В дырявых штанах и грязной засаленной куртке, он вошел в вагон электрички на третьей остановке и, взявшись за гармонь, подвешенную к груди с помощью двух кожаных ремней, затянул заунывную песню, время от времени встряхивая головой, будто прогоняя комаров. При этом пряди его длинных волос спадали на морщинистое, в царапинах и ссадинах лицо, почти соединяясь с густой бородой.

''Чем не леший?'' – подумала Валентина Алексеевна.

Она почти никогда никому не подавала: считала, что практически все нищие – лентяи и пьяницы, а о действительно нетрудоспособных должно заботиться государство, которому граждане исправно платят налоги – в том числе и для подобных нужд. К тому же в последнее время Валентине Алексеевне вообще не хотелось думать ни о чем постороннем: ей уже перевалило за семьдесят; здоровье ее было, как она любила говорить, ''никудышное''; и потому, чувствуя свой близкий уход в иной мир, она как бы сосредоточилась на подведении итога своей жизни. А он ей утешительным отнюдь не казался.

Муж оставил ее с двумя детьми-близнецами, Светой и Юрой, когда те только научились ходить. Как написал затем в письме, он желал видеть в любимом человеке прежде всего ''женщину, а не наставника''. Действительно, Валентина Алексеевна еще со школьной скамьи имея склонность к организаторской деятельности, была замечена комсомольским, а затем партийным руководством города и перешла на работу в административные органы. Руководителем она была строгим и требовательным, что, очевидно, и отразилось на ее семейной жизни. Причем не только на отношении к своему, как она говорила, непутевому, мужу (который выше ''обычного слесаришки'' так и не поднялся), но и к детям, с коих она требовала четкого выполнения всех школьных и домашних обязанностей. Ее сын нелепо погиб еще в раннем детском возрасте, и потому все ее внимание было уделено дочери: та окончила школу с золотой медалью и поступила в институт. Но когда Светлана стала инструктором горкома ВЛКСМ (разумеется, не без ходатайства своей матери), произошло то, что повергло Валентину Алексеевну в шок: неожиданно для всех дочь прислала ей из Испании, где была в командировке, письмо, в котором сообщила о своем решении остаться за границей; что она якобы полюбила там молодого бизнесмена, за которого вскоре собирается выйти замуж. С огромным трудом Валентина Алексеевна нашла в себе мужество публично осудить поступок дочери, тем самым сохранив свою должность и влияние в чиновничьей среде. Написала Светлане, что до ее возвращения и раскаяния она, как патриот, прерывает с ней всякие отношения… Однако вскоре, уже при горбачевской ''демократизации'', все же возобновила с ней переписку. Из которой сделала вывод, что так называемый будущий муж Светланы просто ей ''натешился'' и затем бросил ее на произвол судьбы, и что та связалась в Испании с подозрительными типами – очевидно, из-за отсутствия средств к существованию. И материнское сердце заболело.

Это вылилось как в строгие наставления дочери в письмах и во время редких международных переговоров. И в посылаемых по просьбе Светланы посылках с дорогими и дефицитными продуктами питания и предметами первой необходимости (кои Валентина Алексеевна, как и все госслужащие высшего ранга, получала со спецскладов). А когда скопленные на ее сберкнижке тридцать две тысячи советских рублей во время гиперинфляции начала девяностых превратились в копейки, она обратилась к вере и стала молиться о вразумлении и спасении дочери; да иногда посещала в соседнем поселке храм, откуда сейчас и возвращалась…

Так, размышляя о своем, под монотонный стук колес электрички Валентина Алексеевна задремала…

На одной из остановок в вагон ввалилась шумная компания подростков, общение которых меж собой состояло из сплошного сквернословия. И, не терпевшая подобного, Валентина Алексеевна решила пересесть в соседний вагон.

А когда вышла в тамбур, увидела лежащего там горбатого мужика, что около часа назад просил в их вагоне милостыню. Тот сладко посапывал; а возле него, в углу, стояла почти опорожненная бутылка ''Портвейна''.

''Рыба гниет с головы'', - подумала Валентина Алексеевна, вспомнив одно из выступлений подвыпившего Ельцина на Съезде Народных Депутатов.

