни снега, ни жары не боялась. Но бегать уже — увольте. Не особо прониклась.

И вот меня отправили бегать на стадион. Одну. Без присмотра. И вот я сижу, собираюсь с мыслями. Какой дурак добровольно побежит, думаю? Вот и этих, которые круги наматывают, наверняка кто-то заставил, а сами из-за забора в бинокль смотрят. На предмет выполнения.

Моя-то девица далеко отсюда, она на пересечённой местности спортом промышляет. А тут кругом стадион и город. Никто меня не видит.

Так и сидела до условного времени. Потом еле проползла кружочек. Полуживая, вышла со стадиона и упала в объятия тренерши.

Хорошо. Пожалела она меня и сказала, что больше не бросит меня одну, а будет искать пересечённую местность поближе.

И нашла: соседний парк.

Это так говорится, что парк. А лавок там только по краю две штуки. А внутри — лес и тропинки. Корни, сырость, всё как положено для пересечённой местности. Рай для маньяков. И бегунов.

И вот мы пришли. Она мне говорит: «Ты тут, например, по краю бегай, в случае чего — вот лавочка, посиди, если совсем сознание от усилий теряешь. А я, — говорит, — по тем стрёмным кустам бегать привычная. Я побежала». И отбыла.

Сижу я на лавочке. И вроде бегать не охота, а вроде и спасать девицу кто будет? Ежели маньяк? Она-то, дура, не учитывает, что маньяки как раз чаще в городских парках промышляют. А я знаю, я читала. И мне тренер по борьбе всегда так говорил: «Взгляд у тебя, — говорил, — нечеловеческий. Как будто кровопролитие задумала».

И вот сижу я и решаю поискать по парку или девицу, или, скажем, маньяка, чтоб на него поглядеть и лишить всяческих душевных сил для совершения правонарушения. Побежала, что ж. Час бегала: никого.

И то хорошо. Может, девица просто заблудилась. Подожду.

Через какое-то время появляется девица. Вполне здоровая, с руками и ногами.

— А что, — говорит, — ты все время тут сидишь и бегать не планируешь? Это тогда толку никакого не будет.

И так мне обидно стало: я её тут от маньяков спасаю изо всех сил, а она насмехается. Ничего не ответила.

Но бегать с ней по пересечённой местности перестала. Ну его, этот бег, одним неприятности и ущемление интересов.

Но, конечно, иногда результаты радуют.

Не всех. Но кого-то, безусловно, радуют.

Вот как-то воспитывали мы свою дочь, воспитывали. И решили отдохнуть. Один вечер, то есть, решили посвятить себе. Отправили ребёнка к бабушке, чтоб под ногам не болталась, и приступили к отдыху.

Отдых начали с приготовления торжественного ужина. Ну, как торжественного… Времена были трудные, малоденежные, поэтому на ужин готовили окрошку и курицу на гриле. Гриль — на улице. Сидим на лавочке, мёрзнем и жарим курицу. Пьём пиво и предвкушаем. Облизываемся, не без этого, потому что курица очень уж приятственно пахнет.

Радуемся, в общем, отдыху от процесса воспитания.

И не подозреваем.

Скрипнула калитка. Нас это несколько сбило с настроения, потому как присутствие свекрови не предполагалось: она уехала в гости в другой город и прервать наше уединение не имела никаких возможностей. А посторонних тёток вполне не запрещено спровадить по месту прописки. Муж встал и пошёл посмотреть, не надо ли кому указать на выход.

Я сижу, переворачиваю курицу. Она ещё чуть-чуть — и готова.

Слышу шаги. Разнообразные. И… щебетание четырёхлетней дочери. Воспитание которой сегодня не предполагалось. Что за чёрт?

Во двор вышли грустный муж и радостный ребёнок. Ребёнок, натурально, очень радостный.

— Мать сказала, что она попросилась домой, заскучала, — пояснил ситуацию муж.

Ясно. Тёща решила убить двух зайцев: и ребёнка порадовать и нас не утруждать — сама привела внучку в объятия родителей. От ужина отказалась и благополучно отбыла.

