Агриться — полноценное слово. То же, что «гневаться», но более привычное и без пафосного окраса. Подразумевает активное участие, поэтому «сердиться» или «злиться» на его роль не подходит (ведь злиться можно и молча, не подавая виду).

Анбоксинг — полноценное слово. Демонстративное открытие товарной упаковки с новеньким товаром. Слово «распаковка» не подходит, поскольку оно более общее и не раскрывает намерения.

Анлимитед — в таком виде я его не знаю, а вот вариант «безлимитный» мне известен, поэтому разберу его. Безлимитный — значит «не имеющий ограничений», но только одним коротким словом. В принципе, это синоним слова «неограниченный», разве что чуть короче и проще для произношения и чтения.

Байопик — жаргонизм. Действительно, это точно то же самое, что и фильм–биография. Названия определённого жанра кино имеют право на самостоятельное существование: хоррор (фильм ужасов), ситком (комедия положений), вестерн (фильм про Дикий Запад), нуар (мрачный фильм про суровую реальность) и другие. Эти слова удобно использовать при обсуждении кино с теми, кто в нём немного разбирается.

Батл — жаргонизм. Зачем–то в качестве аналога приведены «соревнование» или «состязание», хотя гораздо больше подходит короткое слово «бой». Но конкретно слово «батл» лучше употреблять применимо к тому, с чем оно ассоциируется — например, вызывая человека на рэп–батл. Это конкретное название мероприятия и оно называется только так.

Биллборд — короткое слово. Оно действительно может быть заменено словами «рекламный щит», но его преимущество в том, что оно короче.

Блокбастер — жаргонизм. Речь снова о кино (а также про литературу), но теперь не про жанровую принадлежность, а про успешность на рынке. Употребить данное слово будет куда понятнее и короче, чем сказать «хорошо продавшаяся книга» или «фильм, быстро набравший популярность на релизе». Про «релиз», кстати, ещё дальше будет.

Бокс–сет — жаргонизм. Предлагаемое «набор предметов» совершенно не отражает сути, в то время как само это заимствованное слово верно интуитивно понимается: некий набор вещей внутри одной товарной упаковки. Речь идёт про коллекционные издания и прочий товар, содержащий сразу несколько вещей в «коробке».

Брифинг — полноценное слово. Странно полагать, что русский язык испортит короткое звучное слово, аналогом которого, по предложению авторов словарика, выступают аж три слова: «краткая пресс–конференция». Кстати, при чём тут конференция для прессы? Брифинг проводится как информационная речь перед слушателями, а не как общение с прессой.

Букинг — короткое слово, более удачный аналог. Да, это то же, что и бронирование, но только слово короче и ассоциируется с книгами, а не с войной. По–моему, слово «забронированный» неосознанно трактуется буквально (как «покрытый и защищённый бронёй»), и лишь после уточнения — в значении аренды чего–то.

Бебиситтер — название профессии. Не вижу ничего плохого в таком названии профессии, как «няня», поэтому данное слово действительно было заимствованно беспочвенно.

Бэкграунд — многозначное слово. По отношению к рисунку означает его фон, по отношению к человеку — его прошлое, например, трудовой опыт, криминальное прошлое, историю болезни и так далее. Это слово сложно чем–либо однозначно заменить, но да, его использовать вовсе не обязательно.

Вау! — междометие в определённой культуре. В списке аналогов зачем–то приведены не отражающие смысла «ура» и «ах», а также более длинные «здорово» и «класс», хотя в русском языке есть аналогичные восклицательные междометия «ого» и «ух ты». Это всё ещё иностранное слово, которое нуждается в переводе, но надо признать, что оно звучнее «ого» (особенно в устной речи) и звучит чуть менее вульгарно из–за своего культурного окраса.

Вендинг — полноценное слово, короткое слово. То же, что торговля через торговые автоматы, но только одним словом, аналогов которого в русском языке нет.

Воркшоп — полноценное слово. Означает модель обучения, в которой теория совмещается непосредственно с практикой, при этом практика играет главенствующую роль. В русском языке для этого больше всего подходит слово «практика», но оно, в отличие от воркшопа, многозначно и ассоциируется больше с работой уже обученного человека, чем с обучением во время практики.

Гаджет — полноценное слово, короткое слово. Оно означает некое конкретное вспомогательное механическое или электронное устройство. Слово «устройство» не подходит из–за своей многозначности, а «приспособление» — потому что оно длинное и тоже многозначное. Кроме того, при употреблении аналогичных слов теряется смысл вспомогательности гаджета. Слово «прибор» подошло бы, но описываемый им круг вещей шире, так как прибор может быть большим и сложным, тогда как гаджет подразумевается быть небольшим и относительно простым. Если речь идёт не обязательно про вспомогательное устройство, то используется слово «девайс», оно встретится далее.

Гламур — полноценное слово. Обозначает стиль отношения к эстетике, основанный на конкретном историческом отрезке Западной культуры. Слово «роскошь» несёт иной смысл — оно имеет в своей коннотации завязку на богатстве, некотором излишестве; слово «шик» означает примерно то же. Слово «гламур» же обросло собственными ассоциациями и потому имеет право на жизнь.

Гуглить — новое слово, короткое слово. Так уж получилось, что поисковая система Google однажды стала самой популярной в мире (не считая КНР) и заслужила собственное слово. Причём слово короткое и легкоузнаваемое, в отличие, например, от «яндексить». Это действительно означает «искать в интернете информацию о предмете», но использовать одно короткое слово для обозначения данного смысла удобнее, чем несколько слов.

Гуру — многозначное слово. Он же Учитель, Наставник. Однако данное слово контекстом своего употребления было лишено всякого пафоса и может употребляться иронично: «гуру по приготовлению плова», аналогично с «мастер увиливания от ответа» или «ас в управлении катамараном». Почему именно это слово должно быть лишним — мне невдомёк.

Дайвинг — название вида спорта. Банальное погружение под воду и плавание под ней как отдельная околоспортивная дисциплина, для которой используется свой набор аксессуаров и отдельные правила. Отличается от погружения под воду во время плавания на воде. Авторы книжечки предлагают лишить это занятие собственного имени просто потому что оно заимствованное, при том что у него нет аналогов в русском языке.

Дауншифтинг — полноценное слово. Означает стиль жизнь, обычно временный, основывающийся на идее упрощения жизни, на намеренном отворачивании от излишеств цивилизации, мешающих душевному покою конкретного человека или группы лиц. Скажем, отказаться от современного потребительского образа жизни в пользу более традиционного, доглобализационного. Например, уехать из шумного душного города в деревню, на природу. Это слово имеет собственную культуру употребления и одним «отказом от карьеры» явно не ограничивается.

Девайс — полноценное слово, короткое слово. Оно означает некое конкретное механическое или электронное устройство. Буквально переводится как «устройство», но только существует лишь в виде существительного. Короче слова «приспособление» и также схоже по значению со словом «прибор», но эти два слова подразумевают наличие у предмета некоторой обязательной функции (например, «прибор для вытачивания»), в то время как под девайсом часто подразумевают высокотехнологичные устройства общего назначения (компьютер, планшет, умные часы, очки дополненной реальности), то есть способные выполнять довольно широкий круг функций. Слово прижилось и отказ от него мне видится ретроградством.

Дедлайн — короткое слово. То же, что крайний срок [выполнения чего–либо], но только одним коротким словом. Большой нужды в нём действительно нет.

Драйв — жаргонизм. Означает что–то вроде «жизненная сила», «энергия» или «движение», этими же словами его можно заменять при переводе. Само слово пришло в язык, видимо, из–за отсутствия точного корректного перевода этого слова, после чего прижилось. Никакой необходимости в нём язык не испытывает.

Дресс–код — жаргонизм, короткое слово. Может означать одно из двух: либо условия, при которых конкретный стиль одежды соответствует классическому деловому, либо конкретное наименование стиля одежды, как то: кэжуал, гранж, бохо, спортивный, гламур, винтаж и так далее. «Форма одежды» — это тоже заимствование, означающее набор требований к стилю одежды. Обсуждаемое слово несколько сложнее, но имеет применение в ситуациях, где речь идёт не только о требованиях, но и о моде одеваться.

Имиджмейкер — название профессии. Человек, который адаптирует своего клиента к поведению и совершению выборов, благоприятствующим хорошему впечатлению о нём окружающих людей в определённой среде. Это не то же, что стилист, поскольку стилист самостоятельно приводит человека к некоторому состоянию, соответствующему определённому образу (стиль одежды, стиль причёски). Не стоит путать разные профессии.

Интерактив — полноценное слово. И правда, это слово можно заменить словом «взаимодействие», но как быть, если речь идёт про интерактивность — заменять его на «взаимодейственность»? Возьмём интерактивное кино, смысл которого — дать зрителю возможность управлять событиями фильма. Это скорее воздействие, чем взаимодействие, хотя сам термин интерактивности за ним уже прижился, переименовать его в громоздкое «взаимодействующее кино» не вышло бы.

Камбэк — короткое слово. Означает такое простое действие, как возвращение, но также может означать возмездие, которое в русском языке обычно называют жаргонизмом «ответка». И если первое значение не стоит отдельного слова, то «ответочку» иногда употребляют. Например, в контексте удара в ответ на удар или возвращения совершённого зла «обратно» совершившему. Слово «камбэк» прижилось, потому что оно короткое и легко запоминается.

Камон — междометие в определённой культуре. Очень многозначное: может означать и «ого, ничего себе!», и «ну и ну, вот дела», и «эй, что ты творишь?», и «да ладно, прекращай», и «ну давай, попробуй», и «давай уже, не тяни». Слово, с которого можно начать выражение веселья, отчаяния, злобы, приветливости, азарта, скуки и много чего ещё. Заменить его чем–либо было бы проблематично.

Карвинг — короткое слово. Означает [художественную] резьбу по какой–либо поверхности: дереву, металлу, камню, кости, бумаге или картону, а также по различным продуктам питания вроде фруктов и овощей. В защиту слова можно сказать, что оно короткое и однозначное. Однако без него можно было бы и обойтись.

Каршеринг — короткое слово. Не просто аренда автомобиля, а аренда транспортного средства, включая электроскутеры и электросамокаты, в специализированной каршеринговой сети. В принципе, слово можно было бы заменить на банальный «прокат», если бы сервисы проката стали настолько популярны, что это слово вошло в массовое употребление с этим новым смыслом — оно и привычное, и короткое, и альтернативных значений у него немного. Пока что каршеринг не так уж популярен, поэтому и слово более экзотичное.

Кастинг — короткое слово. Означает процесс смотра кандидатур на роль публичной персоны — модели, актёра, певца и так далее. Словом «смотр» обычно называют комплексный процесс ознакомления уже с результатом деятельности людей, например, с театральной постановкой, поэтому больше подходит выражение «отбор [кого–то]». Слово «кастинг» прижилось как более короткое и, возможно, более статусное, поскольку оно больше ассоциируется с миром искусства и меньше — с осмотром скота или с отбраковкой заготовок.

Кейс — жаргонизм. Очень короткое слово, означающее чемодан, например, для медикаментов, музыкального инструмента, хрупкой техники или оружия. Однако в английском языке это слово также означает [судебный или исторический] прецедент, то есть имевший место случай, который может повториться. Кто–то популяризировал это слово настолько, что и в русском языке оно теперь означает ситуацию, рассматриваемую в качестве прецедента. Заменять это слово на «прецедент» при переводе — проще простого, но вот в живой речи люди вряд ли заменят на него простой и звучный «кейс». Хотя кто знает.

Клининг — название сферы деятельности, короткое слово. Это не просто уборка, а целый сервис и набор профессий для него. Никто не запрещает говорить «надо вызвать службу по уборке помещений», но куда короче будет сказать «надо вызвать клининг», за счёт чего это слово, думается, и прижилось.

Клиринг — профессиональный термин. Экономический и финансовый термин, означающий процесс «очистки» взаимных обязательств между двумя сторонами, обменивающихся друг с другом товарами, чтобы обе стороны были согласны на этот обмен без последующих обязательств друг перед другом, то есть чтобы ни одна из этих сторон ничего не осталась должна другой. Этот процесс могут брать на себя как обе обменивающихся стороны, так и третья сторона, являющаяся посредником между ними. Само слово в какой–то момент обрело иной смысл — безналичный расчёт между двумя сторонами, то есть оплата стороной товара или услуги с помощью электронных платёжных систем. Минусы: употребляется это слово зачастую неверно. Плюсы: слово короткое и его ни с чем не перепутаешь. Разве что с тем же клинингом.

Коворкинг — жаргонизм. Фактически означает коллективный офис, где в одном помещении работает не один человек, а сразу несколько. Если честно, я не очень понимаю, чем это отличается от любых подобных помещений, существовавших ещё много веков назад, где люди сотрудничали друг с другом во время работы. Возможно, самим подходом, при котором подобное сотрудничество считается нормальным положением дел, а не ситуацией, когда один работник оторвался от своей работы и начал отвлекать другого работника от его работы. Если это так, то я констатирую изобретение в XXI веке велосипеда, за что ответственны люди, которые, видимо, на тот момент обладали особым видением совместной работы. В общем, дело тут не в слове, а в самом подходе.

Коллаборация — жаргонизм, короткое слово. Никто не заменяет на «коллаборацию» слова «сотрудничество» или «совместная деятельность», поскольку это одинаково длинные и сложные синонимы. В употреблении имеется другое слово — «коллаб», сокращение от «collaboration». Оно пошло из жаргона геймеров, поскольку в видеоиграх иногда была (и есть) возможность выбрать совместную игру нескольких игроков. А уже далее короткое слово прижилось, и так иногда стали называть любую совместную деятельность (например, «в коллабе тебе будет проще», «мне сейчас не с кем коллабиться»). В упрощении языка не вижу ничего плохого.

Комьюнити — жаргонизм. Пошло от транслитерации слова «community». Иногда это звучит как «коммунити» на манер слова «коммунизм». Произошло это во время развития интернета, когда он ещё был сплошь на английском языке; с тех пор и уже давно это слово все переводят как «сообщество», но устаревший термин всё ещё гуляет по Сети и даже есть шанс услышать его вживую. В других ситуациях я с ним не сталкивался, а в этих обстоятельствах он почти что не встречается.

Контент — профессиональный термин. Фактически означает существительное «наполнение». Например, контент новостного сайта — новостные статьи, контент развлекательного телеканала — шоу, фильмы и мультипликация, контент развлекательного шоу — музыка, шутки, общение с гостями, обсуждение событий и так далее. Обсуждение контента — профессиональная тема, поскольку в этом заинтересованы его создатели (контентмейкеры), обзорщики и критики, в то время как зритель не всегда станет анализировать наполнение того или иного произведения или иного источника информации. Так что отнесу это слово к числу профессиональных терминов.

Косплей — название сферы деятельности. Косплеем называется профессиональное игровое перевоплощение человека в персонажа какого–нибудь произведения, после чего он участвует в том или ином мероприятии — посещает фанатские фестивали, участвует в фотосессиях, снимается в любительском видео или стримит в таком виде, стараясь не выходить из образа. Косплеер — это профессия, которая для большинства людей является хобби, но позволяет также набрать популярность в определённой среде и заработать на этом денег. Как всё это описать без употребления слова «косплей» — ума не приложу.

Коучер или коуч — название сферы деятельности, короткое слово. Слово «коучер» почти всегда сокращают до «коуч», потому что оно короче. «Коуч» означает что–то конкретное, что, однако, не описывается словами «учитель», «наставник» или «тренер», хотя слово «тренер» к нему ближе всего. Особенностью коучинга является модель преподавания, при которой коуч ставит себя в качестве живого примера к подражанию, то есть человека, уже добившегося успеха в деле, которому он обучает. В отличие от обучения с учителем, при коучинге играет роль индивидуальный подход для достижения конкретных целей. Коуч тренирует подопечного и ждёт от того соответствия конкретным поставленным условиям, а не пытается формировать его в целом, как наставник. Однако при коучинге не оказывается такого жёсткого давления, как при спортивной подготовке с тренером, ведь коуч не отвечает за учащегося, а лишь выступает его помощником.

Кофе–брейк — жаргонизм. Слово пришло из офисного жаргона и означает ничто иное как «перерыв» или «перекур». Не буду притягивать сюда конспирологических теорий про кофеинозависимых людей, просто скажу, что использовать это слово имеет смысл только если речь идёт о перерыве на кофе.

Крафтовый — название сферы деятельности, короткое слово. То есть сделанный вручную, своими силами, а не в процессе серийного производства. Термин распространился вместе с культурой крафтового пивоварения, хотя помимо него изготавливают множество крафтовой еды (варенье, хлеб, сыр, мёд, шоколад, мороженое), предметов быта (мыло, эфирные масла, духи, косметику), а также мебель, игрушки, украшение и так далее. Не для всей подобной продукции подходит определение «сделано вручную», поскольку речь зачастую идёт о самостоятельном производстве на профессиональном оборудовании, но по собственным рецептам и из особого сырья. Слово «крафтовый» означает, что товар обладает преимуществами произведённого в особом ассортименте, возможно даже, на заказ, но при этом его цена наверняка будет выше рыночной на те же категории товара, которые были произведёны массовым образом.

Креативный — жаргонизм. Слова «креатив» и «креативный» буквально означает «творчество» и «творческий», но по какой–то нелепой причине были особо выделены и не переведены, а перенесены в русский язык транслитерацией, из–за чего эти слова множество раз иронично обыгрывались в массовой культуре («креатив — говно», «креативный класс»). Причиной явления этого слова в русский язык мог стать тот факт, что творчеством именуется как процесс, так и результат творческой деятельности, в то время как под креативом понимается «эссенция» творчества как общечеловеческого явления. Возможно, на это оказала влияние вера из прошлого в существование особого созидательного, творческого начала в некоторых людях. Так или иначе, данное слово действительно скорее уродует язык, поскольку не привносит в него нового, помимо юмора.

Кэжуал — жаргонизм, короткое слово. Это слово уже было мной упомянуто выше, при описании слова «дресс–код». Кэжуал — это повседневный стиль одежды, который отличается от других популярных стилей. Это наиболее зависимый от текущих модных тенденций стиль, но всё же это стиль, а не просто повседневная одежда всякого человека. Слово имеет конкретное значение и применяется при обсуждении манеры одеваться разных людей. Запрещать его незачем.

Кэш — жаргонизм. Помимо компьютерного термина это слово является жаргонным аналогом русских слов «заначка» или «нычка» и буквально означает средства, деньги. Не обязательно наличные, это могут быть и деньги «на карте». Кто–то однажды недоперевёл это популярное слово и оно вошло в русский язык почти так же плотно, как «баксы» или «копы». Если речь идёт про американскую шпану или бандитов, то обсуждение кэша уместно, в ином случае — нет.

Лакшери — жаргонизм. Буквально означает «роскошь». Видимо, кого–то не устроила негативная советская коннотация слова «роскошь», поэтому он увильнул от того, переведя «роскошь» как «лакшери». В остальном это слово бессмысленное.

Лизинг — профессиональный термин. Экономический и финансовый термин, под которым в России понимается финансовая аренда любых непотребляемых вещей, кроме земельных участков и других природных объектов (согласно Гражданскому кодексу РФ). Слово появилось в русском языке как транслитерация английского слова «leasing», означающего буквально аренду, независимо от предмета договора. В брошюре предлагается заменить его на «аренду имущества», что уже противоречит закону. Уж не знаю, чем не угодил данный специальный термин предложенцам, но трогать его не вижу смысла.

Лобби — жаргонизм. Для большинства людей это слово означает группу людей, защищающих свои определённые интересы, но помимо этого оно используется как транслитерация слова «lobby», означающего вестибюль, он же холл или фойе. Примечательно, что эти три слова также являются очевидно заимствованными в русский язык, просто чуть раньше. Я даже не знаю, как со всем этим быть.

Лонгслив — жаргонизм. Так теперь у зумеров зовётся кофта, однако не любая, а из лёгких материалов и без пуговиц. Фактически это футболка с длинными рукавами, чем её и предлагается назвать. Однако в «футболке с длинными рукавами» аж четыре слова, потому это звучит более громоздко и является плохой заменой короткому слову «лонгслив».

Лоукостер — жаргонизм. Авиакомпания, предлагающая клиенту услугу авиаперевозки по низкой цене за счёт низкого качества услуг. Одно слово, заменяющее целое предложение, у которого в русском языке, разумеется, нет прямых аналогов. Оставляем.

Лузер — жаргонизм. Буквально означает «проигравший», однако слово уже привычное, короткое и даже обзаведшееся неправильным переводом в русское слово «неудачник». Какой ещё неудачник, если это буквально переводится в «unfortunate»? Лузер — это именно что проигравший человек, и, в отличие от «виннера», слово это прижилось, поэтому в русском языке для него есть место. Запоминать надо скорее правильный смысл этого слова («проигравший»).

Лук — жаргонизм. Помимо овоща и оружия это то, как выглядит человек. Можно описать словами «внешний вид», но эти слова будут иметь коннотацию «всё ли в порядке с твоей внешностью?», в то время как «лук» в русском языке более нейтральное слово. Также оно коротко и однозначно — опять же, если забыть про овощ и оружие. За это слово говорит больше факторов, чем против. Кроме того, в русский язык уже достаточно прочно вошло однокоренное с ним слово «лукизм».

Мейкап — жаргонизм. Слово всего из двух слогов — полный синоним слова «макияж». Однако мне «мейкап» нравится больше «макияжа». Почему? Очень просто. «Мейкап» — слово, заимствованное из современного английского языка, от слова «makeup», которое состоит из двух всем известных слов «make» и «up». В то же время, «макияж» произошло когда–то там давно от французского сложного слова «maquillage», состоящего из слова «maquiller» (то же, что «make») и суффикса «age», превращающего слово, обозначающее действие, в слово, обозначающее результат этого действия. Поэтому лично я за «мейкап» против «макияжа».

Мейнстрим — профессиональный термин. Буквально означает «основное течение», то есть некую норму — то направление, которому следует большинство. В брошюре почему–то предлагается заменять это слово на «массовые тенденции», хотя смысл этого словосочетания — «следование массой», тогда как мейнстрим — это «следования большинством». Так или иначе, одно слово короче двух. Кроме того, это не просто жаргонное слово, а термин, обозначающий один–единственный истинный на сегодня порядок вещей, общая признанность которого также признана. Впрочем, в качестве жаргонного слово оно также используется, и там под ним подразумевается просто нечто популярное, модное.

Месседж — жаргонизм. По значению ближе всего к слову «посыл», которое способно его полностью заменить. Это не столь очевидно, учитывая, что его предлагается заменить на слова «идея» или «послание». Но в данном случае ничего не мешает использовать русское слово вместо англицизма.

Молл — короткое слово. Означает то же, что торговый или торгово–развлекательный комплекс, но одним коротким словом. Снова та ситуация, когда один слог произносить удобнее, чем несколько слов.

Мониторинг — жаргонизм. Это слово, обозначающее наблюдение, просто употреблять: его дополнение не нуждается в предлоге, зависящем от случая употребления. Например: «наблюдение пациента выявило проблему», но «необходимо наблюдать за ситуацией» отличается наличием предлога «за». В случае с употреблением слова «мониторинг» ситуация проще: «мониторинг пациента выявил проблему» и «необходимо мониторить ситуацию». Эта проблема имеет актуальность при частом употреблении данного слова, поскольку человеку становится лень каждый раз задумываться о том, как правильно употреблять слова, поэтому «мониторинг» и внедрился в наш язык.

Ник — жаргонизм. Означает особый псевдоним пользователя компьютерного программного обеспечения, чаще всего состоящий из конкретного ограниченного набора символов. Традиция создания ника (никнейма) родилась из–за необходимости как–то представляться на электронных машинах и в их сетях. Скажем, логин ящика электронной почты всегда был ограничен латинскими буквами, цифрами, а также символами «–», «_» и «.», без возможности использовать пробел, что накладывало очевидные ограничения на то, под каким именем будет узнаваем пользователь. В дальнейшем различные интернет–сервисы стали давать возможность указывать псевдонимы, похожие на реальные имена, но большинство людей до сих пор предпочитает использовать в качестве никнеймов уникальные короткие слова. Поскольку традиция и практика использования никнейма уникальна, иными словами, вроде «псевдоним» и, тем более, «прозвище», его не заменить.

Ноу–хау — профессиональный термин. Пришло в язык в таком виде, поскольку означает конкретное явление, новое для постсоветской действительности. А именно, некое требуемое для производства теоретическое знание. Скажем, секретный рецепт блюда или точный химический состав технической смеси, благодаря которым она обладает своими особыми уникальными характеристиками. Слово «ноу–хау» имеет более однозначную трактовку и лучше узнаётся, чем спекулятивное «секрет производства», которое также подразумевает обязательную секретность, которой на деле может и не быть — она сохраняется лишь формально. В жизни это слово используется редко, да метко, и лишать его языка только из–за иностранного происхождения не кажется мне чем–то полезным.

Ньюсмейкер — профессиональный термин. Означает лицо, мелькающее в новостной повестке, которым может быть как известный журналист — автор новостей, так и спортсмен или политик, чьё имя известно общественности и новости о котором она примет с большей охотой, нежели информацию о ранее неизвестных им людях. Термин является сугубо профессиональным и употребляется журналистами в сфере их деятельности, а потому не относится к числу тех слов, которые можно просто взять и перестать употреблять.

Оффтоп — профессиональный термин, короткое слово. Слово, набравшее популярность в результате его широкого распространения на форумах и в конференциях различных интернет–ресурсов. Означает отклонение от темы, заданной рамками пространства, в котором ведётся общение. Оффтоп отличается от обычного «ухода от темы» тем, что его правомочны определять участники из состава модераторской команды, а не любые участники или только автор темы. Помимо того, что это слово имеет особое назначение, оно короткое и легко запоминается. Любой участник интернет–баталий знаком с такими понятиями, как оффтоп, флуд, спам, мут, бан, кик и аналогичными; попытки избавиться от них нанесли бы больше вреда, чем пользы.

Паркинг — профессиональный термин. Слово произошло от названия практики парковки, которая состоит в следующем. Владелец транспортного средства, прибывая в некоторое престижное место (в гостиницу, большой ресторан или увеселительное заведение), передаёт управление этим ТС (например, ключи от личного автомобиля) особому человеку — парковщику, после чего отправляется заниматься своими делами. В обязанности парковщиков входит припарковать ТС на специальной стоянке, а по требованию владельца — снять ТС со стоянки и вернуть доступ к нему владельцу в положенный срок.

Данная услуга, разумеется, встречается очень редко, но, тем не менее, за ней в русском языке закрепилось понятие «паркинга», отличное от обычной парковки, при которой владелец автомобиля или его водитель самостоятельно паркуется на стоянке или где–нибудь ещё. Зачастую под «паркингом» подразумевается не услуга, а непосредственно стоянка, что является несколько неправильным употреблением слова, но уже вошедшим в обиход; в этом случае ничего не мешает называть стоянку стоянкой.

Пати — жаргонизм. Как в разные времена выражения «пойдём на бал», «пойдём на танцы», «пойдём на дискотеку» и «пойдём в ночной клуб» означали примерно одно и то же, но в разных жизненных реалиях, точно так же и «фуршет», «вечеринка», «пати» и «вписка» в разные годы означало схожий тип времяпровождения, но в разных обстоятельствах. Вряд ли можно перепутать одно событие с другим или заменить одно понятие другим, и потому данные слова имеют разное значение и не являются полностью взаимозаменяемыми.

Паттерн — профессиональный термин. Технический термин, означающий некий шаблон, образец данных, подобранный под определённую задачу или описывающий общий вид некоторой структуры, которая может быть подобрана более точно под конкретный случай. Вообще это философское понятие, означающее описание определённых встречающихся в мире закономерностей, таких как геометрические формы твёрдого вещества при кристаллизации или встречающиеся в природе симметрии. В некоторых случаях это слово, в принципе, заменимо на схожие по смыслу, но многие из этих слов сами являются ранее заимствованными иностранными словами, поэтому зачем менять шило на мыло?

Пиар — профессиональный термин. Означает такое профессиональное явление как PR (public relations), для чего также используется профессиональное понятие «связи с общественностью». По сути является управлением общественным мнением при помощи рекламы, особых способов информирования (пропаганды) и так далее. Часто ассоциируется с навязыванием чужого мнения при помощи частого упоминания о предмете не к месту и запретительными мерами по высказыванию любого мнения о предмете, отличного от «линии партии». Это довольно сложная сфера, в которой работают профессиональные люди; слово «пиар» входит в название некоторых профессий. Просто так выкинуть его из языка невозможно.

Подкаст — профессиональный термин. Слово родилось благодаря маркетинговому успеху iPod — переносных медиаплееров производства Apple, которые были особо популярны на Западе в 2000–е годы. В принципе, и задолго до появления айподов существовали медиаплееры для прослушивания музыки и аудио. Существовали и мобильные диктофоны, позволявшие в любое время суток почти в любом месте проговаривать вслух мысли и записывать их на аудионоситель, чтобы впоследствии делиться этим контентом с другими людьми. Но примерно в те же годы интернет на Западе стал настолько распространён, что подобной практикой начали заниматься многие люди, записывая подкасты и выкладывая их в интернете в виде отдельных файлов подкастов, прежде чем стали популярны стримы и люди начали выходить в интернет со своими эфирами онлайн.

Впрочем, подкастеры обычно не утруждались и использовали для записи обычный компьютер, да и слушатели нередко воспроизводили подкасты на них же. Слово «подкаст» до сих пор используется, если речь идёт об аудиотрансляции, которую предполагается слушать не вживую, а уже после того, как она будет записана, смонтирована и выложена в интернете. Слово достаточно содержательное и его трудно заменить, не объясняя, о чём конкретно идёт речь.

Прайверси — жаргонизм. Английское слово «privacy», означающее конфиденциальность или нечто личное, частное и недоступное публике, каким–то образом перетекло в русский язык в неизменном виде, хотя у него достаточно эпитетов, понятных всем и описывающих то же самое по смыслу. В случае с «прайверси» речь идёт скорее о принципах невмешательства в чужую жизнь, чем про саму эту жизнь. Я, честно говоря, никогда не сталкивался с примерами употребления данного слова в русском языке, поэтому предположу, что это некоторый профессиональный термин в правозащитной среде, употребляемый просто потому что он короткий.

Прайм–тайм — профессиональный термин. Относится к терминологии широковещательных каналов информации вроде радио или телевидения; описывает определённые регулярные периоды времени, в которые набирается больше всего аудитории — слушателей или зрителей. В русском языке аналогов этому слову не создали, поскольку длительный период времени в СССР массовая информация не была коммерциализирована и потому её владельцы не заботились о том, в какое время выгоднее крутить рекламу и чем лучше привлекать аудиторию на фоне конкурентов. Профессиональные термины, очевидно, не являются теми словами, которые стоит менять.

Прайс–лист или просто прайс — профессиональный термин. Буквально означает список цен на товары или просто каталог. В профессиональной сфере строго различают сам каталог — брошюру или целый журнал, созданный для потенциальных клиентов и демонстрирующий им выбор ассортимента и возможные выгоды от его приобретения, и прайс–лист — рабочую документацию с сухими данными, предназначенными для продавцов и прочего персонала, связанного с торговлей и ценообразованием. Именно прайс–лист обычно покупателям недоступен, хотя его иногда можно получить, например, в «живом» магазине как плановую распечатку или в электронном виде на официальной веб–странице магазина. Если попросить вместо прайса каталог, могут не понять.

Продакшн — профессиональный термин. Буквально означает «производство», но несёт в себе значение конкретного этапа процесса производства творческой продукции, включающего в себя, скажем, съёмку кино, запись звука, написание текста. За этим этапом следует постпродакшн, включающий в себя, аналогично, озвучание видео, оцифровку и аудио — или видеомонтаж, редакторскую обработку текста. Перед продашкном также выделяют период препродакшна — процесса подготовки к съёмке, записи или печати. В то же время словом «производство» обычно обозначают полный этап производства, начиная от начального планирования и заканчивая пожинанием плодов релиза.

Пролонгация — профессиональный термин. Буквально означает «продление» или «расширение» и вроде бы не нуждается в переносе нового слова в русский язык, но так уж получилось, что это слово в нём появилось. Используется, насколько я понял в результате гугления, при описании некоторых юридических процессов, и больше нигде, а в остальных случаях данное слово является просто результатом лени плохого переводчика. Вне профессиональной сферы это слово, действительно, употреблять не стоит.

Профайл — профессиональный термин. Пошло от английского слова «profile», означающего личный документ, описывающий конкретное лицо или иной объект. В русском языке под ним обычно понимается личное дело человека, либо «профиль» в картотеке в «живом» или в цифровом виде — например, личная страница в социальной сети или учётная запись со всеми её данными в той или иной компьютерной программе. В большинстве случаев общего употребления слова «профайл» можно избежать, уточнив, про запись в каком конкретно источнике информации идёт речь. Хотя в некоторых случаях слово «профиль» незаменимо: например, если требуется попросить человека зайти на страницу профиля, а не в аккаунт, для чего в отстутствии слова «профиль» пришлось бы сказать «зайди на страницу учётной записи», уточнив: «не в саму учётную запись, а только на страницу».

Рекрутинг — профессиональный термин, короткое слово. От подбора персонала и набора персонала отличается тем, что обозначает весь процесс в целом, как профессия, а не конкретный этап данной деятельности. Также это слово короткое и легко запоминается, в чём и состоит его преимущество.

Релиз — профессиональный термин. Важный этап производства, отправка готовой или предварительно готовой продукции в свет, чтобы её увидел массовый потребитель. Так же, как и слова «выпуск» или «издание», может означать как процесс издания (например, «сейчас мы выпускаем два проекта»), так и определённый момент издания («выпуск назначен на полночь с сегодня на завтра») либо конкретный результат («5–е издание книги», «выпуск журнала за июнь этого года»).

В массовом сознании это слово является полностью заменимым синонимом этих слов, но в профессиональной сфере означает конкретный важный этап производства, перед которым и после которого следуют действия, зависящие от различных обстоятельств релиза. Слово, которое на практике было бы очень трудно заменить, поскольку оно обросло дополнительными смыслами и отдельными формами: релизнуть, релизный, предрелиз (пре–релиз), недорелиз и так далее. Не уверен, что всем этим словам нашлись бы заменяющие эпитеты.

Ресепшен — профессиональный термин, короткое слово. В зависимости от контекста может означать регистратуру, приёмную или фойе, то есть то место заведения, куда клиент первично обращается за получением общего обслуживания. Из–за того, что слово обычно использовалось применительно к заведениям с приёмной стойкой у входа, оно стало ассоциироваться именно с ней. Закрепилось слово, скорее всего, просто потому что сказать «на ресепшене» проще и короче, чем «у приёмной стойки».

Респект — короткое слово. Слово, буквально означающее «уважение» и никак иначе не употребляемое. В то время, как в русском языке простое предложение «моё уважение!» больше тянет на архаичное, в других языках одно брошенное «респект!» вполне используется, в частности, в молодёжной среде. Из–за такого диссонанса родному, но устаревшему языку предпочли заимствованное чужеродное слово. Произошло это, кстати, примерно к 1990–м годам — именно тогда, когда в России из–за политических изменений внутри страны начала заново формироваться репутационная культура, поэтому под респектом могла подразумеваться иная «шкала», параллельная «шкале социального уважения», существовавшей до того. Так что респект и уважение — понятия в чём–то даже разные, поскольку между ними пролегает культурная граница.

Ретейлер или ритейлер — профессиональный термин, короткое слово. В книжечке сказано, что это слово следует переводить как «продавец», но ритейлер — более узкий термин. Ритейлинг на русский язык переводится как «реализация товара конечному потребителю», что звучит сухо и формально, но с этим ничего не поделать — из определения ничего нельзя выбросить. Конечно, можно заменить термин уточнением: «продавцы в магазинах и на рынках», «работники конечной точки сбыта нашей продукции», «люди, отвечающие за продажу нашего продукта непосредственно покупателю», но это всё громоздко и длинно.

Почему бы тогда не использовать профессиональный термин и в быту? Конечно, слова «продавец» он не вытеснит, так как слово означает нечто значительно более общее и очевидное из контекста, не требующее уточнения: «продавец меня обсчитал на рынке», «спроси у продавца за прилавком», «купи через сайт магазина» — во всех этих фразах очевидно, что речь идёт не про оптовые закупки и не про заказ больших партий для последующей реализации.

Роялти — профессиональный термин, короткое слово. Термин из области авторского права, а также в целом из области коммерческой деятельности по использованию прав на получение дохода с некоторых особенных видов продукции. Термин плотно связан с понятием франчайзинга — видом коммерческих отношений, при котором франчайзер прописывает в договоре условленное право на использование его франшизы, приобретаемое второй стороной договора, именуемой франчайзи; при этом франшизой может выступать особый способ ведения дела, включающий в себя использование такой собственности франчайзера, как конкретный продукт, услуга, торговая марка, интеллектуальная собственность, средство их производства, рыночного продвижения и реализации, или некой совокупности нескольких таких прав. И за это всё франчайзи (приобретатель права) регулярно выплачивает франчайзеру некий процент с используемой им продукции за право ею пользоваться — эта плата и зовётся роялти.

В книжечке зачем–то предлагается говорить «лицензионное вознаграждение» вместо этого термина, но это словосочетание имеет целый набор минусов: недостаточно точно, слишком длинно и громоздко, вызывает неверные ассоциации — с какого–то перепугу вместо слова «выплата» в нём употребляется слово «вознаграждение»; в магазине я прежнего владельца товара тоже вознаграждаю деньгами когда что–нибудь оплачиваю? очевидно плохой перевод.

Саундтрек — профессиональный термин, короткое слово. «Саундтрек» буквально означает «сопровождающий звук», то есть звук, проигрываемый одновременно с произведением — скажем, видеорядом фильма или действиями видеоигры. Обычно это просто музыка, играющая на фоне, поэтому этот термин и был переведён как «музыкальное сопровождение». Минусы этого перевода очевидны: это два слова вместо одного, оба слова длинные, общая фраза громоздкая. Из двух технических терминов в быту проще употреблять тот из них, что легче запоминается и сам по себе короче и благозвучнее, а тут это заимствованное слово «саундтрек».

Секьюрити — жаргонизм. Почему–то предлагается переводить как старомодное «охрана». Дело в том, что сфера деятельности, которую сегодня принято называть другим заимствованным выражением «служба безопасности», может включать в себя не только непосредственно людей–охранников, но и специалистов различных профилей, которых просто охранниками будет называть неправильно — речь действительно больше идёт про обеспечение общей безопасности, чем просто про охрану объекта. Оттуда вместо «охранника» возникло понятие «безопасника»; но последнее, всё же, относится к специалисту, в то время как тот человек, котого обычно и называют секьюрити, является банальным охранником.

В общем, если речь про охранника, то его действительно есть смысл и называть охранником, но если речь про целую службу секьюрити или отдел секьюрити, то это слово лучше переводить как «безопасность». В употреблении же заимствования смысла действительно мало.

Сиквел — полноценное слово, профессиональный термин. Одним только словом «продолжение» тут не отделаешься, нет. Подобные термины из областей, затрагивающих художественные произведения — книги, фильмы и видеоигры — означают указание на то, что данное произведение является придатком другого произведения в виде его продолжения, действие сюжета которого разворачивается относительно действия сюжета исходного произведения.

Таких терминов несколько:
— в приквеле сюжет предшествует событиям оригинала;
— в сиквеле сюжет разворачивается после событий оригинала;
— триквелом называется третья часть повествования, то есть сиквел уже имеющегося сиквела;
— термин «квадриквел» используется реже, но все [кто знает что такое «сиквел» и «триквел»] его понимают; это четвёртая часть повествования, то есть сиквел триквела.

Также существуют другие похожие термины вроде «мидквела» или «реквела», значение которых угадывается, но которые почти никогда не употребляются вне профессиональной или углублённой любительской среды. Этими словами нет большого смысла обогащать русский язык, но слова «приквел», «сиквел», «триквел» и даже «квадриквел» уже прижились и массово используются, позволяя называть вещи своими короткими, пусть и заимствованными именами.

Скил — жаргонизм. В русский язык это слово вошло из геймерского жаргона, где скилами назывались навыки персонажей и юнитов в видеоиграх, каждый из которых обычно узнаваем по пиктограмме или названию и служит чему–то конкретному — это может быть пассивно влияющая на что–либо повышаемая или понижаемая числовая характеристика, временный бонус или «активная способность», позволяющая совершить некоторое особое действие в бою, тактике, производстве или строительстве. Реальные навыки человека иногда тоже воспринимают по–геймерски: какой у человека скил иностранного языка, кулинарые, спортивные скилы, скил общения с противоположным полом и так далее. Речь идёт не про само наличие такой способности, а про её уровень, поэтому в некоторых случаях скил может быть нулевым, а то и отрицательным. Контекст, в котором это понятие употребляется, почти всегда ироничный, поэтому само слово можно отнести к шуточному и особо всерьёз не воспринимать.

Спич — жаргонизм. Как и предыдущее слово («скилл») слово «спич» было взято для ироничного или шуточного контекста. Обычно его употребляют когда хотят согнать пафоса с произнесения человеком важной речи, вот и назвают её спичем. Изначально спичем называлась именно такая торжественная речь, но к 21–му веку в нашем, Западном обществе ритуалистики в действиях поубавилось, поэтому слово чаще стало использоваться для обозначения чего–то будто бы обязательного и серьёзного, но для прагматика лишённого большого смысла.

Этим слово можно обозначить высокопарную речь, нравоучительные наставления, устные выговоры и прочие мероприятия, относящиеся, как уже было сказано, по большей части к формальному или ритуальному поведению. В случае менее формального вместо английского «speech» (речь) принято употреблять «talk» (разговор, беседа), которое в наш язык не пришло, видимо, за ненадобностью.

Спойлер — полноценное слово, короткое слово. В книжке верно сказано, что спойлером называется преждевременное раскрытие сюжетного поворота художественного произведения. Причём обычно речь идёт о тех сюжетных событиях, знание которых наверняка испортит читателю или зрителю впечатление от знакомства с произведением, а может и вовсе оттолкнёт от него, сделает произведение неинтересным. У данного слова есть узнаваемые производные слова: спойлерить, заспойлерить, спойлерщик (спойлераст), спойлерный [момент]. В системах с гипертекстовой разметкой иногда используется тег «spoiler», позволяющий скрыть от читателя участок текста до тех пор, пока тот не даст добро на его отображение. В связи со всем этим заключаю, что слово полезное, а борьба с ним была бы вредной и бессмысленной.

Стартап — полноценное слово, профессиональный термин. Слово из коммерческой сферы (бизнеса), означающее начинание на этом поприще, то есть молодую фирму, которая только начала своё становление, либо свежий предпринимательский проект. Вам уже должно быть видно, как сложно было бы все эти смыслы уместить в какое–нибудь другое альтернативное слово, тем более, столь же короткое. Думаю, русскому уху будет понятно выражение «новое дело», которым словом «стартап» вполне заменимо. Правда, под «делом» в русском языке, помимо бизнеса, понимают криминальные мероприятия, в то время как «стартап» больше ассоциируется с молодёжными проектами, в основе которых лежат современные инновационные идеи, так что здесь термин в выигрыше.

Стрим — полноценное слово. Да, разумеется, стримы — это ничто иное как эфиры, ведущиеся в прямой трансляции с минимальной или небольшой задержкой во времени, где возможен интерактив со зрителями и, зачастую, зрители сами могут быть свидетелями самих себя в этом эфире (если на экран трансляции выводятся чаты и донаты). Но само употребление слова «стрим» указывает на использование стриминговой площадки, а следовательно, на наличие авторского канала на ней, «сетки вещания» в виде расписания стримов; это также говорит о возможном наличии у стримера стримерской профессии, о его погружённости в стримерскую субкультуру и о наличии у него знаний и интересов в этой отрасли.

Слово «эфир» куда более широкое — оно, помимо стримов, относится к теле — и радио–эфирам, и в целом принадлежит другой эпохе, когда интернет не был распространён, а подобие стримеров существовало только в среде радиолюбителей. Меняются эпохи — входят в употребление новые слова.

Стрит–фуд — жаргонизм. По–моему, это слово обычно употребляют с умным видом, когда поясняют о различиях между фуст–фудом и стрит–фудом. А всё дело в том, что стрит–фуд является разновидностью фаст–фуда, но только продаваемой на улице. Насколько я знаю, это выражение в России настолько не прижилось, что любое его упоминание лишь даёт ему больше популярности, в то время как в обиходе оно редко используется. Про фаст–фуд будет написано ниже.

Супервайзер — профессиональный термин. Слово из области управления (администрирования, менеджмента), означающее подотчётного менеджеру руководителя в развитой управленческой иерархии, который непосредственно контролирует группу специалистов и помогает ей в выполнении их обязанностей и в решении общей задачи этой группы. Должность супервайзера имеет смысл там, где в иерархии управления людьми требуется ещё одно посредническое звено, но оно не может иметь влияния на финансовую деятельность своей команды и имеет приоритет на оказание ей помощи, а не на конкуренцию с равными себе работниками для общего повышения работоспособности коллектива.

В принципе, это и означает «руководитель группы», но заимствованное слово прижилось, оно более короткое, запоминающееся и в нём отсутствует слишком общее слово «руководитель», что хорошо, поскольку руководителем работника является и директор, и менеджер, и непосредственный начальник команды, в то время как супервайзер у команды обычно только один.

Сейл — жаргонизм. Я несколько удивлён тому, что это слово попалось в списке заимствований, которые мешают, лишний раз попадаясь при использовании языка. Лично я ни разу в жизни не сталкивался с тем, чтобы рекламную надпись «SALE», означающую «распродажа», кто–либо произносил вслух или текстом писал как «сейл». Хотя слово, конечно, короткое и потом более удобное, чем «распродажа» — всего один слог вместо четырёх! Поэтому при частом употреблении в речи может получить свою поддержку. Так или иначе, это было бы лишь способом сократить речь, что для языка полезно, ведь краткость — сестра таланта.

Секонд–хэнд — жаргонизм. В советские времена активно использовался такой перевод этого выражения, как «бывший в употреблении», поэтому в обиход вошло сокращение «б/у» в тексте и его прочтение «бэу» в устной речи. Его и сейчас можно встретить, хотя оно уже является устаревшим — видимо, потому что у многих людей прошла надобность «донашивать бэушные вещи». Секонд–хэндом же именуют магазин конкретной направленности с подержанными вещами — преимущественно, одеждой. Назвать его так проще, короче и понятнее, чем даже «магазином б/у–вещей», вот слово и живёт до сих пор. А вот подобные магазины к 2010–м годам в России стали пропадать, так что в какой–то момент и связанный с ними термин может потеряться.

Селфи — полноценное слово, профессиональный термин. История селфи незамысловата. Некогда изобразить себя можно было лишь с активным использованием зеркала. Когда вошли в обиход персональные фотоаппараты, появилась возможность сфотографировать себя издалека, но делать это было неудобно. С появлением маленьких ручных фотиков появилась возможность фоткать себя с вытянутой руки, но вот позировать и подбирать ракурс и сцену получше было бы затратно из–за дороговизны плёнки. Когда стали продаваться цифровые фотокамеры, особенно с ЖК–экраном, позволяющим до момента фотографирования видеть себя со стороны, появились селфи–снимки. А с распространением смартфонов и приложений для них, позволяющих быстро делиться своими фотографиями на публичных интернет–ресурсах, возникла селфи–культура. Которая, правда, быстро вернула людей к фотографированию своего отражения в зеркале.

Так или иначе, селфи, благодаря общедоступности, в какой–то момент стало новым жанром фотографии, который обогнал по популярности все другие жанры, поскольку каждый желающий для его реализации становится фотографом, который путём самостоятельных проб и ошибок (в виде десятков и сотен неудачных фотографий) способен создать полностью устраивающий их фотопортрет в разных обстановках со своими задумками. Всё это является частью современной культуры, поэтому вновь скажу: меняются эпохи — входят в употребление новые слова.

Тинейджер — жаргонизм. В основном, это действительно означает подростка, хотя буквально это слово переводится как «человек от 13 до 19 лет включительно», поэтому речь идёт о молодых людях старшего подросткового возраста и включает совершеннолетних. Из–за этого нюанса эти два слова совершенно не взаимозаменимы; фраза «я люблю порно с подростками» намекает на педофильские вкусы говорящего, в то время как «тинейджеры самые сексуальные» подразумевает, что говорящему нравятся объекты, которым нет 20 лет. В русском языке это слово употребляется редко, поскольку существует множество схожих по смыслу слов: «подросток», «старшеклассник», «юноша», «совершеннолетний парень», «молодой человек» и так далее, и обобщать их все в широкий диапазон возрастов нет особого резона.

Ток–шоу — профессиональный термин. Речь про телешоу (возможно, и про шоу на радио), в котором ведущий общается с гостями при наличии зрителей, от которых иногда можно получить реакцию — аплодисменты, вопросы гостю, комментарии по обсуждаемой теме и так далее. Жанр, ясное дело, на телевидении очень популярный и ограниченный лишь подбором адекватной аудитории и телевизионной цензурой. Сам термин вошёл в обиход как профессиональный и его не было никакого смысла «разворачивать» для непонятливых, объясняя, что это такое — лучше один раз увидеть. Так он и дожил до сегодняшних дней благодаря своей короткой длине и простоте. На что его можно было бы заменить? Я не знаю.

Траблы — жаргонизм. Означает неприятности или проблемы. В русском языке отлично заменяется словом «беда», которое точно такое же по содержанию, включая возможный иронический окрас, и при этом даже короче и яснее, например: «у меня трабл с вентилятором» = «у меня беда с вентилятором». В 2022 году это слово как жаргонизм уже устарело. Никакой культурной ценности в «траблах» я не вижу, оно разве что может быть использовано где–нибудь для рифмы.