Брезгливо сморщившись, она носком сапога откинула мешавшую ей пройти руку бородача и шагнула дальше. Однако в следующий миг застыла на месте и, резко обернувшись, посмотрела на показавшуюся у того из рукава куртки правую ладонь.

Сердце Валентины Алексеевны забилось чаще, на лбу выступила испарина. Не веря своим глазам, она наклонилась: точно, вместо двух крайних пальцев – две культяпки, без костей и ногтей! Валентина Алексеевна тряхнула головой, словно избавляясь от наваждения… затем с ужасом всмотрелась в лицо бомжа… наконец, внезапно, будто что-то вспомнив, отогнула ему левое ухо и, увидев за ним дугообразную папиллому, вскрикнула, попятилась и, с грохотом ударившись спиной о противоположную дверь, закрыла руками лицо:

- Мамочка!.. Мамочка!..

- Че… че надо? – разбуженный шумом горбун заерзал у стены.

Она вперила в него свои широко раскрытые глаза… Попыталась что-то сказать, но не смогла… Наконец пересилила себя:

- Это… - кивнула на его правую ладонь, - это… откуда?..

-Ты кто, тетка? – Он с трудом оперся о левый кулак и, присев в углу, в свою очередь вгляделся в незнакомку.

- Что у Вас… с пальцами? – задыхаясь от волнения, Валентина Алексеевна достала из сумочки флакон валокордина, с которым в последнее время не расставалась ни на минуту, откупорила его и отхлебнула несколько глотков.

Бородач долго и сосредоточенно смотрел женщине в лицо… затем опустил голову и, насупившись, пробурчал себе под нос:

- С рождения.

Продолжая лихорадочно дышать, она схватилась за сердце, всеми силами стараясь успокоиться. Еще раз отхлебнула лекарства…

- Тебе… Вам… сколько лет?

Мужик продолжал смотреть в пол:

- Почти полвека…

- А… звать Вас…как?

Тишина…

- Пожалуйста, ответьте… - умоляюще пролепетала она, - Вы не…Юрий?

Бородач вздрогнул и, немного помолчав – видимо, тоже делая над собой усилие, - тихо промолвил:

- Я уже забыл это имя…

- Нет, нет, нет! Этого не может быть! – Валентина Алексеевна закричала так, что, если бы не грохот колес встречного поезда, из вагона прибежали бы испуганные люди.

Бомж отвернулся к стене и принялся кусать губы.

- Или ты смеешься, или…Посмотри на меня… - Валентину Алексеевну затрясло, словно в лихорадке. –Ты меня… не помнишь?..

- А чего мне смотреть… Человек хоть и стареет, но глаза у него всегда те же… Только раньше …Вы… носили голубую косынку с вышитой на ней желтой ромашкой…

- Господи!.. Господи!.. – она согнулась, словно от резкой боли; из ее глаз потекли слезы. – Это ты!.. Ты привидение?.. Или я сплю?…

Горбун всхлипнул, из его полуоткрытого рта потекла слюна… Он быстро вытер ее рукавом куртки:

- Я всегда боялся этого района: помнил, что Вы живете где-то здесь…

Электричка остановилась, и в вагон стали входить пассажиры, стряхивая с пальто и шапок снег… А когда колеса снова заскрипели, Валентина Алексеевна уткнулась лбом в металлические прутья у окна.

Несколько минут прошло в неловком молчании. Она боялась даже взглянуть на того, кто сидел рядом с ней.

- Ты… что же… все помнишь?.. Скажи, не мучай меня: это правда, ты?.. Ты не утонул?..