Хорошо. Отдыху конец. Ужин только и остаётся…

Вздыхаем, но, конечно, делать нечего.

— Может, — говорим ребенку, — ты есть хочешь?

— Не хочу, — говорит. — Я только курочку буду, можно? — и плотоядно смотрит в сторону гриля.

Можно, отчего же нет. И мы выкладываем распластанную курицу на блюдо…

Минут двадцать мы с изумлением наблюдем, как праздничная курица уничтожается  четырёхлетней соплей.

Нам, безусловно, было интересно — сколько в неё влезет, и когда она остановится. В таком разрезе даже не особо волновало дальнейшее течение вечера.

А надо сказать, что ребёнок был небольшой. Мелкая такая девчоночка, килограмм на 13. Может, конечно, и 14. Она во втором классе весила, к примеру, 20 килограмм. Так что, скорее всего, 13. И вот она ест курочку гриль. Почти всю. Только кое-какая кожа да кости остались. Ножки, конечно, приговорила. А рёбра и позвоночник — увольте, и выглядят они невкусно.

Отправили мы сытого ребенка спать. И осмотрели остатки торжественного ужина: окрошка и чёрный хлеб.

Хорошо, что девчоночка терпеть не могла окрошку.

Пиво она, к слову, тоже не употребляла в силу мелкого возраста. А мы ничего. Нам и окрошки хватило.

Курочку девчоночка любит до сих пор. И угрызений совести по поводу того инцидента не испытывает.

Пошли два мужика на рыбалку.

Ну как два. Сначала их было два. Встали они лагерем на берегу реки. Разложили, конечно, снасти, костёр и котелки. И стали ловить. А одному мужику очень хотелось щуку. И сома. Прямо мечтал без перерыва на покурить.

А потом к другому мужику приехала на воскресенье жена. Отдохнуть от городской суеты, погулять по берегу. Поглазеть на сосны.

Хорошо, приехала. Ну приехала — и сиди. Нюхай цветочки! Нет, не сидится бабе.

А мужики, надо сказать, уже приняли по поводу приезда супруги. И не по сто на грудь. Приняли, и их понесло осуществлять мечту. Сома то есть собрались ловить. Он вон там живёт, метров сто ниже по течению. Омут там.

Конечно, порядочная супруга не могла допустить такого нетрезвого безобразия и не отпустила мужиков в такую даль. И лодку им не дала. Велела ловить с берега.

А с берега кто сома ловит?

Решили, что, может, вторая мечта сбудется — щука.

Сели. Ловят. Никак не ловится.

Сидят, пялятся в воду. И вот — дёргает! Тащат… И, конечно, тащится эта щука. Между прочим, огромная. И этот нетрезвый раздолбай, который мечтал о щуке, вместо того, чтобы подхватывать её подсачником, начинает орать:

— Ты видал? Ты видал? Она, собака, пялится на меня и головой трясёт!

Хорошо, что второй мужик расторопней оказался и схватил подсачник сам.

Вытащили, наконец.

И вот этот мечтатель взял её, скользкую, за бока и стал выговаривать, как нашкодившему коту:

— Ага! И что ты теперь скажешь! И нечего было глазеть!

Чёрт его знает, что ему там привиделось. Только у щуки были другие планы: она вырвалась и поскакала по берегу к воде. И доскакала: плюхнулась в воду.

Конечно, оба двое кинулись в воду и стали шарить по дну, конечно, ничего не нашли: ушла щука.

А мечтатель весь вечер сидел на берегу и смотрел в воду. И бормотал. Может даже эта щука снова к нему приплыла и смотрела на него из воды.

А иначе что ему там делать, мужику-то, до самой ночи?

А случилось это, когда я устраивалась на работу на завод.

Завод и завод, обыкновенный такой завод, турбины делал. А я, конечно, не инженер. Я в цех какой-то устраивалась, что-то там делать. Чёрт его знает, что там делать, я ж только устраиваюсь, имею полное право не знать, как они там время проводят и чем развлекаются.

И вот велят мне пройти медицинскую комиссию. На предмет соответствия здоровья, значит.