Трансфер — жаргонизм, профессиональный термин. Основной проблемой данного слова в русском языке является его многозначность. В то время как большинство заимствований используются для того, чтобы покороче обозначить конкретное значение, слово «трансфер» было заимствовано во многих значениях и в них же используется: это и пассажирский трансфер, и грузовой, и банковский, и технологический; какой именно из них имеется в виду — зависит от контекста. Лично я чаще встречал это слово в экономической сфере и мне было неочевидно, что речь пойдёт про перевозки.

В случае с перевозками — да, слово легко заменяется на «перевозку» — пассажиров вместе с багажом. От любой другой перевозки «трансферную перевозку» отличает то, что трансфером обозначают перевозку по заранее объявленному маршруту на заранее объявленных условиях, а не абы куда абы как. И если это слово используется именно так — для подчёркивания, что маршрут и цена были составлены и согласованы заранее, употребление этого слова имеет смысл, но в большинстве же случаев оно действительно не требуется.

Трафик — жаргонизм, профессиональный термин. В русский язык это слово пришло, перенеся своё оригинальное значение: непрерывный поток [чего–то]. Используется преимущественно в двух случаях: транспортный трафик и сетевой трафик (частный случай — интернет–трафик). Первым обозначается количество транспортных средств, движущихся по чему–то или через что–то, во втором случае — информация, также движущаяся, скажем, по каналу связи или между каналами. Основное свойство трафика в обоих случаях — объём, то есть количество единиц, прошедших сквозь что–то (между чем–то).

Теперь давайте прикинем, как можно избавиться от заимствования, применив вместо него слово «движение», но сохранив смысл фразы? «Трафик» — существительное, а «движение» — глагол. От этого глагола можно произвести существительные вроде «продвинувшееся», «продвинутое» или, скажем, «сдвиг», но все эти слова носят смысл лишь некоторого продвижения с конкретного момента, а не продвижения в целом. Или можно попытаться подобрать другие слова: «проехавшие» [автомобили], «протечённая» [информация]. Всё это потребует уточнения: вместо фразы «сколько трафика за месяц?» будет звучать «сколько информации протекло за месяц?», а вместо фразы «какой трафик на улице Пушкина?» прозвучит «как много транспорта проезжает по улице Пушкина?». В общем, у меня не получилось в этих ситуациях избавиться от слова «трафик» без потерь, можете попробовать и вы.

Уик–энд — жаргонизм. Слово «weekend» вошло в русскоязычный обиход как профессиональный термин, употребляемый при обсуждении важных событий, приходящихся на выходные дни недели. Например, это подготовка к политическим выборам или релиз фильма, поскольку в первом случае время уик–энда является наиболее удачным временем для информационной обработки населения, такой как реклама своего кандидата, а во втором случае — дни планового расчёта основной получаемой прибыли, поскольку если в первые выходные дни после релиза на киносеанс пришло очень много людей, это прямо говорит о его кассовом успехе. Поскольку выходные дни в русскоязычной, в основном, российской культуре и в западной культуре совпадают — это суббота и воскресенье, а также поздний вечер пятницы и переход в ночь с пятницы на субботу, — не вижу никаких причин не переводить «уик–энд» как «выходные дни».

Фандрайзинг — жаргонизм, профессиональный термин. Слово означает такое мероприятие как «привлечение и сбор средств» на некоторую обозначенную цель. Насколько я могу судить, под средствами фандрайзинга почти всегда понимаются деньги, хотя в принципе могут быть любые другие средства (то есть ресурсы) — информационные, человеческие и другие. Причина, по которой выражение «сбор средств» предпочитают заменять на слово «фандрайзинг», для меня видится очевидной: чтобы не произносить вслух слово «средства», «деньги». Во–первых, прямое и буквальное «дайте денег» или «нам требуются средства» может отпугивать потенциальных меценатов и инвесторов, поскольку прибеднение — плохая реклама. Во–вторых, в бизнес–среде существует суеверие в духе «если говорить вслух о деньгах, то их не будет». Иных причин не называть поиск ресурсов на реализацию конкретной задумки тем, чем он является, например, привлечением денег, а называть его фандрайзингом, я не нахожу.

Фаст–фуд — полноценное слово, короткое слово. Так же как и упоминавшийся выше стрит–фуд, фаст–фуд стал частью постсоветской культуры, придя в страны СНГ с Запада как некоторое прогрессивное социальное явление. В общем–то, фаст–фуд, существовал повсеместно всю историю цивилизаций в виде мест в городе, где еда изготавливается специально для быстрого перекуса прямо на месте. Но поскольку, как часть культуры Западного мира, фаст–фуд был в новинку, это слово стало применяться для привлечения покупателей.

Заменить его также особо нечем: выражения вроде «пункт быстрого питания» длиннее короткого слова, само по себе «быстрое питание» имеет излишний второй смысл («есть торопясь»), а слова вроде «забегаловка» или «ресторан» в отрыве от слова «фаст–фуд» рисуют у слышащего в голове образы, которые могут не вполне соответствовать месту, о котором идёт речь. В конечном итоге, «фаст–фуд» сохраняется в языке за счёт того, что это короткое и хорошо звучащее слово, которое иногда калькируется для получения «быстропита» или «экспресс–еды», означающих то же самое, но не столь узнаваемых.

Фейсконтроль — полноценное слово, короткое слово. Происхождение этого слова в русском языке может быть интересно, поскольку оно не является заимствованием некоторого английского выражения «face–control», а является постсоветским восточноевропейским изобретением на стыке двух языков. Скорее всего, оно родилось из объединения английского слова «face», используемого в смысле «внешний вид человека», и русского слова «контроль», то есть проверка сверху, родственная слову «контролёр», породив «face–контроль», которое впоследствие стало русским словом «фейсконтроль». Значение этого слова достаточно сложное, чтобы уместить его в пару слов: это проверка соответствия внешнего вида человека желанию владельца некоторого заведения или мероприятия, продиктованная его представлениями о желательных и нежелательных посетителях в рамках его требований к строгости внешнего вида или соответствия некоторым критериям по этому показателю.

Как и контроль на КПП, фейсконтроль можно пройти или не пройти, в результате чего человека пропустят дальше или «развернут» обратно. Заменить фейсконтроль можно было бы словами «контроль внешнего вида», но только это три слова вместо одного. Ну а если речь идёт про заимствованные слова, то слово «контроль» само по себе является очевидным заимствованным от немецкого слова «kontrolle» и происходит от слов, включающих в себя известный латинский корень «contra».

Фидбэк — жаргонизм, профессиональный термин, короткое слово. Вхождение этого слова в русский язык я наблюдал лично, и дело было так. Существовало понятие «обратной связи», то есть возможности в ответ на сообщение посылать его автору собственное сообщение. На русский язык это традиционно переводилось как «оставить отзыв», но по смыслу не всегда подходило. Если, скажем, некто захочет прокомментировать текст, что я сейчас пишу, и напишет мне сообщение в мессенджере, это же будет не буквально отзывом на мой текст, это будет скорее его комментарием или вообще предложением диалога. Слово «отзыв» не всем нравилось, тем более что на «отзывы» также можно оставлять свои «отзывы» и в рамках современных реалий цифрового общения это слово перестало активно использоваться.

Вместе с тем, всюду использовалось техническое английское слово «feedback», которое переводится точно так же, как «отзыв». Но поскольку это слово было новым для русскоязычного человека, систему обратной связи стали называть примелькавшимся словом «фидбэк», например: «свяжитесь через фидбэк», «надо почитать фидбэк», «об этом напишем в разделе фидбэка». Это вошло в привычку: отзывами стали называться непосредственно контекстуальные отзывы, в то время как любая связь между автором и читателем стала вкратце именоваться фидбэком, а если более литературно, то «обратной связью». В целом, слово не необходимое, оно просто короткое и понятное определённой аудитории.

Флешмоб — полноценное слово, короткое слово. Слово и обозначаемое им явление появились в XXI веке как форма социальной игры, ставшей доступной благодаря массовому распространению интернета. Сразу скажу, что, поскольку это слово неразрывно связано с явлением, то и называть флешмоб чем–то кроме флешмоба было бы так же странно, как называть чай чем–то помимо чая, аргументируя, мол, ну слово же заимствовано из чужого языка. Что флешмоб, что чай появились не в России и пришли к нам вместе с «родными» обозначениями.

Суть флешмоба состоит в том, что мобберы кооперируются посредством интернета, планируя собраться в оговорённое время в определённом месте и совместно разыграть некоторую короткую никого ни к чему не обязывающую сценку, после чего мирно разойтись по своим делам. Сценка может носить разный смысл и разыгрываться ради развлечения или ради съёмки забавного видео, может состоять в участии в некоторой реальной игре по правилам (как дети играют друг с другом во дворах), ну и, конечно, может быть социально или политически значимой акцией.

Самый массовый в России интернет–флешмоб состоялся 22.04.2018 по команде Павла Дурова, который предложил устроить акцию против блокировки мессенджера «Telegram» в России и в качестве протеста в 19:00 выпустить из окна своей квартиры бумажный самолётик. Это было связано с тем, что логотипом Telegram всегда было изображение бумажного самолётика, а также с трейлером российского фильма «Майор Гром: Чумной доктор», где таким же образом люди выражали свою поддержку расправы над коррупционерами во власти. Результатом реального флешмоба стала небольшая шумиха в узких кругах интернет–пользователей и ряд видео с летящими самолётиками.

Сама по себе технология использования интернета для сбора масс людей на мероприятия активно используется с 2000–х годов для различных политических задач, почти каждый «майдан» или протестная акция не обходится без организаторов чего–нибудь вроде флешмобов.

Фрилансер — полноценное слово, профессиональный термин. Явление, ставшее доступным широкому кругу лиц в начале XXI века благодаря массовому распространению интернета. Традиционно «фрилансером», то есть «вольным копейщиком», называли воина–наёмника.

В средневековой Европе в какой–то момент появились группы из нескольких воинов, которые за определённую плату могли найти и убить недоброжелателя, если тот гулял по городу без должной охраны. Эти воины зачастую пользовались копьями, которые являлись грозным оружием и представляли смертельную опасность даже для средне–бронированного человека (например, одетого в кольчугу), а численное преимущество позволяло расправиться даже с опытным фехтовальщиком.

Современными фрилансерами называют внештатных сотрудников, привлекаемых для выполнения конкретной рабочей задачи, по завершению которой им разово платится оплата. Исполнение такой работы и проверка её результатов должна быть доступна удалённо, через интернет, за счёт чего работникам и работодателям не требуется тратить время на встречи и ограничивать друг друга контролем хода исполнения работы и графиком работы по времени и по дням недели — фрилансер работает в любом удобном ему месте, в удобное ему время, сам себя контролирует, сам организует своё рабочее пространство и сам заранее выбирает, на выполнение какой работы соглашаться. Сферы фриланса обычно касаются программирования и веб–дизайна, проектирования, создания и обработки медиа–данных (изображений, фотографий, видео, 3D–сцен и звука), удалённого консультирования (юридического, психологического) и подобной деятельности, не требующей непосредственного присутствия исполнителей в офисах или на других подготовленных для них площадках.

Лично я считаю, что как средневековый фриланс, так и современный — это деятельность одного и того же рода, которая заслуживает отдельного слова. Тем более что этому заимствованному слову явно больше двух веков.

Фронтмен — полноценное слово, профессиональный термин. Слово относится к сфере музыкального шоу–бизнеса и существует за счёт специфики его организации.

Вкратце, выглядит это так. Музыкальная группа может быть условных трёх видов: два или даже три «крутых» музыканта, собирающихся вместе для исполнения совместной музыки; несколько музыкантов «равного веса», ни для кого из которых не допускается сольной карьеры; или же «главный» музыкант, который и именуется фронтменом, и остальные музыканты, существующие по большей части вокруг него. Для примера можно взять знаменитую британскую группу «Queen», фронтменом которой был Фаррух Булсара, известный под псевдонимом Фредди Меркьюри, умерший от спида в 1991 году. Он являлся автором текстов, автором музыки и исполнителем всех хитов своей группы. Именно он сделал эту группу знаменитой, ему можно отдать почти все заслуги за её существование, и именно поэтому он являлся фронтменом «Queen», в то время как другие участники этой группы, несмотря на вложенный ими труд, очевидно, играли в ней второстепенную роль. При этом группа продолжила существовать и после смерти своего лидера, а её участники остались профессиональными музыкантами, творчество которых и сейчас востребовано.

Что касается слова «фронтмен», я считаю его вполне самостоятельным и не нуждающимся в замене на что–либо другое разъясняющее. Слово «лидер» может подойти, но оно, в отличие от «фронтмена», имеет больше значений и не указывает на конкретный контекст, что играет не в его пользу.

Хайп — жаргонизм, короткое слово. Означает буквально «ажиотаж» (кстати, заимствованное из французского языка слово «agiotage») или просто «шумиха», «резко набранная популярность» либо «искусственно созданная популярность». Ничего кроме этих смыслов не означает, но зато оно короткое и легко склоняется: «хайпую», «хайповать», «захайпленный», «перехайпленный» и так далее. Попробуйте проделать то же с каким–нибудь синонимом этого слова и узрите, насколько нелепо это будет выглядеть. За счёт своей коротковизны и склоняемости данное слово и хайпануло.

Хедлайн — профессиональный термин. Английское слово «headline», означающее заглавную строку в газете или журнале, а также, может быть, крупный сопроводительный текст в заголовке, где в нескольких словах уточняется, о чём идёт речь в заголовке. В русском языке довольно популярно уже устаревшее выражение «первые полосы газет», которое и является переводом «газетных хедлайнов», и смысл его довольно легко должен считываться большинством, знакомым с внешним обликом газеты. Я никогда не слышал, чтобы заглавную полосу называли хедлайном — видимо, это какой–то профессиональный термин газетчиков. Никакого смысла так говорить не вижу.

Чарт — полноценное слово, профессиональный термин, короткое слово. В книжечке почему–то предлагается использовать вместо слова «чарт» более старое «хит–парад», которое пришло в русский язык из стран Европы, куда оно, в свою очередь, пришло из названия радиопрередачи «Your Hit Parade», выходившей с 1935 года в США. Означает всё это некий топ музыкальных композиций по их популярности, набранной за конкретный промежуток времени по показателю их продаж или рейтингу голосов слушателей.

Тут мы видим классический пример того, как более ёмкое и короткое современное слово «чарт», то есть «график» или «диаграмма», пытаются вытеснить точно так же заимствованным, но более привычным, ещё советским словом «хит–парад», которое включает в себя жаргонное слово «хит» и довольно неуместный для музыки «парад» в переносном смысле (в оригинале он тот же, что и в русском языке). Очевидно, что «чарт» лучше по всем показателям, поскольку в русском языке у него почти нет других значений помимо подборки песен.

Чилаут — жаргонизм, короткое слово. Сово «чил» (или «чилл») довольно не сразу пришло в русский язык и стало приживаться в нём, означая «спокойствие, расслабление, покой, отдых». Его плюс в том, что оно очень короткое и не несёт в себе дополнительных смыслов, в отличие от слов русского языка, где, например, предложение расслабиться или отдохнуть может между строк читаться как предложение секса. Вообще «чил аут» — это просто нечто расслабляющее, а «зону отдыха» правильнее называть «chill out zone»; иногда её сокращают до просто «chill zone».

Моё личное мнение: если нужно сказать про зону чила, то лучше её и называть зоной чила или чил–зоной, для простоты, используя при этом заимствованное русское слово «чил», а не заимствовать заново выражение «чил аут». Если же не предполагается, что слушатель поймёт значение слова «чил», лучше заменить его на более привычное «отдых» и сказать, например, «пойдём в зону отдыха».

Шопинг — полноценное слово, профессиональный термин, короткое слово. Ну и как ещё вы одним словом обозначите поход за покупками? По–моему, отличное слово, которое уже стало частью обыденного русского языка. Если я хочу сказать про техническую необходимость закупиться, то скажу «пойду закуплюсь», например, чтобы забить пустой холодильник продуктами питания, обновить запасы мыла, зубной пасты, салфеток и прочих расходных средств. Если же речь идёт про совмещение закупки необходимым и способ развлечься, то скорее предложу «пошопиться», то есть пройтись по магазинам и посмотреть, а не появилось ли там чего интересного, пусть и не самого необходимого.

При этом шопинг может являться как чисто развлекательным мероприятием с тратой «лишних средств» на ненужные безделушки, так и весьма полезным занятием, помогающим ознакомиться с текущим товарным предложением и улучшить качество своей жизни приобретением новых вещей, которыми ты раньше не пользовался, особенно если речь идёт не про быт (средства гигиены, уход за домом), а про творческие и эстетические объекты (мебель, еда, литература, музыка).

В массовую культуру вошло представление о шопинге как о дегенеративном времяпровождении женщин, бесконечно закупающихся одеждой и украшениями, но не пользующихся их эстетическим наполнением. Однако, точно такие же явления свойственны в различных культурах для разных социальных слоёв общества: закупка чрезмерных запасов необходимых для жизни вещей (консервы, крупы, сахар, туалетная бумага) свойственна параноикам во время социальных потрясений; закупка модных даров культуры (книги, журналы, сборники картин, альбомы) свойственна людям из низших слоёв общества, мечтающих пробиться в «высший свет»; закупка произведений популярного искусства (плакаты, постеры, фигурки, значки) свойственна людям, которые пытаются наполнить свою жизнь эмоциональным и смысловым содержанием. К самому явлению шопинга это относится довольно косвенно и в некоторых языках даже имеет собственные отдельные обозначающие слова.

Экспириенс — жаргонизм. Речь тут может идти о двух случаях употребления слова. Первый — видеоигры, в частности, MMORPG и другие RPG, где накапливаемый персонажем боевой опыт обычно называют «экспой» для краткости. Второй — техническая терминология, включающая в себя английское слово «experience», которое имеет несколько иное значение — впечатления, получаемые человеком в процессе его некоторой деятельности. В частности, разработчики–фронтэндеры и дизайнеры уделяют немало внимания моменту того, как будет комфортно потребителю взаимодействовать с неким внешним элементом, которым он пользуется; анализ этого аспекта предусматривает учёт пользовательского опыта, особенно на начальном этапе пользования предметом, когда тот первый раз в жизни берёт его в руки и ещё не знает, как правильно с ним взаимодействовать. Существованием этой отрасли объясняется, например, то, почему люди, даже маленькие дети, очень быстро обучаются пользоваться смартфонами — интерфейсы ОС и приложений созданы специально под максимально короткий срок их интуитивного освоения человеком, почти независимо от опыта, которым тот обладает.

Это два известных мне случая, когда люди реально употребляют в жизни русское слово «экспириенс» и понимают, о чём именно идёт речь. Оба случая подразумевают особый род деятельности и связанную с ним аудиторию, поэтому случайному человеку со стороны это может быть непонятно. В обыденной речи называть опыт как–то иначе не видится мне целесообразным.

Юзер — жаргонизм, короткое слово. Банальная транслитерация английского слова «user», которое переводят как «пользователь». Используется или потому что оно просто короткое (два слога вместо четырёх), или чтобы обозначить свою причастность к ИТ–миру использованием жаргона, или для уничижительного обозначения неопытного пользователя, что, впрочем, уже устарело лет как 15 назад вместе со словами «юзверь», «ламер» или «чайник» из того же жаргона с примерно тем же носимым смыслом.

Итоги

Разобрав каждое из предложенных «лишних» слов, можно перейти к сбору статистики. Вот что получается по моим собственным выкладкам, которые обоснованы выше путём подробного объяснения значения и значимости каждого из слов.

Я поделил все слова на три категории: «зелёный свет», «жёлтый свет» и «красный свет»:

«Зелёный». Хорошие слова, которые вошли в русский язык по уважительной причине и имеют право считаться полноценными русскими словами, приносящими языку пользу: агриться, анбоксинг, бокс–сет, брифинг, букинг, вендинг, воркшоп, гаджет, гламур, гуглить, гуру, дайвинг, дауншифтинг, девайс, интерактив, кастинг, клининг, косплей, крафтовый, лузер, мейкап (вместо устаревшего заимствования «макияж»), мейнстрим, молл, ник (никнейм), рекрутинг, релиз, ресепшен, саундтрек, скил, спич, спойлер, стартап, стрим, секонд–хэнд, селфи, ток–шоу, фаст–фуд, фейсконтроль, флешмоб, фрилансер, фронтмен, хайп, чарт (вместо устаревшего «хит–парада»), шопинг.

«Жёлтый». Жаргонизмы — слова вошедшие в язык через определённую локальную среду и существующие в рамках того или иного жаргона. Могут употребляться, но с учётом контингента слушателей, а для масс лучше заменять их более привычными и понятными аналогами: байопик, батл, блокбастер, дресс–код, имиджмейкер, камбэк, кейс (в строго профессиональной среде), клиринг, коворкинг, коллаб (коллаборация), контент, коуч (коучер), кофе–брейк, кэжуал, лизинг, лобби (в смысле синонима вестибюлю), лонгслив, лоукостер, лук (и вместе с ним заодно «лукизм»), мониторинг, ноу–хау, ньюсмейкер, оффтоп (сюда же: флуд, спам, мут, бан, кик и подобные им), паркинг, пати, паттерн, пиар, подкаст, прайверси (в строго профессиональной среде), прайм–тайм, прайс (прайс–лист), продакшн (а также препродакшн и постпродакшн), пролонгация (в строго профессиональной среде), профайл (профиль), респект, ретейлер (ритейлер), роялти, сиквел (а также приквел, триквел, квадриквел и другие подобные), стрит–фуд, супервайзер, сейл (в значении «распродажа»), тинейджер (если необходимо указать диапазон до 19 лет включительно), трансфер (в строго профессиональной среде), трафик, фидбэк (в строго профессиональной среде), чил (чил–зона), экспириенс и экспа (в геймерской или строго профессиональной среде), юзер.

«Красный». Слова, которые можно смело заменять более удачными по смыслу аналогами:
• «анлимитед» — безлимитный, неограниченный;
• «биллборд» — рекламный щит;
• «бебиситтер» — няня;
• «бэкграунд» — фон, прошлое, история;
• «вау!» — междометия «ого» или «ух ты», если это вписывается в контекст;
• «дедлайн» — крайний срок;
• «драйв» — движение, энергия, жизненная сила;
• «камон» — междометие переводится в зависимости от контекста;
• «карвинг» — художественная резьба;
• «каршеринг» — автопрокат (в будущем, когда слово станет общеупотребимым);
• «кейс» (если употреблено не к месту) — прецедент;
• «комьюнити» и «коммунити» — сообщество;
• «креативный» — творческий, созидающий;
• «кэш» (в смысле денег) — заначка;
• «лакшери» — роскошь;
• «месседж» — посыл;
• «паркинг» — парковка, стоянка (кроме услуги паркинга);
• «прайверси» (если употреблено не к месту) — частные дела, частная жизнь, конфиденциальность;
• «пролонгация» (если употреблено не к месту) — продление, расширение;
• «секьюрити» — охрана или служба безопасности, в зависимости от контекста;
• «траблы» — беда, беды;
• «трансфер» — перевозка;
• «уик–энд» — выходные дни, конец рабочей недели;
• «фандрайзинг» — привлечение средств, сбор подъёмных ресурсов;
• «фидбэк» (если употреблено не к месту) — обратная связь;
• «хедлайн» — первая полоса, передняя полоса;
• «экспириенс» (если употреблено не к месту) — опыт.

Всего слов: 119. «Зелёных» слов — 44 (37%), «жёлтых» — 48 (40%), «красных» — 27 (23%). Да, несколько слов присутствуют в двух списках — «жёлтых» и «красных», поскольку употребляются как адекватно ситуации, так и совсем неправильно.

автор Пётр Петров ссылка на пост оригинал

(bredus)

2. В романе "Числа" главный герой Степан делает заказ у креативщика Малюты - персонажа романа "Generation P". Имя Вавилена Татарского здесь также упоминается в разговоре Малюты и Стёпы.

3. Главному герою рассказа "Операция «Burning Bush»" Семёну Левитану в одном из "путешествий ума" видится мужчина, просящий на иврите огурец. Это является отсылкой к хорошо известной галлюцинации Вавилена Татарского из "Generation P".

4. Сам Семён Левитан появляется в виде памятника среди монументов великих героев прошлого в романе "S.N.U.F.F.".

5. В рассказах “Проблема верволка в средней полосе” и “Принц Госплана” единый главный герой - молодой человек по имени Саша. В “Проблеме” он еще подросток, а в “Принце” - талантливый инженер. В романе "Священная книга оборотня" герой появляется уже как взрослый волк-оборотень, генерал-лейтенант ФСБ Александр Серый. Между ним и главной героиней романа лисой-оборотнем А Хули вспыхивает роман.

6. В качестве наставника Александра полковник Лебеденко (он же Лебёдкин) появляется в рассказе “Проблема верволка в средней полосе”, а в романе “Священная книга оборотня” Александр упоминает, что полковника уже нет в живых. В романе “Числа” полковник Лебёдкин “крышует” главного героя Стёпу.

7. Монгольский лама-перерожденец Урган Джамбон Тулку VII появляется сразу в нескольких произведениях. В “Generation P” Гиреев рассказывает Татарскому о Джамбоне из секты “Гелугпа”, который читал лекцию о рекламе. В романе “Чапаев и пустота” Джамбон является автором рукописи о приключениях Петра Пустоты и описывается как председатель Буддийского Фронта Полного и Окончательного Освобождения. А в романе “t” Джамбона как профессионального спиритиста нанимает граф Т. для того, чтобы тот перенес его в другую реальность для встречи с Достоевским. Позже лама встречается на собрании соловьёвцев, общаясь на лестничной площадке с Василием Чапаевым.

8. В романе "Чапаев и пустота" появляется бандит Вовчик Малой по кличке Ницшеанец. Этот же персонаж фигурирует в "Generation P" - он заказывает у Вавилена Татарского “русскую идею”. Есть подозрение, что этот же бандит, только под именем Вован Каширский, является главным героем рассказа "Тайм-аут или вечерняя Москва".

9. Сам Чапаев (граф ди Чапао), его племянница Анна и барон фон Штернберг (персонажи романа “Чапаев и пустота”) упоминаются в романе "Смотритель", где также говорится о Внутренней Монголии, големах и броневике, как способе путешествия между мирами. Получает в этом романе развитие тема с Орденом Желтого Флага, который упоминается японцем Кавабатой в одном из снов Петра - главного героя "Чапаева и пустоты". Выходцем именно этого ордена является главный герой романа "Смотритель" Алексис.

10. В одном из эпизодов романа "Чапаев и пустота" появляются два белых офицера Николай и Юрий (Жорж), которые являются главными героями рассказа "Хрустальный мир". Они находятся в кафе, куда приходят выпить шампанского Пётр и Анна.

11. В романе "Чапаев и пустота" упоминается командир чекистов товарищ Бабаясин, который отправляет главного героя Петра под командование Чапаева. Бабаясин - это отсылка к рассказу "День бульдозериста", в котором последний представлен в виде бюстов, памятников и картин в качестве героя революции.

12. Василий Чапаев упоминается и в романе "t". Молодой Чупаев, учащийся на кавалериста и интересующийся вопросами мироздания, встречается главному герою графу Т. на тайном собрании последователей Соловьева.

13. В романе "Чапаев и пустота" присутствует эпизод, в котором главный герой Пётр представляет себе, как граф Толстой на коньках пересекает замерзшую реку Стикс, когда за ним гонится трехголовый пес Кербер. Этот же эпизод, только от лица самого Толстого (граф Т.) присутствует в романе "t".

14. Роман "t", как и "Чапаев и пустота" тесно переплетается идеями с романом "Смотритель". В "t" упоминаются сеансы "месмеризма", глубокий гипноз, император Павел и Петропавловская крепость, а также другие мелочи. Все эти темы получили развитие в "Смотрителе".

15. В романе "Бэтман Апполо" упоминается случай, в котором одна из работниц рублевского борделя для олигархов оторвала одному из посетителей голову. Это отсылка к повести "Зал поющих кариатид". Есть в “Зале” и другие возможные отсылки к вампирской дилогии Пелевина. Например, у олигарха Ботвиника имеется татуировка в виде черной летучей мыши - это может говорить о том, что он один из халдеев. Кроме того, среди остроумных футболок, в которых появлялся дядя Петя, была одна с надписью “Гламур и Дискурс” - это самые первые и вводные курсы для обучения молодых вампиров, которые проходит главный герой романа “Empire V” Роман.

16. Генерал Шмыга упоминается сразу в нескольких произведениях. В рассказах "Операция "Burning Bush" и "Пространство Фридмана" Шмыга является руководителем тайных проектов, как глава 6-го главного управления ФСБ. В романе "t" Шмыга упоминается, как глава силовых структур. Там же говорится о том, что генерал Шмыга обучался боевому НЛП у олигарха Ботвиника, которому оторвала голову Лена в рублевском борделе из повести "Зал поющих кариатид".

17. В одной из веток повествования романа "Любовь к трем Цукербринам" главный герой Кеша мечтает жить на Еврайхе - огромном шарообразном летающем городе. Это отсылка к роману "S.N.U.F.F.", где главный герой Грым, вспоминая историю гибели великих офшаров, в числе прочих называл и Еврайх, который затопили после самоубийства командования.

18. Один из офшаров (летающих городов), упоминаемых в романах “Любовь к трем цукербринам” и “S.N.U.F.F.” видит во сне главная героиня романа “Тайные виды на гору Фудзи” Таня, когда ей снится пророческий “сон Аманды”.

19. Гей-звезда Борис Маросеев появляется в романе "Числа" и рассказе "Зал поющих кариатид". В рассказе главная героиня Лена читает о Борисе в гламурном журнале, а герой романа Стёпа встречает Маросеева в гей-клубе.

20. В рассказе "Созерцатель тени" упоминается культ Тхаги, о котором пойдет речь в одноименном рассказе 2010 года.

21. Философ-визионер Дупин встречается в двух произведениях. В рассказе "Некромент" Дупин является ментором и духовным наставником генерала Крушина. В романе "Лампа Мафусаила, или Крайняя битва чекистов с масонами” Дупин появляется в виде философа, статьи которого читает главный герой первой части ро��ана Кримпай Можайский.

22. Философ Константин Голговский также появляется в рассказе "Некромент" и романе "Лампа Мафусаила". В рассказе Голговский является свидетелем по делу генерала Крушина, который дает видео-интервью корреспондентам. В "Лампе" статьи и исследования Голговского о деятельности масонов в Храмлаге упоминаются в третьей части романа.

23. Полковник Уркинс (Уркинсон) появляется в двух произведениях: романах "t" и "Лампа Мафусаила". В романе "t" Уркинс описывается, как глава либеральных чекистов, а в "Лампе" именно Уркинсу ("вождь либеральных чекистов"), выпала честь принять участие в переговорах с высшими масонскими иерархиями, предоставив им в дар лампу Мафусаила.

24. Один из основных персонажей романа “Числа” - бизнесмен Жора Сракандаев по кличке “Ослик семь центов” упоминается в рассказе “Фокус группа”, где Светящееся Существо рассказывает о встрече с человеком в “белых чулочках и ослиных ушах на тесемке”. Светящиеся Существо называет Сракандаева “непростой душой”.

25. Государства Ацтлан и Халифат упоминаются в романах “S.N.U.F.F” и “iPhuck10”. И если герой романа “S.N.U.F.F.” Грым вспоминает историю войн, где фигурировали наркодемократическое государство Ацтлан и Халифат, то во временном отрезке романа “iPhuck10” Ацтлан является еще только культом грядущего государства, а Халифат постепенно становится частью Европы.

26. Вообще, мир романа “iPhuck10” скорее всего является близким прошлым мира, описанного в четвертой части романа “Любовь к трем Цукербринам” под названием “Fuck the system” и более отдаленным прошлым мира из романа “S.N.U.F.F.”. У миров есть много общего: социальные тенденции, активно развивающаяся сеть, прогрессирующие феминистические взгляды, виртуальная реальность (огмент-очки = фейстоп), роботы для сексуальных связей (айфаки = суры) и секс с виртуальными партнерами (е-тянка = электронные сестрички).

27. Главный герой вампирской дилогии Пелевина “Empire V” и “Бэтман Апполо” Роман появляется в романе “Тайные виды на гору Фудзи” в виде автора эпиграфа книги Рамы II

Дядя Фёдор

У одних родителей мальчик был. Звали его дядя Фёдор. Вообще-то, папа назвал его Данталион Набериус Фурфур, а документы от мамы спрятал. Когда мама узнала, то очень обиделась, потому что через это имя очень уж неприятная история произошла. После неё она на полгода уехала в Африку, изучать ритуалы шаманов племени Водаабе.

А потом ничего, вернулась и даже папе в подарок привезла маленькую игрушечную голову африканского негра, а дяде Фёдору — костяное копьё и деревянную маску, только с копьём ему играть нельзя было, а внутри маски голос бубнил что-то непонятное по-африкански, так что скоро мальчику подарок надоел.

Дядя Фёдор был мальчик серьёзный и самостоятельный. В четыре года он читать научился, а к шести выучил латинский язык, потому что в папиной библиотеке все самые интересные сказки были на латыни. Особенно хорошо дяде Фёдору давались геометрические построения из папиных книжек. Правда, мама и папа этому не верили, а думали, что серой пахнет, потому что дядя Фёдор со спичками играл.

И всё было хорошо, но мама животных не любила, особенно всяких кошек. Про кошек она всегда вспоминала, когда купальники выбирала, обязательно с закрытой спиной. А однажды было так. Идёт себе дядя Фёдор по лестнице и бутерброд ест. Видит – на окне кот сидит. Большой-пребольшой, чёрный-пречёрный. Кот говорит дяде Фёдору:

— Неправильно ты, дядя Фёдор, бутерброд ешь. Ты же построение для призыва Андромелеха заготовил, а перед ритуалом месяц поститься надо.

Дядя Фёдор ещё разок от бутерброда откусил и коту протянул.

— Ты сам колбасу-то попробуй. Её в вегетарианской столовой можно подавать. А откуда ты про ритуал знаешь?

Кот колбасу прожевал и ответил:

— Так я на чердаке живу. И как ты свои пентакли на крыше перекладываешь, мне хорошо видно. Дрянь, кстати, колбаса. И пентакли ты сориентировал неверно. Ты их на Пёсью звезду направил, а надо на Царскую.

— Я их вообще на Останкинскую телебашню наводил. И кусочек штукатурки от стены башни у адамовой головы положил.

— Это за что ты их так не любишь?

— Там какой-то профессор выступал. Очень маму мою ругал, а мне за маму обидно. Хочу, чтобы и им за что-нибудь обидно было.

— Похвально,— кивнул кот,— но только ты, дядя Фёдор про заземление башни не подумал. Или ты решил, что её поверх капища просто так поставили?

— Так что, не сработает ритуал?

— Сработает. Но отдача в другую сторону пойдёт. Знаешь закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру?

— Знаю, но я его не понял, там сплошные крючки математические.

Кот только и смог, что лапой себя по лбу хлопнуть.

— Беда. Но ничего. Телевизор у вас в доме есть?

— Есть. Цветной.

— Не будет. И у соседей не будет. И во всём доме тоже не будет. И скорее всего, во всём квартале до самой электрической подстанции.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Я уже думал, ты спросишь, как я говорить научился… Я у профессора одного жил, он как твой папа, древние языки изучал. Я у него был за фамильяра.

— А что же ты от него сбежал?

— Про призыв Ирвена что-нибудь читал? И я читал. А он думал, что я не читал, и что меня можно так просто в круг заманить.

— И что случилось?

— Сам в круг упал. Порвал его Ирвен, буквально, как Тузик грелку. Меня тоже хотел порвать, но профессор защитные построения хорошо делал.

— Слушай, кот, а пошли ко мне жить! Я тебя кормить буду, а ты меня будешь учить.

Кот засомневался:

— Мама твоя меня выгонит.

— Ничего, не выгонит. Может, папа заступится.

— Твой папа лимит маминого терпения исчерпал, когда первенцу придал сразу три демона-хранителя.

— Кому придал?

— Первенцу. Тебе, то бишь. Или ты думаешь, что ты от природы у нас такой талантливый?

— Пойдём,— взмолился дядя Фёдор, — ну что они тебе сделают?

— Мне в алфавитном порядке перечислить, что они могут со мной сделать? — буркнул кот. — Веди давай. Только не забудь пригласить меня в свой дом.

И пошли они к дяде Фёдору. Кот поел и дядя Фёдор его спрятал: он хоть и один был у родителей, а кровать у него была двухэтажная. Вот он кота на второй этаж, к разным коробкам и мешкам и положил. Кот там до самого вечера спал как барин. А вечером папа с мамой пришли. Мама как вошла, сразу и сказала:

— Кто-то охранный коврик заклинал. Не иначе как дядя Фёдор кота притащил. И пепла в прихожей нет… Сам догадался вслух пригласить или кто надоумил?

А папа сказал:

— Ну растёт ребёнок, умнеет, книжки читает. Да и, подумаешь, кот. Один кот нам не помешает.

Мама говорит:

— Тебе не помешает, а мне помешает.

— Чем он тебе помешает?

— Тем, — отвечает мама и спину свою чешет. — Ну ты вот сам подумай, какая от этого кота польза?

Папа говорит:

— Почему обязательно польза? Вот какая польза от этой картины на стене?

— От этой картины на стене, — говорит мама, — очень большая польза. Или ты не помнишь, как к нам воры залезли за твоими табличками?

И родители как-то разом посмотрели на картину. А на картине двое дядек убегали по лабиринту от огромного чудища с крыльями и лапами. Чудище было очень старое, а одежда у дядек — очень новая. Раньше их там не было, а потом их зачем-то дорисовали. Дядя Фёдор думал, что это как звёздочки на военных самолётах.

— Ну и что? — не соглашается папа. — И от кота будет польза. Из него фамильяра сделаем. Откормим покрепче, будет дядю Фёдора защищать.

Мама опять спину почесала.

— Лучше мы дядю Фёдора откормим покрепче, чтобы он сам защищался. Ну вот что. Если тебе этот кот так нравится, выбирай: или он, или я.

Папа сначала на маму посмотрел, потом на кота. Потом опять на маму и опять на кота.

— Я, — говорит, — тебя выбираю. Потому что я тебя давно знаю. Мстительная ты и злопамятная. А кошачью обиду я как-нибудь переживу.

— А ты, дядя Фёдор, кого выбираешь? — спрашивает мама.

— А никого, — отвечает мальчик. — Только если вы кота прогоните, я тоже от вас уйду.

— Это ты как хочешь, — говорит мама, — только чтобы кота завтра не было! И ерунду свою разбери на крыше, а то Прасковья Васильевна из восемнадцатой квартиры жалуется, что ей голуби вторую неделю про какие-то мины и шекели рассказывают.

Она, конечно, не верила, что дядя Фёдор из дома уйдёт. И папа не верил. Они думали, что он просто так говорит. А он серьёзно говорил.

Он с вечера сложил в рюкзак всё, что надо. И ножик перочинный, и куртку тёплую, и толстую тетрадь, в которую он из папиных книг построения перерисовывал, и фонарик. Взял все деньги, которые на алтарный камень копил. И приготовил сумку для кота. Кот как раз в этой сумке помещался, только усы наружу торчали. И лёг спать.

Утром папа с мамой на работу ушли. Дядя Фёдор проснулся, сварил себе каши, позавтракал с котом и стал письмо писать.

«Дорогие мои родители! Папа и мама! Я вас очень люблю. И зверей я очень люблю. И этого кота тоже. А вы мне не разрешаете его заводить. Велите из дома прогнать. А это неправильно. Я уезжаю в деревню и буду там жить. Вы за меня не беспокойтесь. Я не пропаду. Я всё умею делать и буду вам писать. А на крыше вы сами построение ра��берите. Я не хочу, чтобы у вас телевизор сломался. А Прасковья Васильевна пусть сувенир, который ей сын из Палестины привёз, или выбросит, или вам отдаст. До свиданья. Ваш сын — дядя Фёдор».

Он положил это письмо в свой собственный почтовый ящик, взял рюкзак и кота в сумке, поправил охранный коврик и пошёл на автобусную остановку.

Деревня

Дядя Фёдор сел в автобус и поехал. Ехать было хорошо. Автобусы в это время за город совсем пустые идут. А в этом кроме них двоих вообще ни единой души не было. И никто им не мешал разговаривать. Дядя Фёдор спрашивал, а кот из сумки отвечал. Дядя Фёдор спрашивает:

— Как тебя зовут?

Кот говорит:

— И не знаю как. И Барсиком меня звали, и Пушком, и Оболтусом. И даже Кис Кисычем я был.

Но дядя Фёдор был мальчик умный, и вопрос свой он повторил:

— Я, кот, тебя серьёзно спрашиваю. Назови мне своё имя. Или я тебя прямо в этой сумке с моста выкину.

Кот фыркнул обиженно:

— Меня зовут Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. А с моста меня бросать не надо, я воды боюсь. Только, дорогой мой человек, если ты меня так будешь звать прилюдно, то наши с тобой отношения очень плохо кончатся.

— И как же мне тебя звать?

— Зови меня Матроскин,— предложил кот.— Хорошая фамилия такая. И морская. И серьёзная.

Дядя Фёдор на всякий случай молнию в сумке немного расстегнул и кота внимательно осмотрел.

— Что-то ты не подходишь под фамилию. Вот был бы ты полосатый — другое дело. Да и воды ты боишься. Какой из тебя матрос?

— Ты бушлат морской пехоты видел когда-нибудь? То-то же. А что воды боюсь, так это даже плюс. Вода матросу — верная смерть. Если он в воду попал, значит, беда случилась, потонуло его судно.

На это дяде Фёдору возразить было нечего.

Тут автобус остановился. Они в деревню приехали.

Деревня красивая. Кругом лес, поля и речка недалеко. И совсем пусто и тихо в деревне — ни людей не видать, ни птиц не слыхать, даже комаров нет.

Пошли мальчик с котом по деревне, пока не увидели одного старичка. Старичок сидел на завалинке, босой на одну ногу, с ружьём в руках и что-то внутри ствола задумчиво высматривал.

— Чинит, небось, — сказал дядя Фёдор Матроскину.

Кот промолчал. А мальчик к старику подошёл и спрашивает:

— Нет ли у вас тут домика лишнего пустого? Чтобы там жить можно было.

Поднял старик глаза — и дядя Фёдор удивился. Никогда он не видел, чтобы у человека не только волосы седыми были, но и зрачки.

— Пустого тут сколько хочешь. Вся деревня за реку ушла, в Большой Дом. А свои дома оставили. И огороды. И даже кур кое-где. Выбирай себе любой. А жить — ну это уж как получится.

Дядя Фёдор поблагодарил старика и только отошёл за угол, как за его спиной грохнул выстрел.

— Починил! — радостно сказал мальчик.

А кот снова промолчал и только по сторонам начал оглядываться как-то осторожно. Особенно осторожно он за реку смотрел — там всё туман клубился и проступали очертания огромного здания. И как он ни силился — ничего больше рассмотреть он сквозь туман не смог.

Пошли они дом себе выбирать. А тут на дороге пёс стоит. Вид у пса такой, словно мама его была немецко-фашистской овчаркой, а папа — бульдозером. Цветом, что кусок бетона, только уши ржавые. Ростом — с дядю Фёдора. Глаза кровью налиты. С клыков слюна свисает будто мамины бусы с жемчугом. Сам грязный, будто бы нефтью заляпанный.

— Вот и приплыли,— прошептал кот,— ты только не шевелись.

А пёс, шаг за шагом, всё ближе и ближе.

— Медленно доставай из рюкзака свой свитер, наматывай на левую руку, нож в правую бери. Когда он прыгнет, свитер пихай в глотку и бей ножом в горло, под челюсть.

Пёс ещё пару шагов сделал. Остановился.

— Дурак ты, кот, — говорит. — Я бы мальцу руку оторвал, что со свитером, что без. А ковырялкой его только сердечки на скамейках выцарапывать.

Дядя Фёдор аж покраснел. И нож со свитером в рюкзак кое-как запихал.

— Другое дело, — продолжает пёс. — Я вообще, чего. Я вообще с вами хочу.

— Зачем это? — прищурился Матроскин. — Сожрать нас решил исподтишка?

Пёс только головой помотал.

— Дык я ж вас и так сожрать могу. Хоть исподтишка, хоть без. Только мне это без нужды — вон лес, там и зайцев полно и другой живности.

— А в чём тогда интерес? — не унимается кот.

Пёс подошёл совсем в упор, посмотрел сверху вниз и жалостливо так ответил:

— Страшно мне тут одному.

Дядя Фёдор ему говорит:

— Мы сюда жить приехали. Давай ты с нами жить будешь.

Матроскин возражает:

— Вот только его нам не хватало для полного счастья. Серьёзно, дядя Фёдор, у меня с семейством псовых отношения не складываются.

— Как у мамы с котами? — спросил мальчик.

— Умеешь ты вопрос перевернуть с ног на уши, — фыркнул Матроскин.

— Возьмите меня с собой, пожалуйста, — взмолился пёс. — Я вас охранять буду. Хоть какие-то живые души.

— Хорошо, — сказал дядя Фёдор, — расскажи только, ты где разговаривать научился?

— Я дачу охранял одного профессора, — отвечает пёс, — У него и выучился. А потом он в город уехал как-то ночью, да так и не вернулся.

— Это, наверное, мой профессор! — кричит кот. — Сёмин Иван Трофимович! Бодрый такой старичок с сабельным шрамом через лицо.

— Он самый, — кивнул пёс, — он ещё всё какие-то кривульки рисовал.

— Рисовал, — согласился Матроскин, — и дорисовался.

— Так что, он сюда не вернётся больше?

Тут кот подумал, что лишнего он наговорил. Сглотнул и ответил как можно неопределённее.

— Это вряд ли.

Пёс аж выдохнул. Даже как-то меньше ростом стал казаться.

— И то хорошо. А меня Шарик зовут. Профессор, правда, по-другому звал, но я то имя сам не выговорю.

— А меня дядя Фёдор зовут. А кота — Матроскин, это фамилия такая.

— Очень приятно, — говорит Шарик и кланяется. Сразу видно, что он воспитанный, хоть и чуточку жуткий.

Дядя Фёдор сказал:

— Сейчас будем дом выбирать. Пусть каждый по деревне пройдёт и посмотрит. А потом мы решим, чей дом лучше.

И стали они смотреть. Каждый ходил и выбирал, что ему больше нравится. А потом они снова встретились. Кот говорит:

— Не нравится мне деревенька. Когда люди уезжают, они двери снаружи досками заколачивают, а не изнутри. Расскажи-ка, Шарик, что тут случилось?

— Да не знаю я. Я, когда профессор уехал, всё больше по лесам жил, охотился, а когда вернулся, никого тут уже нет. Вот только вас встретил.

— А дом кто-нибудь присмотрел?

Дядя Фёдор говорит:

— Я хороший дом нашёл. Там и печка большая, и сад с огородом, и телевизор даже. Крыша красная… только четвёртой стены не хватает.

— Это не дело, — сказал кот. — Я хороший дом видел. Книг много, на леднике запасы разные и даже печатная машинка на столе.

— Ты, Матроскин, дачу профессора нашёл. Не пойду туда, — сказал Шарик.

— На дачу профессора я тоже не пойду, — согласился кот.

— Вот что. Я дом нашёл подходящий, — сказал пёс.— Крепкий, на возвышении, подходы просматриваются хорошо. Подпол надёжный, и лаз есть из него — аккурат к лесу. Если что, можно уйти тихонько, никто и не заметит. А телевизор и книги мы как-нибудь перетащим.

На том и порешили.

Дядя Фёдор взял удочку и пошёл рыбу ловить. А кот с Шариком печку истопили и воды принесли. Потом они поели, радио послушали и спать легли. Дядя Фёдор перед сном солью порог пересыпал — и спалось им всем на новом месте хорошо и спокойно.

Новые заботы

На другое утро дядя Фёдор, пёс и кот дом в порядок приводили. Паутину сметали, мусор выносили, печку чистили. Особенно им хлопот бурые пятна доставили, которые по всему дому были на полу, на стенах и даже на потолке.

— Слишком уж прошлые хозяева варенье любили, — заключил дядя Фёдор.

С большим трудом оттирались следы от варенья.

— Скажи, дядя Фёдор, а ты можешь такой коврик сделать, как в твоей квартире был? — спросил Матроскин.

Он как раз особенно въевшееся пятно отдирал.

— Не могу, — признался дядя Фёдор, — Этот коврик папе в институте на компьютере по секретной алгебре считали, я так ещё не умею. Для этого, наверное, надо в школе много учиться и в университете потом.

— Жаль, — сказал кот и нахмурился, — а то ведь к нам и гости могут пожаловать… За вареньем.

— Ничего страшного, — утешил Шарик. — Мы их встретим.

Потом подумал немного и добавил:

— И проводим.

— Это, конечно, хорошо, — заметил Матроскин, — вот только надо нам как-то встретить и таких гостей, которые к физическому насилию равнодушны.

— А давайте мы вокруг дома построение сделаем, — предложил дядя Фёдор.

И показал в своей тетради, как можно его сделать.

Кот и пёс согласились, и они взялись за работу. А как закончили, пошли на речку купаться и, главное, Шарика купать.

— Уж больно ты у нас запущенный, — говорит дядя Фёдор. — Придётся тебе отмыться как следует.

— Я бы рад, — отвечает пёс, — только мне помощь нужна. Я один не могу. А так, кого ни попросишь, так только пятки мелькают.

Он в воду залазил, а дядя Фёдор его намыливал и шерсть расчёсывал. А кот по берегу ходил и всё смотрел на другой берег. А там туман никак рассеиваться не хотел, хотя день в самом разгаре был.

И вот из тумана по реке лодчонка выплыла. А в лодке сидел на вёслах человечек в рыбацком плаще. Капюшон на лицо наброшен, так что лица не видно.

Подошёл к пирсу, забросил конец на торчащее из воды полено.

— Здравствуй, дядя Фёдор, — говорит,— никак это ты со мной плыть собрался.

— Не шевелись, — прошипел Матроскин, да только дядя Фёдор его не слышал.

Прошёл мальчик по пирсу и приготовился к лодке спускаться. Шарик тоже это увидел и поплыл наперерез, но по-собачьи быстро плыть у него не получалось.

А дядя Фёдор спустился в лодку и лодка вдруг как просядет, словно в неё тяжёлый холодильник опустили — чуть не утонула. Лодочник испугался.

— А ну вылазь. Нечего тебе тут делать! Не пришло ещё тебе время за реку плыть!

Дядя Фёдор был мальчик послушный. Он из лодки и вылез. А на пирс тем временем вышел старик, который их в деревне встретил. В красивой чистой форме, на груди кресты и звёзды сияют, словно он на Парад Победы нарядился. И сам он кажется моложе. Лодочник его приветствовал.

— Здравия желаю, Евстигней Дмитриевич, стало быть, это за вами я приплыл. Располагайтесь поудобнее, дорога нас ждёт неблизкая.

Старик ему кивнул, уселся в лодке. Лодка даже не шелохнулась. Лодочник на вёсла налёг, и вскоре они исчезли в тумане.

Кот мальчика за плечо схватил так, что до крови расцарапал.

— Никогда! — шипит. — Слышишь, никогда не разговаривай с неизвестными. Они, конечно, сами всё предложат и сами всё дадут, да только своего они не упустят. Понимаешь меня?

А дядя Фёдор сам не соображает, что на него нашло. Сидит на досках и в туман смотрит, головой трясёт.

— Дурашка ты, — смилостивился кот. — Ну ничего, ты, главное, от реки держись подальше.

И Шарик из воды вылез, отфыркивается.

— Вы меня простите, не успел. Плохо я плаваю.

— Ничего ты бы не сделал, — успокоил его Матроскин, — только нам во все глаза теперь смотреть надо.

Потом они домой пошли по тропинке под солнышком. А навстречу им какой-то дядя идёт. Сухопарый такой, бледный, словно он в детском утреннике Кащея Бессмертного играл, да грим до конца не смыл. Остановился дядя и спрашивает:

— А ты, мальчик, чей? Ты откуда к нам в деревню попал?

Дядя Фёдор отвечает:

— Я ничей. Я сам по себе мальчик. Свой собственный. А в деревню я на автобусе приехал.

Кащей удивился.

— Вот так прямо на автобусе. А как тебя родители назвали?

— Дядя Фёдор зовут меня, — ответил мальчик.

Бледный гражданин ухмыльнулся и пальцами так провернул, что казалось, будто они сейчас у него сломаются. А потом ухмылка у него с лица спала. И говорит он уже злобно:

— Что ж ты врёшь-то, мальчик? По-другому тебя родителя назвали.

— Я, дяденька, вам не вру. Зовут меня родители дядя Фёдор. А как они меня назвали, так им так меня и звать. И вообще, с неизвестными я не разговариваю.

Бледный гражданин удивился ужасно и говорит:

— Так ведь не бывает, чтобы дети сами по себе были. Свои собственные. Дети обязательно под чьим-нибудь покровительством.

А ему навстречу кот и пёс выступили.

— Он под нашим покровительством, — говорит Матроскин и в песке лапой малую печать Джона Ди намечает.

Шарик промолчал и только клыки показал. Он после купания высох и ещё больше казался, чем был раньше.

Дядя совсем растерялся. Чувствует, что ещё немного, и порвут его прямо на этой тропинке. Что-то необычное здесь. Значит, непорядок. Да к тому ж ещё дядя Фёдор сам наступать начал:

— А вы почему спрашиваете? Зачем вам моё имя?

— Так я ж из почты, — начал оправдываться дядя, — почтальон я. Печкин. Поэтому я всё должен знать. Чтобы письма разносить и газеты. Вы, например, что выписываете?

— Я буду «Красного Экзорциста» выписывать, — говорит дядя Фёдор.

— А я могу по морде выписать, — прорычал Шарик.

— Уважаю концептуальный акционизм. А вы? — спрашивает Печкин у кота.

— А я, дорогой мой Печник, уже всё выписал. — ответил кот и отступил на шаг, чтобы бледный дядя нарисованное в песке построение как следует рассмотрел. — И если ты, дорогой товарищ, докучать нам будешь, отправишься с докладом в высшую инстанцию. Capiche?

— А вот угрожать мне неразумно, — ответил почтальон, — потому что я и есть тут самая что ни на есть высшая инстанция.

Но по всему было видно, что кота он испугался. И пса испугался. И особенно он испугался дядю Фёдора, но виду старался не подавать. А когда он ушёл, кот мальчику вполголоса сказал:

— Вот с этим дядей гражданской наружности у нас проблемы будут, помяни моё слово.

Клад

Однажды кот говорит:

— Что это мы всё без молока и без молока? Так и умереть можно. Надо бы корову купить.

А пёс ему отвечает:

— Можно подумать, тут от одной нехватки молока помереть можно. Да и у кого ты её купишь? В Большой Дом собрался? Или, думаешь, Печкин лишнюю корову держит?

— Тоже верно, — согласился Меланхтон, сын Мелхесиаха, — однако же корова нам нужна.

— Это ещё зачем?

— А случись чего, кого резать будем?

— Кого-нибудь ненужного, — предложил Шарик.

— Чтобы зарезать кого-нибудь ненужного, сначала надо завести кого-нибудь ненужного, а у нас ты, да я, да мы с тобой.

— И то правда, — кивнул пёс.

— Тут корова — беспроигрышный вариант. Свинья, сам знаешь, всеядная тварь, которую особо никому не предложишь.

— Так ведь корову тоже не каждому предложишь.

— Ты индуистских богов собрался призывать?

— Ещё чего. Я на санскрите только послать могу, и то недалеко.

— Стало быть, будем покупать корову. Главное найти, чем заплатить.

Тут дядя Фёдор вмешался.

— А давайте мы клад пойдём искать!

Матроскин аж замер. А потом подумал. А потом ещё немного подумал и согласился.

— А давайте. Ты посмотри-ка свою тетрадку, что там про сокрытые клады написано?

Дядя Фёдор тетрадку даже смотреть не стал.

— Нет там ничего про клады. Я ж в городе жил. Кто же в городе клады ищет! Там и копать нельзя — асфальт везде.

Матроскин расстроился. А Шарик и говорит:

— Я в лесу одно место видел: холм такой, насыпанный посреди полянки. Он-то, конечно, порос давно, но видно сразу — не сам по себе он появился.

— Курган, стало быть, — кивнул кот. — Дорогу-то знаешь?

— А то! Я ж всё больше по лесам и жил, пока вас не встретил. Только я тот холм стороной обходил. Страшный он.

— Зато всё остальное тут просто сочится дружелюбием, — ухмыльнулся Матроскин.

А потом сказал:

— Собираемся. Бери, дядя Фёдор, лопату и соли побольше. А ещё какую-нибудь монету покрупнее.

Взял мальчик всё, что кот сказал, и монету выбрал самую крупную — огромный олимпийский рубль. И пошли они в лес.

Дядя Фёдор никогда раньше в лесу не был: всё ему интересно. И на птиц смотрит, и на деревья, и на грибы с ягодами. А кот и пёс идут настороже. На каждый шорох останавливаются. Вот что-то заухало вокруг, зашумело.

— Стой, — говорит Матроскин.

Остановились. А уханье и шум всё ближе, словно целая рота сов по лесной чаще кругами бегает.

— Раздевайся, — говорит кот дяде Фёдору, — и медленно всё одевай шиворот-навыворот.

Удивился мальчик, но наказ выполнил.

— А теперь сыпь соль кругом и себе на голову.

И это он сделал.

— А теперь уши закрывай. А ты, Шарик, давай свой лучший загиб, знаю, что ты умеешь.

Тут дядя Фёдор схитрил чутка и уши прикрыл понарошку. А Шарик выдал такое, чего мальчик слышал один раз в своей жизни. Он всё-таки в приличной семье рос, можно даже сказать, в интеллигентной. А вот когда соседи холодильник на этаж поднимали, тогда дядя Фёдор и наслушался. Особенно, когда брат соседа этот холодильник уронил сначала себе на ногу, а потом с лестницы. Но до того, что сейчас Шарик исполнял, им было как первогодке музыкальной школы до выпускника филармонии.

Невидимые совы сразу решили, что лучше им бегать где-нибудь на специальном совином стадионе, и в лесу опять стало спокойно — птицы запели, насекомые всякие закружились.

— Переодевайся обратно, — разрешил кот, — он теперь не скоро вернётся.

И Шарика похвалил. Дядя Фёдор удивился. Его за такие слова обычно ругали. Но ещё он подумал, что тут, наверное, всё дело в исполнительском мастерстве. А о том, кто такой «он», спросить забыл.

Вскоре они вышли на поляну с холмом. Странное это было место. Как будто его сняли на плёнку шосткинского объединения «Свема». Но делать нечего: достал мальчик лопату и начал копать. А пёс и кот уселись рядом на камушке.

— Может, нам тут построение сделать? — предлагает пёс.

— Ты его закончить не успеешь. Это ж не круг осиновой палкой прочертить. Точность нужна. А пока ты всё наметишь, как раз за тобой и придут.

— Кто придёт? — спрашивает дядя Фёдор.

— А кто бы ни пришёл… построение-то всё равно не закрыто.

И тут у дяди Фёдора лопата как звякнет обо что-то — а это сундук окованный. А в нём всякие сокровища и монеты старинные. И камни драгоценные.

— Бери, — говорит Матроскин, — одну монету.

— Только одну? — удивляется мальчик.

— Нам хватит одной, — кивает кот, — выбирай.

Смотрит дядя Фёдор на монеты — одна другой краше. И только на самом верху лежит старая, потёртая, с женской головой и почему-то с биркой наклеенной. А на бирке цифры: 1289. Решил мальчик её взять.

— Замечательно, — говорит Матроскин, — а теперь клади вместо неё свой рубль.

Жалко было дяде Фёдору рубль, но ничего не поделаешь, положил.

Закрыли они сундук и пошли домой.

И сами не заметили, как начало смеркаться. И почти уже они к опушке подошли, как снова вокруг них зашумело, пуще прежнего.

— Мне опять раздеваться? — спрашивает мальчик кота.

— Поздно, — отвечает Шарик шёпотом. И вперёд смотрит.

А глаза у пса такие, словно от плюшевой игрушки.

Повернулся дядя Фёдор туда, куда Шарик смотрел и сам остолбенел.

Стоит перед ними не то куст, не то дерево, не то морда страшная с распахнутой пастью.

Вроде и маленький, а посмотришь так распахнулась эта пасть от горизонта до горизонта и ничего, кроме пасти, не видать.

— Кто мои сокровища потревожил? — зарычала пасть.

— Мы только посмотреть, — пропищал дядя Фёдор, и сам своих слов испугался.

— Врёте! — из пасти заревело так, словно там соревнования по пылесосному спорту шли.

— Мы ничего не брали, — выступил вперёд Матроскин.

— Врёте! — ещё громче заревело.

— А ты пересчитай, — предложил кот.

Грохнуло, хлопнуло, вздрогнуло всё вокруг так что кладоискатели с ног попадали. А когда они поднялись, никакой морды перед ними не было.

— А теперь что? — спросил дядя Фёдор.

Кот только плечами пожал. На бегу. Потому что они все бежали очень-очень быстро.

Покупка

Папа с мамой очень горевали, что дядя Фёдор пропал.

— Это ты виноват, — говорила мама. — Всё ему разрешаешь, он и избаловался.

— Просто он зверей любит, — объяснял папа. — Вот и ушёл с котом.

— А ты бы его к Ремеслу приучал. Объяснил бы какие построения простые, чтобы ребёнок был при деле.

Но папа не согласен:

— Построения он и без нашей помощи как-то освоил. Я тут на крышу ходил… Если бы наш мальчик закончил, нам бы телемастера дали Большую Транзисторную Медаль за помощь в перевыполнении годового плана. За неделю. Ему товарищ нужен…

— Не знаю, что ему там нужно! — говорит мама. — Только все дети как дети — сидят себе в углу и из желудей человечков делают. Посмотришь, и сердце радуется.

— Это обычные дети человечков сделают. А наш или голема слепит, или вольт. И я даже не знаю, что хуже. Надо, чтобы в доме и собаки были, и кошки, и приятелей целый мешок.

— Нет, — твёрдо ответила мама, — тогда приятели пропадать начнут. А я в нашем доме человеческих жертвоприношений не потерплю.

И по ней было сразу видно: не потерпит.

— И вообще, — продолжает мама, — ты мне свои глупости не говори. Нам сейчас в первую очередь мальчика надо разыскать. И я даже догадываюсь, как мы это сделаем!

А дядя Фёдор ничего этого не знал. Он в деревне жил. Он на другое утро спрашивает у кота:

— Слушай, кот, как ты раньше жил?

Кот говорит:

— А то ты не знаешь? Я больше так не хочу. Я хочу субъектность иметь.

А пёс добавляет:

— Вот-вот! А то у меня всё больше объедкность получалась! Я тоже так больше не хочу!

— И я так больше не хочу, — говорит дядя Фёдор,— Мы теперь по-другому будем жить. Мы будем жить счастливо. Вот что нам нужно для счастья?

— Корова нужна, — подсказывает Матроскин, — как и договаривались.

— Ну и хорошо! Купим себе корову!

Кот подумал и сказал:

— А где же мы её тут купим? Ты вот видел где-нибудь в округе магазины с коровами?

— Да я тут и без коров магазинов не видел, — соглашается дядя Фёдор. — Может, по почте выпишем?

— Нет, — говорит Шарик, — по почте заказывать — это не дело. Закажешь корову, а приедет отбивная из говядины. Или вообще потеряют её где-нибудь.

Кот ещё немного подумал и предложил:

— А знаете что? Место тут особенное, значит и корову надо покупать особенным образом.

— Это каким? — удивился дядя Фёдор.

— Эх, городской… — протянул Шарик, — даже я знаю. Нам надо в полночь на перекрёсток выйти, там и будет наш продавец.

Дядя Фёдор на кота посмотрел. А кот кивнул.

И счастья на его морде не было ни капельки.

Дождались они вечера и пошли подходящий перекрёсток искать. Ночь безлунная, только звёзды наливные перемигиваются и Млечный Путь от горизонта до горизонта. Самую чуточку белеет дорога. И вокруг — тишина. Только слышно, как под ногами песок с камнями хрустит.

Долго ли шли — уже и не разобрать. Да только вышли наконец на перекрёсток посреди чистого поля. И стоит на том перекрёстке фонарный столб и лампочка на нём тускло-тускло светится.

— Ну вот, — сказал Матроскин, — теперь ждать будем.

Стали они ждать. И когда уже дядя Фёдор подумал, что опоздали они, и никто не придёт, фонарь моргнул и погас совсем.

А вдалеке зажёгся другой, ярче этого.

— Может, домой пойдём? — предложил мальчик.

— Не получится, — сказал кот, — ты посмотри.

А перекрёстка уже нет. Одна лишь дорога осталась, к новому фонарю.

Чистое поле вокруг. А в поле трава шевелится, будто от ветра. Вот только ветра нет.

Делать нечего, пошли к следующему фонарю. Вышли к нему на такой же перекрёсток. И снова фонарь погас. И следующий зажёгся. И так они шли от перекрёстка к перекрёстку. Молча. Только у Шарика зубы стучали.

Наконец вышли они на очередной перекрёсток и свет на нём не погас. А вместо этого они услышали, будто бы кто-то огромные мешки с песком переставляет.

Шурх. Хлоп. Шурх. Хлоп.

И лампочка подрагивает, как будто из неё электричество сосут.

Шурх. Потемнела. Хлоп. Посветлела.

Шурх. Хлоп.

Тут уже и Матроскин задрожал. Хвост по земле узоры пишет, лапы ходуном ходят. А дядя Фёдор не задрожал. Он вообще забыл как шевелиться и дышал через раз.

Шурх. Хлоп.

Шурх. Потемнело всё кругом.

Хлоп. На краю светлого пятна от фонаря появилась как будто куча земли.

Шурх. Потемнело.

Хлоп. Куча земли выше дяди Фёдора.

Шурх. Хлоп.

И не просто куча земли — стоит перед ними огромная баба. Вся земляная. Песок осыпается. Руки-коренья в земле и камнях. Лицо — словно ком проросшей картошки. Синеватые ростки-червяки шевелятся. Запах от неё такой, какой в подвале бывает, если в тот подвал много лет не заглядывать.

— Зачем пришли? — спрашивает.

А голос у неё, как будто валун ворочается в проточной воде.

Шарик молчит. Хвост поджал, сам скукожился, по земле стелется.

Матроскин молчит. Уши к затылку прижались, лапы во все стороны сразу бежать готовы.

И дядя Фёдор молчит. Во рту сухо. Язык будто наждачная бумага, дёсны дерёт.

— Так зачем пришли? — повторяет земляная баба. И росту в ней становится ещё больше прежнего. Корни сквозь неё прорастают и видно, как в земляной утробе человеческие косточки белеют.

Тут дядя Фёдор и слышит, как кто-то его голосом говорит.

— Мы, бабушка, пришли корову покупать.

Шевелится язык дяди Фёдора. А сам он ничего с ним поделать не может.

— Корову, стало быть, — говорит земляная баба. — Корова — скотина ценная. Меня саму батюшка на корову сменял, не задумался. А что взамен предложишь?

Дядя Фёдор изо всех сил тянет руку к карману, а губы его против воли шевелятся:

— А что ты хочешь?

— Взяла бы я твоё имя, — отвечает баба, — да только крепко оно заворожено. Но ничего. Вот товарища твоего имя лежит с самого краешку. Я вижу, как оно сверкает, как ему на месте не лежится. Отдай мне имя своего товарища. А я тебе взамен знатную корову дам. Не пожалеешь!

А дядя Фёдор всё тянет руку к карману. Кажется ему, будто кармана-то и нет вовсе. А если и есть, то он в такой дали, что ему и за сто лет не дотянуться. А во рту у него словно жаба сидит. Мерзкий клубок, склизкий. Настоящее имя кота Матроскина.

Покосился мальчик на кота, а на том лица нет. И видно, как под чёрной шерстью у него кровь от шкуры отлила. Страшно коту, как никогда страшно не было.

А губы дяди Фёдора шевелятся и нет на них никакой управы.

— Ме… ме… ме… — говорит он, изо всех сил стараясь не дышать, чтобы настоящее имя кота не выдохнуть.

— Что ж ты мекаешь? — смеётся земляная баба.

И смех у неё такой, каким вороньё на погосте душегуба в могилу спроваживает.

— Может, ты козликом быть хочешь, дурашка?

— Мел… мел… — говорит дядя Фёдор и чувствует, как кончики пальцев карман нащупали.

— Ну что же ты? Не томи! — грохочет баба, будто камни с самого неба падают.

А мальчик монету нащупал и сжал со всей силы. Монета раскалилась и руку ему обжигает. Держать мочи нет. Но чувствует он, отпустило.

— Мало ли чего ты хочешь, — говорит.

Монета жжёт, выкинул бы, да отпустить — страшнее всего. Он медленно руку достаёт из кармана и монету старухе протягивает.

— Вот тебе твоя плата!

Пошатнулась земляная баба. Словно солнце проглянуло и высушило её земляную плоть. Песок посыпался пуще прежнего.

— Что ж, — говорит она тихонько, — долго эта монета меж людей ходила, пора ей и назад возвращаться. Это достойная мена. Забирай свою корову.

Погас фонарь. Опустилась непроглядная тьма. А когда она развеялась, то стояла перед ними корова. Рыжая, мордастая, важная такая. На шее — платок белый повязан.

А в небе солнце. И деревня в двух шагах видна.

— Спасибо тебе, дядя Фёдор, — говорит Матроскин, — этого я тебе вовек не забуду.

Хотел мальчик сказать, что, мол, не за что, но почувствовал, как что-то зудит в его ладони.

Посмотрел, а там кружок с женской головой отпечатался, красный с чёрным.

— Ничего, — утешает его кот, — зато заживём мы теперь, как ты сам сказал, счастливо.

Воронёнок

Так и стали они жить в деревне. С коровой. Корову назвали Муркой. В честь Мурмура, пятьдесят четвёртого Духа, Великого Герцога и Воителя, восседающего на Грифоне. Характер у коровы был скверный, короче говоря.

Дядя Фёдор без дела не сидел. Тем более, что по телевизору передавали всё больше шум и круги какие-то. Зато книги, которые они с Шариком и Матроскиным перетащили из профессорского дома, были такие же интересные, как у папы, а кое-где даже поинтереснее. Потому что у профессора в доме грамотного мальчика никогда не водилось и прятать самые интересные тома в тайник ему было не с руки.

Днями дядя Фёдор работал в огороде или играл с Шариком во внезапную эвакуацию, а по вечерам они с котом Матроскиным садились профессорскую библиотеку разбирать. И столько там было интересного, что они несколько раз успели построение вокруг дома исправить и улучшить, так что теперь даже колорадский жук их огород обходил за версту. Тем более удивился дядя Фёдор, когда однажды на крыльце обнаружился воронёнок. Чёрный с просинью, глаза умные, блестящие, нос толстый, сам сердитый-пресердитый.

Дядя Фёдор его накормил и на шкаф посадил. И назвали воронёнка Кукки — это имя мальчик в одной профессорской книге вычитал. Хотя Матроскин предлагал его Прапорщиком назвать: что воронёнок ни увидит, всё на шкаф тащит. Особенно он любил разные вещи, подготовленные для ритуалов. А взять у него ничего нельзя. Сразу Кукки крылья в стороны, шипит и клюётся. У него на шкафу целый склад получился. Потом он немного подрос, поправился и стал в окно вылетать. Но к вечеру обязательно возвращался. И не с пустым клювом. То гильзу принесёт стреляную, то царскую монету с нацарапанным потайным словом, то ключ, на головку которого разноцветные нити намотаны. Однажды даже чей-то палец с обручальным кольцом принёс. Еле-еле Шарик, пока дяди Фёдора не было, смог этот палец отобрать и закопать за оградой.

Очень боялся дядя Фёдор за воронёнка: окрестные обитатели могли и человека на одну ладонь положить, а второй прихлопнуть, что уж о птице говорить.

А кот решил воронёнка к делу приучать.

— Что это мы его зря кормим! Пусть пользу приносит.

И стал он воронёнка учить разговаривать. Целыми днями сидел около него и говорил:

— Никогда! Никогда! Никогда!

Шарик спрашивает:

— Что, тебе делать нечего? Ты бы его лучше песне какой выучил или заговору.

Кот отвечает:

— Песни я и сам петь могу. А заговор понимать надо, иначе от него пользы нету.

— А от твоей «никогды» какая польза?

— А такая, что в любом деле, чтобы достичь действительного успеха, необходимо прежде всего научиться отказывать. И раз уж в содержание беседы наш подопечный вникнуть не сможет, то в дискуссии ему надо сразу ставить решительную и последнюю точку.

— Ну а если чего дельного предложат, — спорит Шарик, — так ведь можно много чего полезного предложить.

— И много чего полезного нам предложили в последнее время? — интересуется кот. — Что-то тут на кого ни найди, все норовят практически убедить, что туземные почвы для нас полезнее воздуха. Вот, не откажи дядя Фёдор той земляной бабе в её скромной просьбе, что бы сейчас со мной стало?

Шарик с котом согласился и тоже стал учить воронёнка «никогде». Целую неделю учили его, и наконец воронёнок выучился. Спросит кот Матроскин Шарика:

— Ты когда мне поможешь с засовом в коровнике?

А Кукки сразу и подсказывает:

— Никогда!

И, в общем-то сразу становится ясно, что с такими просьбами надо обращаться к дяде Фёдору. А учитывая его занятость — то лучше сразу писать в Спортлото.

И вот что из этого получилось. Однажды дядя Фёдор, кот и Шарик пошли в лес грибы собирать, и попутно проверить на лесных обитателях несколько интересных рецептов из профессорских книг. И дома никого не было, кроме воронёнка. Тут почтальон Печкин приходит.

Подошёл он к тому месту, где в земле Матроскин с мальчиком зарыли свежайшее своё построение из антенного кабеля и кладбищенских гвоздей, остановился аккуратно, чтобы ни в коем случае за невидимую черту даже пальца не сунуть и кричит:

— Эй, робинзоны, я вам журнал «Красный Экзорцист» принёс. Может, пустите?

А из дома ему доносится голосом Матроскина:

— Никогда!

— Это я, почтальон Печкин, принёс журнал «Красный Экзорцист». Пустите меня, а то хуже будет.

А ему из дома голос Шарика отвечает:

— Никогда! — и ещё пару слов, довеском. Педагог из Шарика был никудышный.

Осерчал Печник, кричит:

— Вы меня вообще слышите, бандерлоги? А ну пропустите меня внутрь, не то я найду способ войти сам, живьём сниму с вас шкуру, сварю в кипящей смоле, разберу по косточкам, потом воскрешу и ещё раз сделаю то же самое, а этот ваш домик разберу по брёвнышку, сожгу, пепел развею по ветру, а пепелище засыплю солью. Бертолетовой. И потом устрою тут сажалку.

Из домика опять доносится голосом Матроскина:

— Никогда!

И как ни стращал почтальон Печкин, как ни проклинал, как ни упрашивал, из домика ему в ответ неизбежно летело:

— Никогда!

И совсем уже извёлся гость, когда вдруг увидел, что коровник находится снаружи построения: как ни старались Матроскин с дядей Фёдором, но замкнуть круг с Муркой внутри у них не получалось.

Почтальон Печкин с ухмылкой проследовал внутрь, на ходу расстёгивая бляху солдатского ремня.

Когда дядя Фёдор и Матроскин с Шариком домой пришли, почтальона и след простыл, и об этом визите они так и не узнали. Только Мурка с тех пор стала гораздо менее вредной, но все решили, что это она просто акклиматизировалась.

Полезный трактор

Как-то раз вбежали дядя Фёдор, Шарик и Матроскин в дом очень запыхавшимися. Потому что на погост они пошли просто поговорить — а тамошнее население оказалось к разговорам совершенно не расположенное. И вышло из этого разговора одно расстройство. Мальчик и его товарищи расстроились, потому что бежать пришлось через всю деревню, а постояльцы погоста расстроились из-за того, что не догнали.

Шарик смотрел-смотрел, как по ту сторону построения пляшут в воздухе болотные огоньки, обрывки тряпок и осколки костей, да и не вытерпел.

— Эх,— говорит, — ружьё бы мне, да серебра заговорённого…

— Ты того, — отвечает ему Матроскин, — в расходы нас не вводи. Сейчас дядя Фёдор тебе холодное железо заговорит, и мы тебя отправим в рукопашную, как самого инициативного бойца.

— Какое ещё холодное железо?

— Да хотя бы, вон, сковороду,— предложил Меланхтон, сын Мелхесиаха.

— Не-е-е… так я сам в расход пойду, — Шарик опасливо посмотрел за окно.

— Ни в какой расход никто не пойдёт, — успокоил его дядя Фёдор, — тем более со сковородой. На ней ещё картошка осталась недоеденная. Нам бы лучше чего-нибудь такое найти, чтобы не приходилось на своих ногах по околице бегать. Велосипед, например, или мотоцикл.

— С коляской. В коляску мы посадим Шарика с пулемётом и наденем ему на голову шлем с рогами, — поддержал мальчика Матроскин.

— А где же мы пулемёт возьмём? — недоверчиво спросил пёс.

— А там же, где и мотоцикл с коляской, — ответил кот. — Нету тут нигде ни мотоцикла, ни пулемёта…

Потом он внимательно посмотрел в глаза Шарику и добавил:

— И шлема тоже нет, так что даже не надейся. Да и мотоцикл — не машина: прилетит что-нибудь этакое в голову, никакой шлем не поможет!

Дядя Фёдор не стал переспрашивать, что такое «этакое» может в голову прилететь.

Шарик подумал, подумал и согласился с котом:

— Да, мотоцикл — это не машина. Это он прав. Не будем мы его искать. Мы лучше машину себе подыщем!

— Какую ещё машину?

— Обыкновенную, легковую, — говорит пёс. — Ведь машина-то – это машина.

— Ну и что? — кричит кот. — Может, где-нибудь машина – это машина. Только не в этой глуши. У нас дороги такие… А если она застрянет в лесу? Придётся её трактором вытаскивать. Вы уж и трактор заодно ищите!

И тут Шарик как подскочит:

— Евгеника!.. То есть, тьфу, эврика! Тут же в колхозе есть машинный двор! Там обязательно должен быть трактор!

— А заправлять мы его чем будем? — спросил Матроскин. — Тут с полезными ископаемыми… не того.

И за окно посмотрел.

— Так там и солярка должна быть, — уверил товарищей Шарик, — нам же много не надо, нам так, для личного пользования.

— А мысль здравая, только вот надо нам как-то наших гостей выпроводить, а то у меня корова не доена… Впрочем, среди них наверняка и доярки есть. Дядя Фёдор, глянь-ка по книгам, можем мы их к делу приспособить?

— Это вряд ли, — покачал головой мальчик, — хотя попробовать можно.

Он согнул из проволоки знак Данбалы Ведо, натянул на него змеиную шкурку, вышел на порог, прочертил на земле веве и поинтересовался у болотных огоньков, костей и тряпочек:

— Ну, кто хочет поработать? Урожай сам себя не соберёт!

Огоньки потускли, мельтешение косточек и обрывков ткани успокоилось. К дяде Фёдору присоединился Матроскин. Он сразу в наступление пошёл:

— Эй, у меня корова не доена, огород не полит, забор вон, подправить надо. А ну, стройся в колонну по два.

И не успел он закончить, как вокруг не осталось никого потустороннего.

— Знаешь, что такое «кароси»? — спросил мальчика кот.

— Не знаю, — ответил дядя Фёдор.

— Вот и они не знают, — загадочно подытожил Матроскин.

Следующим утром все трое пошли на машинный двор. Двор этот оказался огромной площадкой, заросшей бурьяном. Вся она была заставлена ржавыми машинами. Остатки плугов и сеялок ржавели тут и там, между вросших по самые оси в землю грузовиков. Под прохудившимся навесом стояли полуразобранные комбайны и трактора.

— Нам тут понадобится самая большая книга по производственной некромантии, какую мы только сможем найти, — всплеснул лапами Матроскин.

— Не поможет, — грустно ответил дядя Фёдор, который как раз весь вечер эту книгу читал, — промышленная некромантия не для воскрешения техники, а для того, чтобы у померших рационализаторов выяснять, что же они такого при жизни наулучшали и как теперь это починить.

И тут они увидели в дальнем углу двора контейнер, какие обычно на больших кораблях возят. Контейнер был выкрашен ярко-голубой краской, которая почти не облупилась.

— Странное дело, — нахмурился Шарик.

Очень уж необычно тут смотрелся этот контейнер.

Подошли ближе.

Дверцы контейнера были закрыты на засовы, а через проушины была пропущена тонкая верёвочка, свитая из рыжих и седых волос и скреплённая сургучной пломбой.

— Совсем странное дело, — согласился Матроскин. — Печать надёжная. Готов поспорить: головы, с которых эти волосы взяли — под порогом контейнера прикопаны.

— И как нам эту печать снять? — поинтересовался мальчик.

— Да сорвать и вся недолга. Она ж не для того, чтобы внутрь не пускать. Она для того, чтобы не выпускать наружу. Ты вот лучше подумай, а нам оно надо?

— А что тут думать? — прокричал Шарик. — Тут снаружи один упырь другого краше. Вон один этот дядька бледный чего стоит! Кого бы они там ни спрятали, он явно поприличнее их всех будет!

— А давайте мы вокруг контейнера защитное построение сделаем, — предложил дядя Фёдор.

— Хорошая идея, — согласился Матроскин. — Только всё равно кто-то один внутри должен будет остаться и печать сорвать. Кто-нибудь инициативный.

— Да понял я, понял, — проворчал Шарик, но спорить не стал.

Потому что сам знал, что инициатива наказуема, но очень уж ему иногда хотелось сказать что-нибудь умное.

Дядя Фёдор принёс из дома необходимые материалы, рассчитал построение и вскоре оно было готово. Они с котом отошли на безопасное расстояние, а Шарик внутри круга остался.

Сорвал он пломбу и… ничего не произошло. Только дверь со ржавым скрипом отворилась.

— Эй, идите-ка сюда, — позвал пёс товарищей.

Внутри контейнера стоял небольшой трактор такого же ярко-голубого цвета, как и сам контейнер. Он был небольшой, а на месте радиаторной решётки у него было изображено огромное человеческое лицо, выпуклое. Глаза у него были закрыты, словно у спящего.

— «Тр-тр Митра», — прочитал дядя Фёдор надпись на табличке. — Что ещё за «тр-тр»?

— Трискелион Трисмегиста, — подсказал Матроскин. — Смотри, ниже мелким шрифтом подписано. «Самодвижущаяся алтарная проходческая установка». Вот те на… прямо-таки самобеглое капище. Интересно, а где тут жертвенник?

Они подняли крышку капота и увидели на месте двигателя причудливое устройство из крючков и лезвий.

— А поймай-ка ты нам, Шарик, курицу, — попросил кот, не отрывая от механизма восхищённого взгляда.

Пёс вскоре вернулся с полупридушенной птицей. Вместе с котом они насадили курицу на крючки, а дядя Фёдор раскрутил ручку кривого стартёра. Курица на прощание кудахнула, полетели во все стороны перья и Матроскин брезгливо захлопнул крышку.

Некоторое время ничего не происходило. А потом из нутра трактора раздалось сытое урчание двигателя. И вдруг спящее лицо проснулось. Глаза его широко распахнулись и трактор прокричал высоким, почти детским голосом:

— Не надо! Не надо! Пожалуйста! Я — полезный трактор! Я полезный!

Потом он огляделся по сторонам, осмотрел перепуганную троицу и, уже спокойнее, произнёс:

— Ой… вы меня завели! Вас прислал Председатель?

— Боюсь, мой друг, коллективное хозяйствование в этой местности прекратилось, — ответил ему кот, — по причине острой нехватки коллектива и полного упадка хозяйства. Так что никаких председателей здесь нет и не предвидится.

— Зачем же меня закрыли? — недоумевал Тр-тр Митра. — Я же полезный трактор. Я же работал! Я рыл траншеи, я возил людей, много людей, я засыпал траншеи, я делал много нужной и полезной работы. За что меня закрыли?

— Это бы у Председателя твоего спросить… Но, боюсь, его перевели в такие места, в которые нам торопиться не с руки.

— А поехали к нам, — предложил дядя Фёдор.

Ему трактор сразу понравился. Было в нём что-то такое озорное, мальчишеское.

Они сели в кабину трактора и поехали домой. Ехать было весело. Трактор сам собой управлял и очень радовался, что он снова может быть полезным. Только иногда по пути попадались куры и в этот момент пассажиры предпочитали смотреть куда-нибудь в сторону.

Мандрагора цветёт

Одним вечером дядя Фёдор спрашивает Матроскина:

— Скажи, ты в травах хорошо разбираешься?

— Честно говоря, не очень, — отвечает кот, — ты лучше у Шарика спроси, он у нас на свежем воздухе последние годы провёл. А что ты хочешь?

— Я в одной профессорской книге нашёл рецепт.

— Уже плохо, но продолжай, — кивнул Матроскин.

— Написано, что это Зелье Мудрецов, которое даёт ключ к потаённым знаниям.

— А как ты думаешь, почему эти знания на ключ заперли?

— Да как обычно, — пожал плечами дядя Фёдор, — взрослые всё самое интересное на ключ закрывают. Папа книги запирает, мама — всякие штуки, которые она из командировок привозит. Тр-тр Митру тоже заперли.

— А ещё запирают трансформаторные будки, яды и взрывчатку.

— Вот и я говорю, всё самое интересное!

— Скажи, дядя Фёдор, слышал ли ты, что мужчины — это чудом выжившие мальчики? — поинтересовался кот.

— Я слышал, что знание — это сила.

— Угу, — мрачно промурлыкал Матроскин, — ума к ней, стало быть, не надо. Ладно, пускай лучше ты сделаешь глупость под присмотром, чем сам по себе. Тащи свой рецепт и зови Шарика. Будем твоё зелье варить.

Шарик как рецепт увидел, так и присел.

— Убить ты меня решил, дядя Фёдор. И себя за компанию.

— Ну тут же просто собрать надо травы.

— И совсем не просто. Мандрагора — это не трава, это…

Тут за окном Тр-тр Митра нашёл забрёдшую на их участок курицу, и шум поднялся такой, что несколько слов из ответа Шарика мальчик не расслышал.

— …причём полный, — закончил пёс.

— Положим, скополамин лучше в чистом виде взять, — предложил Матроскин, — по крайней мере, мы дозировку сможем соблюсти. У профессора в аптечке как раз пузырёк был. И вот это, — кот потыкал когтем в страницу, — тоже можно заменить.

— А я такого у него не видел, — хмыкнул Шарик.

— А ты думаешь, что Иван Трофимович был заядлым филателистом? — поинтересовался кот. — С дозировкой всё под большим вопросом, но, по крайней мере, обойдёмся без плясок святого Витта и прочего эрготизма.

— Что насчёт вот этой травки? — спросил дядя Фёдор.

— Сироп от кашля, — разом брякнули кот и пёс. А потом с интересом посмотрели друг на друга и так же хором добавили: — Главное, чтобы без парацетамола.

— Но вообще, что при таком сочетании произойдёт, одному Аллаху известно, — заметил кот.

— Так в книге же написано… — показал дядя Фёдор.

— А ты уверен, что этот рецепт записывали после того, как его попробовали, а не до? — поинтересовался Матроскин?

— Не попробуем — не узнаем, — ответил мальчик.

Наутро они попробовали.

Дядя Фёдор аккуратно зачерпнул варево ложечкой, подул на него и проглотил. Посмотрел по сторонам. Зачерпнул ещё одну ложечку. А потом ещё одну.

Потом он посмотрел по сторонам, на кота, на пса и сказал:

— Кажется, мы что-то попутали с рецептом. Не работает оно.

Ещё раз осмотрелся. Добавил странным голосом:

— Здесь красивая местность!

И рухнул на пол.

— Так, Шарик, — распорядился кот, — будешь при мальчике сиделкой. Будет дёргаться — успокаивай, не давай ему себе навредить. Не знаю, куда он отправился, но это явно не Артек.

А сам Матроскин подцепил кастрюльку с зельем и понёс во двор выворачивать. Вот только, когда он в сенях за дверную ручку взялся, ручка эта начала извиваться и шипеть. Матроскин только и успел что удивиться напоследок и пожалеть, что для котов противогазов не делают. Во двор он вывалился, распевая на мотив «Священного Байкала»:

Звездное небо плывет надо мной.

Чистым сияньем сверкают планеты.

Навстречу ему подкатился Тр-тр Митра. Матроскин ему отлил в приёмный лоток немного варева. И Мурку тоже угостил. А после он сидел на скамейке у дома, рисовал на песке бессмысленные орнаменты и нашёптывал в ритме танго:

Скорби пламенной язык ли,

Деньги ль дверь открыли нам,—

Рано утром мы проникли

В тьму, к поверженным телам.

И виделась коту Матроскину иная жизнь. В той жизни он мог бы стать самым лучшим шутом, но судьба пошутила круче. И он уходил по пылающим крышам, стреляя из люгера в тех, кому запрещено было смеяться над его шутками. Бежал по лестницам и коридорам, где сушилось бельё, плакали дети и ругались взрослые. В замызганной подворотне кто-то небритый, в шапке из бобика, зарычал на него:

— Матроскин! Матроскин! Вы тут что, все с ума посходили?

Шапка ожила и откусила небритому голову. А потом открыла глаза. И голосом Шарика повторила:

— Ну дурак ты, Матроскин! Ты что с зельем сделал?

Кот огляделся по сторонам.

На кровати без чувств лежал дядя Фёдор. Шарик нависал над котом и тряс его за плечи.

— Эй, шкура, а ну возвращайся! Тут без тебя кранты.

Матроскин очнулся окончательно.

За окном раздавалась совершеннейшая какофония.

Мурка плясала на задних лапах и распевала «Вхождение богов в Валгаллу» на несколько голосов сразу. Тр-тр Митра тыкался в стену и что-то нечленораздельно бормотал. И, что самое поразительное, посреди двора почтальон Печкин, сложив ноги в сукхасане, парил в полуметре над землёй и твердил нечто несуразное на санскрите.

— Допустим, корову помню, — почесал затылок Матроскин, — что с трактором, тоже понятно, а этот инструктор по астральной аэробике откуда взялся?

— А ты его сам пригласил, — сердито ответил Шарик.

— Чёрт! — рассердился сам на себя кот.

— Ага. Я уже собрался его… попортить, но тут его корова поцеловала. Взасос. И с тех пор он так и болтается,— рассказал пёс.

От Печкина избавиться оказалось проще всего: его ветром сдуло за пределы охранного построения. Так он, распевая мантры пополам с матерными частушками и скрылся из виду. А вот с остальными пришлось сложнее.

Мурка мычала Вагнера и металась по двору, пока не исхитрилась сама себя запереть в коровнике.

Трактор Митра ездил по непредсказуемой траектории. В какой-то момент он наткнулся на Матроскина.

А наткнувшись, он раззявил приёмный лоток, которым кур ловил и Матроскин с ужасом посмотрел на все крючья, шипы и шкивы, которые находились внутри. И очень живо представил что будет, если внутрь попадёт что-то, скажем, размером с крупного кота.

Но Тр-тр Митра ничего с котом не сделал. Он только заговорил, неожиданно совсем детским голосом:

— Мама! Мама!

Матроскин медленно пятился назад. А трактор продолжал:

— Валюша! Мама! Кто-нибудь! Я ничего не вижу! Тут темно! Где мои руки? Мама! Ой, мама! Вот ты где! Почему ты от меня убегаешь? Мама! Ну стой же… Мама! Сестрёнка! Пожалуйста, не прячься! Я больше не буду тебя звать «рыжей, конопатой». Помогите мне, пожалуйста! Где мои руки? Мама, Валя, Валюшка, куда вы делись? Мама… мама… мама… мама… вставай… мама… ну вставай же… мама… зачем вы с Валей притворяетесь? Ну вставайте же… мне страшно… мне страшно… тут темно… он опять придёт. Он придёт. Он тут… мама… мама… Это Председатель… он пришёл за мной… помогите!

Потом он осёкся и заговорил уже своим голосом. Только безо всякого выражения, будто объявлял остановки в метро:

— Обнаружен разрыв сети пассивного режима работы коннектомы. Произвожу коррекцию. Сброс потенциала Р300. Сброс значений условно негативной волны. Обнуление девиантных стимулов.

И Трискелион Трисмегиста замер… Глаза его с разновеликими зрачками блуждали из стороны в сторону.

Матроскин молчал.

Шарик что-то пробормотал себе под нос.

А тут и дядя Фёдор пробудился.

Вернее, он сел на кровати, с такой прямой спиной, будто выполнял физкультурное упражнение, и посмотрел куда-то вдаль.

— Первый из них пришёл, — сказал мальчик, — у него было много лиц. Мужские, женские, они все смотрели на нас. И это всё были его лица. Он тогда сказал: «Год прошёл, отдайте мне моё». Мама сказала: «Это ты, папа, виноват», а папа спросил: «Что ты хочешь?». Он сказал: «Вы никогда не полюбите. Ваша жизнь будет пресной, как просвира. Вы будете давиться вашей жизнью, пережёвывать её день за днём и ничего не будет вам в радость. Но я сдержу своё слово». И тогда папа кивнул, а мама заплакала.

— Это вообще нормально? — поинтересовался Шарик.

— Да кто его знает, что тут нормально, — развёл руками кот.

А дядя Фёдор продолжал.

— И пришёл второй из них. Он был большой птицей, кружащей, кружащей… Он сказал: «Второй год прошёл. Отдайте мне моё». И мама сказала: «Я никогда тебе этого не прощу». А папа сказал: «Мы держим своё слово». И чёрный журавль сказал: «Женщина, чрево твоё отныне закрыто. Ты более не понесёшь, ибо вы исчерпали пределы нашего терпения. Но я сдержу своё слово». И папа промолчал. А мама заплакала.

— Может, его разбудить? — опасливо спросил пёс.

— Не стоит, — ответил Матроскин.

— Наконец, явилась третья. Она была грозой. И она была красивой женщиной. Завывала буря. Нельзя было понять, она стоит между нас или занимает всё небо. Она сказала одно слово: «Выбирайте». И папа показал на меня. А мама заплакала. Она заплакала в последний раз, и больше не пролила ни слезинки. Они приказали мне забыть. И я забыл. Я не знаю, кто такой Гриша. Я не должен знать…

Дядя Фёдор открыл глаза и спросил кота Матроскина:

— Кто такой Гриша? — а взгляд у него был направлен куда-то за горизонт.

Кот посмотрел на него спокойными мудрыми глазами. И ответил:

— Тебе приснился страшный сон, дядя Фёдор. Спи и ни о чём не думай. Мы с Шариком рядом. Всё будет хорошо. Теперь всё обязательно будет хорошо!

Дядя Фёдор опустил голову на подушку и заснул хорошим правильным сном. Ему снились папа и мама. И больше никого.

Ваш сын в большой беде

Папа и мама за дядю Фёдора очень волновались. Мама даже перестала на папу обижаться. А папа закрылся в своём кабинете на целых три дня и ничего из того, что мама под дверями оставляла, не ел. Только котлеты.

А потом он вышел наружу и показал маме построение.

Мама сначала на папу очень сильно ругалась. А потом всё равно согласилась. И сама на птичий рынок за голубями сходила, потому что папу там в лицо знали и никаких зверей ему не продавали, даже хомячков.

Ещё неделю они вываривали косточки и собирали компас. А когда собрали, вложили в птичий череп завязанные на девять узлов локоны дяди Фёдора и пошли по следу.

Компас их долго кружил по городу. Вспоминал все любимые места мальчика. Показал пару алтарей, которые дядя Фёдор в укромных местах делал, тайком от родителей.

Раньше бы папа с мамой на него разозлились. А теперь только радовались, что идут по верному пути.

Потом они вернулись к дому. Покружили немного вокруг. И отправились прямо к автобусной станции.

Там их компас вдруг задрожал и развалился на косточки.

— Это нормально, — сказала мама, — на перекрёстках реальность не совсем реальная, а тут, можно сказать, самый главный перекрёсток.

— Так-то оно так, — кивнул папа, — но как нам здесь мальчика найти?

— Очень просто, — ответила мама, — мы в справочное бюро обратимся.

Они отстояли очередь в справочное окошко. Там женщина сидела, сухощавая, будто пустынное растение.

— Что вам надо? — спрашивает.

— У вас два месяца назад мальчик билет покупал, — говорит мама, — нам надо знать, куда он поехал.

— Ладно вам, гражданка, — отвечает справочная женщина, — у нас каждый день десять тысяч человек билет покупает. И мальчиков среди них хватает самых разных.

— Разумеется, — кивает мама, — но наш мальчик особенный.

— Все мальчики особенные, — возражает справочная женщина.

— Безусловно, — соглашается мама, — но детям дошкольного возраста билеты продавать не положено.

Справочная женщина задумалась. А потом ответила:

— Вам следует поговорить с начальником вокзала. Пройдите во вторую дверь слева.

Папа и мама переглянулись и пошли, куда им было сказано.

По дороге они увидели на стене мозаику: там между спортсменами и космонавтами лежал лев.

Папа щёлкнул его по носу.

— Ой, — сказал лев.

И вроде как пошевелился, а вроде как и нет.

Мама сердито посмотрела на папу.

— Опять ты с кошками сюсюкаешься. Выбей из него сущность и дело с концом.

— Не надо из меня сущность выбивать, — сердито сказал лев, — я тут особа посторонняя, лежу, никого не трогаю, в махинациях не участвую.

— Говори, — приказала мама.

— Мальчик с котом действительно приходили за билетами. Рейс и кассу не знаю, извините, мне отсюда не видать. А вот с начальником вокзала вам надо быть поосторожнее. К нему четыре раза проверку присылали — ни одна не вернулась. Так и оставили. Потому что это дешевле, чем вокзал сносить и новый строить.

— А я говорил, что и от котов польза бывает, — заметил папа.

— Поговори ещё у меня, — нахмурилась мама, — я тебя прямо здесь, с этим полезным котом, и оставлю.

Папа решил не спорить, хотя был почти уверен, что сможет и сам выбраться.

А за указанной им дверью был длинный тёмный коридор. Мама порылась в своей сумочке и достала цанговый карандаш. Щёлкнула кнопкой и с конца карандаша сорвалась синеватая искра, как будто от сварочного аппарата, только не такая яркая.

Искра осветила коридор и, главное, едва заметную радужную нить, которая вглубь была протянута.

— Ты смотри, — усмехнулась мама, — а нас тут, оказывается, ожидают.

— Чего только не придумают, — согласился папа, — чтобы жалобную книгу не давать.