Иду. Поначалу всё хорошо складывается: и анализы приличные, и руки-ноги в наличии. Всё хорошо, идите дальше.

Иду к кардиологу. Этот медицинский специалист уже немного сомневается, но ничего, через два дня пропустил: то ли сердце как-то иначе биться стало, то ли заводу не хватало граждан для производства турбин.

Иду дальше. Вот врач по нервным болезнями, невропатолог, то есть. Он же по нервным? Ну вот. Вспоминаю: таковых болезней не имеется, спокойно иду.

И этот невропатолог как-то неодобрительно на меня смотрит. Как будто я вчера в его сад залезла и черешню обнесла. А я ничего, я даже не знаю, где он проживает.

Вот он смотрит. И начинает задавать всякие вопросы:

— А в какой вы цех идёте, к примеру, — говорит, — я интересуюсь. Потому как, — говорит, - это не всё равно.

Называю цех. Вижу, недоволен доктор:

— Это где, — говорит, — печи такие раскалённые и инструмент тоже такой небезопасный?

— Вполне, — говорю, — возможно, есть и такие инструменты.

— А тогда, — говорит невропатолог, — я вас до работы ни в коем случае не допускаю, а требую справки от психиатра. Очень, — говорит, — мне ваше обличье внушает тревогу.  Вы, часом, не наблюдались у такого врача? А то у меня есть подозрение… Инструмент, — говорит, — опять же — опасный. Нет, идите к психиатру.

Даёт он мне бумажку и велит ставить печать только на ней.

— Никаких, — говорит, — посторонних справок мне не надо. Знаем мы вас. Может, у вас в психиатрах родственники присутствуют. Так что вот моя бумажка, тут печать. Идите.

Пошла. Психиатр, конечно, удивился.

— Я предполагаю, — говорит, — что этому врачу самому нужна такая справка. Но на всякий случай я собираюсь дать вам четыре бумажки: вот бумажка этого бдительного невропатолога, вот бумажка от меня лично, а вот ещё от всей нашей славной медицины и конкретно от психбольницы! Должно, — говорит, — хватить.

Хватило. Посмотрел невропатолог, на бумажки, на меня. Погрустил.

— Ежели товарищ психиатр взял на себя такую ответственность, — говорит, — то и я не имею права не допустить до работы. Но лично я против. Несмотря на острую нужду в рабочих кадрах. Я, — говорит, — уверен в неправильности такого решения. Граждане рабочие, во всяком случае, находятся теперь в некоторой опасности. Несмотря на соблюдение правил безопасной работы.

Взяли меня на эту работу. Что характерно, начальника цеха не предупредили об опасности. И бригадира не предупредили.

Так и прожил цех два года в смертельной опасности.

Всё и так было не особенно хорошо. Хреново, если честно, всё было.

По осени всё случилось. Лет двадцать пять назад. Но осень была, да. Холодновато, иногда и печь можно затопить, не всё сопли собирать да в одеяла кутаться. Затопили. Греемся. Дело уже к ночи. Тут я пишу курсовую работу, тут ребенок спит. Свекровь, конечно, на перине готовится отойти. Ко сну.

Чувствую, хочу спать. Но терплю — курсовая же. Думаю, если чаю попить, сон пройдет.

Хорошо. Иду на кухню. А там свесила башку на стол и спит… затрудняюсь дать наименование. Пусть будет сестра мужа. Она немного любила выпить. Вот, думаю, приняла и прилегла поспать.

А чаю ещё больше хочется и глаза закрываются.

Иду просить мужа, чтоб, значит, сродственницу пристроил на кровать и освободил кухню мне. Иду. Глядь — и этот спит, зараза… Все спят! В неурочное время, потому как время детское. Девять вечера примерно время.

А я человек немного вредный. Городской, но несколько вредный. На всю голову. Решила, что бы это им спать, когда у меня курсовая? Мне одной скучно. И пошла будить мужа. Минут пять будила. Даже стало как-то неудобно.

— Что это, — говорю, — вы все спите без предупреждения?

Муж разодрал глаза и осознал свою вину. Пошёл на кухню покурить с горя. А там — родственница спит.