И пошли они осторожно, стараясь эту мерцающую нитку не зацепить.

В конце коридора тяжёлая дверь была, обитая кожей. На двери висела чеканная медная табличка с надписью

НАЧАЛЬНИК АВТОВОКЗАЛА

ТКАЧЁВ И. И.

Папа аккуратно дверь приоткрыл и они вошли в небольшой кабинет. В кабинете стоял большой дубовый стол, за которым сидел высокий мужчина. У него были длинные руки с такими тонкими и длинными пальцами, что любой пианист умер бы от зависти прямо на пороге.

И между этими тонкими пальцами начальник автовокзала крутил что-то похожее на колыбель для кошки. Только ниток было намотано огромное множество, разноцветных и разной толщины, и на этих нитках болтались нанизанные мелкие косточки, проволочки и пуговицы.

По стенам кабинета висели ножницы. Ножницы тоже были самые разные: и портновские, и маникюрные, и детские, в пластмассовых оправах. Каждая пара ножниц была закреплена на своей подложке из чёрного бархата внутри дорогих резных рамок, будто бы это были картины знаменитых художников.

— Здравствуйте, — поздоровался человек, — чем обязан?

— Здравствуйте… — ответил папа. — Мы, видите ли, сына ищем. Он у вас два месяца назад купил билет. С котом.

— Мы не продаём билетов с котом, — возразил начальник вокзала.

— Да нет, — вздохнул папа, — билет он купил самый обыкновенный, это мальчик с котом был.

— Если мальчик купил обыкновенный билет, — тут мужчина из ниток особо хитрую фигуру сплёл, — то искать его следует в пункте конечного назначения. Ну или где-нибудь по дороге. Мальчики, они, знаете ли, такие…

— А если необыкновенный? — поинтересовалась мама.

— Я же сказал, что билетов с котами мы не продаём.

— Так, — разозлилась мама, — ещё одно упоминание кота сегодня, и я за себя не ручаюсь!

— И что вы, простите, в таком случае сделаете? — поинтересовался начальник вокзала.

В этот момент все ножницы на стенах развели лезвия на пару миллиметров. Звук был такой, будто кто-то по огромной косе оселком провёл.

— Дядя Фёдор здесь был, — грустно сказал папа, — иначе мы бы просто не нашли эту комнату. И теперь нас отсюда, боюсь, так просто не выпустят.

— Заметьте, гражданка, какой сообразительный у вас супруг!

С этими словами И. И. Ткачёв сплёл из своих ниток такую фигуру, которая точно не могла держаться на одних только его пальцах.

— Ага, — нахмурилась мама и сумочку свою поудобнее перехватила, — гений, дивной красоты. В общем, кто бы ты ни был, говори, куда уехал мой сын, или…

Тут в комнате померк свет. Солнце за окном превратилось в огромный тусклый багровый шар. Ножницы на стенах принялись кромсать воздух.

Человек за столом уже больше человеком не притворялся. Все его членистые мохнатые лапищи поднялись вверх и развернулись остриями к посетителям.

— Или что? — спросил он.

Папа рта не успел открыть, как что-то мясисто хрустнуло в воздухе и брызнуло ему на лицо.

А потом солнце разгорелось с прежней силой.

Начальник вокзала сидел в кресле, за столом. И очень старался не дышать. Потому что на столешнице стояла, припав на одно колено, мама. В руке её сверкало заточенное навершие флагштока с серпом и молотом, насаженное на рукоять из берцовой кости. Острием оно упиралось И. И. Ткачёву в горло.

— Или всё, — ответила мама своим материнским голосом.

Когда таким голосом говорят «иди спать» — то спать укладывается весь дом, низколетящие птицы и проходящий мимо милицейский патруль. А на полу дёргалась, как будто её током били, огромная паучья лапа.

— Однако, гражданка, вы бы сразу сказали, что у вас железные аргументы. Это ведь и есть тот самый «скальпель» из кремлёвской звезды, правда? Поразительно люди перевирают простейшие вещи, просто поразительно.

— Говори по существу, — приказала мама.

И на самую малость своё оружие сдвинула вперёд.

— Гражданочка, — попытался отстраниться начальник вокзала, но кресло ему помешало, — я исключительно из уважения. Мальчик ваш билет брал. Но, как вы могли уже сами догадаться… не совсем обыкновенный. Тут ведь вот какое дело. Не все маршруты предназначены… для людей… в том смысле, что не все они работают в оба конца.

— Что с моим сыном? — спросила мама. Если бы ледниковый период владел человеческой речью, он звучал бы именно так.

— Подождите, подождите, пожалуйста, — нервно сглотнул человек в кресле, — я не договорил. Люди иногда теряются на маршрутах, да, это… оговорённая плата. Но ваш мальчик, ваш мальчик попросил себе действительно особенный билет. Дело в том, что этого маршрута не должно было быть. Вообще. Никогда. Деревня была закрыта для посещения. Решение оттуда…

Начальник автовокзала глазами скосился куда-то наверх.

— Наше «оттуда», или ваше? — уточнил папа.

— Ваше. Но такое ваше, что лучше было бы наше. Там есть деревушка. О ней приказали забыть. Всем. Даже мне. Я теперь не знаю, как она называется. Я бы даже не вспомнил никогда, если бы не мальчик. А он знал. Он дал… число.

Мама спустилась со стола, но нож всё ещё держала остриём к начальнику вокзала.

— Он мог назвать его случайно?

— Он назвал енохианское число населённого пункта. Его нельзя угадать. Его даже назвать-то было нельзя — его же запретили, вместе с маршрутом и деревней. Но он назвал. Не знаю, как. И… таков распорядок… Мы не могли не продать билет. Нам самим пришлось пожертвовать водителем и автобусом, поймите меня правильно.

Мамины глаза загорелись как доменные печи. Она зарычала:

— Кот!

— Прошу вас учесть, гражданка, — залебезил начальник вокзала, — оное животное было помянуто лично вами, я молчал.

Мама сделала глубокий вдох. Медленно выдохнула. Посмотрела на хозяина кабинета. Очень внимательно.

— А теперь ты мне скажешь, что это за кот… Чья скотина увела моего ребёнка?

— Ну это же очевидно… Это кот Ивана Трофимовича Сёмина. Но я бы на вашем месте задал другой вопрос: зачем коту ныне покойного профессора кафедры промышленной демонологии понадобился ваш сын?

Шарик идёт в лес

Дядя Фёдор и кот в доме жили. А Шарик всё по участку бегал или в будке сидел. И ночевал там. Он в дом только пообедать приходил или так, в гости. И вот однажды сидит он в своей будке и думает, что давненько он на охоту не ходил.

Очень уж псу грустно было. Мальчик с котом умные книги читали и построения делали и вроде как совсем он им был не нужен. И от этого Шарик начинал на них злиться. И по ночам снилось ему, как он ломает Матроскину хребет и перегрызает дяде Фёдору горло.

Когда Шарик просыпался, ему от этого очень стыдно было. И ещё он боялся, что в один прекрасный день он и в самом деле своим товарищам навредит.

Поэтому он решил, что лучше он навредит кому-нибудь промысловому. Чтобы его потом можно было зажарить и съесть.

Дядя Фёдор его отговаривал, очень уж в окрестностях деревни неспокойно стало. И кот отговаривал, но как-то неохотно.

А Шарик сказал, что ему инстинкты покоя не дают, вот прям спать не может, как хочет по лесу за какой-нибудь зверюшкой побегать.

Хотя, по правде, его инстинкты требовали выстроить кого-нибудь в колонну. И так потом колонной и вести на Колыму.

Слово за слово — отпросился Шарик.

В лесу как-то сразу ему стало неуютно. Неправильный это был лес: в правильном лесу были и следы, и тропки, и звуки, и запахи. А здесь как будто кто-то натыкал деревьев с кустами, а живых существ завезти забыл.

С опушки лес был правильный, знакомый. Шарик в него много раз бегал и ловил всякую мелкую дичь. А внутри было что-то другое. Оно натянуло на себя шкуру леса и притворялось им.

Неправильный лес пах смоляной ямой.

Шарик, впрочем, был пёс упорный. Он пришёл за добычей и без добычи уходить не собирался. Вот только где её тут возьмёшь, эту добычу?

— Не лес, — проворчал пёс, — а сплошная деконструкция… то есть, эта… декорация.

И только он так сказал, как увидел зайца. Заяц был большой, жирный, с наглой мордой. Издалека было видно, что шкура у него лоснилась. И ещё этот заяц смотрел прямо на Шарика и как бы говорил:

«А ну попробуй, поймай меня!»

Шарик, конечно, попробовал.

В два прыжка он пересёк поляну, да только зайца и след простыл. Вот только-только сидел на пеньке и ухмылялся, а вот его уже и нет.

Разозлился Шарик. А потом вдохнул, выдохнул, и подумал: не мог же косой взять и раствориться в чистом воздухе. Присмотрелся внимательно: и точно, есть след.

Пошёл пёс по следу. Вроде бы и шёл недолго, а на следующую полянку вышел, когда солнце уже скрылось и все деревья вокруг казались красными.

Заяц на середине этой полянке сидел и ждал. А как Шарика увидел — так опять рванулся наутёк, только кусты шелестнули.

И снова Шарик пошёл по следу.

Только сейчас он заметил, что его собственные лапы проваливаются в землю, будто он по болоту идёт. А следы его заполняла чёрная жижа. И по этой жиже иногда рябь пробегала — только не кольцами, как на воде, а конусами. Такими как детские художники иногда колючки у ёжика рисуют.

На следующей поляне Шарик с зайцем столкнулся нос к носу.

Заяц был огромный — вдвое выше пса. Шкура у него была вместо шерсти покрыта стальными иголками. Над поляной стояла полная луна. В свете луны иголки блестели. А ещё по ним волны шли, как будто по пшеничному полю в сильный ветер.

Глаза у зайца были самые что ни на есть чёрные. И по ним такая же рябь бежала, как по лужицам в лесу.

Заяц шагнул вперёд.

А что ещё заяц сделал, Шарик уже не видел, потому что он бежал по лесу, не разбирая дороги, лишь бы от этого зайца подальше.

Бежит и думает:

«Что-то у меня с охотой не так получается. И лес неправильный. И заяц неправильный. Заяц из мяса должен быть, а не из отходов сталепроката. Не хочу я больше никакой охоты. Особенно, если на этой охоте на меня охотятся».

Так он бежал, пока не выскочил на просеку. На просеке опоры электрические стояли, а на них гудели провода. Шарик обрадовался и по просеке потрусил, пока не наткнулся на коровий череп.

Череп смотрел на Шарика и будто бы говорил:

«Бедный Шарик. Куда ж ты забрёл в такое негражданское время суток»

А пёс в ответ только зубами скрипел и дальше шёл. В конце концов, от черепа никакого вреда ему не было. Череп и череп. У него в голове почти такой же был, и ничего.

Потом ему ещё череп попался, и ещё хребет, и ещё пара черепов, а потом коровьих костей стало столько, что в них начали лапы путаться.

Наконец Шарик добрался до высокого забора с колючей проволокой.

«Просто так заборы не ставят», — подумал пёс, — «Если стоит забор, значит за ним лежит что-то нужное. А если там лежит что-то нужное, то где-то рядом есть дорога, по которой это „что-то“ привезли».

Завернул он за один угол, за другой и точно. Хорошая асфальтовая дорога блестела под луной и упиралась в проржавевшие металлические ворота.

Со стороны дороги костей не лежало. Видимо, их на просеке от начальства прятали, чтобы далеко не вывозить.

Над воротами аркой выгибалась надпись из жестяных букв:

Скотожертвенник №4

А сбоку от ворот висел плакат, на котором было крупно написано:

ПРОВЕРЬ

КАСКУ, ОЧКИ, ОБЕРЕГ

И ещё картинки были нарисованы о том, что случается с дяденьками, которые технику безопасности не соблюдают. Шарик подошёл к воротам: у одной створки был низ отогнут, так что он как раз смог подлезть.

Внутри была большая площадка, закатанная в асфальт. Площадку окружали трансформаторные ящики, от которых шли провода по земле и соединялись с металлическими канавками. Канавки изогнутые были, прям как построения из тетрадки дяди Фёдора. И все они расходились от возвышения посередине площадки, сложенного из железобетонных плит.

С одной стороны его стояла огромная гильотина с большим ржавым ножом, красной кнопкой и электрическим мотором на верхушке. Раскрашена она была жёлтыми и чёрными полосками. С другой стороны виднелось что-то похожее на дерево — только это дерево было собрано из рогов и костей, а в середине вместо ствола была статуя женщины.

На самом возвышении покоилась неправильная пирамидка. Скорее даже не пирамидка, а просто куча.

Когда Шарик увидел, что кучей сложены черепа, он уже не удивился.

Он потом удивился.

Когда подошёл поближе и понял, что черепа эти — собачьи.

Шарик подошёл ещё ближе и рассмотрел кучу черепов во всех подробностях. Все они были одного размера. Какие-то — обглоданные и высушенные ветром дочиста. Такие лежали ближе к основанию. На лежавших повыше остатки мяса и жил виднелись. А на самой вершине лежала голова совсем свежая.

На ней ещё можно было рассмотреть серую шерсть и рыжие уши.

Его, Шарика, голова.

В этот миг что-то в нём щёлкнуло, будто тумблер перебросили. Луна на небе превратилась в прозрачный шар, внутри которого бурлила светящаяся красная жидкость и плавали хищные рыбы, похожие на угрей.

И земля под лапами пса тоже стала ощущаться как шар. Гулкий и каткий.

Упёрся Шарик в асфальт, и покатился земной шар. Понеслись навстречу деревья, замелькали электрические опоры.

Лес остался позади.

Шарик ещё раз упёрся и шар остановился. Махнул Шарик лапой — развернул Землю деревней к себе. А на окраине деревни, на холме, стоял дом. В окнах свет горел. Шарик пасть раскрыл и толкнул Землю, да так, чтобы дом прямо к его зубам подкатился.

Земной шар послушно закружился. Всё ближе дом. Вот уже видны занавески в окнах, и сарай, в котором корова живёт, и будка…

Хрусть!

Вращение остановилось. И, кажется, зашатался зуб во рту у Шарика. Будто на невидимую стену он налетел со всего размаха.

— А дядя Фёдор хорошие построения у родителей перерисовал, — услышал Шарик голос Матроскина, — такую зверюгу с размаху затормозить — это талант надо иметь.

Шарик обернулся.

У забора стоял Тр-тр Митра, а за рулём его кот сидел. Матроскин мотор завёл, фары зажёг, и трактор двинулся на Шарика с распахнутым приёмным лотком.

Пёс собрался уже смахнуть надвигающуюся машину одним ударом лапы, как вдруг память его разверзлась и исторгла давно забытое слово.

Настоящее имя того, кто сейчас отзывался на собачью кличку.

И он рассмеялся. И он смеялся, и смеялся, прямо в лицо кровавой Луне, пока стальная пасть Митры не закрыла от него небо.

Уроборос

Дядя Фёдор до самого утра Шарика с охоты ждал. Всё в окно посматривал, пока не заснул совсем. И на следующий день он проснулся самым ранним утром — Шарик так и не пришёл. Только Матроскин во дворе трактор мыл, а Митра от холодной воды фыркал и корчил смешные рожицы. Корова неподалёку жевала травку и опасливо на эту пару посматривала. А то как и её привлекут к водным процедурам!

— Ну что, Матроскин, не возвращался Шарик ещё? — спросил дядя Фёдор в окно.

Кот какую-то рыжую ветошь из приёмного лотка Тр-тр Митры вытащил и подальше в кусты забросил.

— Нет,— отвечает,— не возвращался.

— Так надо искать его!— предложил мальчик. — Вдруг он в беду попал.

Матроскин вздохнул.

— Дядя Фёдор, первое правило спасения утопающих — не увеличивать количества утопающих. Выйдет Шарик из леса, ему не впервой.

Воронёнок встрепенулся и прокричал:

— Никогда! Никогда!

Мальчик шикнул на птицу.

— А если он встретил это… большое, которое клад охраняло?

— И что ты предлагаешь в таком случае сделать?

— Я у папы читал, что с любыми силами можно договориться.

— Угу, — недоверчиво кивнул кот, — а ты не читал у папы, на каких условиях?

— Ну вот найдём и обсудим условия.

В общем, уговорил дядя Фёдор Матроскина пойти искать Шарика.

Сели они на трактор и поехали к лесу. Погода стояла отличная. И не жарко было, и не холодно. Ветерок дул в меру прохладный. Митра себя вёл удивительно спокойно и даже не пытался за курами гоняться. В общем, ехать было одно удовольствие.

И когда они у поворота к лесу встретили Шарика, это дяде Фёдору даже не удивительно показалось, в такую-то отличную погоду!

Шарик сидел на дороге и озирался, словно не понимал, куда же он попал. Весь он был с лап до головы заляпанный чёрными маслянистыми кляксами.

Матроскин остановил трактор. Дядя Фёдор выпрыгнул из кабины и подбежал к псу. Тот смотрел на мальчика удивлённо.

— Шарик! Ты вернулся! — закричал дядя Фёдор.

— Ну… наверное, — огляделся пёс. — А Шарик — это кто?

— Ты что, Шарик, собственное имя забыл? — подскочил к ним кот. — Вот до чего тебя прогулки по лесу довели! Сколько лап у тебя, помнишь ещё?

— Ну… четыре, — Шарик недоверчиво пересчитал собственные лапы.

— А хвост у тебя один? — продолжал Матроскин.

— Один… — протянул пёс.

— Так это же замечательно! И ты нас встретил…

— Встретил…

— Ну вот, хорошо. А зовут тебя Шарик. Ты с нами живёшь!

— С вами…

— В будке, — подсказал Матроскин.

— В будке… — неуверенно согласился пёс. — А вы кто?

— Это же Матроскин, — показал мальчик на кота, — а меня дядя Фёдор зовут.

Шарик посмотрел на них, поморгал.

— Очень приятно, — говорит Шарик и кланяется, — возьмите меня с собой, пожалуйста. Я вас охранять буду.

Дядя Фёдор и слова сказать не успел, как Матроскин вмешался:

— Конечно-конечно. Только, Шарик, тебя бы отмыть немного, а то ты какой-то… неэкологичный.

— Я бы рад отмыться, — отвечает пёс, — только мне помощь нужна. Я один не могу. А так, кого ни попросишь, так только пятки мелькают.

И поехали они на речку. Тр-тр Митра с утра помытый был, так что он кругами по поляне катался в своё удовольствие. А дядя Фёдор Шарика отмывал и потихоньку расспрашивал. И по всему выходило, что ничего Шарик не помнит ни о встрече с мальчиком и котом, ни о том, что потом случилось.

Матроскин в этом время на берегу сидел и вид у него был мрачнее мрачного. А тут ещё и почтальон Печкин подошёл. В руках у него была бутылка и лист бумаги. В бутылке на дне какая-то прозрачная жидкость плескалась.

Почтальон шёл так, словно он моряком был на корабле в штормовом море. И земля всё норовила у него из-под ног куда-то сбежать. А он эту землю ногами ловил.

Печкин дошёл до пирса. Допил из бутылки, свернул листок в трубочку, засунул в бутылку, заткнул горлышко пробкой и выбросил в реку. Так она и поплыла вниз по течению, покачиваясь в разные стороны.

— Эй, кот, иди-ка сюда, — прокричал почтальон Печкин.

Матроскин посмотрел на Шарика, на Митру, что-то в уме прикинул и пошёл к пирсу. Почтальон тоже посмотрел по сторонам, потом снял сапоги, носки стянул, свесил ноги в воду и сказал:

— Ну что, Верищагин, опять не получилось? Вот говорят же, что волки — санитары леса. А от тебя, Матроскин, сплошная антисанитария.

Кот только плечами пожал.

— А что тут поделаешь?

— И ведь говорил же я тебе: уходите к чёртовой бабушке. А ты вернулся. И ещё мальца сюда приволок. Ну ладно ты. Ладно, этот Шарик твой несчастный. Но ребёнка-то зачем?

— Меня не ребёнок интересовал, — нахмурился Матроскин, — У меня другие планы были. Но, кажется, я о его родителях слишком хорошее мнение сложил. А вот сын у них получился талантливый. Даже жалко его.

Тут они вдвоём посмотрели, как Шарик бегает по берегу и свой хвост ловит, а дядя Фёдор на него смотрит и смеётся.

— И с этим… Шариком… тоже, как я посмотрю, с каждым разом всё хуже и хуже.

— Угу, — кивнул Матроскин,— Профессор говорил, помнится, что такое может быть, но он-то не планировал призыв на такие сроки.

— А сколько времени прошло? — поинтересовался Печкин.

— Да года два уже, — ответил кот.

— И в самом деле… но я могу тебя утешить: окончательно озвереть твой Шарик не успеет.

— Это почему ещё?

— А потому что нас всех к этому времени уже не будет. Замыкание, знаешь ли, деградировать начинает. Вот ты вчерашний день хорошо помнишь?

Матроскин задумался.

— Да, знаешь ли, не особо. Как-то так всё промелькнуло незаметно. Говорят, так на пенсии время летит. Вот ты внукам пирожки печёшь, а вот ты лежишь, а родственники жилплощадь делят и дачный участок.

— Так ведь тебе-то пенсия не грозит. Мне, кстати, тоже. Это мы все потихонечку пропадать начинаем. Может быть и хорошо, что ты дядю Фёдора сюда привёз — всё-таки порция внешнего мира, глядишь, протянем немного дольше.

— Помирать неохота? — спросил кот с ехидцей.

— А то, — согласился Печкин. — Я, может быть, только до стадии гнева добрался.

— Судя по бутылке, — заметил Матроскин, — это уже торг.

— Это не торг. Это эксперимент. Реки, знаешь ли, появились задолго до людей. Так что я надеюсь на то, что по воде отсюда ещё можно выбраться.

— А тебе вообще можно выбираться?

— А почему нельзя? — спросил почтальон. — Я нулевой километр запер? Запер. А дальше никаких должностных инструкций не написано.

— Вы только посмотрите, — фыркнул кот, — а как рисовался-то! «Я тут высшая инстанция».

— Больно ты умный, — рассердился Печкин, — вот сдать бы тебя в «Поликлинику», на опыты.

— Сгорела, говорят, «Поликлиника», — не растерялся Матроскин, — остались только «Мельтешение» и «Прачечная». Но фамильярами они не занимаются. Да и о чём я говорю, сдавай, пожалуйста. Вот как выберемся отсюда, так сразу и сдавай!

Почтальон замолчал. Он сидел, болтал ногами и смотрел, как Шарик всё норовит укусить себя за хвост. А река, подёрнутая туманом, несла откуда-то сверху по течению запечатанную бутылку с письмом.

Мама и папа ищут число

Васютка был похож на птенца. С большими чёрными глазами и широко распахнутым ртом.

Васютка был студентом. Было ему двадцать три годика, из которых последние несколько лет он пытался перевестись на следующий курс. И всё бы хорошо, но очень уж он не любил грызть гранит науки. Зато он очень любил всякие истории, в которых героя призывали к приключениям, а он отказывался, но потом всё равно шёл и, переродившийся после героической смерти, возвращался с волшебным трофеем. И чтобы автор был если не профессор, то хотя бы доктор наук.

— Так что такое обращение Макондо? — повторил вопрос папа, который имел несчастье быть преподавателем Васютки.

Студент, приличия ради, пару раз хлопнул клювом и продолжил молчать.

— А процедура Макондо? — попыталась подсказать мама, которая догадывалась, что с таким спутником они рискуют застрять надолго.

Васютка ещё немного поморгал, и, наконец, изрёк:

— Вы нам такого не давали.

Папа посмотрел на своего студента с укоризной.

— «Основные топологические процедуры», третья лекция. Почерком Лаховой, у которой вы все списываете, четвёртая страница от начала лекции. Процедура Макондо заключается в том, что останки первого человека, умершего в населённом пункте, с соблюдением необходимого ритуала, запечатывают в капсуле. А капсулу кладут…

— В сухое, прохладное, защищённое от света место? — радостно, но немного неуверенно протараторил Васютка.

— Нет, — покачал головой папа, — это лекарства так кладут, а капсулу кладут в реликварий на нулевом километре. И с этого момента поселение проявляется на Карте.

— На какой карте? — удивился студент.

— Не на какой, а на Карте, — сердито уточнил папа. — Есть только одна Карта, а всё остальное — это её неточные копии.

— Пересдача, — развела руками мама.

— Это мой студент, и я буду решать, что с ним делать, — возразил папа. — Ну как, молодой человек, вспомнили, что такое обращение Макондо?

— Ну это когда капсулу вскрывают пионеры и читают обращение потомкам…

— А Макондо — это колумбийский пионер-герой, — с ехидцей подсказала мама.

— Точно! — обрадовался Васютка,— Он ещё превратился в ворону и потерял душу!

— Последний вопрос, — мрачно произнёс папа, — кто такой Рэдрик Шухарт?

— Это я точно знаю! — воссиял студент. — Это немецкий офицер-подводник, который первый обнаружил Р’Льех!

Папа тяжело вздохнул. И мама тоже тяжело вздохнула. В основном потому, что они уже час стояли внутри Главпочтамта, а все скамеечки и стулья были заняты бабушками, которые составляли телеграммы своим внукам и внучкам. Наконец, откуда-то из боковой двери вышел неприметный человечек, что-то шепнул папе на ухо и исчез в неизвестном направлении.

— Ну что, — сказал папа, кивая Васютке, — пошли, отмычка!

— Зовите меня Взломщик, — подбоченясь, потребовал студент. — В крайнем случае «опытный кладоискатель».

— Да как угодно, — согласилась мама, пропихивая Васютку в дверь с надписью

СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ

ПОСТОРОННИМ …מ

Внутри было тихо и безлюдно. Они прошли по короткому коридору и спустились вниз по лестнице на несколько этажей. Там лестница упёрлась в одинокую дверь. Дверь была обита серебристыми алюминиевыми листами и на ней под трафарет был выведен предупреждающий знак: чёрный символ диода в красном треугольнике.

Под диодом виднелась нарисованная химическим карандашом единичка.

— Нам сюда, — смело заявил папа.

Они вошли. Внутри виднелись стеллажи с коробками, уходящие куда-то вдаль. Дверь за их спинами закрылась и раздался такой звук, с которым подпружиненный механизм взводится.

— Ну что, молодой человек, — сказал папа студенту, — вот вам и представился буквально последний шанс выяснить, что такое обращение Макондо.

— Да ладно, — махнул рукой Васютка,— сдал же я фольклористику!

— Ещё бы вы не сдали,— нахмурился папа,— если преподавательница считает себя эльфийской королевой.

А потом приказал:

— Марш!

И Васютка зашагал. Да так бодро, что в какой-то момент завернул за угол и затерялся за поворотом. А мама, должно быть, заинтересовалась какими-то особенно любопытными коробками и отстала.

И папа остался один.

Он повернул за один угол, за другой — кругом, покуда хватало взгляда, тянулись одинаковые стеллажи с коробками.

Наконец он вышел на перекрёсток, от которого все пути уходили вдаль и терялись во мраке. Из левого прохода вышла мама. Она была одета в вечернее платье, в котором она как-то раз ходила на телевидение. На шее её было чёрное кожаное ожерелье, а губы и ногти у неё были ярко-алые.

— Здравствуй, дорогой,— сказала она,— Я так по тебе соскучилась.

— Здравствуй, — холодно ответил папа, — Великий Принц Ситри, двенадцатый дух. Я узнал тебя. Иди своей дорогой.

Мама вывернулась через себя, превратилась в леопарда с орлиными крыльями, взмахнулами ими и растворилась во мраке. А из правого прохода вышел Васютка. В руке его был разводной ключ.

— Мне это всё надоело. Давайте-ка, отвечайте на мои вопросы, не то сами знаете, — и Васютка размахнулся ключом.

— Знаю, — ответил папа. — Ты — Савнок, великий и сильный маркиз. Но сила твоя тут ничего не может решить, так что изыди, ты надо мной не властен.

Васютка зарычал, волосы у него превратились в львиную гриву, а потом он весь взял, да и развеялся в воздухе.

В тот же момент настречу папе выбежал дядя Фёдор.

— Папа, папа! — закричал он. — Помоги, за мной гонятся чудовища!

Папа прижал мальчика к себе и посмотрел ему за спину. В темноте ничего не было видно.

— Ничего, — сказал папа, — в темноте нет никого страшнее нас.

— Правда?

— Правда, маркиз Фенекс. Я узнал тебя. А теперь давай-ка покажи мне, где мои товарищи.

Дядя Фёдор помрачнел, вспыхнул ярким пламенем и исчез. А на его месте оказались мама и Васютка.

Они ещё немного прошли и увидели огороженный стеллажами стол. За столом сидел высокий мужчина с длинными пальцами. Он точь-в-точь был похож на начальника автобусного вокзала. Только здесь ножниц не было, а было много толстых тетрадей, в которых мужчина шариковой ручкой писал самые разные числа.

Наконец он отложил ручку в сторону и внимательно посмотрел на посетителей.

— Ну-с, — произнёс он, — И что вы имеете мне сказать?

— Я не бесчестил священных бегемотов Таурт, — отчеканил папа.

Мужчина скривился.

— Милейший, раз уж вы так далеко зашли, может обойдёмся без клоунады. Что вы от меня хотите?

— Дайте мне число! — потребовала мама.

Мужчина прищурился на один глаз.

— Число, которое вы просите, было извлечено из реестра. Я не могу вам дать его. Вы ведь знаете, что такое обращение Макондо.

— Вы издеваетесь, да? — спросил Васютка.

Очень его расстраивали вопросы, к которым он не успел подготовиться.

— Отчего же, Василий Петрович? — спросил мужчина, прищурившись на другой глаз,— смысла над вами издеваться нет никакого. У вас ведь буквально последний шанс выяснить, что же это за обращение такое.

— Вы точно издеваетесь, — расплакался студент.

— Отнюдь нет, — пожал плечами мужчина и отчеканил: — обращение Макондо — это типовой ритуал управляемого осквернения казуальных мощей, в результате которого населённый пункт, симпатически связанный с оными мощами, оказывается удалённым с Карты. Каковой акт влечёт за собой формирование топологического замыкания. Со временем замыкание деградирует и схлопывается.

— Вот именно! — закивал Васютка,— Я как раз вот в точности это и хотел сказать! А число это…

Мужчина посмотрел на Васютку неодобрительно.

— А енохианское число, однозначно ассоциированное с населённым пунктом, получает статус «запрещённого». В одностороннем порядке оно может быть использовано для проникновения внутрь замыкания. Покинуть замыкание на сегодняшний день считается невозможным.

Студент закивал с удвоенной силой.

А мама перехватила свою сумочку так, чтобы можно было легко извлечь её содержимое, и повторила:

— Так вы дадите мне число или нет?

— Как я и сказал, — терпеливо ответил мужчина, — число это сейчас — запрещённое. Его полагается забыть — и снаружи замыкания его не помнит ни одна живая душа.

— Ну что же, — вздохнул папа, — если ни одна живая душа не помнит, придётся потревожить мёртвых.

— Вы, любезнейший, дайте-ка нам адрес квартиры профессора Сёмина, — вежливо попросила мама, сжимая в глубине своей сумочки какой-то очень острый предмет.

Мужчина размашистым почерком что-то написал на тетрадном листе, вырвал его и отдал маме.

— А теперь пора на выход, — скомандовала она.

— Двигай, отмычка, — приказал папа Васютке.

— А что с пересдачей?

— Как только принесёшь мне направление — сразу поставлю, — пообещал папа.

Обратная дорога оказалась совсем короткой. И у самой двери папа придержал маму, так что Васютка оказался впереди. Пухлыми ладошками он отмахивался от архивной пыли.

— Помыться бы,— сказал он, — хоть бы лицо сполоснуть.

— Пересдача… — елейным голосом напомнил папа.

И Васютка шагнул к двери. Щёлкнула невидимая пружина. Воздух пришёл в движение и туловище студента скользнуло куда-то в сторону. Руки и ноги ещё добрую секунду продолжали идти вперёд, к обещанной пересдаче, а потом и они опрокинулись в небытие, будто бы их зажевали невидимые шестерни.

— Не сдал, — цокнула мама.

— Пошли быстрее, — решительно сказал папа. — Тут перезарядка меньше минуты. Главное — у нас есть адрес! Пора нам навестить этого профессора Сёмина!

Шарик меняет конфессию

Дядя Фёдор говорит коту:

— Надо что-то с Шариком делать. Пропадёт он у нас. Совсем от тоски высох.

Матроскин смотрит, как пёс и трактор по двору ведром в футбол играют и говорит:

— Что-то не похож он на высохшего от тоски. Ты посмотри, как бегает. Ему надо в спорт высоких достижений, рекорды ставить…

Тут Митра увлёкся и ведро с громким скрежетом раздавил.

— Это он всё для вида, — возразил мальчик, — а глаза у него грустные.

— И как ты предлагаешь его развеселить?

— Ему цель какую-то надо, какое-то занятие. Вот мы с тобой книжки читаем, построения пробуем разные, опыты ставим, а Шарик вроде как и ни при чём.

— Дядя Фёдор, — Меланхтон, сын Мелхесиаха посмотрел на мальчика с укоризной, — вот ты вроде что-то сказал, а ничего внятного не озвучил. Ты бы что-нибудь по существу предложил, что-то, что сделать можно.

Дядя Фёдор задумался. У взрослых в телевизоре получалось так часами говорить и никто им не возражал. Возможно, потому что у них не было Матроскина.

А потом он придумал.

— А пускай наш Шарик шаманизмом займётся.

— Э, нет… — махнул лапой кот, — шаману должны духи помогать. А Шарику разве что его блохи помогать будут.

— А я вот попрошу без этих ваших… инокуляций! — потребовал пёс, который уже несколько минут у них за спинами стоял.

— Инсинуаций, — терпеливо исправил его Матроскин.

— И без них тоже. Я, между прочим, моюсь регулярно. И шаманом я быть не хочу. Я про тупилаков слышал.

— И-и-и? — с интересом во взгляде протянул кот.

— Так а где мы тут ребёнка возьмём на запчасти? Я дядю Фёдора обижать не буду!

— Шарик, ты — балбес! — тепло, по-отечески заметил Матроскин.

— Может быть, тебе какая-нибудь религия нужна? — поинтересовался дядя Фёдор. — Какой-нибудь иудаизм?

— А что, — Матроскин критически посмотрел на Шарика, — мордой ты, конечно, не вышел, но можно тебя записать в какие-нибудь субботники.

— Ни на какие субботники я не пойду, — решительно отказался пёс.

— Ну вот! — обрадовался кот, — самый тот вариант!

— Может быть, лучше в зороастрийцы? — предложил дядя Фёдор. — Собака в зороастризме — священное животное! Будешь ты Виш-хаурва, сторожевая собака.

— Так я и так сторожевая собака, — вздохнул Шарик, — безо всякой вашей шаурмы.

— Ну вот, ты сейчас просто так сторожевая собака, — обрадовался Матроскин, — а так ты будешь сторожевой собакой под покровительством Ахуры Мазды!

— Ладно тебе. Тут вон вся деревня, небось, была под чьим-то покровительством. И где они теперь? — сердито ответил Шарик.

— С козырей зашёл, — кот нахмурился.

— Я понял! — обрадовался дядя Фёдор, — Шарику в язычество надо!

— Какое именно? — осторожно поинтересовался Матроскин.

— А какая разница? — улыбнулся мальчик. — Вон, у папы была «Велесова Книга» издательства Аненербе, с автографом автора. Тут главное — найти дерево подходящее и что-нибудь на нём вырезать.

— В таком случае я подходящий дуб видел, по другую сторону деревни, — кивнул Матроскин, — мы там такое капище отгрохаем — ни у кого такого нет.

— Так тут вообще капищ нет, — нахмурился Шарик.

— Вот именно! — радостно воскликнул кот. — У нас будет самое главное! Мы из тебя, Шарик, волхва сделаем!

— Делайте хоть чучело! — говорит Шарик. — Вы ж всё равно от меня не отстанете, пока не причините мне добра по самую маковку.

И стали они на капище собираться. Дядя Фёдор пошёл Тр-тр Митру готовить, а Матроскин Мурке сена подбрасывать. Он ей открыл дверь коровника и сказал:

— Мы дом на тебя оставляем. Если Печкин появится, ты с ним не церемонься. Рогами его. А вечером я тебя чем-нибудь угощу.

Корова на него посмотрела очень неоднозначно. Только Матроскин этого взгляда всё равно не понял.

Дядя Фёдор Тр-тр Митру подозвал, подкинул в лоток подвернувшуюся курицу и сел на шофёрское кресло. Шарик рядом устроился, а Матроскин — наверху. И поехали они делать Шарика волхвом.

Митра тарахтел радостно и вовсю работал колёсами. Увидит лужу — и по ней! Так, что вода во все стороны веером. Молодой ещё трактор! Новенький. А если он кур встречал на пути, он тихонечко подкрадывался и только перья от бедных птиц по всей дороге разлетались. Замечательная была поездка.

А чтобы не скучать, Митра придумал загадки друг другу загадывать. Очень им это дело понравилось. И так они загадками увлеклись, что чуть не въехали в дуб на полном ходу.

Он был, вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными суками и корой, заросшей старыми болячками. С огромными, неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами.

— Заводи мотор!— сказал Матроскин.

Дядя Фёдор рванул тросик, бензопила заурчала. Совсем немного он поработал и старый дуб, весь преображенный, украсился рожей идола.

Не сказать, чтобы у дяди Фёдора идол получился внушительным — всё-таки бензопила весила почти как половина мальчика. Зато дядя Фёдор очень старался. Так что глаза у идола были серьёзные и хмурые, а рот недобро ухмылялся.

— Ну, Шарик, следуй зову Рода! — предложил Матроскин.

Пёс посмотрел внимательно на кота, на дядю Фёдора, переспросил:

— Точно?

— Безусловно, — подтвердил кот.

Шарик расслабился, обежал вокруг дуба, задрал лапу и…

— Знаешь, дядя Фёдор, — сардонически сказал Матроскин, — я думаю, что Шарику лучше всего будет оставаться тем, кто он есть. А что он грустный ходит — это не беда. Будем считать, что это кризис собачьего среднего возраста. Ты, главное, не удивляйся, если он ирокез выстрижет и будет всякие странные песни напевать.

— Так что, я волхв теперь? — спрашивал Шарик.

— Самый натуральный, — кивал Матроскин, — я бы даже сказал — друид. Вон ты как старательно дерево полил.

Только Шарик что-то не очень повеселел. И даже совсем загрустил. Зашёл за дуб, поднялся выше по холму мимо берёз.

— Куда это он? — поинтересовался дядя Фёдор.

— Оставь, — махнул лапой кот, — ему, может быть, одному побыть надо.

— Эй, идите сюда! — раздалось с вершины холма.

Мальчик и кот взбежали вслед за Шариком и замерли.

За холмом открывалось огромное поле. В поле, точно по линеечке, стояли рядами не то кресты, не то деревья, не то вязанки рогов. И перед каждым из них виднелись могильные холмики. И только когда товарищи подошли поближе, стало ясно, что на самом деле это — грядки. Просто за ними давно никто не ухаживал, так что там росла только мелкая сорная трава.

Рядом таблички стояли: с номером ряда и номером в ряду, будто у кресел в театре. А фигурки у каждой грядки были свои. Начинались они в ближайшем левом углу поля от обычного столба с перекладиной, и чем больше вправо уходили, тем разлапистей у фигурки были рога, а чем дальше от холма — тем больше столб напоминал женщину. Так что в дальнем правом углу стояла красивая женская статуя с целым роговым деревом на голове.

— Это ещё что такое? — удивился дядя Фёдор.

— Понятия не имею, — покачал головой кот, — но очень уж это мне напоминает какой-то сельскохозяйственный эксперимент.

И тут дядя Фёдор увидел на земле следы колёс. Когда-то тяжёлая машина оставила их в грязи, потом грязь засохла и сохранила рисунок шин.

Обратно к трактору шли молча. И только по дороге домой Матроскин мрачно спросил у Тр-тр Митры:

— Так куда, говоришь, ты людей возил?

Дяде Фёдору очень хотелось не угадать ответ трактора. Но всё-таки он угадал.

Возвращение профессора Сёмина

Дверь квартиры профессора Сёмина выглядела серьёзно. Сама дверь была, словно у сейфа, железной и с большими тяжёлыми ручками. Петли были ей под стать: тяжёлые и толстые. И на звонок никто не отзывался.

— Ну что, — вздохнула мама и достала из сумочки отмычки, — будем открывать двери своими силами.

— Я могу чем-то помочь? — спросил папа.

— А ты свечку подержишь, — сказала мама и достала тоненькую свечу, обмотанную суровой нитью. — Если коптить начнёт или гореть как-то странно — сразу говори!

Долго мама с замками возилась, но наконец дверь поддалась.

Папа уже войти собирался, но мама его остановила. Сначала она коврик проверила и даже, на всякий случай, выбросила его куда подальше. Потом забрала у папы свечку и начала вдоль дверного косяка водить.

— Не мог профессор демонологии так просто свою квартиру оставить.

Наконец она осторожно подцепила ножницы, которые раскрытые внутри квартиры над дверью висели, лезвиями вниз.

— Жаль, — сказала мама, — что у тебя студенты на пересдаче кончились. Было бы неплохо кого-нибудь вперёд пустить.

Папа с мамой согласился. Потому что вместо студентов ему пришлось идти первому.

Квартира профессора Сёмина была огромной, с высокими потолками. И обставлена она была странно. В прихожей под потолком висело огромное чучело крокодила, в живот которого была вделана лампа дневного света. В углу стоял женский манекен и лежали перемотанные бечёвкой оленьи рога. А по всем стенам тянулись построения, такие сложные, что даже папа не мог сразу разобрать, для чего они были предназначены.

— Вот это я понимаю, человек брал работу на дом! — воскликнул он.

Мама достала свой цанговый карандаш и зажгла на нём искру. Но в этот раз никаких светящихся ниточек вокруг не было.

— Интересно, — замечает мама, — ножницы — это от обычных жуликов, человека, знакомого с Ремеслом, они бы не остановили. Не нравится мне эта квартира. И профессор Сёмин мне тоже не нравится.

Папа хотел было сказать, что маме вообще мало что нравится, но промолчал. Потому что маму он знал давно. И ещё потому что у него тоже эта квартира никакого доверия не вызывала.

— Обои у него совсем неправильные, — наконец говорит он. — Они встык поклеены, а построения на них разомкнутые. Если бы он их специально рисовал, он бы так делать не стал. Построение без контура работать не будет.

— Может, ему их поклеили неправильно? — предположила мама.

— Не похоже. Это всё равно что искусствоведу картины повесить вверх ногами.

Мама кивнула. Но делать было нечего, они пошли вглубь квартиры.

Сначала они осмотрели библиотеку. В ней шкафы стояли до самого потолка и книги там были такие, что у мамы с папой разыгрался приступ профессиональной клептомании. Но на всякий случай они друг друга удержали от того, чтобы пару-тройку редких томов с собой унести. Даже у папы дома экслибрисы с сюрпризами были — чего уж ожидать от профессора демонологии!

Наконец они нашли рабочий кабинет профессора Сёмина.

Это был не кабинет даже, а целая лаборатория. В дальнем конце располагался широкий стол с множеством книг и тетрадей. Вдоль стен стояли столы с самыми разнообразными приборами и алхимической утварью. У дверей стояла японская ширма, на которой была девица нарисована, да такая, что папа сначала на неё засмотрелся, а потом поймал мамин взгляд и после этого в сторону ширмы старался не поворачиваться.

Посередине кабинета в пол был вделан наборный алтарь, такой большой и сложный, что и не в каждом институте увидишь.

Папа почесал затылок.

— Гиростабилизированная платформа, — сказал он. — Похоже, наш профессор ещё и этажом ниже квартиру себе заполучил.

Мама в это время изучала бумаги, которые у него на столе лежали.

— Неудивительно. Он из всех министерств не работал только с министерством иностранных дел. И то наверняка нельзя сказать.

— Почему тогда они его квартиру по винтику не разобрали, когда он умер?

— Хороший вопрос, — кивнула мама, перекладывая профессорские тетради. — Кстати, что такое «феррооккультная жидкость» и почему она могла понадобиться министерству сельского хозяйства?

— Так вот она, — папа поднял со стола склянку с чёрной жижей.

На её поверхности то и дело вспучивались крохотные конусы.

— А зачем она в сельском хозяйстве нужна — понятия не имею. От неё вообще толку мало.

— А хоть какая-то польза от неё есть?

— Только вред, — пожал плечами папа. — Забивает стоки. У нас один товарищ продвигал метод очистки высокочастотными токами. Но срочники с ветошью дешевле получились, так что его похвалили и работу на полку поставили.

— Хм… — задумалась мама, — тут ещё какие-то электрические схемы есть, но я их совсем не понимаю. Может, посмотришь?

— Я в них тоже понимаю слабо, — признался папа, — а вот наш профессор, похоже, что-то такое придумал.

И он показал на пол, на алтарь.

Алтарь был особенным. Это был трёхметровый диск, на котором располагались подвижные пластины с элементами построения, так что можно было легко и быстро набрать любую комбинацию. Где-то под полом находились механизмы, которые могли повернуть его в нужную сторону.

Но самое главное: борозды на нём были немного заляпаны чёрными пятнами. И пятна эти будто бы пузырились, только вместо пузырей на них топорщились крохотные чёрные иглы.

— Может быть, он после последнего ритуала не очистил алтарь? — предположила мама.

— По всему видать, что профессор был человеком аккуратным. Если бы он пережил ритуал, то почему убрал за собой? А если нет — то где тогда его тело? Впрочем, это всё не важно. Сейчас нам сам профессор ответит.

И папа начал переставлять пластины на алтаре для сеанса некромантии.

— Погоди, — говорит мама, — нам же нужна какая-то личная вещь, чтобы профессора призвать.

— Я приводной контур инвертированным сделал, — отвечает папа, — тут вся квартира вокруг — его личная вещь.

А сам продолжает пластины двигать. Мама тем временем дальше в бумагах разбиралась.

— Ага! — говорит она. — Тут лежит командировочное удостоверение. Профессор наш на полгода отправился в колхоз… Буквы расплываются, похоже, из-за обращения Мокондо. Но дата видна нормально. Его ещё месяц никто не хватился бы. Может быть, Сёмин ещё по эту сторону находится?

— Сейчас узнаем, — сказал папа.

И только он последнюю пластину передвинул, как диск пришёл в движение. И папу от алтаря отбросило, будто бы электрическим током ударило.

А на алтаре построение начало само по себе изменяться.

И обои пришли в движение — каждая полоса со своей скоростью. Когда нарисованные на них построения замыкались — они вспыхивали и фиолетовые искры осыпались на пол.

Мама хотела было подойти к алтарю, но вовремя увидела, что воздух над ним колышется — будто марево нависло.

Тогда она к папе кинулась.

— Я в порядке… — прокряхтел папа. — Думаю, нам пора сматывать удочки.

— Хорошая мысль, — кивнула мама, — но плохая.

И она указала на выход из комнаты.

А там японская женщина стояла, вроде бы нарисованная, а вроде бы и нет. В руках она держала палку с клинком на конце. И вот клинок этот совсем нарисованным не казался.

Мама тем временем потянулась за сумочкой и вооружилась «кремлёвским скальпелем».

Женщина сделала выпад — мама его отбила. И следующий отбила и, в принципе, отбивалась мама легко. Вот только в контратаку пойти не могла, потому что у оружия женщины было длинное древко, а у мамы — короткая рукоять. Разумеется, нанизаться на вражеский клинок мама совсем не планировала, так что у них с японской женщиной было то, что шахматисты называют «патом».

Папа тем временем на ноги поднялся…

— О… шикигами с нагинатой, — радостно заметил он.

— Отлично, — тяжело дыша, ответила мама, как раз отбивая атаку, — теперь сделай что-нибудь полезное, пока эта нагината своей шикигамой меня не продырявила.

Папа схватил со стола склянку с феррооккультной жидкостью и метнул её в ширму. Чёрная жижа растеклась по шёлку без видимого эффекта.

Мама пригнулась, пропуская клинок над собой.

— А теперь что-нибудь полезное, — повторила она. — Пожалуйста.

Последнее слово она сказала таким тоном, после которого продавщицы в магазинах ей обычно самый свежий товар выкладывали. Даже если минуту назад его в принципе не было, ни на прилавке, ни под ним.

Папа усмехнулся. А потом скомкал пару бумажек, поджёг их и метнул в ширму.

Ширма вспыхнула, как бензином политая. Японская женщина завизжала и растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Огонь фыркнул и погас.

Мама хотела было сказать что-нибудь запоминающееся, подумала немного, а потом плюнула. Потому что много чести будет произносить запоминающиеся слова всяким там нагинатам.

Тем временем движение на алтаре прекратилось и обои тоже остановились. Теперь все линии построений на стенах прекрасно соединялись, и построение на алтаре тоже сходилось.

— И?.. — поинтересовалась мама, — на что мы смотрим?

— На повод очень быстро отсюда бежать!

И они бросились наутёк. Построения на стенах вспыхивали всеми цветами советских купюр. Уже на лестничной клетке мама спросила:

— Что это было?

— Профессор Сёмин всё-таки оставил за собой закладку. И теперь он вернулся с той стороны… Там, где проще всего это сделать, — ответил папа.

— Дядя Фёдор! — прошептала мама.

И профессору Сёмину очень повезло, что его в этот момент не было рядом.

Чёрное Солнце

Над рекой стоял туман.

За туманом возвышался большой дом. И так его туман скрывал, что не понять было, на что же он похож на самом деле.

Ни окон было не рассмотреть, ни дверей.

А по реке медленно плыла лодка. На вёслах сидел маленький человек в брезентовом рыбацком плаще. Несмотря на ясную погоду, капюшон закрывал его голову.

Вёсла мерно ходили в уключинах. Лодка приближалась к пирсу.

Пассажир сидел, свесив руку в воду. Был он долговязый, с длинными пальцами, которые по волнам, словно по пианино, наигрывали какую-то простецкую мелодию.

В какой-то момент его рука на что-то наткнулась — он выловил небольшой предмет из реки и спрятал за пазуху.

Лодка причалила к пирсу.

— Ну что, Иван Трофимович, вот вы и прибыли. Вы, знаете ли, в последнее время, очень популярная персона. Очень уж вами там, — лодочник кивнул куда-то в сторону деревни, — интересуются.

Пассажир пожал плечами.

— И, знаете ли, — продолжил человек в брезентовом плаще, — кое-кто важный выражал серьёзные сомнения насчёт того, стоит ли вам возвращаться.

— А это, друг мой, уже мне решать, возвращаться мне, или нет. Потому что иначе «кое-кто важный» не оставил бы мне выбора.

— Но вы же понимаете, что вы не сможете покинуть, — тут лодочник ещё одно слово сказал, но его будто бы зажевал туман.

— А мне и не надо, — ответил человек и выпрыгнул из лодки, — все мои незаконченные дела остались здесь.

— Дружеский совет: не трогайте мальчишку. Его покровители могут… расстроиться.

— Спасибо, — ответил человек и, не оборачиваясь, зашагал по скрипучим доскам.

Профессор Сёмин вернулся.

Кот попросил у дяди Фёдора карандаш и стал что-то рисовать.

Мальчик спрашивает:

— Ты что придумал?

Кот отвечает:

— Смущает меня, дядя Фёдор, вопрос топологической связности.

— А что такое эта «связность»? — спрашивает дядя Фёдор.

— Беда с тобой, дорогой мой человек: не знаешь ты высшей математики. Вот смотри: есть у нас две точки, а между ними линия. Линия эти точки соединяет. Это, дядя Фёдор, самый простой вариант графа.

— Граф — это вроде герцога?

— Нет, — вздохнул Матроскин, — во-первых, обычно герцог всё-таки выше званием. Но мы сейчас о других графах говорим, о математических. А в математике это, как бы проще сказать, это как острова и мосты между ними. У графа есть «вершины» — это острова. И мосты — это «рёбра». Когда два острова соединены мостом, такие острова называются «связными».

— Но у нас тут островов нет, — заметил дядя Фёдор.

— Угу, — кивнул кот, — зато у нас тут есть почтальон.

— А он остров или мост?

— Почтальон у нас — заноза в заднице. Потому что почтальон у нас есть, а почты у нас нет. Мы сколько раз деревню обошли вдоль и поперёк? Нет у нас ни почты, ни сельсовета, ни даже сельпо. Одни дома жилые.

— И в самом деле, — задумался дядя Фёдор, — неправильно это.

— Вот именно, — кивнул Меланхтон, сын Мелхесиаха. — Поэтому я взял бечёвку и замерил длины улиц.

Тут кот прочертил несколько параллельных линий по бумаге.

— Вот Речная улица, вот улица Центральная, а вот Солнечная. Они все идут к реке. И Центральная улица почти в два раза короче, хотя начинаются они на одной линии, и заканчиваются тоже примерно на одной. Река, конечно, не ровная, но настолько она не изгибается.

— Неправильно это,— кивнул дядя Фёдор.

— То же самое с поперечными улицами. Вот 1-я Продольная, вот вторая, а вот третья. И вторая улица тоже короче почти в два раза.

— Так что это значит?

— Что топологическая связность местности нарушена. Кто-то или что-то выкусило центр деревни.

— Насовсем?

— Насовсем нельзя. Это место не уничтожено. Его заперли.

В это время человек с сабельным шрамом на лице шёл по улице Центральной. Глаза его, как глаза слепого человека, не видели ничего вокруг. Он шёл вперёд, не глядя по сторонам и не оглядываясь.

Он шёл, пока деревня не кончилась. И после этого он прошагал ещё немного, пока наконец не остановился.

— Марфа! — позвал он. — Марфуша, выходи!

Никто не отозвался.

— Марфа, выходи! Не заставляй призывать тебя, сама знаешь, это неприятно.

Поднялся ветер. Вот только был солнечный день, а вот небо заволокли тучи и оно стало похоже на стёганое одеяло.

Задрожала почва под ногами.

Встала перед профессором земляная баба.

— Зачем ты пришёл сюда? — пророкотала она и косточки в её чреве развернулись к профессору острыми концами.

— За тем единственным, за чем я мог сюда прийти, Марфуша, — грустно сказал профессор. — Сама знаешь, почему ты здесь.

— Не дам! — прошипела баба. — Моё!

— Нет, — грустно покачал головой профессор Сёмин, — не твоё и никогда твоим не было. Так, отдано тебе на сохранение.

— Давай тогда достойную плату, — пророкотала земляная баба, — дорогую вещь ты у меня просишь.

— Ты была дурочкой, дурочкой и осталась, Марья, дочь Василия Кривого, — холодно ответил человек с сабельным шрамом. — Слушай. Слушай, потому что это я тебе говорю. Ты, проданная за худую корову, испорченная Гришкой Скоробогатым, убитая в ту же ночь и брошенная на болоте, проклятая и не отпетая. Я вернулся с того берега и мне нужно то, что принадлежит мне по праву. Всё, что я тебе могу оставить — это твою власть, настолько и насколько её тебе хватит. Остальное — не моё, чтобы дать, и не твоё, чтобы взять.

— Тогда ты сейчас отправишься на тот берег. И уже не вернёшься, — раскатистым рыком проговорили в чреве земляной бабы камни и кости.

Она замахнулась. Землёй и небом разом, захватив костяной горстью тусклое солнце и разномастные облака.

Профессор Сёмин сделал один шаг. Вперёд. И выбросил перед собой сжатые щёпотью пальцы. Рука его прошла в грудь земляной бабы по локоть.

— Я пришёл за тем, что не твоё, — сказал он, будто извиняясь.

— Зачем? — горько спросила та.

Заморосило. С неба капали солёные капли, словно бабьи слёзы.

— Затем… — грустно усмехнулся человек со шрамом, — что больше мне ничего не остаётся. Здесь скоро не останется никого. Ни тебя, ни меня… Так надо. Прости, Марфа, дочь Василия. И отца своего прости. То был худой год после худого года, он ничего больше не мог сделать.

Профессор выдернул руку. В кулаке его был зажат большой латунный ключ.

— Я знаю, — прозвучало в ответ.

Высохшая земля осыпалась. Падали на землю кости и камни.

— Хорошо, — прошептал профессор Сёмин. — Уходи. За рекой тебя ждёт покой. Здесь покоя не будет никому.

— Мальчишку не трогай,— чуть слышно раздалось из запыленного воздуха.

— Как получится, — пожал плечами Иван Трофимович, — как получится.

Дядя Фёдор шёл по Центральной улице. По левую его руку был кот Матроскин. По правую руку был пёс Шарик.

Тяжело и зло они шли.

Посередине улицы стоял почтальон Печкин.

— Что-то вы, граждане, с нехорошими намерениями шагаете, — сказал он.

— А как ты думаешь? — оскалился Матроскин. — Где тут нулевой километр?

— Здесь… — пожал плечами почтальон, — где-то. Всё что найдёте — всё ваше.

— Мы ведь по-хорошему спрашиваем! — серьёзно сказал кот. — Что ты здесь от нас прячешь?

— Я здесь от вас, — рассмеялся Печкин,— ничего не прячу. Я здесь вас прячу. От того, кого вы так хотите найти. А ты, Матроскин, так заврался, что уже сам не помнишь, что такое правда. Так что давай-ка ты скажешь мальцу, зачем он здесь оказался.

— О чём он говорит? — спросил дядя Фёдор.

— О том, мальчик, — пояснил почтальон, — что кот здесь был задолго до тебя. И пёс тоже. И оба они видели правду, и как минимум один из них её помнит. Замыкание Макондо, знаешь ли. Есть вход — нет выхода. Они тебя специально сюда притащили, а почему они это сделали — спрашивай у них.

— Кот? — сердито спросил дядя Фёдор.

— Что сразу кот? — ощерился Матроскин. — Ты, дядя Фёдор, выбирай, кому здесь верить. Я пока что твою шкуру здесь спасал.

— А я твою шкуру здесь под угрозу не ставил, — отвечал Печкин. — А эти твари больше ничем не занимались, кроме как попытками тебя угробить. Вот можно подумать, что это я тебя заставил с Марфой торговаться.

— С кем? — поинтересовался дядя Фёдор.

— С земляной бабой. И с Лешим! — почти прокричал почтальон. — Между прочим, они от взрослых людей даже костей не оставляли, так что это тебе очень повезло, что ты живым выбрался.

— Правильно, — кивнул Матроскин, — он живым остался. Потому что это не просто мальчик. Это нужный мальчик. Это какой надо мальчик, всамделишный. Таких мальчиков, может быть, один на миллион, а то и меньше.

— Это наш мальчик, — прорычал Шарик.

— Мы его искали, этого мальчика. Потому что никакой другой мальчик нас отсюда не вытащит. Ни меня, ни Шарика, — прошипел кот, — ни тебя, Печкин. И мы за этого мальчика костьми ляжем. Потому что это наш мальчик.

— Похвально, — согласился почтальон. — Мне будет очень обидно навсегда исчезнуть вместе с ним. Но я очень тебя прошу. Напоследок. Вот просто из уважения, скажи ему правду.

— Какую правду? — холодно спросил дядя Фёдор.

— Простую, дядя Фёдор, — вздохнул кот,— очень простую. Ты станешь очень сильным Ремесленником. Точнее, ты бы стал очень сильным Ремесленником лет через десять. Ничего бы не укрылось от твоего взгляда. Никто бы не стал на твоём пути. Ты бы превзошёл своих родителей и тех, кто их учил… Но…

— Что? — нетерпеливо переспросил мальчик. — Что «но»?

— Но ты никогда не выйдешь отсюда, — покачал головой Печкин. — Это место проклято. Поэтому я сделал то, к чему меня всю жизнь готовили. Я вырвал имя из сердца этого места.

— Почему?

— Замыкание Макондо, — вздохнул Матроскин.

— Замыкание Макондо, — подтвердил Печкин, — это место запрещено для всех живых снаружи замыкания. Твои фамильяры пытались обмануть его, но это невозможно. Это место сгинет, потому что оно должно было сгинуть. Оно растает в беспамятстве. Никто не может его спасти, даже ты, мальчик.

— Неправда, — прокричал дядя Фёдор, — так не бывает, чтобы не было выхода. Мой папа всегда говорил, что всегда есть выход.

— Выход есть, — прозвучал незнакомый голос.

Все обернулись.

В нескольких шагах от них стоял старик с сабельным шрамом на лице.

— Выход есть, — повторил профессор Сёмин, — но не для всех. Это место умерло. Из него выйдут только мёртвые.

— И я даже знаю, кто из него выйдет первым, — ощерился Матроскин. — Шарик, фас!

Шарик вспорол землю задними лапами, готовясь к прыжку.

Человек со шрамом выхватил из кармана ключ. С хрустом он вставил его в смеркающийся воздух и провернул.

Воздух исказился, будто призрачные шестерни зашевелились в нём. И вот только что профессор был на расстоянии свирепого прыжка, как внезапно пространство разверзлось и он оказался вне досягаемости. Из небытия возникли новые здания, которых до сих пор здесь не было.

Вот проявилось из марева приземистая изба с вывеской «Почта». Вот выскочила неказистая коробочка сельпо. А вот выросла из небытия бетонная башня с округлыми наростами по углам. И над этой башней нависало дрожащее марево цвета свежего фингала.

Почтальон Печкин сглотнул колючий комок.

— Это Председатель. Бегите. Просто бегите.

Дядя Фёдор, пёс и кот побежали. Потому что из дрожащего фиолетового воздуха вырастало что-то такое, от чего нельзя было не бежать.

А в небе над ними расцветала чёрным огромная клякса. И хоть была она беспросветно чёрного цвета, всё равно на неё нельзя было смотреть, так ярко она светилась.

Телёнок

С тех пор как взошло Чёрное Солнце, жизнь дяди Фёдора усложнилась. Мурку в поле выгонять — заговор делать дяде Фёдору. Овощи в огороде собирать — дяде Фёдору. К колодцу за водой тоже дядя Фёдор идёт, с оберегами и заговорами. Кот отговаривается, мол, профессор его прикончит, если увидит. От Шарика тоже толку мало было. Он вообще мало пользы приносил в последние дни. Всё больше землю рыл и за своим хвостом гонялся.

А тут опять событие. Утром, когда они ещё спали, кто-то в дверь постучал. Матроскин перепугался страшно — и прямо в подпол прыгнул, как они тренировались на случай, когда внешнее построение будет разрушено. Дядя Фёдор с кровати вскочил, нож над ладонью держит поверх тревожного знака.

— Кто там? — и уже готов на пентакль кровь пролить.

А это Шарик:

— Здрасте пожалуйста! У нашей коровы телёнок родился!

Дядя Фёдор с котом в сарай побежали. И верно: около коровы телёночек стоит. А вчера не было. Матроскин сразу заважничал: вот, мол, и от его коровы польза есть! Не только скатерти она жевать умеет. А телёнок смотрит на них и губами шлёпает. И копыт у него целых восемь штук.

— Надо его в дом забрать, — говорит кот. — Здесь ему холодно.

— И маму в дом? — спрашивает Шарик.

— Нам только мамы не хватало, — говорит дядя Фёдор. — Да она тут всё сожрёт и нами закусит. Пусть здесь сидит.

Они повели телёнка в дом. Дома они его рассмотрели. Он был шерстяной и мокренький. И вообще он был бычок. Стали думать, как его назвать. Шарик говорит:

— А чего думать? Пусть будет Бобиком.

Кот нервно хохочет:

— Ты его ещё Рексом назови. Или Тузиком. Тузик, Тузик, съешь арбузик! Это же бык, а не спаниель какой-нибудь. Ему нужно серьёзное название. Например, Кейстут. И красивое имя, и обязывает.

— А кто такой Кейстут? — спрашивает Шарик.

— Не знаю, кто, — говорит кот. — Только так пароход назывался, на котором моя бабушка плавала.

— Одно дело пароход, а другое — телёнок! — говорит дядя Фёдор. — Не каждому понравится, когда в честь тебя телят называют. Давайте мы вот как сделаем. Пусть каждый имя придумает и на бумажке напишет. Какую бумажку мы из шапки вытащим, так телёнка и назовём.

Это всем по душе пришлось. И все стали думать. Кот придумал имя ЛаВей. Простое и красивое. Дядя Фёдор придумал другое имя. Оно очень подходило телёнку. А если большой бык вырастет, его все бояться будут. Потому что от животного с таким именем ничего хорошего ожидать нельзя.

А Шарик думал, думал и ничего придумать не мог. И он решил:

— Напишу-ка я первое, что в голову придёт.

Он так и написал и был очень доволен. Ему нравилось такое имя, что-то в нём было благородное, британское. И когда стали имена из шапки тащить, его и вытащили. Кот даже ахнул:

— Что значит «Чайник Бертрана Рассела»?

— Не знаю, — пожал плечами Шарик, — но очень уж мне оно понравилось. Такое сложное имя, неоднозначное.

— Ничего себе имечко. Ты бы его ещё «Тарот Алистера Кроули» назва��. Или «Доктрина Энергоинформационного Развития Верещагина». Ты бы его ещё Анастасией назвал.

— А ты что придумал, дядя Фёдор? — спрашивает Шарик.

— А какая разница, всё равно его не вытащили, — пожал плечами дядя Фёдор, — а ты, Матроскин?

— Я ЛаВея, — сказал кот.

— Давайте тогда посмотрим, что дядя Фёдор придумал, — предложил Шарик, — всё равно мы с Матроскиным не согласимся.

— Я Слейпниром его назвать хотел. Как раз по количеству ног, — сказал мальчик.

Кот согласился:

— Пусть Слейпниром будет. Очень хорошее имя. Подходящее.

Так и стал телёнок Слейпниром. И тут у них разговор интересный получился. Про то, чей телёнок.

— Понимаешь, дядя Фёдор, чтобы у коровы получился телёнок, ей бык нужен, — говорит Матроскин. — Я очень честно не хочу затевать разговор о тычинках и пестиках, но, в общих чертах, кто-то у нашего Слейпнира должен быть папой. И никто из нас на эту роль не претендует.

— Корову мы взяли на той стороне, — сказал дядя Фёдор. — Может быть, и этот твой бык тоже был на той стороне.

— Ты думаешь, нам так просто бы отдали корову на сносях? — поинтересовался кот.

— А ты думаешь, что нам её так просто отдали? — возразил дядя Фёдор.

— А что случилось? — поинтересовался Шарик.

Все уже и забыли, что он ничего из произошедшего не помнил.

— Ничего хорошего, — отрезал Матроскин.

— А так ли это важно? — спросил дядя Фёдор,— вокруг столько всего странного происходит, что нам любая подмога будет полезной.

— Это, дядя Фёдор, — заметил кот, — будет верно в том случае, если это нам подмога, а не кому-нибудь ещё. Ты про троянского коня слышал? Может быть, у нас троянский бычок получается.

Слейпнир ушами повёл и фыркнул. На ногах он ещё очень неровно стоял.

— Я о троянском коне слышал. Только это конь был, а не жеребёнок. А Слейпниру наша помощь нужна. Иначе пропадёт он, — сказал дядя Фёдор.

— Меня больше волнует, честно говоря, — ответил Матроскин, — что мы все тут пропадём. У нас для этого сейчас все возможности открыты. С телёнком или без него, без малейшей разницы. Ты слышал про замыкание Макондо?

— Только от Печкина, но мы тогда слишком быстро убежали, — честно признался мальчик.

— Всё очень просто, — вздохнул Матроскин. — Та сторона не знает о деревне или городе, пока там не умрёт первый человек. И этот первый умерший человек оставляет свой след на Карте. Живые люди, знаешь ли, мало чем отличаются от живых кустов и крыс. Разница есть только в том, как они умирают. И тогда та сторона замечает нас. Отмечает на своей Карте.

— А при чём здесь Макондо?

— Погоди. Во всех городах и весях люди умирают. Это бывает, это нормально. Но чтобы можно было нанести место на карту — на любую карту — месту нужно имя. А это имя надо связать с живой душой. И его связывают с душой первого человека, умершего на этом месте. Тогда вступают в силу все договоры с той стороной. Можно прокладывать дорогу и чаще всего люди будут доезжать из пункта А в пункт Б.

— Чаще всего?

— За дорогу платить надо, — сказал Шарик.

— Именно, — подтвердил Матроскин. — Но иногда в… пункте Б… случается что-то такое, о чём не должны узнать обычные люди. Потому что если они узнают, они уже не смогут жить как прежде. Что-то очень страшное. Настолько страшное, что даже прикосновение к этому навсегда тебя изменит. И тогда кто-то должен остаться и навсегда вырезать этот пункт Б из людской памяти. Так чтобы никто не смог попасть в него, и не смог выбраться наружу. Это и есть замыкание Макондо.

— И это случилось здесь?— спросил дядя Фёдор.

— Да,— подтвердил кот,— это случилось здесь.

— Тогда почему мы попали сюда?

— Мы с Шариком тут жили. Я выбрался, пока ещё можно было. А ты — особенный. И родители у тебя особенные. Потому что я очень надеюсь, что вы сделаете что-то правильное. Сам не знаю, что, но что-то чтобы все, кто здесь умер, хотя бы не зря это сделали.

Дядя Фёдор посмотрел на Матроскина. Матроскин молчал и старался не смотреть ему в глаза. Потом на Шарика. Шарик сам не понимал, о чём идёт речь, но ему было страшно. А телёнок ничего не понимал. Он пошатывался на своих восьми ногах и глядел на всех глупо и радостно.

Мальчик обнял его за шею.

— Ты ведь ничего не знал. Ты не виноват ни в чём. Я тебя прошу. Я тебя умоляю: беги отсюда. Пожалуйста, ты ведь знаешь как это сделать. Беги. Матроскин правду сказал. Я чувствую, что в этом он мне не соврал. Беги отсюда. Пожалуйста. Пускай больше никто этого не сделает. Мне очень жалко. Я очень хочу жить. Я хочу вырасти и быть как папа и мама. Но это же правда. Мы не выберемся отсюда. А ты можешь. Пожалуйста, хороший мой. Беги. Я хотел научиться быть как папа с мамой. Матроскин и Шарик тоже что-то хотели, я знаю, они честно хотели. А ты только пришёл сюда. Ты не знаешь ничего. Убегай, пожалуйста!

Вокруг Слейпнира вспыхнула радуга, будто бы цветок распустился всеми возможными и невозможными цветами.

Бычок встрепенулся, поднялся на задние четыре копытца, ударил передними и… исчез…

Матроскин печально посмотрел на пустоту, которую он оставил за собой.

— Эх, дядя Фёдор, если и были у нас шансы, они только что убежали.

— Не надо мне больше врать, — грустно сказал мальчик. — Мы все здесь умрём. И ничего с этим сделать нельзя. Я тоже читал записки профессора. Я хотел спасти хотя бы кого-нибудь.

— Ты ведь правда не боишься? — спросил кот.

— Боюсь, — признался дядя Фёдор, — очень боюсь. И очень хочу увидеть папу и маму, но этого ведь не случится, правда?

— Не знаю, — признался Матроскин, — теперь нам остаётся только держаться так долго, как мы сможем.

— Вот и отлично, — подал голос Шарик, — пускай они к нам приходят. Все. Мы их встретим. И проводим.

— Уважаю концептуальный акционизм, — одними губами улыбнулся Матроскин.

— Чего? — переспросил Шарик.

— Да так… — хмыкнул кот. — Что нам ещё остаётся?

Посев

Над деревней сияла бесформенная клякса, переливаясь невозможными оттенками чёрного. Ветер не знал, куда ему дуть, и, поэтому бросался из стороны в сторону, будто шебутная собака. В его порывах кружил всякий мелкий мусор.

Дядя Фёдор сидел на крыльце и рассматривал фотографию. На снимке мама держала на руках щекастого карапуза, в котором дядя Фёдор только по глазам угадывался. Карапуз смотрел в камеру недоуменно и сердито. Мама улыбалась на изумление доброй улыбкой, какой дядя Фёдор в жизни на её лице не видел.

— Знаешь, кот, — сказал мальчик, — а я ведь только сейчас понял, что снимок-то на самом деле был один.

— Ты, дядя Фёдор, свою мысль с начала начни, а то что-то я тебя не догоняю, — попросил подсевший кот Матроскин.

— Есть вторая фотография. Точно такая же, но там меня папа на руках держит. И я только сейчас понял, что фотография-то на самом деле одна. Просто её пополам разрезали. И поля обкорнали, чтобы не так заметно было.

— Продолжай, — промурлыкал кот.

— Это значит, у меня брат был. Близнец. А потом его не стало, — дядя Фёдор печально усмехнулся. — Подумать только, кровать-то у меня двухэтажная. Папа ещё говорил, мол, на вырост. Будет у тебя, дядя Фёдор, сестричка. А я шутил, что назвать её надо Настасьей Филипповной… или Надеждой Константиновной, папа ещё сердился… его-то Димой зовут. А мама почему-то совсем не смеялась. Наверное, это плохая шутка была. Теперь уже и не узнаю, почему.

Дядя Фёдор вздохнул. Кот поморщился, будто ежа проглотил.

— Гриша, — сказал он.

— Что? — удивился мальчик.

— Гришей его звали, брата твоего, — выдохнул Матроскин. — Что-то случилось, когда вам было по три года. Что-то страшное, что-то такое, что тебе сказали забыть — вот ты и забыл.

— А ты откуда это знаешь?

— От тебя и знаю. Ты когда Зелье Мудрецов выпил, ты совсем разговорчивый стал. Но я тогда не знал, правда это или просто галлюцинации.

— Скажи, Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха, мне все врут потому, что я ребёнок? — вдруг спросил дядя Фёдор. — Потому что вы думаете, что можете за меня решить, что для меня хорошо, а что — плохо?

— Если честно, я надеялся, что у нас не будет необходимости возвращаться к этому вопросу, — Матроскин почесал за ухом задней лапой.

— Ты надеялся, что мои родители каким-то образом сначала найдут способ проникнуть в замыкание Макондо, а потом покинуть его. И тебе как-то в голову не приходило, что оно было умными людьми создано для того, чтобы не впускать и не выпускать всяких разных, которые, как бы сказать… очень…

— Мотивированы.

— Ага, мотивированы выбраться наружу. Потому что иначе они навсегда умрут.

— Ну, дядя Фёдор, мы можем просто умереть, обычно, как все умирают. В общем-то, это даже не так страшно. Забавно, но с той стороны тебя проще будет достать, чем отсюда.

— Ты опять врёшь, — устало выдохнул дядя Фёдор.

Матроскин кивнул.

— Разнообразия ради, я сейчас самому себе вру, — усмехнулся он.

— В смысле?

— В том смысле, что я был там, — кот кивнул в сторону реки.

Мальчик выжидающе посмотрел на него. Кот начал своё повествование:

— Я ведь человеком был, раньше, в той жизни. Отец мой считал, что нет религии выше, чем истина. А ещё, что трудности закаляют — и в смысле закалки никакого недостатка у меня с ним не было.

— И ты от этого умер?

— Если бы. Я от этого с отличием поступил в Императорский Санкт-Петербургский Университет. А ещё у меня появились мигрени, бессонница и хронический насморк. Ну и внезапно оказалось, что в университете никто не стоит над тобой с розгой. А знания, коими господа лекторы изволили меня пичкать, моим отцом были признаны устаревшими уже лет пять тому назад. В общем, не могу сказать, что во всех случаях я был прав, но к концу второго курса я был окончательно и безоговорочно отчислен.

— И ты из-за этого умер?

— Да что ж ты, дядя Фёдор, так меня прикончить-то собираешься. Вон, император Нерон при случае готов был прокормиться ремеслишком, а я кормился Ремеслом. Благо в клиентуре недостатка не было. Потом я познакомился с Леей, девицей, обладательницей жёлтого билета и должности приват-доцента. Первым делом я избавил её от девичества, а потом и от остатков иллюзий. И вот какая штука, дядя Фёдор, ничто так не сплачивает людей на долгие годы, как добротное совместное безумие.

— Так ты с ума сошёл?

— Образно выражаясь. Влюбился я. И жили мы долго и счастливо. А потом всё полетело в тартарары. Знаешь, что такое революция?

— Ну, когда царя свергли… — пожал плечами дядя Фёдор.

Политикой он не особо интересовался.

— На самом деле революция — это когда ты ничего не понимаешь. И люди вокруг тебя тоже ничего не понимают, но все бегут куда-то, и у каждого — своя идея. А у доброй половины ещё и винтовки с патронами, — кот сглотнул. — Так Лею убили. Солдаты с одной стороны улицы были против большевиков, но за коммунистов. А матросы с другой — за коммунистов, но против большевиков. Я бы тоже посмеялся, но шесть пуль вошли ей в грудь и ещё пять — в спину.

Дядя Фёдор молча смотрел на Матроскина. Кот продолжил:

— Они потом все умерли. Страшной, необратимой смертью, все до одного. И вот тогда я смог рассмеяться. И я смеялся, и смеялся и мстил всем, кто осмеливался считать себя правым. Они даже не понимали, что их разило. Я ведь не делал различия между красными и белыми. Я просто и последовательно решал аграрный вопрос: вот чтобы они легли в ту самую землю, которую друг с другом всё никак поделить не могли, — зрачки кота сжались в хищные щёлочки. — Потом, конечно, всё решилось. И те, кто шёл по моему следу, они уже не были глупенькими жертвами обмана и самообмана. Они точно знали, кто я такой и чем меня можно остановить. И, разумеется, остановили.

Матроскин выжидательно посмотрел на мальчика.

— И ты умер?

— Да. Вот после этого я умер. И я тебе точно скажу, что на ту сторону я не хочу. Вот было у тебя так, что насморк и ты ешь и не чувствуешь запаха еды? По ту сторону — то же самое, только там нет ни запаха, ни вкуса, ни цвета, ничего к чему ты привык. Но там есть чему поучиться, если ты готов отказаться от всего. Я отказался. К этому времени профессор Сёмин нашёл способ призвать кого-нибудь с той стороны на эту. Не знаю, где он отыскал кота с полидактилией, выращенного на стероидах, но Иван Трофимович был человеком изобретательным. А когда он открыл проход, я оказался самым расторопным.

— И теперь мы все тоже умрём, — пожал плечами дядя Фёдор.

— Когда-нибудь, — подтвердил Матроскин, — когда-нибудь. Потому что прямо сейчас мы живы. И мы ещё можем кой-чего сделать. Я видел много смертей. Мне очень хочется верить в то, что это не последняя наша смерть. И, если нам повезёт, это вообще не смерть.

Профессор Сёмин сидел, не сходя с места.

Когда-то давно, профессору было необходимо пить и есть. Тогда, давно, профессор считал, что состоит из мяса и сухожилий.

Теперь Иван Трофимович состоял исключительно из любопытства.

Перед его лицом возвышалось бетонное здание алтарной станции. Квадратное, с округлыми выступами по углам. На вершинах этих выступов пылали костры. Они давно уже должны были погаснуть, но горели, не сгорая и не нуждаясь в топливе.

Профессор Сёмин ждал.

Дело всей его жизни не могло просто так раствориться в эфире.

Вокруг профессора суетилась какая-то жизнь.

Мальчишка с двумя фамильярами. Почтальон. По мере сил своих профессор отгородился от этих навязчивых нарушителей.

Время шло.

Над бетонным строением из прозрачного воздуха медленно ткал себя человеческий силуэт. Делал он это методом проб и ошибок. Наугад подбирал количество конечностей, расположение рук, ног, пальцев и глаз. То, что совсем забыло, как быть человеком, заново пыталось им стать.

Профессор ждал.

Всё что ему оставалось — ждать, когда наконец человеческая фигура над бетонной громадой обретёт плоть.

А она всё никак не хотела этого делать. И ритуалы, которые проводил профессор Сёмин, похоже, совсем не помогали.

Иван Трофимович понемногу терял терпение и остатки рассудка.

И лишь когда и того, и другого почти не осталось, предмет его чаяний ожил.

Силуэт вздрогнул сам и заставил содрогнуться небо и землю. Он был человеком и в то же время не был им.

— Председатель, мы снова здесь, — преклонился профессор Сёмин перед тем, что развернулось под пылающим знамением Чёрного Солнца. — Я запер твоих врагов, я подготовил твоё возвращение!

— И в самом деле… Чья же теперь победа, если не моя? — прозвучал голос, сотканный из пустоты. — Изо всех свершений, изо всех чаяний, что обратит людскую тщету в прах в мгновение ока? Чем попрать мне смерть, кроме самой смерти?

Над бетонными тяжами взвилась человеческая фигура. Голос её звучал, как будто из сотни громкоговорителей.

— Чем мне благословить прижизненно заклавших себя чернозёму? Чем я могу наградить землепашца? Как мне благословить пастыря? Как я возблагодарю всех безымянных, приносящих свою жертву, все дни свои и ночи, во благо и во славу всепожирающих городов? С какими словами мне проводить тех, кто окончил свои дни на этой земле?

Чёрное Солнце тяжело колыхнулось, распространяя тяжёлые волны до самого горизонта. Земля дрогнула, производя на свет тонкие, трепещущие ростки.

Председатель обратился к ним. Он всё более напоминал человека, сплетённый из пульсирующих чёрных нитей.

— Я взываю к тебе, забытое и мёртвое!— раздался голос Председателя. — Говорят, что мне нравится жатва. Но жатва есть лишь то, что мы посеяли. Семена, что мы уронили в землю, заражённые желанием жить, объятые вселенским стремлением осуществиться. Они падают в обуянную жизнью почву, живые и в то же врем, мёртвые, страстные, ликующие домовины, неупокоенные, неотпетые, жаркие и злые. Я взываю к ним, желающим продолжения, желающим жизни в тёплой жирной земле.

Тонкие побеги, словно струйки нефти, льющиеся вверх, устремились к Чёрному Солнцу. В фигуре над бетонным строением начали угадываться отдельные черты. Это, безусловно, был человек, среднего роста, в меру упитанный мужчина. Можно было подумать, что глаза его скрывают очки. Он висел в воздухе, сложив пальцы поверх необъятного брюха.

— Жатва! — воскликнул он. — Говорят, что мне нравится жатва. Нет! Я обожаю жатву! Я благословляю жатву, творимую лёгкой рукой, отточенной разлатой сталью, молодой мышцей, сминающей спелые колосья, бездушной машиной, собирающей окровавленные злаки, всему, сбирающему свершённую жизнь во благо жизни грядущей.

Дрогнула земля. В жирном и чёрном грунте расползалась страждущая воплотиться запредельность, поглощая всё, что стояло на её пути, принимая мёртвые тела в свои объятия, подчиняя их своей воле.

— Сердце моё содрогается от радости, когда мотовило вгрызается в набухшие стебли и плоть отставших жнецов, когда зёрна и мышцы становятся грядущим хлебом, и нет ничего более благого, чем комбайнёр, наводящий свою машину на возлежащих во ржи во благо хлеба. И те, бегущие от всеблагих орудий жатвы, и обращаемые в белок и славу собранного урожая, лишь радуют меня, ибо нет ничего более святого, чем жизнь, произрастающая из плотской смерти.

Чёрное Солнце пульсировало в такт бегущим под землёй корням. Там, в глубине почвы, мёртвое становилось живым.

— Да здравствует жатва! Да здравствует посев, предвестник её! Да здравствует смерть, из которой произрастает новая жизнь! Мы более не будем ждать милости от Богини-Матери. Взять её — вот наша основная задача!

Небеса содрогнулись. Они слышали и большие святотатства, но совсем редко смертные настолько приближались к осуществлению своей хулы.

Разговор с профессором Сёминым

Когда взошло Чёрное Солнце, почтальон Печкин побежал. И ничуточки он этого не стыдился, потому что был самым обыкновенным почтальоном, пускай и с дополнительными полномочиями.

Спрятался он в том самом доме, в котором жил с тех пор, как закрыл почту.

Он знал, где раньше жил профессор Сёмин, и даже перетащил себе немного из его книг. И понемногу учился, потому что никаких других дел у него не осталось.

А когда вернулся профессор, Печкин совсем у себя закрылся, и выбегал только за водой из колодца. Он ей запивал консервированную тушёнку.

Тушёнки у него много было. Он её на пять лет вперёд намародёрил.

Однажды утром вышел Печкин на крыльцо, да так и остановился. Не было вокруг него деревни. Дом его стоял на возвышении. А теперь он оказался на острове. Вместо воды вокруг этого острова клубился густой туман.

Почтальон отломал от яблони ветку подлиннее и опустил её в молочные волны.

Конец ветки срезало подчистую.

Печкин грустно усмехнулся. А потом заметил, что невдалеке из стелящегося тумана возвышается ещё один остров с избой точь-в-точь как его. И ещё несколько, окружающих остров на равном расстоянии.

— Э-ге-гей, — закричал Печкин и помахал рукой.

— Э-ге-гей, — немногим тише закричали четыре Печкина по четыре стороны его острова и помахали кому-то рукой.

— Э-ге-гей, — ещё тише отозвались восемь Печкиных вокруг.

— Э-ге-гей, — чуть слышно донеслось от двенадцати Печкиных, стоящих далее.

Печкин покачал головой и ушёл в свою избу.

За всё время, которое он был один, почтальон успел натаскать из дома профессора Сёмина самых разных книг. Печкин не жадничал. Он брал те книги, которые он мог понять. В самом крайнем случае он брал такие книги, которые он надеялся понять, прочитав книги, которые уже понимал.

Сейчас он с особым упорством взялся за том, озаглавленный «Тактическое применение топологических замыканий». Её для военных писали. Самые непонятные места в ней были разъяснены простыми и понятными словами. Потому что у наиболее вероятного противника тоже были Ремесленники, и надо было Красную Армию подготовить к встрече с ними.

Печкин книгу прочитал медленно и два раза. Ему торопиться было некуда. А когда он всё понял, то начал выполнять инструкции. Простые и понятные. Он бы и раньше их начал выполнять, но очень уж ему было важно остаться в живых после выполнения этих инструкций.

У почтальона Печкина были свои счёты.

С тех пор, как Слейпнир улетел, дядя Фёдор и его товарищи совсем загрустили. Ели и спали кое-как, и почти не занимались с профессорскими книгами. Мурка ходила потерянная, всё телёнка своего искала. И даже Тр-тр Митра захандрил и почти не двигался, так что дядя Фёдор не сразу понял, что трактор стоит на месте не потому, что на него особый тракторный сплин накатил, а из-за того, что ездить не может.

Стали они с Матроскиным разбираться, что же такое случилось, вот только никто из них в технике почти ничего не понимал.

— Давайте призовём, этих, как их, фикси? — предложил Шарик, который за суетой вокруг трактора наблюдал.

— Не фикси, а пикси, — поправил его Матроскин. — Только во-первых, они в наших краях не водятся, а во-вторых, от них из пользы — один вред и безобразия.

— Может, аккумулятор сел? — подал идею дядя Фёдор.

Он слышал, что с машинами такое случается.

— В контейнере не сел, а тут сел? — фыркнул кот. — И кур живых мы ему пытались засунуть — никакой реакции. Нет, тут в чём-то ещё дело. Хотя мысли у тебя правильные, дядя Фёдор. Надо бы предохранители проверить.

Матроскин залез Митре в кабину и спустя несколько минут довольный вылез.

— И в самом деле… предохранитель сгорел, — в лапах у кота было что-то почерневшее, с двумя металлическими хвостиками, — надо бы как-то замену найти.

Но как они не искали, ничего подходящего под руками не оказалось.

— И что нам делать? — спросил дядя Фёдор.

— Жучка делать, — пожал плечами кот Матроскин.

— Мне папа говорил, что от жучков только неприятности случаются, — возразил дядя Фёдор, — без предохранителей ничего хорошего не выйдет.

— А тебе папа говорил, где внутри замыкания Макондо предохранители искать? — поинтересовался кот.

Дядя Фёдор промолчал.

— Вот и я о том же, — хмыкнул Матроскин. — Неси проволоку, будем возвращать Митру к нашей бренной жизни!

Мальчик исчез в доме, а кот продолжил рыться в потрохах трактора. И, когда дядя Фёдор вернулся с проволокой, у Матроскина было новое открытие:

— А теперь смотри, тут ещё одна крышка есть, а под ней лимбы. Ничего тебе значки на них не напоминают?

— Енохианский алфавит, кажется, — предположил дядя Фёдор.

— Только это не буквы, — заметил кот, — а цифры. Разных букв на лимбах всего двенадцать, так что у нас здесь енохианское число получается. И что-то мне подсказывает, что не с бухты-барахты такая машина в этом месте оказалась. Я-то всё думал, куда эта «алтарная проходческая установка» проходить должна. А что если трактор наш сможет из замыкания выйти, когда будет знать, куда ему двигаться?

— Но нам нужно какое-то число, чтобы им воспользоваться.

— Не без этого. И, главное, дядя Фёдор, вариантов-то у нас немного. Или профессор эти числа имел, или Печкин, — заключил Матроскин.

— У профессора мы никаких чисел не нашли.

— Значит, надо нам будет по душам пообщаться с нашим почтальоном, — нахмурился кот.

— Граждане, разрешите вас перебить, — раздался со стороны незнакомый голос.

За пределами охранного построения стоял профессор Сёмин. Иван Трофимович и прежде не производил впечатления приятного собеседника, а сейчас так и вовсе выглядел жутковато. Лицо у него было осунувшееся и бледное. Шрам чернел. Полы пальто развевались на ветру.

— Можно подумать, что вы тут без нас недостаточно перебили, — ощерился Матроскин.

— Я всё-таки буду настаивать. И к тебе, кот, у меня особенно много вопросов накопилось. В частности, по поводу Ирвена. Кстати, где он?

Из-за угла вышел, недобро потягиваясь, Шарик.

— Дядя Фёдор, ты мне скажи, что это за дяденька и как мне с ним обойтись? Вдоль или поперёк?

Профессор скривился так, что его шрам начал молнию напоминать. Матроскин бочком, бочком и куда-то исчез.

— А вот и виновник торжества, — обрадовался Сёмин.

— Шарик? — удивился дядя Фёдор.

— Ролик, — передразнил его Иван Трофимович,— представляю тебе, мальчик, шедевр прикладной демонологии. Малый степной демон, Ирвен, призванный и воплощённый в рекуррентную органическую оболочку. На секундочку, это потребовало решения уравнения Гленвилла в действительных числах.

— Я пока с высшей математикой не очень дружу, — признался дядя Фёдор.

— В таком случае, мне очень жаль, что ты не сможешь напоследок оценить всю красоту сложившейся ситуации, — ядовито заметил профессор Сёмин.

Он сложил пальцы в такую фигуру, которую живое существо, кажется, не могло бы изобразить. И произнёс:

— Ты, глиною обожженный, камнем рождённый, огнём заклятый, водой проклятый, луной призванный, ты, клеть внутри клети связанной внутри клети, связанной внутри вместилища о шести зеркалах, каковой внутри, такой и снаружи, глядящий снаружи внутрь, Игнас Псоглавец, голодный, пожирающий…

Шарик замер. Сквозь шерсть его, в ритм заклинанию профессора, начали пробиваться чёрные иглы. Иглы превращались в маслянистые брызги, взлетали в воздух и снова ныряли Шарику под шкуру.

— Нет, Шарик, нет! — отчаянно вскричал дядя Фёдор. — Ты же с нами, ты же наш, ты же Шарик… пожалуйста, я прошу тебя…

Пёс стоял, прижавшись к земле. Глаза его подёрнулись нефтяной плёнкой. Профессор продолжал:

— …алчущий, предвечный, сотрясающий степь, ужасающий царствия, порабощающий народы, связанный внутри…

— Клети, — пророкотал Шарик нутряным тяжёлым голосом.

— Съешь меня, его, её, их… — монотонным голосом протянул профессор.

— Их… — земля вокруг пса почернела, изошла чёрными ростками.

— В надеждах и пламени, ухмылкой манящий, в зеркала, внутри…

— Вместилища, — Шарик вырос и раздался вширь, его лапы, казалось, прорастали в чёрное под ним.

— Шарик, остановись! — кричал дядя Фёдор, отступая перед разползающимся нефтяным пятном.

— Поздно, — торжествующе возвестил профессор Сёмин.

Пёс медленно развернулся к мальчику, изготавливаясь к прыжку. Из его распахнутой пасти на землю лилась пузырящаяся жижа, чёрная и густая. Напряглись бугрящиеся под шкурой мышцы.

Хрясь!

Голова Шарика отделилась от туловища.

Мальчик в ужасе пошатнулся и осел на землю.

— Прости, дядя Фёдор, — Матроскин уронил топор, слишком тяжёлый для его лап.

— Видишь, мальчик, — ухмыльнулся Иван Трофимович, — твой кошатый друг в принципе не в состоянии прекратить дышать, врать и говорить одновременно. Это, прости за каламбур, живая чёрная неблагодарность. Никто не мешал ему вернуться туда, куда ему по всей справедливости было предначертано отправиться. Но нет, ему обязательно надо было придумать что-нибудь такое, чтобы как можно больше людей, которые к нему вообще никакого касательства не имели, себе жизнь испортило.

— Идите-ка вы, профессор, к собачьей бабушке, — предложил Матроскин, — тут и без вас сплошное расстройство и неубывание энтропии в замкнутой системе.

— Рад бы, да не могу, — развёл руками профессор, — вы мне, помнится, про аграрный вопрос задвигали. И у нас с вами, дорогие мои, он как раз-таки не решён.

Иван Трофимович скользнул взглядом по построению.

— Но он вполне разрешим, — профессор демонологии встряхнул руками, словно хирург перед операцией, — потому что вы, граждане, полнейшие дилетанты.

Он опустил ладони вниз, его пальцы развернулись и в них оказалось не менее дюжины фаланг, каждая следующая длиннее предыдущей. Ногти профессора Сёмина коснулись земли и пальцы пришли в движение, независимо друг от друга. Они чертили хитросплетённый узор и казались агрегатами сложной машины, а не конечностями живого существа.

Когда он закончил, то построения дяди Фёдора и Матроскина касалось другое, меньшее по размеру, но куда более запутанное.

— Это конец, — с грустью в голосе заключил профессор. — Меня просили вас не трогать, но разве можно вас иначе остановить? Мне жаль тебя, Фёдор Дмитриевич. Ты мог бы стать хорошим специалистом, куда лучше твоей матери. Но судьба распорядилась иначе, и да, кот тоже распорядился иначе, и все вы останетесь здесь навсегда.

— А я вас вспомнил… — прошептал дядя Фёдор. — Это же вы мою маму по телевизору ругали. Вы тогда выглядели по-другому, но это же точно были вы!

— Ну да, — пожал плечами Иван Трофимович, — мне в студии битый час шрам гримировали, словно это какая-то проказа! В любом случае, мальчики и девочки, пора. Пора вам собираться в дорогу…

Построение перед ним вспыхнуло тем же невероятным чёрным, которым сияло солнце в небе.

— И да… — по-отечески заметил профессор, — вы построение своё неправильно нацелили. Оно у вас на Царскую звезду смотрит, а не на Гранатовую…

Дядя Фёдор и кот выжидательно смотрели на Ивана Трофимовича.

Чёрное сияние перекинулось на их построение и запульсировало с удвоенной силой.

— Дядя Фёдор, — ткнул мальчика локтём кот, — может быть, ты ему скажешь?

— Оно не на Царскую звезду нацелено, — ответил дядя Фёдор и указал куда-то в сторону.

Там, над рекой, как раз туман немного разошёлся и стали видны очертания Большого Дома.

— Закон невозрастания деструдо по симпатическому контуру, — всплеснул лапами Матроскин. — Вот в чём дяде Фёдору отказать сложно, так это в умении учиться на своих ошибках.

Выражение лица профессора Сёмина надо было бы сфотографировать. Он был человеком образованным и умным. И в мгновение ока он понял свою ошибку и просчитал последствия. И ещё он осознал, что времени исправить её уже не осталось. А оттуда, из-за реки, уже катилась, искажая воздух, невидимая волна. И время сочилось, будто песок сквозь пальцы.

— Вкратце… — кот поправил воображаемый галстук-бабочку. — Беги!

И профессор побежал. В этом не было ни нужды, ни смысла, но крохотная толика Ивана Трофимовича до сих пор оставалась живой, и она хотела жить, а потому боялась смерти. И это она заставила его встрепенуться и обратиться в паническое бегство. Тело его, не приспособленное к таким испытаниями, нелепо петляло, спотыкалось, и, опять поднимаясь, продолжало бежать. Тем временем волна достигла построения вокруг дома, обежала его и почуяла профессорское построение. Тот продолжал улепётывать, словно расстояние как-то могло спасти его. Построение Ивана Трофимовича окрасилось в фиолетовые цвета и растаяло.

Охранное построение вздрогнуло, будто принимая на себя удар, и тоже рассыпалось, разлетелось пепельными хлопьями.

А волна побежала дальше, теперь уже по земле, будто та была водной гладью. И наконец настигла свою цель.

Вопли профессора Сёмина достигли дяди Фёдора и кота Матроскина. Но из-за расстояния они не смогли в деталях рассмотреть, что случилось с ним.

Казалось, что почва просела и исторгла из себя несколько громоздких силуэтов вроде той, что продавала им корову. Они окружили профессора, подняли над собой и водрузили на осину, протянувшую навстречу свои ветви. Тело Ивана Трофимовича нанизалось на эти ветви, а потом они распрямились, разрывая профессора Сёмина на куски. Ветер донёс последний его крик, и наступила тишина.

Завещание почтальона Печкина

Сколько мальчик и кот сидели молча, никто из них не знал. Время поломалось, стало неверным и трепетным.

В какой-то момент, вдалеке появился человеческий силуэт. Он шёл и стоял одновременно. Глаза отказывались складывать отдельные кадры в непрерывное движение и обманывали разум как могли.

Силуэт то распадался на множество фигур, то складывался вновь. Фигуры эти обгоняли сами себя и проходили друг сквозь друга.

Наконец стало ясно, что к ним приближается почтальон Печкин.

Одет был почтальон в старенькую, но чистую чёрную шинель, а на голове его была потрёпанная бескозырка.

Когда он подошёл ближе, стало возможным различить чуть стёршуюся золотистую надпись на ленте: «Стрижающий».

Под мышкой почтальон нёс стопку бумаг. Другой рукой он держал за цевьё обрез. Через плечо его был перекинут кожаный патронташ.

Печкин добрался до того места, где раньше было построение, потом аккуратно переступил невидимую черту и приблизился к дяде Фёдору и Матроскину.

— Глупостей, вы, граждане понаделали, — печально сказал он, — на целую книгу. С картинками.

— А что нам ещё оставалось? — пожал плечами Матроскин. — Не мы эту кашу заварили.

— Могли бы в эту кашу, например, мяса не докидывать, — почтальон взглядом указал на дядю Фёдора.

— Между прочим, я всё за себя сам решил! — выступил мальчик, защищая кота.

— Чтобы за себя решать, надо понимать, что происходит, — возразил ему Печкин, — а тебе бы ещё годиков десять папу с мамой слушать и не лезть туда, где взрослые глупости делают.