У мужа появилась в движениях определенная суетливость и паника, он стал метаться по дому и рвать на себе волосы. Побежал будить мать. Я, конечно, свекровь не особо любила, но вот таким макаром обеспечивать мне компанию за чаем — это несколько слишком, я считаю.

Муж орал про нехорошего человека, закрывшего что-то там в печке. Я человек, товарищи, городской, и за печку не отвечаю. Я только выполняю указания: ребенка разбудить и срочно на веранду, открыть все окна и будить нетрезвую даму на кухонном столе.

Дама не будилась.

— Ты счас коньки отбросишь, — обещал ей муж.

— Ах, оставьте меня тут, пусть я умру, — настаивала дама.

Пришлось, конечно, тащить силой.

Вот все вытащены, все сидим на веранде в меру сонные и с головной болью.

— Угорели… — констатировала свекровь.

— Спаслись от смерти, — радовался муж.

— Пропала курсовая, — переживала я.

Родственница ничего не говорила, но и умереть больше не планировала.

Решено было отправить ребенка к теще — пить крепкий сладкий чай на предмет реабилитации. Говорят, помогает от угару. Ну и переночевать. Для безопасности. Мало ли, не всё проветрили. Идти недалеко. Но грязно. И фонарей нет. Хорошо, пошли.

Остальные остались устранять проблемы: проветривать.

А идти грязно. И неудобно. Поэтому ходила я час. Устала. Вернулась.

— Садитесь, — говорит свекровь, — будем праздновать чудесное спасение. У меня, — говорит, — настоечка припрятана.

Сели. Ждём. Выносит бутылку. Выпили. Странный, конечно, вкус. Цвет тоже не особо. Аналогов нет.

Ладно. Обсудили происшествие, осудили виновных, продумали меры предосторожности. Налили по второй. Выпили. Настойка, конечно, невнятная, но сладенькая, хорошо идёт. Со страху—то.

Налила свекровь третью. Уж и бутылке конец: на донышке только муть болтается.

— А что вы, к примеру, мамаша, — спрашивает муж, — в этой бутылке настаивали, что у ней вкус такой неопределённый. Спирт есть, тут я не спорю. Меня, — говорит, — прочие ингредиенты интересуют, так сказать, системообразующие. А?

— Так мухоморы, — ответствует свекровь, — что же ещё?

Понимаете? Мы только от одной смерти спаслись, как другая нагрянула.

— Не сомневайтесь, — говорит старушка, — для организма в целом это не так чтобы и опасно. Я туда ещё свеклу и мед утрамбовала, чтоб полезность повысить. Так в журнале написано. ЗОЖ, вы знаете. Я, — говорит, — этой самой настойкой руки себе натираю от ревматизму — и ничего! То есть руки не отвалились, вот они. Так что пейте!

ЗОЖ это, конечно, что-то. Не знаешь, откуда здоровье припрёт.

Но, между прочим, все выжили. В тот раз.

Буржуйская, я вам скажу, эта тема. И чем гражданам не нравятся наши местные булки? Да, не то чтобы хрустящие, но тоже ничего. Запоминаются.

Кулинар из меня так себе. Хреновый кулинар, прямо скажем. Или даже совсем не кулинар. И печь пироги не умею. В моей семье это наследственное, тут ничего не сделаешь. И мать моя не умела. И бабка. Мы всей семьей не умеем. Такие мы не типичные, да. Огурцы, не поверите, можем солить, хотя бы и бочками, а пироги — ни в жисть!

Это если ты мужик или, к примеру, младенец сопливый, тогда тебе можно не уметь пироги стряпать. А всем остальным — прямо кровь из носу. Это я сейчас ровно отношусь к булкам и в основном к мясу склоняюсь. Молока там или творога откушаю. Ну, чай, конечно. И кофе. Пиво, да, тут не отнять. А печь для меня затруднительно.

Однако, были же случаи, когда я все-таки пыталась преодолеть и преуспеть.

Вот, решила раз навсегда покончить со своей такой отрицательной чертой. И начала искать рецепты. Опросила всех на работе и записала сводную ведомость на предмет вывести формулу идеального пирога. Два дня считала и — вот рецепт, бери да пеки.