— Я вот попрошу не оскорблять дядю Фёдора! — теперь уже Матроскин мальчика защищал. — Он, между прочим, придумал построение, которое самого профессора Сёмина отправило туда, куда ему самое и место! Я ведь ему говорил, вы, воля ваша, что-то совершенно нескладное придумали! Но нет, надо было ему лезть в эту председательскую авантюру… В общем, если бы не дядя Фёдор, мы бы сейчас с вами не разговаривали.

— Так и не надо было бы. Всё бы закончилось уже. И ты, и я, и профессор, и Председатель — никого бы уже не осталось. Никто бы даже не узнал, что тут происходило. Замыкание Макондо для того и придумано, чтобы землю от инициативных дураков избавлять. Я же специально вас с Шариком предупредил, чтобы драпали на все четыре стороны. А ты число стянул и вернулся. И мальчишку с собой приволок.

— Так почему ты только нас предупредил? — вскричал кот. — Отсюда же все могли эвакуироваться, хватало же времени!

— Не мог, — грустно сказал почтальон Печкин, — правила такие. Я, между прочим, клятву приносил, правила соблюдать. Никому живому я не мог сказать про обращение Макондо. Так что на примете только вы с Шариком и оставались. И ведь нормально же всё могло закончиться: профессора вы прикончили, я запечатал почтовое отделение и Председателя заодно. Надо было просто дождаться, когда замыкание схлопнется.

— Не умею я так, — признался Матроскин. — Вот ещё с прошлой жизни ненавижу я людей, которые нехватку мозгов компенсируют избытком патронов. Даже из самых лучших побуждений. Я успеть пытался, чтобы никому умирать не пришлось.

— Это ты просто слишком рано побежал добро причинять, — скривился Печкин, — Председатель-то успел до той стороны достучаться. Ну и Большой Дом сразу своё взял. Тут такое началось, что не все успели вообще понять, что происходит. А кто понял, тот всё равно ничего сделать не смог. Впрочем, я всё равно не за этим пришёл. Вот, держите.

Он свалил на землю бумаги, обрез и патронташ.

— Мне это всё не понадобится. Осталась у меня одна последняя обязанность и я её пойду выполнять. Ключ и код от сейфа лежат в серой папке. Сейф в служебном помещении, сразу слева от входа. Книга чисел там на самом верху лежит. С трактором, надеюсь, вы разобрались?

Дядя Фёдор кивнул.

— Ну вот и отлично. А я вам немного времени постараюсь выиграть. Вы, главное, в последний раз не дурите. Нечего тут больше делать и спасать некого. И ещё вот.

Почтальон Печкин снял бескозырку и положил поверх обреза. А потом молча развернулся и пошёл, не оборачиваясь, туда, где над домами чёрной медузой извивалось новоявленное светило.

И чем дальше он уходил, тем меньше живого оставалось в его движениях.

Так они и стояли друг напротив друга.

С одной стороны — жажда жизни, обретшая плоть, пухлый и аспидный, лоснящийся человеческий силуэт, вознёсшийся над землёй, поддерживаемый бетонной опорой и влекомый к себе протуберанцами Чёрного Солнца.

С другой — усталый и грустный почтальон.

— Мне жаль вас, Игорь Иванович, — молвил силуэт, некогда бывший Председателем. — Из стольких возможностей вы выбрали самую худшую.

— А я позволю себе поспорить, — возразил почтальон Печкин. — Я когда в почтальоны записывался, я клятву приносил на ямской деньге. И тогда я поклялся не щадить ни своей жизни, ни чужой, во имя всех дорог и тех, кто по этим дорогах шествует.

— Возможно, — пробасил Председатель, — но шествующие рано или поздно испытают голод. Чтобы жить, надо есть. Чтобы прокормить миллионы и миллиарды, надо чем-то жертвовать. И я показал, как это сделать. Те силы, что обретаются около нас, требуют лишь малой крови. У них есть столь многое, что они способны показать нам!

— И в самом деле, — кивнул Печкин, — и всего-то надо пожертвовать парой тысяч жизней.

— Статистика! — провозгласил Председатель. — Мы говорим о миллиардах голодных ртов. Мы говорим о земле, способной прокормить эти миллиарды. Надо просто обратиться к тем силам, которые сотворили нас и всё, что нас окружает.

— Конечно, — саркастически ухмыльнулся почтальон, — а чтобы решать, кем пожертвовать, специальную комиссию соберут. Кого во имя высшего блага можно прямо сейчас зарубить, а кого на потом оставить. Они ведь не остановятся на малом, они будут требовать ещё и ещё, с каждым новым благом и с каждой новой жертвой. Поэтому мне и приказали запереть тебя здесь и сейчас, чтобы ты не облагодетельствовал больше никого.

Председатель рассмеялся.

— Ты думаешь, что я пытался заключить договор с той стороной? Серьёзно? Ты думал, что я хотел, чтобы мёртвые помогли мне торжествовать жизнь? Тогда ты точно убил всех впустую. Ведь это ты не дал им шанса уйти! Ты, и никто иной! Все, кого я заклинал, были уже мертвы! Но живые… Когда ты осквернил реликварий, у них не осталось выбора.

— Напомни, пожалуйста, — вздохнул Печкин, — откуда брались мёртвые, когда умерших перестало хватать.

— А чем они были лучше мёртвых? — возразил Председатель. — Алкоголики, хулиганы, тунеядцы… При всём своём желании они не смогли бы принести большей пользы, чем пойти на заклание.

— Не знаю, — пожал плечами почтальон. — Я и не должен знать. Я почту доставляю всем. И профессорам, и комбайнёрам, и тунеядцам. Я людей по сортам различать не приучен. Все они люди. Все чего-то хотят, на что-то надеются, а если и виноваты в чём-то, то не мне их судить. Им всем бывает страшно.

— И это ты их всех обрёк на смерть.

— А у меня выбора другого не оставалось. Протокол Макондо не мной придуман. Я, может быть, тоже умирать не люблю. Я ни разу не пробовал, но что-то меня на ту сторону не тянет.

— Но ты сделал то, что сделал.

— Сделал, — подтвердил почтальон Печкин. — И сделал бы ещё раз. Потому что мне по всем правилам положено защищать людей от того, чтобы их за топливо считали.

— И что? — рассмеялся Председатель. — Хочешь, я тебе расскажу о том, как в этом мире миллиарды живут от урожая до урожая. Ты хочешь спасти сотни, может быть, пару тысяч, просто потому, что ты не способен задуматься, какова цена выживания миллиардов.

— Я человек маленький,— вздохнул почтальон,— я знаю только тех, кому приношу письма и газеты. И я как-то привык думать, что где-то там ещё есть такие же люди. И они себе таких громадных целей не ставят. Они миллиарды не спасут, они просто помогут тем, кто рядом. И им не придётся решать, кем можно пожертвовать, а кем нельзя.

— Стало быть, нет, — веско произнёс Председатель. — Стало быть, решать придётся мне. Потому что иначе нет никого, кто бы принял мою правду. Кто бы смог, как я, пожертвовать всем ради неё. Потому что, да, я буду решать, кому жить, а кому умереть. И, более того, я уже решил, и они уже умерли, и я остаюсь последним, кто может распорядиться их жизненной силой во благо тех, кто будет жить впредь. И да, я тоже уйду. Но я оставлю за собой засеянные поля, которые взойдут, и поспеют, и будут готовы к жатве. И те, кто пожнёт моё наследие, будут готовы принять его.

— А можно вы как-нибудь просто уйдёте? А то тут от вас сплошной разгром и неприятности.

Председатель промолчал. Печкин уловил что-то недоброе в его взгляде и смог увернуться за миг до того, как из земли на том самом месте, где почтальон только что стоял, взмыл чёрный протуберанец. В апогее своей траектории он завис, собрался в шипастый шар и, взорвавшись, обрушился вниз дождём обсидиановых клинков.

Печкин выхватил из кармана конверт с сургучной печатью и надорвал его. По ту сторону мира что-то щёлкнуло, клинки застыли в воздухе, словно пасть дракона, остановленного за миг до удара.

— Мне, знаете ли, по штату тоже разное положено, — сердито выговорил почтальон, извлекая следующий конверт.

— Очень интересно, — прозвучал голос Председателя, — и чем же ещё вас облагодетельствовало Министерство Путе…

И он осёкся. Потому что его, и бетонное строение под ним до основания рассекла почти невидимая плоскость. Только под некоторыми углами можно было разглядеть висящие в воздухе муаровые узоры.

Замершие на подлёте клинки растаяли и упали на землю чёрным дождём.

Почтальон повертел в руке ещё один конверт и, не зная, что с ним теперь делать, затолкал его обратно в карман.

Располовиненная фигура Председателя трепыхалась в небе под беснующейся громадой Чёрного Солнца. Горизонт, оторвавшийся от своего обычного места, медленно и неотвратимо задирался вверх и загибался, следуя границам сужающейся сферы.

Замыкание Макондо пожирало самое себя.

Печкин замер. Он пытался придумать, что ему делать дальше, но ни одной дельной мысли, как назло, не приходило ему в голову. И он терял драгоценное время, просто наблюдая, как местность становится собственной картой.

А потом что-то обожгло его грудь.

Он покосился вниз: по его шинели расползалось мокрое пятно, из середины которого торчал полупрозрачный изогнутый клинок.

Почтальон пошатнулся. Клинок втянулся в рану и исчез. Земля накренилась. Печкин рефлекторно сделал несколько шагов, пытаясь разминуться с ней, но гравитация была непреклонна, и он упал.

В глазах его темнело, и почтальон успел лишь рассмотреть, что вокруг него шагают десятки ног, а в небе, одетый в муар, будто в мантию, парит невредимый Председатель.

Жатва

Оставленные Печкиным бумаги они читали жадно, торопясь, отбрасывая ненужное без жалости и впиваясь в то немногое, что могло им помочь.

Тр-тр Митра стоял, готовый ринуться вперёд по первой команде и бормоча под нос что-то невнятное наивным детским голосом.

Горизонт всё более загибался к зениту: можно было рассмотреть просеки в лесу, россыпь могил на погосте, противоположную окраину деревни и блестящую полосу реки, почти замкнувшуюся в кольцо. То тут, то там по вздыбившейся земле пробегали дымчатые змеи, выгрызая куски пейзажа и секунду спустя уже невозможно было вспомнить, что же было там, где пролёг их след.

Код от сейфа учили наизусть, оба. Хотя уже распределили роли и решили, кому следует жить дальше. Точнее сказать, за двоих решил Матроскин.

— Ты, дядя Фёдор, ещё глупостей наделать не успел, так что нельзя тебя такого шанса лишать. А я и так уже за двоих пожить успел, — безапелляционно заявил кот.

Ключ мальчик повесил на шею, словно оберег.

И когда уже они были готовы выдвигаться, за ними пришли.

Пришельцы шагали не торопясь. Они не умели спешить. Тела их были чёрной водой, сквозь которую белели кости. Их были десятки, и они шли разомкнутым строем, сколько хватало взгляда, к дому на холме.

Дядя Фёдор поднял обрез и взвёл курки. Только сейчас он понял, что Печкин спилил приклад так, чтобы оружие легло под мальчишеское плечо. Мальчик навёл стволы на наступающих, надеясь, что это как-то вразумит их. Водянистые фигуры ни на миг не замедлились.

— Да стреляй уже! — прокричал Матроскин с водительского сиденья Митры.

Мальчик замер. Он никогда раньше не стрелял, ни в живых, ни в мёртвых. Ближайшей к нему шла фигурка даже чуть ниже его ростом. Дядя Фёдор мог поклясться, что при жизни это была девочка. Ему даже казалось, что она напевает тонким голоском какую-то глупую считалочку.

«…вынул ножик из кармана…»

Кот соскочил с подножки трактора и бежал к мальчику. Руки у девичьей фигурки удлинились и теперь напоминали изогнутые клинки. Дядя Фёдор стоял, как заворожённый. Тяжёлая сталь восьмёркой ходила в его руках.

«…буду резать, буду бить…»

Матроскин что-то кричал, но искажённое время замыкания сыграло с ним злую шутку и он бежал, словно в кошмарном сне, изо всех сил упираясь в вязкую землю и почти не сдвигаясь с места.

«…быть не быть, тебе…»

Ружьё, как показалось, решило само за себя. Выстрелило сразу из обоих стволов, оглушительно прогрохотало и отбросило стрелка на землю.

Заклятие застывшего мгновения рухнуло. Матроскин, сам того не ожидая, в миг покрыл оставшиеся метры и чуть было не пробежал мимо поверженного мальчика.

Картечь проделала в рядах нападавших широкую просеку: чем бы ни снарядил Печкин патроны, они оказали выразительное воздействие. Даже касательные ранения заставляли жидкие фигуры разлетаться брызгами. Кости, более не сдерживаемые ничем, осыпались на землю.

К счастью, дядя Фёдор быстро оклемался, сам смог добраться добраться до трактора и даже сел за руль. Матроскин расположился на пассажирском сиденье, перезарядил ружьё и пристроил его между открытой дверью и кабиной, выцеливая следующую волну нападавших.

Впрочем, Тр-тр Митра к происходящему отнёсся куда спокойнее, и радостно, порой даже не слушаясь руля, разрывал стоящие на дороге фигуры. И так он увлёкся, что еле удалось затормозить его, когда впереди замаячил знакомый силуэт.

Пёс сидел, молчаливый и потерянный, и с бетонно-серой его шкуры стекали чёрные маслянистые капли.

— В общем, так, — торопливо объяснил Матроскин, соскочивший с трактора, — зовут тебя Шарик, а ещё тебя зовут Ирвен и ты с нами идёшь сражаться с одним нехорошим дяденькой.

Шарик-Ирвен недоуменно посмотрел на кота, на трактор и на дядю Фёдора.

— Я вас знаю?

— Знаешь, знаешь, — кивнул кот, — ты просто голову потерял в суматохе и теперь немного сконфужен. Поехали с нами, ты потом всё обязательно вспомнишь.

Дядя Фёдор ничего не сказал. Всё-таки Матроскин действительно врать умел филигранно и на благо дела.

Когда они добрались до почтамта, большая часть его защитников осталась позади: или застреленная Матроскиным, или попавшая в жернова Митры. А тех, кто исхитрился всё-таки добраться до трактора, загрыз Шарик.

Чёрная фигура над бетонным склепом медленно развернулась в их сторону.

— История была пришпорена… — проговорил Председатель и голос его гремел с чернеющих небес. — История понеслась, звеня золотыми копытами по черепам дураков. И вот очередная партия дураков принесла ко мне свои пустые черепа.

— А вот не надо за Историю выступать, — выкрикнул Матроскин, — История этого очень сильно не любит.

— История любит точность прицела и вес бортового залпа, — прозвучало в ответ.

Чёрная фигура Председателя спустилась к самой земле, распластав над ней щупальца-протуберанцы.

— А вы явились с ружьём на столкновение небесных светил! — мглистые щупальца нацелились остриями на незваных гостей.

— Может быть и так, товарищ Председатель, — заявил кот,— вот только слишком уж много врагов вы себе заработали по пути к светилам. Боюсь, кое-кто может захотеть оттянуть вас за ушко от солнышка.

И в тот же момент половину туловища Председателя отхватил приёмный лоток Тр-тр Митры.

— Это ты их погубил, и Валюшу, и маму мою… Они ко мне приехали, а ты меня заставил, это же ты меня заставил… — трактор развернулся и проехал сквозь Председателя ещё раз, оставляя висеть в воздухе трепещущие нефтяные струпья. — Это всё из-за тебя… Умри… Умри…

Тр-тр Митра развернулся, прицеливаясь так, чтобы последним заходом разом поглотить всё, что осталось от противника.

— Умри, — прокричал он, разгоняясь.

И в этот момент по левому его борту что-то хлопнуло с едва заметной белёсой вспышкой, и машина замерла, испуская сизый дымок.

Председатель недоуменно осмотрел поверженного противника.

— Вот говорил я, — прошептал дядя Фёдор, — что ничего хорошего от жучков не получается.

— Простите, меня перебили, — басовито вымолвил Председатель.

Чёрные кляксы стремились к ранам в его теле, восстанавливая его прежний вид.

— Мы, кажется, остановились на том, что вы пришли сюда умереть, — заключил он.

Дядя Фёдор выхватил из кармана перочинный ножик и зубами извлёк лезвие.

— Мы сюда пришли, чтобы всё наконец закончилось, — он полоснул ножом поперёк ладони и отставил руку так, чтобы кровь полилась в пасть Шарику. — Давай, Игнас, тебе больше никто не хозяин, ты сам себе поводырь. Иди и мсти, демон, я своей живой кровью отпускаю тебя на волю.

Сначала Шарик даже не понял, что произошло. Красная струя стекала по его морде и капала на землю. А потом он слизнул кровь и что-то в нём разом переменилось. Он больше не стоял потерянным — лапы его раздались и зацепились за землю так, словно та была его игрушкой. Спина его уже не прогибалась в покорном ожидании: хребет его вздыбился, влекомый могучими мускулами, голова взметнулась к небу. В пасти прорезались бритвенно острые и злые зубы, которые сменяли друг друга в непрерывном движении, загнутые, хищные, готовые хватать и терзать непокорную жертву. Серая плоть отступила. Ирвен пылал алчущим ультрафиолетом, вороным пятном, обжигающим сетчатку.

Перед Председателем стояла воплощённая иномирная злоба. И эта злоба помнила всё.

— Тихо иди к почте, — шепнул Матроскин на ухо дяде Фёдору.

Тот подчинился.

Ирвен совершил первый прыжок. Великолепный и хищный, вырывающий смолистые клочья из зачарованной плоти Председателя. Тот пошатнулся, отпрянул и ударил всей силой своих протуберанцев в то место, где мгновение назад стоял пёсий демон. Но Ирвена уже там не было. Он изгибался в полёте, отрицая притяжение земли и собственную массу, и уже наносил следующий удар, превращаясь в средоточие клыков и когтей.

Дядя Фёдор, озираясь, приближался ко входу в почтовое отделение.

Председатель ушёл от удара, жертвуя малой частью своего тела. Изорванное его существо медленно восстанавливалось. Ирвен не дал ему шанса исцелиться полностью. Следующий удар, жестокий и неотразимый, пришёлся в самую грудь Председателя.

Тот вздрогнул. Две его половины держались вместе на тонкой смолистой нити. Ирвен прокатился по земле, выбирая место, чтобы вцепиться в него всеми четырьмя лапами и закончить дело.

И когда он уже неотвратимо летел в последнем своём прыжке, Председатель перестал казаться человеком. Его чёрное тело распалось на брызги, ударилось о землю и проросло мириадами обсидиановых шипов. Часть из них прошила насквозь Ирвена, остановив демона в его полёте.

Мальчик уже открывал дверь почты, когда вдруг его рука отказалась слушать его. Потом уже он увидел, что его предплечье прибито к деревянной стене тонким чёрным шипом. И ещё нестерпимое мгновение спустя, пробираясь сквозь сплетения нейронов, до его сознания добралась боль.

— А ну отпусти мальчишку, — прошипел Матроскин.

У его ног вспыхнуло алой злобой боевое построение.

Председатель пошатнулся. Сейчас он был похож на иссиня чёрный полип. Ничего человеческого в нём не осталось и, тем не менее, его голос звучал, казалось, с самого неба.

— О… Это ты… — с холодным недоразумением сказал он, — любимая игрушка профессора Сёмина. У тебя было много имён, но ты есть Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха. И я повелеваю тебе — замри.

Кот замер. В его глазах ещё пылала злоба, но он не мог двинуть ни единым мускулом.

Дядя Фёдор, превозмогая боль, пытался вырваться и в этот момент ещё один шип пронзил его. Мальчик закричал.

Чёрное щупальце поднялось из земли, изогнулось, целясь ему в сердце.

— Мне жаль, что ты пришёл сюда, — проговорил Председатель, — но тут приходит моё царствие, и таким, как ты, здесь не место.

Щупальце обрело блестящее в свете Чёрного Солнца острие, размахнулось перед решающим ударом и… разлетелось на осколки.

Звук выстрела последовал долей секундой позже.

Дядя Фёдор повернул голову.

Выше по улице стояла корова Мурка. На левом боку её пылала руна Войны, на правом пламенела руна Ненависти. Глаза её были налиты кровью, оскаленные зубы блистали подобно копьям воинства, изготовившегося к бою. В общем, на фоне сидевшей на её спине Мамы корова выглядела спокойно и дружелюбно. Рядом стояли Слейпнир и Папа, который перезаряжал трёхлинейку.

Дядя Фёдор радостно улыбнулся, потянулся навстречу родителям, вздрогнул и замер — ещё одно щупальце пронзило его грудь. Воздух вырвался из его рта с последним, удивлённым вздохом.

Имена дяди Фёдора

В руке у мамы дрожало насаженное на берцовую кость, отточенное до бритвенной остроты навершие флагштока. Багряные волны струились по клинку.

В глазах мамы плескался балтийский холод.

Осознание неизбежного замерло на половине дороги. Мама спешилась и медленно пошла навстречу Председателю. Она удерживала дядю Фёдора в уголке взгляда, но прекрасно понимала, что стоит ей повернуться — и следующий удар придётся ей в спину.

— У тебя последний шанс был уйти отсюда живым, — покачала она головой.

Папа дослал в ствол винтовки следующий патрон.

— Из свинцового саркофага Чернобыльского капища отлиты эти пули, — пробормотал он, скорее самому себе, чем стороннему слушателю.

Он тоже прекрасно видел, что произошло. И тоже прекрасно понимал, что они живы только пока следят за мельчайшими движениями Председателя.

— Я помню тебя, — пророкотало сплетение чёрных протуберанцев. — Ты, глупая женщина, сомневалась в возможности использовать предвечные силы во благо человечества. Смотри, вот оно, неопровержимое доказательство моей правоты.

— Кладбище? — мама безучастно подняла бровь.

Клинок в её руке описал полукруг, когда она сменила хват.

Водянистая фигура метнулась ей навстречу. Мама, не спуская глаз с Председателя, сменила ногу и коротким ударом наискось располовинила нападавшего. Папа выстрелил, превращая в смолистые лужицы и кучки костей ещё несколько полупрозрачных силуэтов. Дымящаяся гильза, попавшая во власть сломанного времени, медленно вращаясь, опускалась на землю.

— Мне всё равно, что ты себе придумал, — мама стряхнула чёрные брызги со своего оружия, — но ты тронул моего сына. И я тебя зарою прямо здесь.

Председатель промолчал.

Его протуберанцы пришли в движение, поднимаясь над землёй, приходя в движение по новым орбитам. Теперь они напоминали странную бабочку с округлыми крыльями.

Чёрное Солнце распалось на несколько вложенных колец, каждое из которых обращалось вокруг собственной оси. В самом центре его находилось нечто такое, чего там быть не могло по всем законам перспективы.

Тонкая пылающая нить соединила бабочку и центр Чёрного Солнца.

Оставшиеся внизу смолистые щупальца подняли дядю Фёдора вверх с широко разведенными руками. Голова его и ладони безвольно висели, покачиваясь в такт движению.

Мама остановилась. Ближайшая цель находилась в нескольких метрах над ней. Казалось, она могла подпрыгнуть, и её холодная ненависть вознесла бы её, но она оставалась на земле, безнадёжно далёкая и от своего противника, и от того, за кем она пришла.

Вращающиеся в небе кольца ощетинились хлёсткими отростками. Кольца расходились друг от друга и противная всем законам природы пропасть между ними всё увеличивалась.

Папа разряжал патрон за патроном в беснующуюся над ним фантасмагорию, но пули не производили на неё ни малейшего воздействия.

Они не сразу заметили, что подле распластанного в воздухе дяди Фёдора появился ещё одна человекоподобная фигура.

Лица его сменялись одно за другим. В правой руке его была распахнутая книга, страницы которой непрерывно перелистывались.

— Я пришёл сдержать своё слово, — промолвил он.

Чёрная бабочка разомкнула свои крылья, превратила их в мириады остриёв, направленных в грудь человека с книгой.

Острия ударили и сломались, брызнули графитовыми осколками.

— Я дал слово, и сдержу его, — повторил человек с книгой,— плата была принята и пришло время вернуть обещанное. Я говорю тебе, горделивый, мы рассмотрели тебя, взвесили и признали твои помыслы лёгкими. Ты жертвовал чужим ради собственной гордыни. Смотри же на тех, кто пожертвовал большим, смотри на тех, кто пришёл пожертвовать всем оставшимся. Смотри, ибо это последнее, что ты видишь.

Бабочка расплескалась, свилась, принимая новую форму. Три шипастых челюсти росли теперь из земли, силясь поглотить человека с книгой. Щупальца, поддерживающие дядю Фёдора исчезли. Тело мальчика начало своё падение на землю. Но мглистый журавль возник из ниоткуда и подхватил его на лету. Птица осторожно опустила дядю Фёдора на землю и взмыла, выцеливая уязвимые места Председателя.

— Я пришёл сдержать своё слово, — хрипло возвестил журавль. — Ты, попирающий, был предначертан закланию. Ты, возжелавший спасать всех без различия ценою невинных, возжелавший власти ради власти, осквернивший упокоенных, нарушивший границы, поправший небеса — нет тебе спасения. Смотри на тех, кто отдал самое святое, чем они владели. Смотри, ибо скоро сомкнутся твои глаза.

Шипастые челюсти распались. Председатель более не был ничем цельным. Гематитовая саранча рвалась во все стороны сразу. Мама рассекала блестящие металлические тела своим клинком. Папа расстрелял все патроны в магазине и, перехватив винтовку, приготовился разить их штыком. Ещё один миг — и в этот самый последний момент чёрные со стальным отливом насекомые замерли.

Третья фигура проявилась в сумрачном небе. Тяжёлые грозовые тучи в какое-то неуловимое мгновение окружили беснующееся Чёрное Солнце.

— Я пришла сдержать своё слово, — раздался красивый женский голос.

Саранча дрожала, силясь сменить форму, но это было за пределами её сил.

— Ты, ничтожный, хотел украсть силу Матери-Богини.

Металлические насекомые потеряли свою форму, превратились в блестящие чёрные брызги. Они устремились к единому центру и превратились в обнажённого человека.

Человек этот был самым обыкновенным, давно уже не молодым, седеющим и обрюзгшим. Он покачивался на целлюлитных ножках, близоруко озираясь.

— Таким ты был, — весомо произнёс человек с книгой.

— Таким ты поднял свою руку на законы мироздания, — продолжил журавль.

— Таким ты встретишь всё, о чём просил, — закончила гроза женским голосом, трепещущим от статического электричества.

— Ты хотел внимания Матери-Богини, — сказали все трое разом. Их голоса сплелись в бесконечно прекрасной гармонии, чарующей и смертоносной. — Ты получишь его.

Три пылающих силуэта ударились о землю и взметнулись ввысь, впились в зачарованное сердце Чёрного Солнца.

Оно лопнуло, взорвалось, раздалось в стороны.

Оно раскрылось в противоестественном движении, прорастая сквозь себя, движимое и недвижимое одновременно. Его границы ударились о границы замыкания и прижали его к земле, освобождая место для чего-то иного, чего-то такого, что нельзя было описать словами.

Вместилище миров раскрылось над головами невольных свидетелей. Вселенные пузырились, теснясь в бездне, глубина которой посрамляла бесконечность. В этой запредельно глубокой яви не было прошлого и будущего, и свету не требовалось тратить века для преодоления ничтожных расстояний. Там не было времени, там не было смерти, там не было ни слов, ни чисел, ничего, чему был обучен человеческий разум. Явленное было столь великолепным, сколь чуждым. Каждая крупица света, струящаяся из разверстых небес несла с собой больше, чем могла вместить человеческая жизнь.

И там, в средоточии всего сущего, была она. Если бы кто-то, наблюдавший её, мог попытаться её нарисовать, он нарисовал бы женщину. Исполненную силы, пышущую жизнью, чреватую, родящую и плодовитую одновременно. Порождающую и поглощающую целые миры.

Он нарисовал бы её, пожинающую и пожирающую, замыкающую круг и начинающую новый, он сошёл бы с ума, но продолжил бы рисовать эту её, безусловно необходимую сущность, и всё, что окружало её.

Он нарисовал бы дерево. То дерево, на котором мудрецы распинали себя ради ещё большей мудрости. То дерево, которое произрастает сквозь миры и несёт свои соки в запредельности. Дерево, в котором сплетаются мужское и женское начала. Она, женственная, родящая и, вопреки чаяниям, коронованная. Она, властвующая нераздельно. Он нарисовал бы дерево, которое было женщиной.

Он нарисовал бы рога, сомневаясь, кому принадлежат они. Но он нарисовал бы их, потому что не смог бы не нарисовать. Прошедшая сквозь сонмы поколений память его приказала бы ему нарисовать ветвистые рога, которые были бы ветвями дерева и женскими руками одновременно. Пусть сам он не помнил был непокорную силу, воплощённую в этом струящемся символе, но, не в силах противиться предъявленной ему правде, он нарисовал бы рога.

И он нарисовал бы что-то, что не есть ни женщина, ни дерево, ни рога. Он путал бы следы и образы, пытаясь спастись от открывшейся ему беспрекословной правды.

Той самой, которую сейчас наблюдали папа, и мама, и Председатель, и невольно замерший Матроскин, и искалеченный перегруженной цепью Митра, и истекающий сукровицей Ирвен, и даже дядя Фёдор, застывший между собственным телом и разверзшейся бесконечностью.

Она, сокрушающая миры на выдохе и творящая их на вдохе, она бесконечно смертоносная и животворящая, она, чья сила и власть превосходит всё, что способно описать и измерить человеческое существо, в какую-то краткую, неизмеримо малую долю мгновения, даже не заметила, просто скользнула краем своего внимания по одному из бесчисленных миров, в котором кто-то осмелился возжелать её силы.

И Председателя не стало. Вот только что он был и вот даже воспоминания от него не осталось.

Разверстое небо схлопнулось. Горизонт упал туда, где ему предначертано было лежать. Чёрное Солнце погасло, словно и не было его никогда.

Вся накопленная злая сила разом лишилась сдерживающих её преград и повергла оземь тех, кто ещё стоял на ногах.

Настоящее, ярое и живое солнце проросло сквозь небеса.

Прозрачные небеса исторгли из себя животворящий дождь.

У каждой капли было по двадцать две грани, и каждая из них имела своё число. Те, кто оставался в сознании, вдруг поняли, что знают точное количество капель в небе, травинок в поле и песчинок под их ногами.

Каждая капля прорезала девственно прозрачный воздух, оставляя за собой едва заметный радужный след, и каждая из них звенела особенной хрустальной нотой, прорезая путь навстречу земле.

У каждой из них была своя, малая, но важная миссия. И они разбивались, заставляя эфир содрогаться сообразно их тональности.

Раны дяди Фёдора затягивались. Ирвен, пылающий и злой, с каждым новым касанием кристальных капель остывал и оживал. Меланхтон, сын Мелхесиаха, сына Молоха ощущал, как возвращается к нему власть над собственным телом.

Человек с книгой, журавль и женщина постепенно истаивали. Им более нечего было делать в этом мире, и они возвращались туда, где им предначертано было пребывать до скончания века.

Мама стояла, искристая влага стекала по её лицу. Папа уронил винтовку и смотрел вперёд.

Там дядя Фёдор поднялся и бежал им навстречу, сквозь бесконечные радуги и разноголосый хрустальный звон.

Как будто где-то за кулисами мира сжатая пружина распрямилась и поднимала всех в рост. Они ещё не поняли, что всё окончилось, но радость уже переполняла их и влекла в объятия друг друга.

Они были живы. И мир был живым. И более ничего уже не имело значения.

Большой Дом

Они были живы. Солнце светило изо всех сил, словно пытаясь возместить все дни своего отсутствия. Выглянула тёплая поздняя осень.

Дядя Фёдор рыдал в родительских объятиях посреди мира, который словно был дочиста помыт и заново раскрашен.

Мама отвлеклась на мгновение и очень внимательно посмотрела на Матроскина.

— Мне кажется, я должна тебя прикончить, вот прямо здесь и сейчас.

— Считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное, — сердито проговорил кот, — и ещё прошу занести в протокол, что я действовал исключительно из благих побуждений.

— Тут все действовали из благих побуждений, — пожал плечами папа, — даже этот…

Он указал на полуразрушенное бетонное строение.

— Пожалуйста! — взмолился дядя Фёдор. — Матроскин в самом деле хотел как лучше. Он мне никогда ничего плохого не желал…

— Никогда… никогда, — вмешался невесть откуда взявшийся воронёнок.

Мама рассмеялась. Дядя Фёдор вдруг понял, что он никогда в жизни не видел её такой радостной. Она отбросила в сторону Кремлёвский Скальпель.

— Хорошо, — кивнула она. — Будем считать, что все получили по счетам.

Шарик, он же Ирвен, вновь воплотившийся в теле собаки, замахал хвостом.

— Очень здорово! — обрадовался он. — А то я уже подумал, что мы опять друг друга убивать начнём. А я больше никого убивать не хочу…

— Ты теперь свободен! — сказал дядя Фёдор. — Ты можешь вернуться домой.

— Я знаю, — кивнул Ирвен. — Только я никуда возвращаться больше не хочу. Я и так слишком часто возвращался. Я теперь помню, кто я такой, я сам могу выбирать, где и кем мне быть.

Мама осмотрела всех и спросила:

— Меня вот теперь только один вопрос волнует: кто придумал к нам послать телёнка? Мы бы без него ни за что дорогу сюда не нашли.

Мальчик только было рот открыл, как Матроскин его перебил:

— Это всё дядя Фёдор. Вы даже не представляете, насколько у вас талантливый сын растёт!

— Ну в этом мы как бы особо и не сомневались, — согласилась мама. — А теперь расскажите-ка мне вкратце, что тут произошло.

Дядя Фёдор, кот и пёс переглянулись. Матроскин начал:

— Профессор Сёмин занимался призывом с той стороны. Начал он с меня… я раньше живым был, а потом умер, а потом он меня вытащил в тело кота. Потом, похоже, он как-то исхитрился мальчишку внутрь трактора загнать,— тут Матроскин кивнул в сторону Митры,— причём не удивлюсь, если Иван Трофимович особо не дожидался, когда мальчик самостоятельно отойдёт. В это же время профессор с Председателем связался. Чем они занимались и чем это всё кончилось, объяснять смысла нет, я думаю, вы сами всё видели. В это же время профессор Сёмин решил призвать в тело собаки какого-нибудь подходящего демона.

— И призвал меня, — хрипло вступил Шарик. — Не знаю, что профессор себе там хотел, но Матроскин нарушил периметр построения. И я профессора убил. Я-то думал, что я после этого назад вернусь, но профессор использовал, этот, конкурентный…

— Рекуррентный призыв, — подсказал кот.

— Вот именно. В общем, я не мог уйти. Вообще никак, ни по своей воле, ни по чужой. Ну и собачьи мозги всё-таки слабо для меня подходили. Так что для полного счастья с каждым разом я всё больше терял над собой контроль.

— А Председатель тем временем попытался достучаться до Богини-Матери самостоятельно. Расчёты-то от профессора Сёмина остались, но без самого профессора лично я бы не рисковал ими воспользоваться. Ну и в итоге пробил наш Председатель дыру в совершенно другом направлении — аккурат на ту сторону, — кот кивнул в сторону реки. — Почтальону нашему сразу из центра пришло указание: замкнуть деревню. Он и замкнул. И, в придачу отдельно закрыл центр деревни с почтой, Председателем и его алтарём. Хорошо закрыл, основательно, Председатель своими силами так и не выбрался.

— Только перед этим Печкин предложил коту и Шарику… в смысле Ирвену, выбраться наружу,— вступил дядя Фёдор,— Матроскин успел к этому времени раздобыть число, чтобы можно было вернуться обратно. И он вернулся со мной. Он очень надеялся, что вы придёте за мной и как-то всё исправите.

Мама только лицо ладонью закрыла.

— Вот как такой умный кот мог оказаться таким безответственным идиотом? — спросила она.

— Но вы же пришли! — искренне воскликнул дядя Фёдор.

— Знали бы вы, чего нам это стоило! — сердито ответила мама. — И ты, дядя Фёдор, догадался же пойти за котом!

— Вы меня всегда учили, что о животных надо заботиться.

— Это потому, что больных и истощённых животных нельзя в жертву приносить, — без задней мысли заметил папа. — Нам, кстати, отсюда ещё выбираться надо, а этот кот выглядит откормленным и здоровым.

— Не надо меня в жертву приносить, — ощерился Матроскин, — тут ещё кур полно.

— А куры-то тут при чём? — не поняла мама.

Тут ей всё про Тр-тр Митру рассказали.

— Значит, нам надо на почту идти, искать адресную книгу! — оживился папа.

— Ты с дядей Фёдором останешься трактор чинить, — распорядилась мама, — кота тоже прихватите, он у нас, похоже, большой знаток электротехники, а до почты я и сама прогуляюсь.

И она пошла. С ней на всякий случай Ирвен отправился, а за ними всеми корова Мурка увязалась.

По дороге корова ненавязчиво Ирвена от мамы оттёрла и сказала:

— Разрешите-ка вас, Римма… как вас по отчеству?

Мама особо не удивилась. С ней, когда ей надо было, разговаривало даже то, что по определению даром речи не обладало. А вот Шарик-Ирвен очень удивился.

— Мурка, ты что, разговариваешь?

— Не с тобой, мизогинный ты свинокобель! — прошипела Мурка.

Ирвен аж присел.

— Я вообще-то того, демон.

— Вот именно, порождение патриархальных верований, напрямую ассоциирующих знание и власть с мужским началом и тем самым легитимизирующее андроцентрический нарратив.

Демон прокашлялся.

— Я, конечно, по интонации понял, что ты в виду имеешь, но вот…

— Заткнись, короче говоря… — отрезала Мурка и повернулась к маме. — В общем, очень мне надо с вами поговорить. Иначе наша история тест Бекдел-Уоллес не пройдёт.

— Замечательно, — отстранённо ответила мама, — и что от меня требуется?

— Как минимум, выслушать. Женских персонажей в истории — меньше двадцати процентов, не представлены этнические меньшинства и трансгендеры, не раскрыта интимная линия между почтальоном Печкиным и профессором Сёминым, половина женских персонажей является жертвами насилия, и автор растушёвывает сам акт насилия якобы сюжетной необходимостью, тем самым оправдывая его.

— Самое глупое, что можно было придумать, — заметила мама, — это пробивать коровой четвёртую стену.

— Именно! — радостно подтвердила Мурка. — Насилие над животными! Я уже говорила, что я — веганка?

— Вопрос с гендерной предвзятостью будем считать закрытым, — сухо отрезала мама, пальцем проверяя заточку Кремлёвского Скальпеля, — а то женских персонажей тут может ещё меньше остаться.

Тем временем они к почте пришли. Сейф нашёлся там, где сказал Печкин. И код к замку подошёл. И даже адресная книга внутри оказалась в целости и сохранности.

А тут и папа с дядей Фёдором и котом подоспели:

— Мы Тр-тр Митру починили! — радостно заявили они.

На улице обречённо прокричала курица.

— Жаль только, Печкина починить не удастся, — печально добавил дядя Фёдор.

— И правильно, — говорит Шарик. — Он такой вредный.

— Вредный он или не вредный, не важно. Без него, может быть, у нас вообще ничего бы не вышло.

— А я проблемы совсем не вижу, — выступил папа, — он ведь почтальон местный. Значит, он связан с почтовым отделением. Мы его сейчас запросто обратно запросим. Тем более, что срок возврата ещё не истёк.

В служебном помещении у дальней стены грузовой лифт находился. Он был зелёный и железный, чем-то похожий на печку. Папа повозился немного с тумблерами и нажал на большую прорезиненную кнопку. Лифт загудел. Дверцы распахнулись и на пол кубарем вывалился почтальон Печкин.

Невесть как пробравшийся внутрь Слейпнир лизнул почтальона в лицо.

Печкин приоткрыл глаза.

— Папаня, — пробасил телёнок.

Почтальон оглянулся по сторонам. Посмотрел на Слейпнира, на Мурку…

— Там, в лифте, есть режим кремации, — прохрипел он. — Верните меня обратно, пожалуйста.

Мама и папа, не говоря ни слова, переглянулись, и подняв Печкина под руки, понесли его обратно в лифтовую клеть. Почтальон выкрутился и оттолкнул их…

— Вот так я и знал, что у вас всё семейство такое, без чувства юмора и сострадания.

— А вы… как вас? — начал папа.

— Игорь Иванович, — подсказал Печкин.

— Вы, Игорь Иванович, кажется, читали «Протоколы сельскохозяйственной магии» Курляндского. Первое издание, одна тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.

Почтальон насторожился.

— Допустим, читал. А какого года издания, я не знаю.

— Зато я знаю, — папа покосился на телёнка, — очень уж известно это первое издание. Там в одном ритуале опечатка очень смешная. Но иногда старательные студенты делают именно так, как написано. Недаром говорят, что Ремесленник должен быть не только небрезгливым, но ещё и внимательным.

Печкин опасливо посмотрел на Мурку. Мурка презрительно скосилась на почтальона.

— Ну, знаете ли, — сердито сказал он, — можете жаловаться в комитет защиты животных. И в Министерство, и в Спортлото. Только если бы не эта опечатка, вы бы сюда ни за что не попали.

— Я не жалуюсь. Я констатирую факт, — ответил папа, стараясь не рассмеяться.

— Всё это, конечно, замечательно, только пора нам собираться, — сказала мама. — Число у нас есть, трактор готов. Я думаю, что мы сможем всех наружу вывести.

— А я никуда не поеду, — заявил почтальон Печкин, когда они на улицу вышли. — Замыкание стабилизировалось и я его изучать буду, прямо изнутри. Я, может быть, хочу главным специалистом по нему стать.

— И я никуда не поеду, — сказал кот Матроскин, — меня снаружи по косточкам разберут. А тут природа… Буду мемуары писать.

— А я за ним присмотрю, — Ирвен подошёл к Матроскину, — а то знаю я его.

Мурка и Слейпнир уже куда-то сбежали, так что их даже уговаривать не пришлось.

— Ну что, дядя Фёдор, а мы с тобой поедем домой, — сказала мама, — тебе в следующем году в школу надо будет идти. Тебе учиться надо.

— Надо, — согласился дядя Фёдор и потупил глаза, — вот только ничему меня в школе не научат. Мне другая учёба нужна.

И он посмотрел за реку, на Большой Дом.

— Я хочу Ремесленником стать. И ещё я хочу Гришу найти.

Мама и папа посмотрели на него с удивлением и ужасом.

— Да, я про него знаю, — продолжил мальчик. — В общем, вы меня не уговаривайте, я сам всё уже решил, ещё до того, как вы нашли сюда дорогу.

Мама хотела было сказать, что это из-за папы он таким избалованным вырос, но промолчала. Потому что она была умная женщина и понимала, что иногда дети лучше понимают, что им нужно.

Папе хотелось во всём маму обвинить, мол, это от неё ребёнок на ту сторону сбегает. Но он тоже был умным мужчиной и понимал, что на самом деле не от них дядя Фёдор уходит, а за знанием. А всему, чему они могли его научить, они научили. И ребёнок у них вырос умный, трудолюбивый и любознательный.

У Матроскина аж свербело всё-всё высказать, что он думал о педагогических талантах родителей дяди Фёдора. Но и он промолчал. Потому что он прожил две жизни и ценил настоящую мудрость.

Все вместе они пошли вниз по улице, к реке. Они молчали — всё, что можно было сказать, они уже сказали.

Дядя Фёдор шёл первым. За ним шли родители, а замыкали процессию Матроскин и Ирвен. Так добрались они до пирса.

Тут пёс подошёл к мальчику.

— Ты вот что. Ты запомни моё имя. Если что, говори, что Ирвен Псоглавец тебе покровительствует. Лишним не будет.

Дядя Фёдор поблагодарил его, обнял всех и расплакался. А потом вытер слёзы и направился по скрипучим доскам.

В тумане над рекой воздух пришёл в движение, обратился белыми крыльями — будто лебедь опустился на воду и обернулся лодкой.

Папа сжал мамину руку. Матроскин вздохнул. Ирвен стоял неподвижно, на плече его сидел воронёнок.

Человек в брезентовом дождевике кивнул дяде Фёдору. Мальчик помахал на прощание рукой, спустился в лодку и осторожно сел на скамью.

Лодка даже не шелохнулась под его весом.

Источник: https://pikabu.ru/story/bolshoy_dom_1_dyadya_fyodor_5824148

Именно это чудо, КХД на базе КПЭ, я как раз–таки разрабатывал и внедрял в администрации Газпрома на протяжении 4 лет. Поэтому начну рассказ об эффективности самого проекта, внедрявшегося под лозунгом повышения той самой эффективности. То есть, по сути, это прям венец венца эффективности

Конечно, 120 млн руб. выглядит многовато. Другое дело, что никто не обратил внимание, что за полгода до этого Газпром отчитался о том, что система КХД вполне себе разработана, а АРМ Председателя уже реализовано. Кстати, дата именно этого пресс–релиза завершила эпопею моего пребывания внутри этого фарса, и к событиям заказа самого планшета, а также всем последующим тендерам на сотни миллионов каждый, которые продолжили реализовывать то, что уже за несколько лет до этого было объявлено полностью внедрённым, я, к счастью, никакого отношения не имею.

Но собственно, что же было внедрено в декабре 2012 года? А внедрена была большая пустота. И к моменту, когда все обсуждали новость про планшет за 120 млн руб., это пустота создавалась уже в течение 5 лет, с середины 2009 года. Именно тогда тендер на создание данной системы выиграла компания БДО Юникон. За 1 млрд. руб. К сожалению, найти в сети пруф цены этого тендера я не смог. Но уж поверьте мне на слово, ценник был ровно 1 млрд. Как раз к моменту, когда я покидал компанию, этот 1 млрд. бюджета, по заверениям подрядчика, плавно подходил к концу, и, поскольку работы к концу ещё даже близко не подходили, последующими тендерами на доп работы под разными соусами я вовсе не удивлён.

К сожалению для толщины моего кошелька, и к счастью для моей кармы, лично я лавэ не пилил, поэтому сказать вам точно, сколько из этого миллиарда потратили на разработку, а сколько попилили, я не могу. Могу лишь сказать, что трудились над проектом в течение 4 лет человек 25 в команде подрядчика, 5 из которых были крутыми директорами, либо партнерами с явно не маленькими бонусами.

Ну да что я всё про деньги. Эффективность, она же не только в деньгах измеряется, правда?

Так что же это был за проект? Начну с общей идеи, которая, на мой взгляд, была в целом здравая и правильная. Собственно, за этой идеей я и согласился пойти работать в Газпром на этот проект (да и деньги там платили, прямо скажем, неплохие).

Итак, Газпром, имея за плечами десятилетия истории и являясь одним из крупнейших холдингов в мире, вырастил за эти годы внутри себя многоголового монстра. Каждая голова – департамент, возглавляемый многоуважаемым членом правления, имел накопленную историю предоставления записок на стол Председателю Правления (далее для простоты ПП). Записки, конечно, содержали анализ результатов деятельности. А результаты, как известно, не всегда находится в конкретном департаменте, управляющем одной глобальной функцией (например, добычей, переработкой, хранением, транспортировкой, реализацией газа), а где–то на стыке процессов. В результате каждый департамент собирал внутри себя и обобщал для представления ПП во многом схожую информацию. Как итог, ПП мог получить один и тот же, либо связанный показатель из двух–трёх разных источников, каждый из которых мог дать разные цифры, по сути, одного и того же. Ну, например, добытчики вчера отчитались, что выкачали, допустим, 10 млрд кубометров газа. А транспортики принесли бумажку, что прокачали через систему 8 млрд. кубометров. А продажники вообще про 6 млрд кубометров продаж отрапортавали. Как понять, где правда? Куда делись миллиарды кубометров? Или их и не было? Пример, конечно, утрированный, но, согласитесь, не надо быть гениальным менеджером, чтобы на месте ПП от такой хуйни рассердится. И всё, естественно, на бумажках, прослеживаемости никакой, обмен между подразделения – только через бумажные письма внутренней почтой, электронные письма никакой подтверждающей силы не имеют. В общем, полный швах.

В результате примерно в 2008 году была принята целая Стратегия информатизации, ставившая себе целью автоматизировать процесс сбора, обработки и хранения данных каждого из функциональных подразделений Газпрома в рамках одного общего корпоративного хранилища данных, на вершине которого должна восседать система единых непротиворечивых ключевых показателей эффективности. Звучало интересно и многообещающе – перевернуть махину и поставить её на современные рельсы. Что могло пойти не так?

А не так пошло чуть больше, чем всё.

Для начала департаменты очень быстро смекнули, что для них система может быть губительна. Ещё бы, ведь раньше они являлись обладателями уникальной информации. Они рождали её в своих недрах, и все остальные с протянутой с письмом рукой просили, умоляли и требовали предоставить данные. Тут–то и начиналась высокая внутригазпромовская Политика. Начальники департаментов разыгрывали гроссмейстерские партии из выгодных союзов и противоборств, решали кому и какую давать информацию, кого ненавидеть и вообще мягко посылать в ответ. Каждый имел свой вес, имел уникальные данные, которыми не обладали другие, и, по сути, торговал ими внутри компании. Шла реальная битва, целью которой было стать наиболее ценным приближенным к ПП и отпилить себе кусок пирога покрупнее.