Мать, конечно, с настороженностью отнеслась к мероприятию: жизнь её научила не есть хлебной продукции членов семьи. А муж и свекровь, прямо скажем, неподготовленными оказались к идеальному пирогу. Но, однако, не мешали. Ждали праздника. Праздник, конечно, случился. Но не у них…

И вот я замесила тесто. Свекровь крутилась рядом и несколько настороженно иногда поглядывала. Видно было, что опытный человек.

— Что вы тут ходите, — говорю я ей. — Нечего тут сомневаться и вздыхать, идите лучше готовьте скатерть и торжественную речь. А мне тут погодите под руками болтаться.

Ушла. А я, конечно, уверенно предметами оперирую: произвожу продукт.

Хорошо. Вытаскиваю из духовки. Запах интересный, а на вид не особо. Кособокий вышел продукт. Кособокий, тут спорить не буду. Но запах же хороший? Не поспоришь. Никто и не спорил. А стали резать пирог. С первого раза не получилось. Не тот нож, видимо. Взяли второй. Со вторым мало-помалу дело пошло. Напилили.

Начали есть. Свекровь подергала челюстью и заявила, что она уже ужинала и только, мол, чайку с салом перекусит. Муж, наоборот, мужественно доел только один кусок, типа, горячий слишком. И рецепторы температурой забивает. Поэтому сегодня больше никак… Ни куска. Сил потому что нет… Оно и понятно, не всякий нож возьмет, не то зубы неполной коплектации. Но пахнет же вкусно? И не поспоришь. Никто и не спорил, а пошли все спать.

Ладно. Сама я, между прочим, тоже попробовала: ну так. Не то чтобы праздник, но сытость в животе ощущается. А вкус завтра раскушаем, когда подостынет, и температура на рецепторы влиять не будет.

Наступило завтра. Я, конечно, никакого завтрака не готовлю, потому что зачем? Пирог же есть.

Сели. Достали пирог. Муж достал. Руки дрожали, так, собака, боялся уронить единственный завтрак. Начали резать. Через десять минут муж предложил:

— Молоток принести? Вдарим по ножу!

Хорошо, принеси. Я прицелилась и вдарила. Корка хрустнула, но не поддалась. Свекровь побоялась, что так же хрустнет и её зубной протез, махнула рукой и стала пить чай с салом снова. Муж забыл про завтрак и решал новую проблему: найти инструмент, который сможет взять этот праздничный пирог, мать его… А теперь и мне, конечно, интересно, чем эту заразу взять. Потому что там, внутри же он мягкий, да? Это снаружи хрустящая корочка. Так я сказала свекрови, чтоб отвратить её от неаппетитного сала с чаем. А она мне сказала… Нет, нецензурно она никогда не выражалась, дама интеллигентная, поэтому ничего не сказала.

А мы взяли топор. Потом гвоздь… К концу завтрака у нас успело хрустнуть всё: столешница, плечо мужа, неизвестно откуда взявшаяся тарелка с салом. Не хрустнул только гвоздь: он был успешно вбит в подоконник пирогом. Пирог больше не хрустел, что характерно.

Пироги я не пекла потом лет семь. Травма, знаете ли. Психологическая.

А сало и вправду со сладким чаем вкусно.

А была раз такая ситуация. Поехала я на свадьбу к подруге. Частный дом, черт знает сколько гостей. Весело, в общем. Все пьют и танцуют. В перерывах, конечно, поздравляют молодых, не без этого. А я не пью. Потому как назавтра собираюсь ехать обратно и ехать собираюсь в здравом уме. А то, знаете ли, деревенская свадьба, она мозг сильно выворачивает. И в ту, и в другую сторону. Даже если в драку не попал.

В общем, свадьба. Навес, гармошка или там магнитофон, винно-водочные изделия рекой. В основном, как вы понимаете, водочные. И, что интересно изделия самопальные. Самогон то есть.

Это меня пугает и несколько отворачивает от свадьбы. Но ничего не поделаешь, веселиться надо — подруга все-таки, не хрен собачий.

Сижу. Праздную со всеми. Сижу и не пью, что характерно. Сказала, что у меня гастрит. Это чтоб не приставали. Подруга, конечно, знает, что гастрита нет, но молчит — сочувствует. И жениху не велит меня беспокоить.

А жених прямо попался чрезмерно внимательный. Он мне категорически не советовал пить вино и самогонку. Потому как для гастрита это не подходит. А только водка подходит. Для дезинфекции внутренностей. Мол, всякая хеликобактерина, если и завелась — непременно помрёт от такого воздействия.

В общем, наутро у меня голова не болела. Поехала в здравом уме, как и планировала. Но, между прочим, гастрит мы с женихом лечили довольно активно. Даже невеста возмутилась. Мол, это вам не поликлиника, это вы оставьте индивидуальные лечебные процедуры, начинайте вместе со всеми следовать тостам.

Потом ещё танцы были.

Но домой я все-таки приехала. Здоровая.

Мне тоже повезло, и меня посетило озарение. Странное, конечно, озарение. Как будто больше ничего не осталось, берите, что дают.

В общем, оказалось, что я хочу резать по дереву. А куда резать? Профессия моя даже близко не около ножей. И даже не около дерева. Неинтересная, одним словом, профессия. Больше теоретическая.

И вот меня осенило. И я месяц хожу и страдаю. Потому как ни ножа подходящего, ни деревяшки нет.

Ладно. Знакомые, конечно, удивились такому желанию. Но, конечно помогли. Сказали: «Вот, мол, очень даже резчик по дереву. Ничего, что он бородатый, он очень довольно милый человек. Иди, научит. И ножик даст».

Пошла. Хотя и страшновато, мужик-то на лесника похож, а потребность в резании дерева сильнее.

Прихожу.

— Что, — говорит, — желаете? На досточке или так, как бог на душу положит?

— Хочу, — говорю, — и всё. А как не важно. Начинайте, — говорю, — учить.

— Вы, — говорит, — должны понимать такое, что вы можете остаться натурально без пальца. По первости, — говорит, — такое бывает.

— Не извольте сомневаться, — отвечаю, — пальцев-то у меня не две штуки. Авось и хватит на обучение.

Порешили. Даёт он мне нож. Резак называется. И даёт деревяшку.

— Начинайте, — говорит. — Вот этот палец, к примеру, сюда, а вот этот так расположите. И того. Должно получиться, ежели не дура.

Всё моё прошлое историческое развитие неоднократно показало, что, бывает, и дура. Но бородатому мужику с ножом я, конечно, ничего не сказала, а стала делать, как он говорит.

Раз делаю, два. Гляжу, вроде и стружка пошла. Сдвинулось дело. Дал мне мужик чурочку, рисунок, резак и отправил домой. Развивать навыки.

— Сделайте, — говорит, — к примеру, мне вот такое к следующему разу.

И тычет пальцем в рисунок. А там, извините, человек. Нос у него, голова, все как положено.

— Я, — говорю, — конечно, извиняюсь. Я ещё, может, круглую голову делать пока не умею. А нос на квадратной голове смотрится неудобно. Нельзя ли без носа? Глаз хорошо, изображу.

— Нету, так нельзя, — говорит мужик, — нос должен быть обязательно. Это не какой-то там непонятный гражданин. Это, извините, богиня Макошь. И тут своеволие не приветствуется. Вот тут на чертёжике всё нарисовано: сначала делаешь так, потом отфигачишь тут. Потом подравняй, это всё-таки божественная личность, тут надо строго. А потом, — говорит, приноси. Я посмотрю.

Я, может, ничего не поняла, Но домой пошла. С чурочкой и чертёжиком. И начала резать. Конечно, не со всей дури: богиня всё ж таки. Понимать надо.

Режу час, режу два. Гляжу, толку никакого: не проглядывается божественная сущность. Ладно, думаю, пойду поем. Сил прибавится, тогда, может, и дело интересней пойдёт.

Не пошло. Видимо, не в этом дело было.

А в чём?