А что предлагало КХД на базе КПЭ? Сделать данные, по сути, открытыми. Даже если и не в полной мере открытыми для всех, то уж точно уже не такими уникальными. Кроме того, в каждом департаменте были свои отделы и целые управления, занимавшиеся, по сути, исключительно сбором, обобщением и анализом этих данных. Если теперь все данные с самых низов от каждого дочернего общества будут напрямую попадать в хранилище и обрабатываться там заранее настроенными алгоритмами, то есть риск вообще потерять аналитические функции внутри своего департамента. Это уже совсем ни в какие ворота, правда?

Как вы, наверное, понимаете, такая ситуация возможна только в полностью оторванной от реального мира компании. Абсолютно никого не интересовали интересы эффективности функционирования Газпрома как компании или интересы роста благосостояния компании. Любые КПЭ, основанные на рыночных ценах акций компании и росте её капитализации отклонялись на корню. Всех интересовала только их личная шкура и выгода. Начинались торги и затяжки, вставление палок в колёса и отписки. Примерно 40% своего рабочего времени я тратил на написание сопроводительных писем и ответов на ответы на ответы на ответы на предыдущие сопроводительные письма. На каждое письмо нужно было получить десятки визирующих подписей, вплоть до подписи руководителя твоего департамента и всех смежных управлений. Не важно, что остальные 9 управлений не имели никакого отношения к вопросу – если письмо теоретически могло, по мнению личного помощника начальника департамента, хоть как–то затрагивать интересы другого управления, оно обязательно расписывалось на всех. Наше управление назначалось ответственным, а остальные стояли в копии. На выходе это значило, что мы готовили ответное письмо и, прежде чем принести на подпись руководителю департамента, должны были пройти по всем остальным управлениям и собрать подписи с их руководителей. А между ними ведь тоже своя политика. Написать письмо поперёк, а не через верх, было практически нереально.

В итоге вопросы, которые в нормальной компании решаются с помощью телефонного звонка одного руководителя другому и парой минут, у нас решались реально годами. Это абсолютно не шутки. Например, моя начальница на дух не выносила начальницу одного из смежных департаментов, поэтому они принципиально не общались, а только писали официальные письма с кучей говна и претензий к любой работе друг друга, независимо от качества и полезности. Просто получая письмо от них, я понимал, что надо найти максимум аргументированного говна в их сторону и максимально красивым языком написать, какие же они мудаки.

Во–вторых, жутчайшей проблемой стал вопрос унификации показателей. Было куча показателей, источники данных для которых можно было найти как минимум в двух, а то и трёх департаментах. Кто в таком случае должен быть ответственным? В этом вопросе департаменты вообще не понимали, как себя вести. С одной стороны, назначаемый ответственным получал сатисфакцию своей значимости. Но, с другой стороны, как оказалось, ответственности в реальности никто не хотел. Всем нравилось, когда есть несколько источников данных об одном и том же – всегда можно свалить ответственность и подставить другого, сказав что их данные просто говно. Про остальные детали, типа унификации справочников и наборы аналитик для показателей даже и говорить глупо – тут был полный ахтунг. Договориться, в каком разрезе смотреть показатели на стыке процессов и какой из нескольких справочников аналитик использовать, было просто нереально.

В результате мы проектировали систему показателей и источников данных, отправляли все на согласование, получали тонны замечаний, и, зачастую, просто приходилось перепроектировать всё заново. Структура хранилища данных, разрезы кубов данных и аналитик менялись примерно раз в 2 месяца чуть более чем полностью.

Ну и апофеозом всего этого было то, что, как оказалось, для нашего руководителя данный проект был точно таким же политическим инструментом, как и для всех остальных. В реальности никакой цели получить на выходе эффективно работающую систему в общем–то и не было. Была цель укрепить власть, поднять себя в глазах ПП, вырасти на несколько ступенек выше по карьерной лестнице и, скорее всего, попилить на этом бабла.

И так, к окончанию моего терпения, за 4 года было сделано некое хранилище, в котором из сотен показателей и источников данных к тому моменту хранилось дай бог десяток. Никакой унификации справочников и аналитик, никакой интеграции систем с системами–поставщиками данных в хранилище, никакого реального места руководителя в системе, не существовало. Презентовали пример из нескольких показателей, которые к тому моменту успели хоть в каком–то виде собрать. За 4 года. Силами 25 человек подрядчика и 6 человек в моём отделе внутри самого Газпрома. За 1 млрд руб., не считая затрат не меня и остальной команды внутри компании. К этому моменту я окончательно разочаровался во всём увиденном, и с удовольствием сбежал оттуда с почти двукратным снижением дохода. Просто потому, что это был пиздец.

автор Денис Зуб

1. Сырое мясо и свиной жир от бешенства 

К его чести, Плиний Старший обесценил множество чисто магических народных лекарств в своей «Естественной истории» (не говоря уже о написании целых глав, в которых он выступил против поедания младенческих мозгов). Он также был сторонником нескольких методов лечения, которые, как мы знаем, обладают неоспоримыми преимуществами (например, применение алоэ вера при ожогах).

Тем не менее, его советы часто были сомнительными, а не заслуживающими доверия. Его лекарства от бешенства были, мягко говоря, странными: он предлагал накладывать на рану сырую телятину или козий помёт в течение четырёх дней; между тем, пациент внутрь должен был принимать только известь и свиной жир. Если это вам кажется не настолько плохим, представьте, что вы ничего не едите, кроме антацидов и свиного жира, в то время как открытая рана заражается всё больше и больше. Если вы ещё не были мертвы к тому времени, когда проявилось бешенство, вы, вероятно, желали бы поскорее умереть, чем испытывать такие муки.

2. Лечение ганглий при помощи Библии 

Ударьте по ним книгой. Тяжёлой книгой. Использование Библии для лечения ганглий заставило людей придумать разговорные названия для этих доброкачественных опухолей на ладони или запястье: библейские кисты, болезнь Гидеона или библейские шишки.

На самом деле вам не следует этого делать. И хотя в некоторых случаях опухоль может исчезнуть или реабсорбироваться после ударов, этот метод лечения уступает только прокалыванию образований в нестерильных условиях в плане рецидивов и осложнений. Большинство ганглий не вызывают осложнений, и многие из них исчезают спустя несколько месяцев, если с ними ничего не делать.

3. Кнут против «драпетомании» или Dysaethesia Aethiopica 

Драпетомания или Dysaethesia Aethiopica были двумя разными, но связанными «состояниями», которыми, по мнению Сэмюэла Картрайта, страдали рабы в середине XIX века. Драпетомания якобы вызывала «безумие», которое заставляло рабов убегать, в то время как Dysaethesia Aethiopica приводила к «частичному онемению кожи» и состоянию умственной вялости и заторможенности.

Чтобы вылечить драпетоманию и Dysaethesia Aethiopica, нужно было всего лишь отхлестать пациента кнутом. Данная концепция прижилась на юге, поскольку она была «научной» и служила оправданием для рабовладельцев. По мнению Картрайта, суть состояла в том, чтобы держать рабов в подчинении для их собственного блага, в противном случае они могли заболеть драпетоманией или Dysaethesia Aethiopica (он отмечал, что последнее заболевание было весьма распространённым среди «свободных негров»). Конечно, современникам Картрайта за пределами юга было нетрудно заметить его шарлатанство. Фредерик Дуглас однажды саркастически заметил, что, поскольку белые рабы также склонны убегать, драпетомания, по всей вероятности, была европейской болезнью, от которой африканцы стали страдать из–за белых работорговцев.

4. Курение при астме 

Выкурите сигарету! Но не с табаком (хотя такие сигареты на протяжении десятилетий позиционировались как здоровые), а с травами. И хотя некоторые компоненты таких сигарет, возможно, приносили временное облегчение тем, кто страдал от бронхита или астмы, долгосрочные последствия курения чего–либо, как известно, являются пагубными, в особенности для пациентов, лёгкие которых уже не в порядке.

Если отбросить в сторону долгосрочные последствия, многие «сигареты от астмы» содержали ингредиенты, которые причиняли немедленный серьёзный вред. Некоторые сигаретные бренды хвастались тем, что добавляют мышьяк в свою продукцию. Основные ингредиенты «сигарет от астмы», как правило, включали страмоний (экстракт из дурмана) и экстракт белладонны.

5. Героин для лечения зависимости от морфия 

«Морфинизм», или морфиновая зависимость, воспринимался как распространённая привычка и рассматривался как бедствие в вежливом обществе. Это привело к возникновению довольно странных методов лечения, о которых редко сообщали, если они не работали.

И хотя состав запатентованных лекарственных средств в США не должен был оставаться засекреченным после принятия «Закона о чистых продуктах и лекарствах» от 1906 года, многие опасные смеси по–прежнему продавались и рекламировались незаконно. История о «Героине Bayer», который предназначался для «лечения» морфиновой зависимости (при помощи гораздо более сильного в плане привыкания опиата), довольно хороша известна, однако она привлекла гораздо меньше внимания, чем препарат Habitina (также известный как Morphina–Cura). Он прославился своими липовыми отзывами и хитрыми рекламными заявлениями («Не вызывает привыкания! Лечит зависимость от морфия!») и стал одним из примеров недоработок «Закона о чистых продуктах и лекарствах».

Habitina не только не предоставлял пациентам необходимое лечение, но и объединил в себе наихудшие стороны фармацевтической промышленности — его основными ингредиентами были сульфат морфина (считается ли средство лекарством, если вы называете один и тот же препарат другим именем?), героин и кофеин.

6. Радий для предотвращения безумия и старости 

, промышленника, ведущего светский образ жизни, и чемпиона по гольфу среди любителей.

Радий и радиация были на пике популярности на рубеже ХХ века. Люди, которые посещали природные горячие источники, казались «воодушевлёнными и обновлёнными», а учёные отмечали, что многие из этих природных источников содержали высокую концентрацию радона. Радон был для воды как кислород для воздуха: без него она считалась «мёртвой». Стремясь извлечь выгоду из этого открытия, компании поначалу просто разливали воду из природных источников по бутылкам, а позднее стали производить «бодрящие» кувшины (содержавшие радоновые диски или покрытие) для облучения воды. Наполните кувшин вечером, чтобы утром получить здоровую, стимулирующую энергию воду!

К сожалению для тех, кто потреблял радон, радиация в воде шла не на пользу, а во вред. Эбен Байерс купился на рекламу и выпивал три бутылки Radithor в день, начиная с 1930 года. В 1932 году у него начали выпадать зубы, появились дыры в челюсти, да и в целом его здоровье было не очень. Он умирал от прогрессирующего рака, вызванного радоном (не радиационного отравления, как принято считать, но всё же это было непосредственно связано с употреблением Radithor). Он умер в возрасте 51 года и был похоронен в свинцовом гробу. Его смерть стала одним из случаев, которые вынудили Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов принять «Закон о продуктах питания, лекарственных препаратах и косметике» в 1938 году.

7. Железы козла для лечения импотенции 

Некоторые люди готовы на всё, лишь бы вернуть «потенцию», и всегда найдутся те, кто захочет воспользоваться этим. Джон Р. Бринкли был одним из множества продавцов змеиного масла на рубеже столетия. Однако купленная медицинская степень позволила «Доктору Бринкли» вершить более грандиозные дела.

В начале карьеры к Бринкли обратился фермер Билл Ститтсворт, который жаловался на плохую потенцию. История гласит, что Бринкли в шутку сказал: «Очень жаль, что у вас нет желез, как у резвых козлов». Однако Ститтсворт принял слова доктора всерьёз и заявил: «Я хочу, чтобы Вы пересадили мне [железы козла]». Бринкли исполнил желание своего клиента, и девять месяцев спустя жена Ститтсворта, как сообщается, родила сына, которого назвали Билли.

После этого случая Джон Бринкли, который жаждал прибыли, запустил крупную рекламную компанию, сосредоточенную на «Билли» и «трансплантации желез козла». Более 16 тысяч мужчин обратились к нему с просьбой пересадить им железы козла. В большинстве случаев операция не помогала.

Тот факт, что Бринкли был далёким от медицины человеком, привёл к десяткам смертей, которые были непосредственно связаны с его операцией, и ещё сотни мужчин, как полагают, умерли в результате инфекций, гангрены или неудачного хирургического вмешательства. Всё это привело к аннулированию лицензии Бринкли на медицинскую практику в Канзасе в 1930 году. Тем не менее, он продолжил вести бизнес по пересадке желез козла в Техасе.

8. Талидомид для лечения утренней тошноты и бессонницы 

1950–е годы были эпохой инноваций, новых открытий и воодушевления относительно того, что наука должна была улучшить нашу жизнь. Фармацевтические компании процветали и разрабатывали лекарства даже для самых несущественных недугов. Бессонница, по мнению тогдашних врачей, была серьёзной проблемой, и единственными надёжными седативными средствами считались барбитураты, которые вызывали зависимость и обладали массой побочных эффектов.

В 1957 году немецкая фармацевтическая компания Grunenthal разработала препарат от бессонницы Thalidomide, который не был барбитуратом и не вызывал привыкания. Он продавался без рецепта и рекламировался как «безопасный для всех». В рекламе было сказано, что они нес могли подобрать достаточно высокой дозы, чтобы убить крысу. К 1960 году продажи Thalidomide в Европе и странах Содружества практически приблизились к продажам аспирина. Доктор Уильям Макбрайд из Австралии заметил, что женщины, которые принимали препарат, избавлялись от утренней тошноты, после чего продажи выросли ещё выше.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. К 1961 году у женщин, которые принимали Thalidomide на ранних сроках беременности, дети стали рождаться преждевременно. У многих из них отсутствовали или были не до конца сформированы конечности. После этого доктор Макбрайд осознал свою ошибку и сделал всё возможное, чтобы отозвать своё одобрение препарата, но было слишком поздно. К 1961 году Thalidomide был снят с продаж, однако компания Grunenthal не предложила никакой компенсации и не сделала заявления относительно его ненадлежащего тестирования и безответственного продвижения.

Интересно, что история с Thalidomide имела несколько иной поворот в Соединённых Штатах. Хотя в то время препарат формально соответствовал требованиям Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, инспектор агентства Фрэнсис Келси не одобрила его распространение. Она сочла, что компания предоставила недостаточно данных об эффективности и безопасности применения препарата, и вопреки давлению со стороны фармацевтических компаний и других руководителей управления отказалась изменить своё мнение относительно данного вопроса. Президент Джон Кеннеди, в конце концов, назвал её героиней после того, как за рубежом разразился скандал с детьми–инвалидами, рождавшимися у матерей, которые принимали Thalidomide.

Этот инцидент привёл к тому, что Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов ужесточило требования к тестированию препаратов и значительно усилил надзор и регулирование деятельности аналогичных организаций в других странах. Стоит отметить, что Thalidomide снова используется в качестве лекарственного препарата, хотя и с крайними ограничениями на то, кто его может принимать. Это химиотерапевтический агент, который обладает эффективными свойствами при лечении пациентов с множественной миеломой. Также его используют для лечения болезни Хансена (проказы). Препарат противопоказан беременным пациенткам. Врачи также настаивают на использовании надёжной контрацепции тем, кто сексуально активен. Беременеть разрешается только спустя четыре недели после приёма Thalidomide.

Аннотация

Готовы ли вы ощутить реальность так, как переживали ее аскеты и маги древней Индии две с половиной тысячи лет назад? И если да, хватит ли у вас на это денег?

Стартап "Fuji experiences” действует не в Силиконовой долине, а в российских реалиях, где требования к новому бизнесу гораздо жестче. Люди, способные профинансировать новый проект, наперечет…

Но эта книга – не только о проблемах российских стартапов. Это о долгом и мучительно трудном возвращении российских олигархов домой. А еще – берущая за сердце история подлинного женского успеха.

Впервые в мировой литературе раскрываются эзотерические тайны мезоамериканского феминизма с подробным описанием его энергетических практик. Речь также идет о некоторых интересных аспектах классической буддийской медитации.

Герои книги – наши динамичные современники: социально ответственные бизнесмены, алхимические трансгендеры, одинокие усталые люди, из которых капитализм высасывает последнюю кровь, стартаперы‑авантюристы из Сколково, буддийские монахи‑медитаторы, черные лесбиянки.

В ком‑то читатель, возможно, узнает и себя…

#многоВПолеТропинок #skolkovoSailingTeam #большеНеОлигархия #brainPorn #一茶#jhanas #samatha #vipassana #lasNuevasCazadoras #pussyhook #санкции #amandaLizard #згыын #empowerWomen #embraceDiversity #толькоПравдаОдна

Виктор Пелевин

Тайные виды на гору Фудзи

Часть I. Fuji ⓔ

1.1. FUJIⓔ СТАРТАП

Глотнув бондовского мартини (коктейль «Над Схваткой», как называло его внутреннее меню яхты), Федор Семенович откинулся на спинку шезлонга и стал следить за ползущим по синему простору катером, на котором уплыл Ринат.

Когда катер слился с белой тушей чужой мегаяхты, Федор Семенович наконец поднял глаза и разрешил себе заметить молодого человека в тертых джинсах, белой бейсболке и такого же цвета майке с синим принтом на груди. Рядом с ним на палубе стоял вместительный акушерский саквояж из желтой кожи.

– Добрый день, – сказал Федор Семенович и сделал такое движение, словно совсем уже собрался встать, но в последний момент не нашел достаточно сил. – Извините, загляделся на море. Вы из того стартапа, про который говорил Ринат Мусаевич?

– Да, – ответил молодой человек. – Он меня, собственно, и привез. Так вот и прыгаю с яхты на яхту.

– Присаживайтесь тогда, – сказал Федор Семенович, указывая на шезлонг напротив, – я немного отдохнуть хотел, а тут как раз тень.

Молодой человек снял бейсболку, положил ее на шезлонг таким образом, чтобы видна была надпись на ней, и деликатно присел рядом. На бейсболке было написано: «SKOLKOVO SAILING TEAM». Видимо, молодой человек давал понять, что у него тоже есть лодка, но пока еще маленькая. Федор Семенович хмыкнул.

– Вас зовут…

– Дамиан Улитин. Можно на «ты».

– Точно Дамиан? А не Демьян?

Дамиан выдержал взгляд Федора Семеновича.

– Точно. Могу паспорт показать.

Федор Семенович внимательно оглядел Дамиана.

Тому было на вид лет тридцать с небольшим. Уверенная улыбка, высокий сократовский лоб, черные волосы и бородка – то ли широкая goatee, то ли узкая шкиперская. В Дамиане чувствовалась сладкая восточная – скорее всего, среднеазиатская – кровь и такая же сладкая восточная нега.

– Интересно, – сказал Федор Семенович, – столько слышу про эти сколковские стартапы, а встречаю впервые. Ну расскажи, как вам там стартапится.

– Вас стартапы вообще интересуют? – спросил Дамиан. – Или конкретно мой?

– И вообще, и твой.

У Федора Семеновича была такая привычка – задать собеседнику какой‑нибудь замысловатый сложный вопрос, требующий долгого ответа, а потом, слушая вполуха, приглядываться к его мимике и жестикуляции, как бы внюхиваясь в чужую душу. Часто удавалось многое понять еще до обсуждения конкретных вопросов.

– Ну, если вообще…

Дамиан нарочито комическим жестом почесал затылок.

– Если вообще, – сказал он решительно, – то девяносто процентов всех стартапов – это чистой воды кидалово.

– Ух ты. Прямо‑таки кидалово?

– Ну не в прямом уголовном смысле. Просто их начинают с одной целью – создать видимость движухи, чего‑то такого многообещающего и рвущегося в небо, и сразу, пока никто не разобрался, эту видимость продать. Продают в таких случаях, по сути, презентацию с картинками, файл программы «power point», а деньги берут настоящие.

– Серьезно? – опечалился Федор Семенович.

Дамиан кивнул.

– То есть люди с самого начала думают не над тем, как перевернуть рынок, или хотя бы предложить людям новый продукт или там услугу, а над тем, как склеить эффектное чучело. Продемонстрировать рост, сделать отчетность с красивыми цифрами, заинтересовать инвестора, снять лавандос и отчалить. Работают не над идеей, а над слайдом. При этом продают, как правило, клон какого‑нибудь клона, только слова подбирают другие, чтобы узнать было трудно…

Говорил Дамиан быстро, горячо и как бы очень искренне – такое ощущение возникало из‑за того, что его слова налезали друг на друга, словно им было тесно во рту. Почему‑то это вызывало доверие.

– То есть осваивают средства? – понимающе спросил Федор Семенович.

– Вот именно. Можно бюджет пилить, а можно на стартапах поднимать. Суть одна и та же.

Жестикуляция у Дамиана была энергичная и изящная – он как бы помогал руками своим словам и смыслам, разбивая перед ними невидимую преграду. Это тоже скорее вызывало доверие, чем наоборот.

– Да… Грустно, – сказал Федор Семенович. – Что же это, наше национальное свойство?

Дамиан отрицательно помотал головой.

– Да нет, не думаю. В Америке в точности то же самое. Но там стартаперу на порядок проще. Там идею можно продать. А у нас – как правило, только реализацию.

– Почему?

– А то вы не знаете. Американцы же деньги печатают. Сколько им в голову придет, без тормозов. Вытирают ими задницу, прикуривают от них и так далее – и нам потом кидают, чтобы мы за них у обменника дрались… Но до нас все равно одни брызги долетают. А у них там Ниагара из бабла. Источник всех земных смыслов. Американские стартапы на этой Ниагаре мельницы. Большинство – пустышки, разводка. Но Ниагара такая, что ей все равно. Зато, если хоть одна мельница что‑то такое начнет реально производить, об этом весь мир узнает. Поэтому Америка может покупать идеи. А у нас…

– Нет Ниагары?

– Да какое там, – вздохнул Дамиан. – Вот в Сколково как? Сразу спрашивают – а продукт у тебя есть? Продажи? Клиенты? Покажи. Хотят, значит, чтобы наши юноши и девушки, затянув пояса, в условиях санкций с нуля раскрутились на вечной мерзлоте аж до продаж и клиентов – и только потом отечественный инвестор, экономя на футбольных клубах и баскетбольных командах, понесет им свои кровные. Которые на залоговом аукционе заработал… Какая норма прибыли интересует отечественного инвестора, вы знаете. И требуют, чтобы у стартапа был мировой уровень, не меньше. Желательно сразу новая фирма «Эппл»… Кровососы.

– Откровенный ты парень, – улыбнулся Федор Семенович. – Мне это симпатично. И направление работы у тебя хорошее – список «Форбс» обслуживать. Когда придумал‑то?

– Еще в институте. Когда курсовую писал по социальному партнерству.

– Клиентов много?

Дамиан вынул из кармана сложенный вдвое лист тонкой бумаги и протянул его Федору Семеновичу.

– Вот список.

Федор Семенович поглядел в бумажку, усмехнулся и уважительно поднял бровь.

– Впечатляет, – сказал он, возвращая листок Дамиану. – Даже Юру развел. А почему на бумаге показываешь?

– Потому что… – Дамиан вынул из кармана зажигалку, поднес к листку и поджег его, – говорить вслух о таких предметах неразумно. Это может быть записано подслушивающим устройством и использовано. А сейчас никаких следов уже нет. Прайвеси клиента – святыня номер один.

Он пустил по ветру быстро дотлевающие остатки бумажки.

– Хорошо, – сказал Федор Семенович. – Про клиентуру понятно. Ринат Мусаевич за тебя тоже ручается, что для меня самое важное. Так что ты хочешь мне продать? Если коротко?

– Счастье, – сказал Дамиан.

– Да? – развеселился Федор Семенович. – А откуда ты его завозить будешь? Там его вообще много? А то давай я оптом все возьму.

– Это не так просто. Счастье – это психический эффект. Ваше, так сказать, субъективное состояние в конце определенной процедуры. Продать и купить можно только процедуру. То есть технологию достижения счастья.

– И много у тебя процедур?

– Сейчас около десяти.

– А какой ценовой диапазон?

– Три таера, – ответил Дамиан. – Некоторые варианты недорогие. Другие значительно дороже. Есть, не побоюсь сказать, совершенно революционные подходы и решения. Вы инвестируете не столько в сам стартап, сколько в конкретную технологию. Иногда даже становитесь ее первым пользователем. Поверьте, Федор Семенович, я предлагаю уникальный опыт. Если уж тратить деньги, то на это. К сожалению, очень мало людей на Земле имеет такую возможность.

Федор Семенович вздохнул.

– Название‑то у твоего стартапа уже есть?

– Есть. «Фуджи И». Пишется так – большими буквами FUJI и «e» в кружочке. Вот как у меня на майке. Расшифровывается – «Fuji Experiences».

Федор Семенович поглядел еще раз на синий простор за бортом, потом на далекую яхту Рината и решительно сказал:

– Ну хорошо, Дамиан. Считай, что я подписался на твой экспириенс. Какие‑то деньги в тебя вложу. Сперва небольшие. А дальше увидим…

Дамиан просиял.

– Спасибо за доверие.

– А теперь объясни – почему «Фуджи»?

– Потому что я Улитин.

– Не понял, – сказал Федор Семенович.

– С вашего позволения, у меня есть маленький ритуал, который я совершаю в начале сотрудничества. Эта процедура нужна, чтобы дать процессу формальный старт – и в ней же содержится ответ на ваш вопрос. Можно?

– Не возражаю.

– Тогда я хотел бы переодеться, – сказал Дамиан и подхватил с палубы свой саквояж. – Реквизит у меня с собой.

Пока Дамиан отсутствовал, Федор Семенович допил свой мартини и ощутил наконец приятное расслабление всех мышц.

Когда Дамиан опять появился на палубе, узнать его было трудно. Он был наряжен в самое настоящее японское кимоно – белое в мелких васильках.

Не дойдя до шезлонга с Федором Семеновичем нескольких метров, он остановился, топнул ногой и пропел тихим, но дрожащим от напряжения голосом:

Катацумури!

Соро‑соро ноборе

Фуджи‑но яма́!

Федор Семенович хотел было пошутить, но что‑то его остановило.

Кимоно на Дамиане было не особо новое, немного мятое – и все равно тот выглядел очень аутентично. Настолько, что его южная смуглота даже стала казаться дальневосточной.

– Маленькая улитка! Медленно‑медленно взбирайся по Фудзияме! Таков примерный перевод этих строк. Это одно из самых известных японских хайку в истории. Его написал великий Кобаяси Исса, один из четырех главных мастеров этой формы. Стих этот многократно переводился и цитировался – его упоминает Сэлинджер в повести «Фрэнни и Зуи», а братья Стругацкие даже взяли из него название своей повести «Улитка на склоне». Название моего стартапа содержит в себе ту же референцию. Моя фамилия, как вы догадываетесь, в самом центре этого смыслового облака – что еще делать Улитину в нашем мире?

– Теперь понял, – кивнул Федор Семенович.

– Смысл этих стихов настолько бесконечен, настолько многогранен, что о нем можно написать тома, и все равно не удастся его исчерпать. Это и крохотный человек, затерянный во Вселенной, и тот единственный способ, каким только и можно браться за действительно великие дела, и равенство мельчайшего с огромным… Продолжать можно бесконечно. Но нас здесь будет интересовать лишь один частный смысл, ни разу, насколько мне известно, не упомянутый ни одним из традиционных комментаторов. Вы ведь уже догадались, о чем я сейчас скажу?

Федор Семенович пожал плечами.

– Смотрите, – продолжал Дамиан, – вершина Фудзиямы – несомненный символ высочайшего достижения. Настолько в реальности невозможного, что его используют сугубо фигурально. Мол, ползи, улитка, вверх, к чуду, и не надейся даже, что доползешь, а пребывай в здесь и сейчас, пока не сдохнешь от стресса… Важна не цель, а движение, работа, возвращение кредита и все такое прочее. Это очевидные обыденные смыслы – ими граждан страны Ямато программируют на романтический конформизм, на котором, если разобраться, и держится вся японская экономика. Но как быть, если улитка все‑таки добралась до вершины Фудзи? Или, вернее, каким‑то чудом там оказалась – потому что, между нами говоря, честно доползти туда по склону нельзя? Эта тема, между прочим, великолепно разобрана в современной отечественной литературе. Если хотите, я вам процитирую нашего замечательного…

– Не хочу, – сказал Федор Семенович, поднимая руку, – это лишнее.

Дамиан улыбнулся.

– Я тогда своими словами объясню. Климат на вершине горы Фудзи примерно соответствует нашей тундре. Самая низкая зафиксированная температура – минус тридцать восемь по Цельсию. Самая высокая – плюс семнадцать. Мало того, что там снег круглый год, вершина Фудзи вдобавок еще и вулканический кратер. А сама гора Фудзи – это активный вулкан, извержение которого может начаться в любой момент. Те улитки, которые слушают Кобаяси Иссу где‑то там на склоне, ничего не знают. Но улитки на вершине помнят про это каждую секунду… Попробуй забыть, что живешь на действующем вулкане. Представляете, каково у них на душе?

– Представляю, – сказал Федор Семенович. – Очень хорошо представляю без твоих японских стихов. И что дальше?

– Как вы догадываетесь, все вышеописанное – холодное одиночество в тундре, помноженное на риск в любой момент сгореть в потоке магмы – есть просто иносказательное описание внутреннего мира человека на самом верху социальной пирамиды. Вернуть ему обычное человеческое счастье кажется невозможным делом. Но я считаю, и мой опыт это доказывает, что такая задача хоть и трудна, но выполнима. Просто для ее решения нужны экстраординарные, часто даже экстравагантные меры, ибо обычные рецепты счастья теряют на вершине всякий смысл. Уже долгое время я размышляю над этими вопросами, Федор Семенович. И вы можете не сомневаться, что весь свой огромный опыт я поставлю вам на службу, как беззаветный самурай вашего счастья…

Дамиан сделал сосредоточенное серьезное лицо, закрыл глаза и отвесил Федору Семеновичу формальный поклон.

– Ну ты меня прямо даже растрогал, – сказал Федор Семенович. – Беззаветный самурай моего счастья. Звучит.

Дамиан поклонился опять.

– С чего начнем? – спросил Федор Семенович.

– Как я уже сказал, вы инвестируете не в сам стартап, а в конкретные технологии. Есть направления разной стоимости, начиная…

– Слушай, – перебил Федор Семенович, – я вот вспомнил только что. Ринат рассказывал, что Баргашов на твоих процедурах таблетки какие‑то жрал, чтобы эффект усилить, и что‑то смешное приключилось. Это он про что?

Дамиан некоторое время думал. Потом он улыбнулся.

– Вы, видимо, хотите меня проверить – стану ли я разглашать личную информацию, касающуюся клиента? Конечно не стану. Ничего не могу сказать о Баргашове. И Баргашову ничего и никогда не скажу о вас, даже если утюгом пытать будут. Можете быть уверены, что и содержание, и спектр оплаченных вами консультаций и услуг останутся абсолютно конфиденциальными.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал Федор Семенович. – Ну так что у тебя за душой?

– «Фуджи И» предлагает много разных технологий, – ответил Дамиан. – Как обычно, все зависит от того, сколько вы хотите потратить.

– Самое недорогое, – сказал Федор Семенович. – Для начала. Дальше посмотрим.

Дамиан сделал вид, что задумался.

– Самое недорогое? Это, наверно, будет «Помпейский поцелуй».

– Да‑да. Ринат как раз упоминал, что ты его на какие‑то Помпеи подписал. Что это?

– Одна из моих технологий глубокой гратификации.

– Почему именно глубокой, а не широкой?

Дамиан улыбнулся.

– Я могу коротко объяснить теоретическую, так сказать, базу. Вы слышали про Стэнфордский зефирный эксперимент?

– Нет. И не хочу. Не надо мне про зефир, у меня времени мало. Ты самую суть изложи, очень коротко. Общую идею.

– Общая идея примерно следующая – человек, если рассмотреть его трансформацию во времени, похож на… Вот, знаете, есть такая расхожая картинка, изображающая эволюцию – сначала согнутая обезьяна, потом человекообразная обезьяна, потом прямой человек с дубиной, потом согнутый человек с папочкой и совсем уже скрюченный у компьютера…

– Знаю.

– Примерно так же мы эволюционируем и в рамках отдельной жизни. Наша личность в своем развитии проходит через множество стадий. И трагизм… ну, не трагизм, а своеобразие нашей судьбы в том, что самые сильные и мучительные желания посещают нас, когда мы еще не распрямили спину до конца. А когда у нас в руках появляется наконец папочка с деньгами и мы действительно можем себе кое‑что позволить, нам…

– Ничего уже не хочется, – вздохнул Федор Семенович. – Было нечего надеть, стало некуда носить.

– Замечательно, – сказал Дамиан. – За вами записывать надо.

– Это не я, – ответил Федор Семенович. – Это поэт Вознесенский. Ты, наверно, про такого и не слышал. И что ты собираешься с этой проблемой делать? Построить машину времени?

– Нет, – сказал Дамиан. – То есть в некотором роде да. Я предлагаю работать с помпейскими пустотами.

– То есть?

– Вы, наверно, слышали, что в вулканическом пепле Помпей остались полости в форме человеческих тел – от погибших во время извержения римлян. Тела истлели, а пустота осталась. Ее заполняют жидким гипсом и получают точные копии погибших. Вот точно так же в подсознательных слоях нашей психики остались отпечатки неудовлетворенных субъектов счастья – тех наших ранних «я», которым мучительно и безответно чего‑то хотелось.

– И что? Какой мне толк от этих субъектов?

Дамиан сладко улыбнулся и поднял палец.

– «Субъект счастья» – это метафора. Речь на самом деле идет о вас. Конечно, невозможно воскресить вас юного и полного желаний. Но можно, так сказать, пробурить глубокую скважину к той зоне вашей психики, где остался отпечаток неисполненной мечты, и под большим давлением закачать туда концентрированный раствор счастья. В этом и заключается технология. Это будет не просто очень приятное переживание, а еще и крайне полезный для вашего внутреннего здоровья опыт.

– Х‑м‑м‑м‑м, – протянул Федор Семенович, – излагаешь ты красиво. Но верится мне что‑то не слишком. Мало ли чего мне в детстве хотелось. Знаешь, как говорят – фарш назад не провернешь.

– Не провернешь, – ответил Дамиан. – Но запросто можно купить такой же точно кусок мяса, каким фарш когда‑то был, и положить его сверху на мясорубку. И чем это будет отличаться от фарша, провернутого назад? Только вашими расходами на мясо.

– Это будет самообман.

– Федор Семенович… Японские самураи в свое время говорили, что правда в мире одна – смерть. Все остальное враки. Счастье – всегда самообман. И этот самообман требует нежного креативного подхода. Готовности обманывать и обманываться. Знаете песню – «много в поле тропинок, только правда одна…» О чем эти слова? Вот о чем: когда у вас есть средства, имеет смысл сосредоточиться на мудром выборе эксклюзивной тропинки… А правда в свое время найдет нас сама без всяких инвестиций.

– Да, – согласился Федор Семенович. – Есть такое. Ну что ж, Дамиан, давай попробуем твою тропинку. Даже интересно.

– Как вы догадываетесь, чтобы перейти к конкретным процедурам, нам необходимо будет составить подробную карту вашей психики…

– Карту психики?

Дамиан махнул рукой.

– Не обращайте внимания. Наш профессиональный жаргон. Грубо говоря, нужно понять, где именно у нас эти самые помпейские пустоты. Куда бурить и закачивать.

– А‑а, – протянул Федор Семенович. – И как мы будем это выяснять?

– Самым простым и надежным дедовским методом, – улыбнулся Дамиан. – Завтра к вам на яхту прилетит наш штатный психоаналитик. Он на подписке о неразглашении, так что говорить с ним можно не стесняясь. Процедура организована так – клиент лежит на кушетке, а аналитик задает разные вопросы. И постепенно у него складывается общая картина… Та самая карта психики. Мы начинаем понимать, где остались ваши неутоленные желания, гейзеры ненависти, засорившиеся колодцы любви…

Дамиан сходил к бассейну за пластиковой табуреткой, поставил ее за изголовьем шезлонга, где возлежал Федор Семенович, и сел на нее.

– Он сядет вот так. Чтобы вы его не видели и могли полностью сосредоточиться на воспоминаниях.

– О чем? – спросил Федор Семенович.

– Начинать всегда надо с эроса. Особенно важны именно смутные, полуоформленные, ребяческие мечты. Детский сад, школа. Ни в коем случае не стесняйтесь. Рассказывать аналитику нужно все без утайки, иначе в процедуре нет никакого смысла… Он обязательно спросит – была ли у вас странная, неудобная, смешная детская любовь? Эротические мечты? Позывы?

Федор Семенович почувствовал приятную сонливость, не мешавшую, однако, думать и говорить.

– Была, – сказал он и вздохнул. – Была такая любовь. Таня… Танек…

– Ни слова больше, – сказал Дамиан. – Я же не аналитик. Я просто организатор производства. Все остальное расскажете специалисту.

1.2. ТАНЯ

Таня догадалась, что она красавица, уже к третьему классу школы. Это помог понять сосед по даче, отставной майор внутренних войск Герасим Степанович (она звала его «дядя Герасим») – грузный седой мужчина с красными глазами, казавшийся ей похожим на царя кроликов.

Дядя Герасим часто зазывал к себе Таню через символическую дыру в заборе – сперва на участок, где он любил подолгу ковыряться с тяпкой, а потом в дом, где угощал ее пряниками с чаем.

Во время чая, стыдясь и краснея, словно он делал что‑то очень нехорошее, царь кроликов надевал ей на голову кокошник в пластмассовых жемчужинах – головной убор советской снегурочки. После этого он складывал руки на груди и начинал немузыкально напевать песню из мультфильма про волка и зайца:

– Расскажи, снегурочка, где была! Расскажи‑ка, милая, как дела!

Иногда он просил ее надеть такое же серое в жемчужинах платьице, хранившееся у него вместе с кокошником с непонятной целью. Оно было велико Тане и пахло нафталином, но она соглашалась. Бывало и так, что он заводил музыку и просил ее потанцевать. Таня танцевать почти не умела, но Герасим Степанович всего‑то хотел, чтобы она прошлась взад‑вперед по комнате с белым платком в поднятой над головой руке.

Таня в те годы даже не подозревала о возможной опасности таких посиделок с пожилыми мужчинами, и ее родители, в общем, тоже. Дядя Герасим был другом дома и часто выпивал с отцом на праздники, так что Таня его не боялась.

Ничем недостойным или хотя бы двусмысленным эти игры с переодеваниями омрачены ни разу не были. Но глаза дяди Герасима временами начинали так странно блестеть, что Таня понимала – от нее исходит какая‑то еще неясная ей самой сила, и сила эта смешно действует на людей.

Постепенно она стала догадываться, что все окружающие, кроме родителей, ценят ее на самом деле только за это непонятное качество, нестойкое и изменчивое, зависящее от множества обстоятельств. Словно бы она, Таня, была монетой, номинал которой мог меняться самым причудливым образом: без кокошника она была пятаком, а в кокошнике червонцем.

Эта же тема волновала всех остальных девочек. Ее иногда поднимали и на уроках.

Классная руководительница говорила о душевной красоте, невидимой глазу и значительно превосходящей привлекательность физическую, которая не так уж и важна («с лица воду не пить»).

Но при этом пить воду с ее собственного лица было опасно для жизни. Выщипанные в ниточку брови учительницы, жуткие лиловые тени на веках, карминовая помада на губах и прочие трогательно‑беспомощные протезы этой самой физической привлекательности сообщали чуткому детскому уму, что взрослые опять врут.

Люди – это было ясно Тане еще с детского сада – имели товарную ценность, и даже в самых бескорыстных на первый взгляд дружеских отношениях как бы взаимно арендовали друг друга. Иногда они рассчитывались чем‑то полезным, иногда собою.

Внутренняя красота, о которой говорила учительница, имела хождение, но спрос на нее был примерно такой же, как на елки после Нового года. Будь это иначе, на месте косметических кабинетов открывали бы салоны духа. А вот красоту внешнюю брали везде и сразу. Таня очень хорошо поняла, что нет ничего важнее этого загадочного невидимого кокошника, превращающего ее в снегурочку.

Опыт приходил быстро и часто бывал печален.

Сделать себя «красивее» было почти невозможно – чего не понимали не только безнадежные взрослые тетки, но и вполне вменяемые сверстницы.

Это доказывали собственные эксперименты с материнской косметикой. Раскрашенное и напудренное детское лицо вызывало смех и у взрослых, и у одноклассников. Зато в самые свои растрепанные и перепачканные минуты Таня нередко ловила на себе чужие глаза, полные памятного по дяде Герасиму кроличьего блеска, от которого так сладко и жутко делалось на душе…

Нет, красоту непросто было понять. Хотя каким‑то таинственным законам она все же подчинялась.

Летом после шестого класса Таня наконец разгадала тайну. В потрепанной переводной книге, которую она читала на берегу моря, ей встретился древний афоризм: «красота в глазах смотрящего».

Ну конечно.

Это было так очевидно – и так невозможно понять самой! Красота была неуправляема просто потому, что не была ее собственным атрибутом или свойством – таким как загар, возраст, рост или цвет глаз. Нет, ее красота, как ни странно это звучало, была свойством тех людей, которым она нравилась.

Это не она, Таня, сама по себе была пятаком или червонцем. У нее не было никакого фиксированного номинала вообще. Но коллекционеры монет, населявшие мир, готовы были обменивать ее на разные суммы по непонятным для нее причинам. Повлиять на их выбор было трудно. Но на тех, кто принимал ее за червонец, она могла твердо рассчитывать.

К счастью, таких оказалось много: к монете «Таня» проявляли устойчивый интерес. В неформальном забеге школьных красавиц она год за годом приходила одной из первых.

Успех у сверстников, конечно, мало чего стоил – они были просто закомплексованные дурни. Но было много тайного, кредитоспособного и одновременно пугливого взрослого интереса.

Таня потеряла девственность после девятого класса, в том же приморском поселке, где когда‑то прочла про глаза смотрящего и зарождающуюся в них красоту.

Это случилось после выпитой на двоих бутылки сухого – и было довольно нелепо, хоть и познавательно. Еще это было больно. Ее бойфренд (местный парень с темными усами, напоминавший ей мавра) непременно хотел воплотить в жизнь все порнографические клише и шаблоны, и Таня не особенно возражала, поскольку много раз видела на разных экранах тот же самый набор процедур. То, что в жизни все немного по‑другому, понять она еще не успела.

Роман с юсатым ужанином, как она один раз смешно оговорилась, продолжался месяц. Таня выяснила много нового о вселенной Дж. Р. Р. Толкиена и хорошо ознакомилась наконец с живущим в вечной тьме ужом, о котором столько шептались девчонки.

Мавр катал ее по морю на ветхой моторной лодке – Таня все время боялась пораниться о лежащий на ее днище якорь, похожий на обоюдоострый пыточный крюк с боковыми цеплялками для кишок. Этот жуткий сверкающий инструмент все время напоминал ей о первом любовном опыте, поэтому морские прогулки выходили очень сексуальными.

Тетка, у которой она жила, догадывалась о происходящем, но вела себя деликатно и в чужие дела не лезла.

– Твой первый тать, – сказала она с ухмылкой.

– Почему тать? – не поняла Таня.

– Ну ты же Татьяна. Значит, твой ухажер – тать.

Слово «тать», как Таня выяснила, означало банальное «вор». Она, значит, была воровская девчонка. А че…

После возвращения в Москву Таня стерла южный телефон – мавр сделал свое дело около сорока раз, и этого было довольно. Усатик, увы, был лузером в силу простого географического детерминизма. Как говорили в те годы по телевизору, «в провинции нормальных социальных трамплинов сегодня нет».

Мавр‑толкиенист забылся сразу. Впереди у жизни была «только даль» – как пели в старой советской песне, которую еще крутили изредка на курортах.

Таня уезжала на юг золушкой, а вернулась инициированной принцессой, и колеса ее невидимой кареты весело застучали по московской мостовой.

Она, как все говорили, расцвела – в ней началась та неостановимая химическая реакция, которая сводит мужчин с ума и поддерживает жизнь на Земле: неуправляемый и быстротечный процесс, похожий на горение бенгальского огня.

Этот огонь бьет своими искрами во все стороны днем и ночью, зимой и летом, пока не догорит до конца. Ему не важно, что в стране кризис, ему наплевать, что у родителей нет денег, он не понимает, что через два года было бы лучше. Его нельзя заморозить – можно только погасить раньше срока.

Таня много читала. Чем пошлее были описания «мимолетного цветка красоты» в программирующей патриархальной прозе (почему‑то звавшейся «женскими романами»), чем отвратительнее казалась безответная покорность, привитая их героиням в качестве «вечной женской мудрости», тем яснее было, что ничего со всем этим поделать нельзя. Во всяком случае, в обозримой перспективе.

Поезд, на который брали только красивых, был реальностью; можно было ехать на нем – или нет. Строить новую железнодорожную ветку в ледяной русской пустыне было благородно, но как‑то зябко. Природа спешила, и приходилось спешить следом.

Все Танины сюжеты, где происходило что‑то серьезное («мокрые дела», как говорила подруга), завязывались и кончались за пределами школы. Мальчики в классе засматривались на нее, но понимали, что им ничего не светит: Таню дожидались у школы такие иномарки, которым не стоило царапать бампер даже взглядом. Страна переходила на рыночные рельсы, и Таня, в отличие от болтунов‑взрослых, действительно готова была на них лечь.

Хоть в классе к ней не приставали, у Тани, как у каждой серьезной школьной красавицы, был личный рыцарь печального образа, свой Пьеро, тайно истекающий клюквенным соком в своей каморке. В третьем классе он целый год сидел с ней за одной партой и никак не мог этого забыть.

Этого Пьеро звали Федя. В число школьных альф он не входил. Совсем уж последней омегой тоже не был – его место было в конце греческого алфавита, где‑то между презрительным «фи», издевательским «хи» и чокнутым «пси».

Федя был долговязым худым очкариком. Он рано вытянулся, но израсходовал на этот подвиг все ресурсы и поэтому не отличался силой, несмотря на рост. Учился он средне – успевал по математике и английскому, но прогуливал биологию и химию. Любил читать книги про физиков, но по самой физике имел трояк.

Ни с кем в школе он особо не дружил, если не считать воскресного преферанса с такими же подрастающими фи‑самцами. Преферанс сопровождался винопитием.

Ухаживания Феди были странными и болезненными и могли бы много раз стоить ему всех передних зубов, если бы Таня принимала их всерьез.

Несколько раз он, напившись, звонил ей домой и заплетающимся языком выяснял, что задали по английскому и чему‑то там еще. Однажды на перемене он грубо и очень конкретно облапал ее во время шутливой борьбы за пластиковую тарелку‑фрисби. Таня предпочла сделать вид, что ничего не заметила. Иногда он сидел на лавке возле школы, дожидаясь, когда она выйдет, и шел следом, не подходя слишком близко.

Как‑то раз на овощной базе, куда весь класс вывезли для сортировочных работ, он даже попытался ее поцеловать – был осенний мокрый вечер, перед этим хорошо выпили, и это было похоже на шутку. Таня, смеясь, отбилась.

При этом Федя не делал никаких попыток всерьез подружиться или сблизиться с ней нормальным человеческим образом – что совсем не казалось Тане удивительным.

Она хорошо знала, что у большинства сверстников рот и мозги все еще склеены пубертатными швами, превращающими их в глупых хамов и задир. Девочки уже давно были большими, а мальчики все еще оставались маленькими.

Таня догадывалась, что это своего рода защитная скорлупа, внутри которой они продолжают развиваться – «мужчина» вылуплялся из куколки значительно позже, часто уже после армии (большинству ее новых друзей было уже нормально за двадцать).

Хоть Федя не делал (и очень правильно) попыток серьезно за ней приударить, Таня постоянно чувствовала горячий луч его внимания, упертый в ее спину. Когда дела на личном фронте складывались кисло, это тепло даже грело, напоминая, какой у ее червонца высокий обменный курс.

Были, конечно, в этих полуотношениях и неприятные моменты. Если не считать пьяных Фединых звонков, самый неловкий, двусмысленный и смешной случай произошел в десятом классе на картошке.

В совхозе («музей гулага», как его называли в уже вдохнувшем свободы классе) было весело. Картофельные работы походили на чуть подпорченные каникулы, продленные в бабье лето: умеренно выпивали, слушали музыку, играли в карты. Несколько часов грядко‑майнинга в поле утомляли не слишком.

Правда, иногда на сутки или двое отключали воду (шутили, что у водопроводчиков своя картошка), и тогда приходилось мыться по одному в перегороженной бане, где на каждой половине стояло по огромному баку с водой – для мальчиков и для девочек. Чтобы не одеваться и не раздеваться лишний раз, в баню ходили налегке, иногда просто заворачиваясь в полотенце.

Таня предпочитала надевать на эту короткую прогулку модный купальник, для которого той осенью все равно не нашлось другого применения – и уже поверх него оборачивалась в тропическое желтое полотенце с пальмами.

Однажды, отправившись в баню, она встретила у входа Федю. Тот выглядел смешно: на нем был дурацкий слесарный халат синего цвета (совхоз получал их по бартеру – такие выдали всем мальчикам) и красные тапки на босу ногу. Халат был застегнут на одну пуговицу, и под ним была видна бледная грудь. Словно стараясь сделать себя еще более жалким, Федя быстро курил. Заметив ее, он сразу отвернулся.

Таня вошла в баню и стала мыться. Она уже почти заканчивала, когда на мальчиковой стороне за сделанной из старых теннисных столов перегородкой раздался звонкий грохот тазов и шаек, рушащихся на пол.

Таня поняла, что Федя подглядывал за ней сквозь щель между столами – и повалился со своих подпорок. Эта мысль ее и рассмешила, и напугала. А вдруг он сейчас возьмет и… Вряд ли, конечно, но девки говорят, что когда у них спермотоксикоз, они совсем безумные.

Когда Таня вышла из бани, уже начинало темнеть. Федя околачивался на том же месте, где курил полчаса назад. Он явно ее ждал, это Таня ощутила сразу.

Он глядел на нее с выражением торжества и счастья на лице – и это было так странно, что от неожиданности и шока Таня остановилась. Тогда написанное на Федином лице торжество превратилось в какое‑то мучительное умиление, и он, все еще глядя ей в глаза, поднял руки, сжал в них лацканы своего халата – и потянул их в стороны, словно борясь с желанием сорвать с себя эту синюю тряпку и сделать что‑то невероятное, небывалое…

Этот незавершенный жест был немного похож на классическое «стреляй, фашистская курва» из фильмов про войну, но вместо «стреляй» просился другой глагол.

Таня пришла в себя – и пулей помчалась к спальному бараку. У дверей она остановилась. Страх прошел, и ее теперь разбирал смех. Что‑то случилось, но непонятно было, что именно и как про это рассказать девкам.

Федя сделал что‑то? Вроде нет. Руками не трогал. Ни ее, ни себя. Просто стоял у бани, держась за слесарные лацканы.

Но в том и дело, что он не просто так стоял. Очень не просто… Это было очевидно, но как такое объяснишь? Да и на что жаловаться? Борьба космических сил в душе уголовным кодексом не преследуется. Даже когда отчетливо отражается на лице. Смешной мальчик, да. Вид у него был такой, словно он удерживает скакуна.

Решив никому ничего не говорить, Таня легла спать.

Вроде бы плюнуть и забыть – но почему‑то это событие сильно повлияло на Федю, и эффект ощущался еще несколько месяцев. Он стал краснеть всякий раз, когда она смотрела в его сторону. Избегал встречаться с ней даже взглядом. Постепенно неловкость затерлась, но после этого они ни разу, кажется, толком не поговорили.

А потом школа кончилась, и началась совсем другая жизнь.

Личная.

***

Три года прошли как во сне. Снег, музыка, разбавленный аптечной дрянью кокаин, далекие выстрелы ночью (от этого звука всегда хмурились ее сильные взрослые друзья).

Таня сменила нескольких бандитов. Они горели так же неостановимо и ярко, как бенгальский огонь ее собственной красоты. Страшно и весело было катить вместе с ними по жизни в золотых тачанках.

Бандюки были по‑звериному – не в эстетическом, а в гормональном смысле – красивы. В них было что‑то настоящее, жмущее на все женские клапаны и пружины сразу. Крутой мужик убивает других мужиков. Крутая телка с ним после этого спит: древний женский способ соучастия в убийстве. И две тысячи лет война, война без особых причин, звезда по имени солнце и группа крови на рукаве.

Когда кукушка оформила ее третьего быка, Таня немного протрезвела. Беднягу сожгли в машине без всякой самурайской романтики – в багажнике, как старую покрышку. Она вполне могла оказаться рядом. Другие девки попадали.

Времена быстро менялись, и кукушку лучше было не провоцировать. Пора было думать о карьере и наводиться на более высокую социальную страту.

Через несколько месяцев, после пары унизительных кастингов, Таня оказалась в одном из гаремов Отари Квантришвили. Солярий, бассейн, неприятные восточные люди, веселое ментовское начальство, рожи из телевизора, кабинеты, сауны, салон, массаж, Бали, опять сауны, человек, похожий на… (сразу забыть, понятно?), много валюты. Даже норковая шуба.

На фоне палаток со спиртом «Рояль» это казалось успехом, но постепенно Таня стала понимать, что даже самое интимное общение с богатыми высокопоставленными мужчинами не обязательно поднимает женщину в социальном плане. Скорее наоборот.

Как‑то раз жена одного из клиентов лично приехала в гостиницу «Советская» за упившимся до синевы мужем, и в процессе передачи тела Таня услышала от нее не только подробный анализ своей общественной роли, но и бизнес‑прогноз на ближайшие годы. Некоторых замысловатых бранных эпитетов она никогда раньше не слышала. Но обидным было другое – прогноз начал сбываться немедленно после произнесения, словно был на самом деле проклятием.

Отари Квантришвили застрелили. На выходе из символической бани, как грустно отметила Таня, вспомнив школьного дурачка Федю.

На лице Отари Витальевича было много веселых морщин, похожих на русла рек; при большом увеличении можно было разглядеть выстроенные на их берегах поселки коттеджного типа. В одном из них и жила Таня. Но когда Отари Витальевич умер, морщины разгладились, волшебная страна исчезла, и сразу много одалисок в норковых шубах оказались на холодной московской улице.

Тане опять повезло. Ее взял на содержание один из богатых клиентов – муниципальный чиновник, связанный с какими‑то строительными разрешениями. У него была жена с детьми, и он ужасно боялся скандалов, потому что для бюрократа его ранга такие вещи были смертельны: московское начальство воровало крестясь, жертвовало на храмы, и нарушения венчальных обетов Лужков мог не понять.

Чиновника звали Игорь Андреевич. Таня так его и называла – из‑за разницы в возрасте, и еще для того, чтобы появлялась возможность перейти иногда на страстное и задыхающееся «Игорь» (за которое Игорю Андреевичу, чтобы не расслаблялся, в следующий раз приходилось биться вновь).

Игорь Андреевич организовал Тане приличную квартиру в центре, обставил ее по последнему слову пошлости и даже прикрепил к Тане домработницу, следившую за едой в холодильнике и чистотой постельного белья.

Следующие четыре года Таня прожила почти счастливо. Во всяком случае, комфортабельно и спокойно. Игорь Андреевич не напрягал. Она не напрягала его тоже, без сцен и слез сделав два аборта.

Он не был ее единственным клиентом – у Тани были и другие контакты, оставшиеся со времен Отари Витальевича. Но в снятую для нее квартиру она никого, конечно, не водила.

На выходные Игорь Андреевич был занят с семьей. Он приезжал обычно в будни, часов в девять‑десять утра, выкроив время между домашним завтраком и дневным совещанием в мэрии (он называл такую утреннюю встречу «переходом через Альпы»).

В полуосвещенной спальне его ждала кровать под балдахином с геральдикой, фальшивый мушкет на стене, электрокамин с мигающими красными огоньками и глухая штора на окне – все это почти превращало зимнее московское утро в условный альпийский вечерок.

– Кто я для тебя? – спросил он как‑то.

Таня вспомнила черноморскую тетку – и нашлась.

– Ты тать.

Игорь Андреевич сделал круглые глаза.

– Почему?

– Ну я же Татьяна. Значит, ты тать.

– Хорошо, ты не Лена, – сказал Игорь Андреевич. – Меня бы тогда в мавзолее потрошили.

Но ответ ему, похоже, понравился.

Игорь Андреевич переходил через Альпы каждую неделю два раза, почти всегда с трудностями. Проблему вполне можно было решить гуманитарными методами – но Таня инстинктом чувствовала, что быть с Игорем Андреевичем чересчур уступчивой и ласковой не следует, потому что ему в этом спорте важнее всего именно Альпы, то есть победа над враждебной стихией, которую олицетворяло молодое женское тело.

Тать платил вовсе не за нежность.

Он платил за то, чтобы с кудахтаньем топтать младое незнакомое племя, ждущее перемен – и она, Таня, была просто послом этого племени. Единственным, что могло как‑то примирить Игоря Андреевича со старостью, была символическая победа над чужой юностью, поэтому, чтобы правильно подыграть ему, следовало всячески поднимать цену и престиж этого подвига.

Недостаточно было требовать дорогих подарков – кидать монеты в щелку киски‑копилки любому клиенту надоедает быстро, Таня помнила это по «Советской». Важно было постоянно модифицировать сам «переход через Альпы», поддерживая изумление Игоря Андреевича, а для этого нужна была поистине суворовская смекалка.

Таня хмурилась, сопротивлялась, постанывала, недовольно морщилась, как бы вырывалась из его рук на свободу – но, разумеется, только после того, как войска Игоря Андреевича уже кое‑как проникали в долину, и конфузия его знаменам не грозила. Игорь Андреевич не на шутку заводился, начинал шумно дышать и одерживал очередной блицкриг.

Объяснить кому‑нибудь принципы высокогорного боя Таня вряд ли смогла бы, потому что не формулировала их даже для себя. Единственным приближением к такой формулировке была одна часто мелькавшая у нее мысль:

«Вот кошка. Живет с человеком всю долгую кошачью жизнь – и ухитряется сохранить его интерес до самого последнего дня. А почему? Красивая, загадочная, очень мало говорит, много царапает, и, самое главное, безошибочно знает, когда царапнуть, а когда прыгнуть на колени…»

Таня понимала мужскую сексуальность образно. Ей иногда вспоминалась картинка из книги про динозавров: бугристый кружок земли, где стоят мальчик и девочка, а под ними – разрез земной толщи со скелетами мастодонтов и ящеров.

У каждого мужика под землей были свои скелеты, и часто они выпирали из почвы. Пытаться понять, что именно там зарыто, было себе дороже – важно было выяснить, куда нельзя ставить ногу.

Игорь Андреевич в геологическом смысле был ровным и малоинтересным плато: под Таниной туфлей были меловые отложения, миллиарды окаменевших улиток. Ему важно было знать, что у него молодая, дорогая и красивая любовница из таинственного поколения перемен. Других костей там не было.

Таня сделала в хорошем салоне несколько абстрактных татуировок на руках и плече. Когда Игорь Андреевич попросил объяснить их смысл, она ответила так:

– Ну это молодежное. Мировоззренческое. Кто в теме, втыкается сразу.

Она телепатически чувствовала, что требуется стареющему сожителю. У нее появилась косуха с острыми шипами на вороте и плечах. Она сделала себе панковскую стрижку под мальчика‑зомби. Стала заводить Игорю Андреевичу противную экспериментальную музыку – он это даже приветствовал, если та играла тихо. Купила себе японскую шелковую пижаму в виде школьной матроски с отложным воротником. Делала на огурцах и бананах упражнения для языка и щек. В общем, на альпийском фронте шли бои, и Игорь Андреевич молодел с каждым днем.

Бросил он ее неожиданно, сославшись на проблемы с семьей и здоровьем. Он оказался неплохим человеком: квартиру, где Таня так уютно прижилась, он ей просто подарил, но с условием никогда больше не всплывать в его жизни.

Таня через некоторое время выяснила, что у него новая любовница. Моложе ее на четыре года.

Это был, конечно, удар, хоть и смягченный трофейными метрами. Таня долго пьянствовала – сначала с подругами, потом одна. Ей даже казалось несколько дней, что она его любит и страдает от разлуки. Придя в себя и отоспавшись, она заметила, что у нее непорядок с бровями.

На самом деле началось это давно.

Что‑то с бровями случилось еще два года назад, но все время казалось, что если чуть подправить их по контуру, проблема уйдет. Она вроде бы и уходила – особенно после хорошего салона. Затем появлялась опять, и снова исчезала.

В салон с распухшей рожей идти было стыдно, и Таня решила подправить брови сама. Потом ей снова захотелось выпить.

Поглядев в зеркало на следующее утро, она отшатнулась.

Оттуда смотрела усталая испитая тетка с тонкими ниточками выщипанных бровей – какие бывают у проблемных женщин среднего возраста (ищут способа сделать себе больно, объяснил в журнале один психолог, но не решаются на пирсинг). Такие же брови, вспомнила Таня, были у училки с карминовыми губами и лиловыми веками, которая говорила про внутреннюю красоту…

Существо в зеркале даже не казалось особенно молодым. Нет, понятно было, что ему двадцать с чем‑то – но это не были юные двадцать. Они были, как выражался классик, второй свежести.

Бенгальский огонь погас.

Ну или почти погас – можно было, конечно, отоспаться и отдохнуть, постепенно привести себя в порядок, дождаться, когда брови отрастут, сбросить три кило и запалить огрызок снова. При правильном питании искр и треска могло хватить еще лет на пять, а то и на все десять.

Но сейчас Таня отчетливо видела в зеркале будущее. Загадочная точка «Б», про которую столько говорили на уроках физики, впервые показалась из тумана и перестала быть абстракцией.

У нее было припрятано несколько амстердамских таблеток с пронзенным стрелой сердечком – на случай, если Игорю Андреевичу захочется окончательной бури. Она съела сразу три, нацепила наушники с музыкой и легла в ванну, собираясь то ли умереть, то ли уехать к маме (с которой, после особенно мучительного скандала, не говорила уже три года). Умереть не удалось, но Таня посетила много разных мест у себя внутри, и кое‑что открылось ей в видении.

Ей вспомнилось то школьное лето, когда она, бросив в волны своего первого мавра, возвращалась в Москву, чуточку нервничая, что чары вот‑вот рассеются и все окажется по‑прежнему. Она была молодой, невозможно молодой – и такой красивой…

Ах, великое чудо красоты!

У красавицы есть волшебная карета, несущая ее по недоступным для остальных маршрутам. Карета везет ее от одного праздника к другому, вокруг льется шампанское и лопаются звезды фейерверков – а к подножке склоняются господа этого мира, часто готовые расстаться ради красавицы не только с деньгами, но и… ну, не с жизнью, положим, но с очень большими деньгами тоже.

Без всяких усилий красавица взмывает по крутейшему подъему в одно пространство с королями, миллиардерами и мировыми звездами – и смело катит по нему в своем магическом экипаже, зная, что она тут по праву: ландшафтные парки, сказочные фонтаны и заколдованные дворцы существуют именно для нее.

Но у волшебной кареты есть один мрачный секрет. С каждым ударом часов она становится чуть больше похожа на тыкву. Сперва про это знает только сама красавица, но постепенно постыдную трансформацию начинают замечать другие. И чем больше людей это видит, тем меньше шлагбаумов поднимается перед каретой.

И в какой‑то момент они перестают подниматься совсем. Карета становится тем, чем была с самого начала – тыквой, катящейся по земле к утилизационному рву в компании других несвежих и побитых жизнью овощей.

И происходит это всего за несколько лет. Путешественница успевает увидеть, как пожилые принцы в белых рейтузах начинают свой порочный танец вокруг свежих тыкв, которым еще очень далеко – как им пока кажется – до рва. А потом все скрывает кривизна земли.

И никто, никто не спасет красавицу от этой судьбы – просто потому, что после завершения бенгальской реакции уже не останется красавицы, которую можно спасти.

Это было бы поистине страшно, если бы в тыкве все еще сидело то трепетное и гордое существо, что въезжало когда‑то в сказку на волшебной карете. Но природа милосердна: душа меняется вместе с тыквой. И, докатившись до рва, тыква уже не будет ни жалеть, ни роптать, а только радоваться, если удалось сберечь несколько медяков.

Слезы капали в ванну, но Таня не роптала. У нее хотя бы осталась квартира… Она подняла с пола женский журнал, положила на мокрые колени и проглядела его словно бы впервые протрезвевшими глазами.

Сахар прекрасно отшелушивает кожу. Смешайте в равных количествах белый и коричневый сахар с небольшим количеством воды. Аккуратно проскрабируйте этой смесью лицо в течение 3–4 минут и смойте теплой водой. Этот способ не только отшелушивает кожу, но и делает ее светящейся и молодой.

Ага, спасибо. Какие советы этот мир дает молодой женщине? К чему склоняет ее пылкий романтичный ум? К цинизму, думала Таня, к бесстыдной торговле. Мир дает советы, как перед продажей подкрасить кобылу купленной в лавке тушью… Причем цыган давно расстреляли фашисты, и кобыле приходится продавать себя самой.

За каждым успешным мужчиной стоит любовь женщины. За каждой успешной женщиной стоит предательство мужчины.

Наткнувшись на эту мудрость, Таня заплакала и позволила журналу сползти в уже прохладную воду. Вот только это и имело, пожалуй, смысл – стать вопреки всему успешной женщиной. Не через чей‑то морщинистый елдак, а с нуля, самой.

На самом деле было не очень понятно, что такое «успешная женщина». Успешная в каком смысле? И кто вообще выносит вердикт о женском успехе?

Таня думала об этом несколько дней. В ее голове дрожало и переливалось смысловое зарево: как бы центральный клип в окружении множества других клипов.

Центральный клип был про нее. Она видела себя в образе бизнесвумен в строгом темном жакете (с узкими лацканами, низким вырезом, одной серебряной пуговицей в районе пупка и без бюстгальтера – так что грудь была одновременно скрыта лацканами и наполовину обнажена, и еще приятно приплющена, что визуально увеличивало ее упругость и объем).

Сюжеты, разворачивавшиеся вокруг центрального клипа, были банальны вечной глянцевой банальностью. Морские виллы, яхты, умные молодые референты…

Пошлость собственной мечты была так заметна, что Таня понимала: даже мечтать и горевать ей приходится закачанными в голову штампами, и по‑другому не может быть, потому что через все женские головы на планете давно проложена ржавая узкоколейка, и эти мысли – вовсе не ее собственные надежды, а просто грохочущий у нее в мозгу коммерческий товарняк.

Словно бы на самом деле думала и мечтала не она, а в пустом осеннем сквере горела на стене дома огромная панель, показывая равнодушным жирным воронам рекламу бюджетной косметики.

Это неожиданное направление в мыслях было похоже на лаз, уходящий далеко в темноту – но Таня даже не представляла, куда он ведет. Она уснула.

С утра она уже не помнила ничего о своих пьяных прозрениях. Она решила поступать на юридический.

***

Поступить удалось через пять лет, и то на вечерний.

К этому времени Таня успела сменить три работы и двух татей. Теперь она трудилась в оптическом салоне и носила модные очки с простыми стеклами – они чуть молодили лицо, поднимая скулы (не то чтобы это было очень нужно, но все‑таки).

Институт, даже вечерний, оказался чрезвычайно полезным для личностного роста. Дело было не в изучаемом материале, конечно, а в общении с людьми. Через людей дули свежие смысловые сквозняки.

Таня поняла наконец, чего ей не хватало все эти годы. Не «ума» (бог его знает, что это вообще такое) и не «образования» (еще непонятней), а того заветного набора правильных слов, которые делают человека «продвинутым» и превращают лоховатую кису в светскую львицу.

Если бы этот набор со всеми его вспомогательными стразами, крючками и шпильками установили ей в голову лет в восемнадцать‑двадцать, все могло бы сложиться иначе. Из «Советской» можно было выписаться с совсем другим уловом. И Игорь Андреевич ее не бросил бы – это она, уходя на повышение, олимпийски метнула бы его, как древний грек прыжковые гантели. И вместо квартиры сейчас был бы трехэтажный дом на Рублевке.

Теперь Таня знала, что красоте нужна не только оправа, но и легенда. И если оправа – это просто одежда, макияж и bling, то легенда – это способность создавать вокруг себя романтическое загадочное облако.

Ну нельзя в двадцать первом веке быть простушкой и дурочкой, нельзя. Косметика в наше время бывает внешняя и внутренняя – первая продается в любом торговом центре, вторую нужно годами добывать самой: невозможно предугадать, что из услышанного и усвоенного пригодится, отразится, засверкает и ослепит.

Словом, институт развивал личность – хотя, возможно, не совсем так, как планировали в министерстве. Даже учебный материал мог быть иногда полезен: он приятно заполнял пустую после работы голову и поднимал общую эрудицию. Преподаватели скучнейших гуманитарных дисциплин иногда выдавали такое, что Таня обмирала.

– Можно понять римлян первого века, этих усталых и гордых стоиков, – говорил бородач на семинаре по истории религий. – Вот представьте – вы всю жизнь приучаете себя достойно жить среди безобразного абсурда и умирать не ропща, с равнодушным презрением к судьбе… Примериваетесь понемногу, как будете вскрывать жилы в ванне… И тут к вам в околоток приводят еврейского дебошира, который говорит – а Бог‑то это я, я… Это я все так придумал и устроил, я за все отвечаю…

И он обводил пространство дирижерским жестом рук, в конце разводя их как для распятия.

Таню такие эскапады смешили, но не радовали. Не то чтобы она слишком уж трепетно относилась к христианству. Но, как она смутно чувствовала, в старой России – даже и в советской – можно было попытаться разжалобить убийцу или вора, напомнив ему про крест на груди. Ну снимем мы этот крест, допустим. И про что тогда будем напоминать мучителю? Про либеральные ценности?

А на следующей паре старушка‑лекторша, перешедшая с истории КПСС на культуроведение, уже объясняла культурную ситуацию в США:

– Вы должны понимать, друзья мои, что в современной Америке всем заведуют неоконы, то есть бывшие троцкисты. Все, что говорил и думал Лейба Бронштейн – для них как евангелие, и они неукоснительно воплощают это в жизнь. Вот, например, знаменитая максима Троцкого времен Брестского мира: «Ни мира, ни войны, а армию распустить…» С войной и миром неоконы уже разобрались. Сегодня, как вы знаете, ни того, ни другого нет. Есть мир с элементами войны и война с элементами мира. А вот насчет «армию распустить», – старушка ласково поднимала палец, – вышла неувязочка. Нынешние неоконы по‑русски не говорят и Троцкого изучают в переводе. Им, видимо, неправильно перевели, и они решили, что «распустить» означает «растлить». Отсюда и мужеложество, постепенно внедряемое в войсках. Трудно, конечно, но при серьезном финансовом ресурсе осуществимо…

Образование – во всяком случае, его социально полезная часть – состояло вовсе не из профессиональных знаний, а из подобных двусмысленных и ярких блесток, прилипающих к стенкам души.

Их и нужно было скармливать в свое время Игорю Андреевичу вместо «мировоззренческих татуировок». Это и было современным девичьим приданым – модными перинами и наволочками духа, тем самым, чем сосущая за хабаровск дуреха отличается от… нет, даже не просто дорогой женщины, а такой, с которой разговор о цене вообще неуместен, потому что вести его будет через много лет специальный лондонский адвокат.

Ну почему, почему мы все понимаем так поздно?

@bredus

Не все горы одинаково полезны. Из некоторых можно добывать уголь, золото, медь, каменные цветки и сокровища Индейца Джо. Другие годны лишь на то, чтобы по ним карабкались злые и потные альпинисты. В принципе, эту вторую разновидность тоже можно сделать весьма прибыльной, если разместить на вершине уютную гостиницу и продавать альпинистам холодное пиво за много денег. А потом снабжать их лыжами и сталкивать вниз. Тоже не бесплатно, разумеется. Экономика Швейцарии, например, работает именно так.

Но что делать, если вы живете в Италии первой половины XX века, строите развитое фашистское общество, и туристы–альпинисты к вам ехать почему–то не спешат?

Что ж, в этом случае можно попробовать делать деньги из воздуха. Воздух в горах холодный и из него периодически падает снег. Потом снег тает, и в виде воды стекает вниз, давая начало горным рекам. И если понастроить на них гидроэлектростанций... Вот она, энергетическая супердержава итальянской мечты!

Сказка, однако, становится былью лишь весной или осенью. Зимой же реки замерзают. А летом, негодяйки этакие, пересыхают. Что делать? Правильно. Нужно перегородить все плотинами и насоздавать водохранилищ, которые будут самотёком наполняться в сезон. В остальное же время — потихоньку спускать из них воду, подставляя под поток лопасти турбин. И да будет свет!

Вплоть до 60–х годов прошлого века итальянские гидроэнергетики были королями Апеннинского полуострова. Арабскими шейхами, только с водой вместо нефти. И первым среди них был граф Джузеппе Вольпи, владелец SADE — Società Adriatica di Elettricità. А заодно — владелец Венеции. Тамошние порты — это он. Гостиницы — тоже он. Даже Венецианский кинофестиваль — его детище.

Короче говоря, деньги он зарабатывать любил и считать их более чем умел. Неудивительно, что Муссолини сразу же назначил его министром финансов.

— Давайте строить плотины! — сказал свеженазначенный министр. — Больше плотин — больше электроэнергии. Больше электроэнергии — больше заводов. Больше заводов — больше оружия для Дуче!

Этот финансовый план всем очень понравился. И Муссолини и SADE, которая, как и все прочие итальянские энергетические компании, была и оставалась полностью частной.

Так в 1929 году рождается проект Grande Vajont — «Большой Вайонт», разработанный по заданию Вольпи инженером Карло Семенцей. Он предусматривал создание вдоль течения реки Пьяве, берущей исток в Альпах у австрийской границы и впадающей в Венецианский залив, связанной системы горных озёр и водохранилищ. Перетекая из одного из них в другое и питая попутно маленькие промежуточные электростанции, снежная и дождевая вода постепенно спускалась бы с гор вниз, к морю, собираясь в конечном итоге в самом большом резервуаре, который, в свою очередь, обеспечивал бы энергией последнюю, самую мощную в тогдашней Европе гидроэлектростанцию. Для создания же этого финального водохранилища лучше всего подходила долина Вайонт.

Что она из себя представляла? Боюсь, сейчас будет немножко сложно, но избежать описания не могу, поскольку без него не будет понятно, что же там случилось в дальнейшем. Внимание: все высоты, если иное не оговорено специально, указаны над уровнем моря.

Итак, есть большая, вытянутая в длину долина. По её низу протекает ручей Вайонт. Имея исток на высоте 1900 метров, через 34 километра он постепенно снижается до отметки 463,9 метра, вытекая из долины через узкое и глубокое ущелье в форме буквы V. Далее, уже практически не меняя высоты, примерно через километр впадает в реку Пьяве у городка Лонгароне.

На склоне горы, обрамляющей долину справа по течению ручья, ближе к ущелью, на отметке 780 метров расположена деревушка Эрто, а на высоте 930 метров — деревушка Кассо. С другой же стороны, слева по течению, долину ограничивает гора Ток. На её склоне поселений нет, однако там находятся огороды, пастбища, сады и прочие хозяйственные сооружения эртокассовцев.

Вот в этом самом выходном V–образном ущелье Вольпи и Семенца и задумали возвести плотину, которая перекрыла бы течение Вайонта, вынудив его затопить долину и образовать водохранилище на 58,2 миллиона кубических метров воды. Для этого высота плотины должна была достигнуть отметки 667 метров над уровнем моря. Другими словами — чуть более 200 метров от подножия до вершины. На тот момент — это стало бы самой высокой плотиной в мире.

Кстати, вас не удивило, что крестьяне Эрто и Кассо жили так высоко от ручья и ходили огородничать на противоположную гору, вместо того, чтобы построить дома прямо там? Ларчик открывается просто: они–то прекрасно знали, что Monte Toc означает на местном диалекте: «Гнилая гора».

Впрочем, не стоит считать Вольпи безответственным идиотом. Бездумно рисковать огромными деньгами он не стал бы ни за что. На место выдвигается специально обученный геолог Джорджо Даль Пиаз, простукивает окружающий пейзаж специальными молотками и говорит:

— Всё в порядке, пятидесятиметровая плотина как родная встанет!

Вольпи с Семенцей переглядываются.

— Так, иди ещё стучи. Нам нужно двести метров.

— Сколько?!..

— Сколько слышал. Стучи давай. И не забывай, кто тебе платит.

Хотя Даль Пиаз очень старался, но настучать нужную цифру оказалось непросто. Лишь в 1937 году он решается поставить подпись под положительной геологической экспертизой проекта. Ещё три года ушло на всякие формальности. Но тут началась война и муссолиниевскому режиму стало не до плотин.

Однако фашизм не долго стоял на пути технического прогресса.

Сентябрь 1943 года. Италия только что подписала перемирие с Союзниками. Король сбежал, глава правительства Бадольо сбежал во главе правительства. С юга наступают американцы, со всех сторон наступают немцы.

В зале заседаний Министерства общественных работ сидят тринадцать трясущихся от страха членов правительственной комиссии. Собственно, для достижения кворума их должно быть в три раза больше, но кого это волнует в условиях военного времени? Над комиссией стоит Вольпи в цилиндре и фраке. В одной руке он держит сигару, в другой — семихвостую плётку.

Ура, силы прогресса победили, проект плотины Вайонт утверждён единогласно! Мало того — признан чрезвычайно общественно полезным. А это означает, что земли для строительства теперь можно спокойно выкупать у крестьян, не заботясь получением их на то согласия.

Довольный Вольпи складывает разрешительные документы в портфель и уезжает партизанить в Швейцарию.

После завершения войны он возвращается на родину, предъявляет справку за подписью командира Куршевельской партизанской VIP бригады, которая с лихвой искупает все его прегрешения в должности фашистского министра, и вновь приступает к руководству SADE. Первым делом он строит в Эрто карабинерскую казарму и начинает скупать подлежащие затоплению земли. Нельзя сказать, что владеющие ими крестьяне приходят от этого в восторг. Как и нельзя сказать, что SADE платит хорошие деньги. Точнее, можно, ибо, положа руку на сердце, кроме неё за эти участки не дал бы ни копейки вообще никто. Но тёмные и дремучие эртокассовские аборигены не желают внимать голосу разума, апеллируя к тому, что их отцы, деды и прадеды жили здесь едва ли не со времён Римской империи. Негоже, мол, нам забывать предками данную мудрость народную. И потому создают комитет гражданского сопротивления во главе с местными мэршей и доктором. Но мы же помним, что проект плотины официально считается жутко общественно полезным?

— Хорошо, — говорит SADE. — Римская империя, так Римская империя. Не хотите брать, что даём, тогда предъявите, пожалуйста, документы на собственность за подписью Цезаря. В противном случае, мы, в полном соответствии с законом, имеем право забрать всё бесплатно. Что?.. Как нет документов?.. Синьоры карабинеры, ну–ка вылезайте из казармы и разберитесь с фактом самозахвата!

Короче, первыми продают мэрша с доктором.

Не поймите неправильно: делать из SADE корпорацию зла тоже несправедливо. Есть и пряник: открытая ей стройплощадка — это много новых рабочих мест. А переход из менеджеров по козопасингу в менеджеры по камнедробилингу — серьёзное карьерное продвижение и финансовое подспорье для эртокассовцев. В общем, к 1957 году все готово и работы по возведению плотины начинаются.

Да, я забыл сказать, что ещё в 1947 году с графом Вольпи случилась маленькая неприятность: он умер. Ну да ничего, незаменимых графьев у нас нет. Проблема в том, что новый свежевставший у руля SADE граф ещё не успел вволю насосаться денег.

— Маловато будет! Ма–ло–ва–та!.. — стучит он ложкой по столу и требует подать ему инженера Семенцу. — Ну Карло, ну миленький, ну ещё хотя бы метров шестьдесят!..

Семенца пожимает плечами и принимается чертить. В его новом проекте высота плотины составляет 261,6 метра в абсолюте или 725,5 метра над уровнем моря. А значит, Эрто и Кассо оказываются всего на несколько десятков метров выше уровня будущего водохранилища. Самое же главное — объем этого самого водохранилища возрастает в три раза по сравнению с первоначальным проектом и составляет теперь 150 миллионов кубических метров воды. А это, в свою очередь, в три раза больше, чем семь других водохранилищ SADE вместе взятых.

Ознакомившись с нововведениями, геолог Даль Пиаз пишет Семенце письмо, цитирую: «Мне и раньше–то это казалось излишне дерзкой затеей. Теперь же у меня и вовсе поджилки трясутся».

И... ставит подпись под положительной экспертизой проекта.

Ввиду беспрецедентных масштабов постройки, а равно и в силу того, что 45% средств на неё выделяет государство, итальянское правительство учреждает свою независимую экспертную комиссию. Возглавляет её геолог Франческо Пента. Он — весьма подходящая для этого кандидатура, поскольку за несколько лет до того участвовал в постройке другой небольшой плотины в Понтесей, что всего в 12 километрах от Вайонта, и отлично знает все нюансы местных геологических условий. Архитектором же плотины Понтесей, по удивительному стечению обстоятельств был... Карло Семенца. А зарплату им обоим платила... ну да, правильно. SADE. А посему последняя настолько уверена в положительном исходе экспертизы, что приступает к работам в Вайонте ещё задолго до её начала. Пента же сотоварищи контролируют их дистанционно, не покидая ресторанную террасу венецианского отеля с видом на Большой канал.

Тут с этой самой уже завершённой и функционирующей плотиной Понтесей начинает происходить нечто странное. Из–под земли раздаётся непонятный гул, деревья на склонах окружающих тамошнее водохранилище гор постепенно наклоняются, а потом и сами горы начинают сползать вниз, в воду. Некоторое время SADE пытается делать вид, что ничего страшного, всего лишь болотный газ отразил свет Венеры. Но затем все же признаёт наличие оползня. И принимается на всякий случай спускать водохранилище. Но чем сильнее понижается уровень воды, тем быстрее движется оползень. Пока, в один прекрасный момент, массы грунта окончательно не срываются со склонов и не обрушиваются вниз, поднимая семиметровую волну. Впрочем, Карло Семенца оказывается хорошим инженером: плотина выдерживает удар и продолжает стоять. Жертва только одна — волна смывает сторожа, поставленного следить, чтобы возможная волна никого не смыла.

Не выдерживают, однако, нервы жителей Эрто и Кассо.

— Если такое случилось в Понтесей, то что же будет с нами, если оползень сойдёт тут, в Вайонте, в водохранилище, которое будет на порядок больше по размеру?!..

Вновь возрождается комитет гражданского сопротивления. Но, во–первых, земля–то уже давно продана. Во–вторых, в газетах о деятельности и даже существовании комитета не печатают ни полслова. Поскольку принадлежат газеты всё тем же графьям из SADE. Впрочем, дабы окончательно погасить возмущение, они обещают эртокассовцам построить объездную дорогу вокруг будущего водохранилища, чтобы тем было удобнее добираться из дома до огородов на склонах горы Ток с противоположной стороны.

— Но это же десяток километров кружного пути, — возражают те. — Нельзя ли нам тут, рядом с плотиной хотя бы пешеходный мостик запланировать?

Нет, мостик нельзя. Почему? Опасно. Грунты рядом с самой высокой в мире плотиной — слишком слабые. Мостик они могут и не выдержать.

— Ну, коли нельзя, так нельзя, — говорят удовлетворённые этой информацией крестьяне. — Вы учёные, вам виднее.

И мирно расходятся по домам.

Хотя SADE, разумеется, тоже — но по другим причинам — обеспокоена случившимся в Понтесей. Оползни в их планы совершенно не входят. Понятно, что своим купленным геологам доверять нельзя. И вообще, верить в наше время нельзя никому, даже себе.

— Мне — можно! — говорит папаша зальцбургской геологической школы Леопольд Мюллер. От итальянской она отличается тем, что вместо простукивания пейзажа спецмолотками — сверлит его спецбурами и смотрит, что у него внутри. Проделав эту манипуляцию, Мюллер сообщает, что внутри горы Ток обнаружил палеооползень.

Но австрийскому врагу не сдается наша гордая простукивательная школа!

— Даже если там оползень и есть, — утверждают Даль Пиаз и его молодые сподвижники, — то характер у него стойкий, нордический и никуда оползать он не собирается, мамой мией клянёмся!

SADE чешет в затылке и привлекает к исследованиям ещё одного геолога, Эдоардо Семенцу, сына инженера Семенцы, создателя плотины. И тут разворачивается драма, ничуть не уступающая по накалу драме семейства Бульба (нет, это не очередная итальянская, а гоголевская фамилия). Семенца–младший идёт против родного отца и продаётся австриякам. По его мнению, вся долина Вайонт – результат деятельности древнего оползня, значительная часть которого, размером полтора километра в длину, шестьсот метров в высоту и как минимум сто метров в глубину — все ещё лежит на склоне горы Ток, нависая над ручьем, а следовательно — резервуаром будущего водохранилища. Возводить здесь гидротехническое сооружение — недопустимо категорически.

Есть, однако, маленькая проблема. Все эти геологические препирательства длились два года. За это время двухсотшестидесятиметровая плотина Вайонт была уже полностью построена.

Давайте будем честны: если бы вы соорудили самую высокую в мире и жутко дорогую плотину, а какой–то геолог, пусть даже очень аргументировано, сказал вам, что эксплуатировать её нельзя — сомневаюсь, что вы безропотно последовали бы его совету, все бросили и пошли заниматься другими делами. Поэтому трудно обвинять SADE в том, что она все же решила провести испытания. Осторожно и аккуратно наполнив водохранилище лишь наполовину, до отметки 600 метров. (Напомню: основание плотины — 463,9 метра, гребень — 725,5 метров, все высоты — над уровнем моря.)

Вода достигает отметки 590 метров. Ничего страшного не случается. Если небольшие подвижки грунта на склонах Ток, но действительно минимальные, не выходящие за пределы нормы. По методике проведения испытаний, в этот момент воду следовало бы спустить обратно и посмотреть на результаты. На это, однако, учитывая колоссальный объем водохранилища, требуется куча времени. Поэтому решают продолжить наполнение до отметки 660 метров.

Из–под земли начинает раздаваться странный гул. Деревья наклоняются. Склон горы Ток приходит в движение, сползая вниз со скоростью три сантиметра в сутки. На нём чётко проявляются верхние границы оползня. Точнее — сразу двух оползней. Они расположены рядом, вплотную друг к другу, в виде буквы «М», суммарно достигая по фронту трёх километров в длину.

Что делает SADE? Правильно. Продолжает наполнять резервуар.

4 ноября 1960 года, когда вода достигает отметки 650 метров, семьсот пятьдесят тысяч кубических метров грунта обрушиваются в водохранилище.

Нет, это ещё далеко не конец истории. Никто даже не пострадал. Единственное, что произошло в результате схода этого верхнего слоя почвы — обнаружилось то, что скрывалось под ним. Истинный масштаб проблемы. Теперь очевидно, что вся гора Ток — это и есть один большой оползень. Точнее, — сразу два. Намного превосходящих по размерам первоначальные предположения Мюллера и Семенцы–младшего. И они ещё никуда не сошли. Все ещё висят над долиной.

SADE, по рекомендации Мюллера, начинает спускать воду. Когда она возвращается на отметку 600 метров — оползневая активность прекращается. Всё нормализуется.

Однако теперь все без исключения технические специалисты, включая представителей молоткопростукивательной школы, сходятся в одном: оползни существуют, они огромны, и они неминуемо сойдут. Разногласия сохраняются только по вопросу, что теперь с этим делать. Нет, вариант «прекратить работы и оставить как есть» даже не рассматривается. Плотина построена, плотина должна работать. Точка.

Впрочем, я соврал. Один геолог всё же высказал особое мнение. Глава государственной экспертной комиссии Пента.

— А чего все переполошились–то? — поинтересовался он с венецианской ресторанной террасы. — Я отсюда прекрасно вижу, что ничего никуда не падает и вообще всё в порядке.

Но SADE прекрасно знает цену — в буквальном смысле слова — мнению Пенты и предпочитает слушать настоящих экспертов. Те же предлагают следующее: прокопать по низу долины соединительную галерею, по сути — здоровенную трубу. С тем расчётом, что когда оползень сойдёт в резервуар плотины, разделив его собой на две части, вода имела бы возможность свободно перетекать из одной части в другую. Другими словами, одно водохранилище просто превратиться в два взаимосвязанных.

Рабочие начинают копать. Тем временем университетские профессора из Падуи, по заданию SADE, приступают к серии экспериментов. Они сооружают сорокаметровую масштабную модель долины Вайонт и начинают моделировать различные варианты схода оползня, вываливая в воду грузовики с гравием...

Вас ничего не смущает в этом последнем предложении? Возьмите чашку с чаем. Высыпьте в него с некоторой высоты столовую ложку сахара. Теперь возьмите аналогичное по объёму количество кускового сахара. Бросьте его в чашку с той же высоты. В каком случае брызги будут сильнее? Короче говоря, как потом установит суд — гравий плохо подходит для моделирования оползневых масс.

Мало того. В тот момент геологи считают, что оползней фактически два, просто они располагались рядом, образуя букву «М» Так вот, именно это всё время и моделировали: сначала сход одного, потом второго. Или наоборот. Но одновременно — никогда. Ни разу. Никому это даже не пришло в голову.

Финальное заключение учёных: если уровень воды в резервуаре не будет превышать отметку 700 метров (но не более того!), в наихудшем из случаев — высота поднятой оползнем волны составит 30 метров. Другими словами, во–первых, Эрто и Кассо могут спать спокойно, во–вторых, хотя вода слегка и перехлестнёт через гребень плотины на пяток метров, она не причинит серьёзного ущерба, в силу относительной незначительности объёма.

Короче говоря, все точно знают, что оползень сойдёт, все усиленно готовятся к этому событию. А когда подготовка закончена... Правильно. Начинают вновь наполнять водохранилище. Цель — те самые 700 метров.

Нет, не так. Знают все, но только те, кому надо. А кому не надо, а именно местные жители, журналисты и органы власти — пребывают в счастливом неведении. В этом смысле — полнейшая тишина. Инженерно–научная омерта оказалась посильнее мафиозной.

Но был один, который не молчал. Один–единственный. Точнее, — одна.

— Тут одна баба сказала, что SADE собирается уронить гору в водохранилище...

— А что за баба?

— Да коммунистка какая–то...

— Женщина, да ещё и коммунистка? Это ж получается — дважды паникёрша. Тю! Нашёл тоже кого слушать!..

Бывшая партизанская связная, местный деревенский корреспондент газеты l’Unità, печатного органа Компартии Италии. Тина Мерлин.

С самого начала присутствовала она на месте событий. С самого начала пыталась всеми доступными ей немногочисленными способами достучаться до властей и широкой общественности, дабы предотвратить непредумышленное коллективное преступление, которое произойдёт в Вайонте. И с самого начала была права.

Но ясновидцев, как и очевидцев, во все века сжигали на кострах. В этом случае в качестве импровизированного костра выступил суд, в который SADE подала на Мерлин за клевету. К чести итальянского правосудия, продлился он всего шесть часов, закончившись полным оправданием Тины. Ибо случился уже после первого оползня, когда отрицать очевидную потенциальную опасность было уже невозможно. Можно было лишь замалчивать её.

Правительство, правда, слегка встревожилось и выдернуло для доклада своего главного эксперта. Геолога Пенту. Тот бодро отрапортовал, что всё va benissimo и никаких оснований для беспокойства не имеется, после чего отбыл обратно в Венецию на ресторанную веранду. На этом весь общественный резонанс и закончился.

Позднее, когда уже случится то, что случилось, лучшие журналистские перья страны обвинят Мерлин в передергиваниях и самопиаре на крови. Ещё позднее — гораздо позднее — они будут извиняться и утверждать, что их не так поняли.

Тина Мерлин не сумела предотвратить трагедию. Но положила жизнь на то, чтобы правда о её творцах и создателях вышла на свет.

Кстати, о творцах.

— Мёртвые сраму не имут! — сказал инженер Семенца–старший своему другу и подельнику геологу Даль Пиазу.

— Aut bene, aut nihil! — согласился тот, после чего оба они дружно умерли от старости.

До катастрофы оставалось полтора года.

Но SADE не замечает потери бойцов. Она торопится, изо всех сил стремится поскорее завершить испытания. Откуда такая спешка?

Дело в том, что в Италии начинается национализация гидроэнергетики. Что, в принципе, логично. Напомню, почти половина расходов на строительство Вайонта и так уже покрывается из государственного бюджета. И нет, никто, конечно же, не собирается ничего отбирать просто так. Все необходимые компенсации будут честно выплачены. Проблема лишь в одном: за плотину, неспособную выполнять свою функцию, никто не даст и ломаной лиры. А потому проект должен быть запущен во что бы то ни стало.

Резервуар наполняется. Гора Ток трясётся. Сейсмографы зашкаливают.

По идее, в этот момент в пункте управления уже должны сидеть присланные государством инженеры, готовящиеся принять плотину у SADE. Но их там нет. Зачем тратить на это лишние деньги, если все и так идёт отлично? Вон, поезжайте в Венецию, да спросите у Пенты!..

Толчки усиливаются. Эртокассовцы регулярно падают с кроватей. Не исключая и сидящих в казарме караб��неров. Те удивляются и запрашивают у начальства разъяснений. Начальство рекомендует не курить, пристегнуть ремни, выпрямить спинки кресел и держать язык за зубами.

Наконец, в марте 1963 года все формальности завершены и бумаги подписаны. Плотина Вайонт переходит в собственность государства. Полностью работоспособная и прошедшая все необходимые испытания. На бумаге.

Знают ли новые инженеры о серии экспериментов, в ходе которой был установлено, что уровень наполнения резервуара не должен превышать отметку 700 метров? Знают ли они о том, что, в противном случае, учёные не гарантировали ничего, более того — предупреждали о возможных катастрофических последствиях? Нет, конечно. Это ж были совершенно секретные эксперименты. Позднее, уже после случившегося, отчёты о них будут обнародованы лишь потому, что один из технических ассистентов их в буквальном смысле выкрадет и передаст суду.

А посему эти новые инженеры начинают со спокойной душой повышать уровень водохранилища до планового рабочего объёма. До 715 метров.

Середина сентября 1963 года. Вода на отметке 712 метров. Сильный толчок. Гора Ток проседает на 22 сантиметра. Вся целиком. То, что считалось двумя отдельными оползнями, оказывается единой структурой. Обрушение которой вызовет последствия, как минимум в два раза превосходящие по масштабам все предыдущие расчёты и предположения.

Воду срочно перекрывают, в надежде, что это остановит падение горы. Но она продолжает ползти вниз. Медленно, но неотвратимо.

Инженеры встревожены. И бросаются резко спускать воду. То есть делают именно то, что в своё время привело к сходу оползня в Понтесей. Но кто об этом сейчас помнит или даже хотя бы знает?..

Движение горы ускоряется.

Инженеры бегут к геологу Пенте и просят совета. Тот отвечает, что слишком занят. Недосуг, мол, всякой ерундой заниматься.

Мэр Лонгароне, городка, расположенного на выходе из ущелья, перекрытого плотиной, рассылает по вышестоящим инстанциям обеспокоенные письма. Ему настоятельно рекомендуют не провоцировать панику.

Сам оползень, впрочем, к рекомендациям прислушиваться не желает. В ночь с 7–го на 8 октября он смещается на полметра, провоцируя уже серьёзную панику среди инженеров. В профильное министерство в Риме уходит письмо: «Ситуация чрезвычайно опасна, срочно запрашиваем инструкций!» Уходит оно по обычной почте. Адресат получит его лишь 16–го числа.

9 октября в 22 часа 15 минут начальник контрольной смены плотины по телефону обсуждает ситуацию с главным инженером. В разговор вмешивается случайно подслушавшая его телефонистка:

— Простите, но нам тут, в Лонгароне, ничего не угрожает?..

— Спите спокойно! — отвечают ей.

Через двадцать четыре минуты, 9 октября 1963 года в 22.39, двести шестьдесят миллионов кубических метров камней, скал, земли и песка обрушиваются в водохранилище Вайонт со скоростью 108 километров в час.

Объем оползня в пять раз превосходит прогнозы и расчёты SADE и более чем в два раза превышает объем воды в резервуаре. Для неё, воды, там больше нет места. А потому она поднимается вверх, в воздух. Вся, полностью. Сто пятнадцать миллионов кубических метров.

И обрушивается вниз.

На Кассо. Эта деревня расположена выше всех, ей везёт. Разрушения, раненые, но ни одного погибшего.

На Эрто. Она ниже. 347 погибших.

На плотину...

Отдадим должное: Карло Семенца был отличным инженером. Плотина стоит. Выдержав нагрузку, в двадцать раз превосходящую ту, на которую была рассчитана, его плотина стоит!

Но...

Над её гребнем вырастает двухсотпядидесятиметровая волна. Почти километр над уровнем моря. Пятьдесят миллионов кубических метров.

Движение воздушных масс, вызванное падением воды в ущелье по другую сторону от плотины, было сравнимо с последствиями атомной бомбардировки Хиросимы. И он, этот адский ветер, устремился в единственно возможном направлении: к выходу из ущелья. К долине реки Пьяве. К Лонгароне.

А вслед за ним из ущелья, словно из пушечного жерла, со скоростью 80 километров в час вырвалось рукотворное цунами...

10 октября, ранее утро. Долина Пьяве.

Вертолёты. Множество вертолётов. Редкий случай, когда американские военные базы оказались полезной в национальном хозяйстве вещью. Но воздушная кавалерия опоздала. Через несколько часов газеты выйдут с заголовками: Longarone non c'è più — «Лонгароне больше нет».

Спасать здесь было уже некого.

***

Впоследствии Лонгароне будет восстановлен. А вот Эрто и Кассо навсегда исчезнут с карты. Их уцелевших жителей — зачастую против их воли — переселят в другие места. Денежную компенсацию от правопреемников SADE они получат лишь тридцать лет спустя.

В 1971 году суд признает, что случившееся в Вайонте было не природной катастрофой. А результатом чреды ошибок, халатности и самых настоящих сознательных преступлений. Осуждён, впрочем, за это будет только один человек, занимавший пост главного инженера в момент аварии. Отсидит от полтора года.

Долина Пьяве переживёт расцвет, поскольку правительство создаст в восстановленном Лонгароне и окружающих пострадавших населённых пунктах особую экономическую зону, освободив местные предприятия от уплаты налогов. Чем поспешат воспользоваться предприниматели со всех концов Италии.

Плотина все ещё стоит. Но водохранилища за ней уже не существует и сейчас это лишь туристическая достопримечательность.

В 1963 году Тина Мерлин напишет книгу о Вайонте книгу. Но сумеет издать её только двадцать лет спустя. В полной же мере попытки Тины предотвратить катастрофу и вклад в расследование её причин будут оценены по достоинству лишь после её смерти в 1991 году.

Обитатели итальянских гор выучат этот урок. В наши дни, едва завидев подкрадывающуюся к ним строительную технику, они первым делом перекрывают автомагистрали и поджигают покрышки.

Но это уже другая история.

#паста @bredus

автор GlobetrotterXL