Пошла к зеркалу поглядеть, как глаз, к примеру, выглядит. Вот тут надо отрезать, вот тут не надо. И плечи. Плечи отпилить. Ну, то есть не плечи, а деревяшку наш плечом. Что её ножом-то колупать? Расстройство одно.

Так и ходила два дня к зеркалу — глядеть, что и где отрезать и как оно расположено. Получилась, мало что не богиня, а какая-то девка деревенская. Курносая. И руки не то чтобы аккуратные.

Хорошо. Через две дня принесла мужику на осмотр. Мужик смотрел-смотрел, вертел-вертел да и говорит:

— Вон морилка, вон лак, крась. Поинтереснее, — говорит, — будет. А то пока я не могу признать божественную личность в полной мере.

Покрасила. Снова подаю на рассуждение.

— Вот теперь, — говорит мужик, —  несколько другое дело. Мастерства, конечно, нет, но уже видно, что не лягушка какая. Макошь и есть. Я, — говорит, — её в дальний угол поставлю. Авось, не увидят. А ты иди снова режь. Мужика теперь, к примеру, можно. Да хоть бы лешего какого. Или домового. Там разберемся, на кого он обличьем похож будет.

Куда он поставил эту первую поделку, мне неизвестно. Это я не могу сказать. А через три месяца принес мне заработок: пятьсот рублей. Купил её кто-то. То ли подумал, что это какая несчастная святая. То ли Макошь в самом деле такая и была — внешностью обделенная и с неровными руками.

Мне-то откуда знать.

А, к примеру, кондитера приглашать на предмет люстры нерационально, даже где-то и опасно. Это вам не тесто месить. Тут залез пальчиком куда не просили — и пожалуйста, приглашайте похоронное бюро.

Я так считаю. То есть человеческий организм не приспособлен. И поэтому, если сломался ноутбук, к примеру, надо отнести его тому гражданину, который их видел, может сто штук. И даже два, может, разобрал. А может даже и починил. А не подвергать свой неприспособленный организм ненужным потрясениям.

А взялась тут знакомая дама что-то там в своем ноутбуке улучшить. В смысле удаления пыли и загрязнений. Снаружи и изнутри. Так ей сказали — внутри, дескать, ещё больше пыли и дохлых тараканов. Дама очень чистоплотная была, через это и пострадала.

Конечно, и через самонадеянность свою пострадала тоже. То есть, ежели ты на работе начальник, это не значит, что какой-то там ноутбук сможешь привести в порядок. Тут надо другие умения применять. А их нет. Откуда? Банки консервные эта дама научилась вскрывать, и бухгалтерскую отчетность, опять же, подаёт исправно, а ноутбук совсем не то. Но она, конечно, думает, что ей черт не брат, или там спешила, может, очень, или может, у неё не было подчинённого, знакомого с этими процессом. Желательно трезвого. Вот сама и взялась.

Взяла отвёртку. Конечно, вот же винтики. Видит, не помогает: винтики выкрутила, а ничего не отваливается. Попробовала, конечно, пальчиками что-то там поддеть: чуток что-то шевельнулось, Но и пальчики пострадали. Корпус, видите ли, алюминиевый. Края, конечно, острые. Или что она там острое нашла.

В общем, дама оказалась благоразумной. Перевязала потрёпанные пальчики и понесла предмет к специалисту. Проверила — трезвый. Объяснила свои затруднения. Предупредила, чтоб не пугались залитых кровью деталей. Дескать, это не криминальные следы. Это так, ошибочно получилось. Не рассчитала, мол, возможностей организма. И тараканов не она пришибла. Они сами.

Посмотрел знающий гражданин на ноутбук, на винтики и сказал, что это ещё даме повезло, что она не взяла топор и не стала силой отдирать одно от другого. А то, говорит, с вашим энтузиазмом всего можно было бы ожидать. Идите, говорит, дамочка, отдыхайте, вам теперь оторвать шлейф не грозит.

В общем, отдала предмет и ушла домой. Спокойная и довольная. А то, знаете ли, всяко бывает. Бывает, и оторвешь что-то не то. Убыток, опять же. И всяческие травмы.