Бородач отыскал глазами бутылку, допил остатки и, откашлявшись, стал медленно говорить хриплым басом:

- Меня нашел на берегу цыганский табор, я был весь изломан и исковеркан… Полгода поили какой-то отравой; потом сказали, что вытащили буквально с того света… Наверное в шутку, нарекли меня, девятилетнего мальчишку, Гавриком и взяли с собой кочевать… А когда у меня на месте травмы позвоночника вырос горб, они сшили мне зеленый балахон с погремушками и выучили плясать. Вот я и кривлялся в деревнях и на базарах, отрабатывая свой хлеб… Дочка Равиля меня грамоте обучила, вечерами давала читать книжки и газеты… А через несколько лет я от них дал стрекоча: надоело рабом быть… Жил при монастырях, стройки по ночам сторожил…А когда коммунистов скинули и стало совсем тяжко, прибился к таким же бедолагам… Зарабатываю неплохо, иногда даже баксы подают… Нутро, правда, гнилое: болит все. Ну да никто из нас не вечен…

Не смея поднять глаз, Валентина Алексеевна спросила:

- Как же ты не мог этим цыганам… ничего о себе сказать?.. И почему они не сообщили властям?

- Цыгане боятся с ними связываться… А меня парализовало, я очень долго не мог ни говорить, ни двигаться… Сначала вообще был в шоке: не понимал, что произошло… Когда же вырос горб, уже юнцом, подумал: а нужен ли буду Вам такой урод, если даже без двух пальцев не очень-то был любим?

- Ты что? Ты что?

- Я ведь не забыл тот день, - губы его задрожали, - он мне иногда даже снится: я держусь онемевшими ладонями о выступ камня, меня тянет за собой сильное течение, и вдруг… появляется самый родной мне человек, смотрит мне прямо в глаза… Еще миг, думаю я, и она протянет мне свою руку, и тогда я спасен!.. Но она поворачивается и бежит от меня прочь, в противоположную сторону... - Он засопел. - Каждый раз при воспоминании об этом у меня перехватывало дыхание: всего несколько Ваших шагов ко мне, и моя жизнь могла бы стать совершенно иной!..

Валентина Алексеевна обернулась и взглянула на сидевшего перед ней бомжа глазами, полными слез:

- Если бы ты знал, что у меня тогда творилось здесь, - она ударила себя кулаком в
грудь. – Все случилось внезапно. Вы со Светкой стояли на обрывистом берегу и смотрели на красные шарики, которые пускали из своих рук по ветру. Я не могла на вас налюбоваться… И вдруг… какой-то кошмар… земля под вами сыплется, откос рушится; вы только успеваете взмахнуть ручонками… В первый миг я ничего не поняла – сидела, как вкопанная… Потом заорала, бросилась к вам! И вот тут… Понимаешь, вы уже оба были в воде: слева барахталась в корягах Светка; справа, метрах в десяти от нее, держался за камень ты… Я метнулась к тебе, затем к Светке, опять к тебе… Я ничего не соображала; только чувствовала, что, скорее всего, обоих спасти не успею. Ведь мне нужно было скинуть туфли и платье, которые бы только помешали; и осторожно, одной рукой цепляясь за прибрежную осоку, вторую протянуть одному из вас. И если все удастся, тут же бежать к другому!.. А если бы я второпях поскользнулась и меня подхватило это бурное течение, я бы уже не спасла никого из вас!..

- Ясно: за каменной грядой, куда свалился я, было намного опаснее, - ухмыльнулся он.

Валентина Алексеевна опять отвернулась:

- Может, и так, не помню… Поверь, все эти годы я не просто так провела: мол, потеряла тебя и все, ничего не поделаешь…Я долго думала… в последнее время не раз исповедывалась батюшке… Хотя перед тобой это, конечно, не оправдание… Но если уж Господь воскресил тебя до моей смерти, - значит, я обязана исповедаться и тебе… - Валентина Алексеевна тяжело вздохнула и, немного помолчав, продолжила: - Да, - закачала она головой, - я решила начать именно со Светки… Потому что всю жизнь – и до того случая, и после – была слишком практичной. Мне сейчас трудно вспомнить подробности…Кажется, я очень испугалась остаться без дочери – няньки на старости лет…Но главное, в моей бедной головушке замелькали ее отличные отметки в дневнике, перспектива института… возможная карьера… - она всхлипнула. - Вот что я поняла во время долгих бессонных ночей почти сразу после трагедии… А тогда, порезав о камень стопу, я кое-как все же вытащила Светку на берег.

Она, видимо, нахлебалась много воды и уже закатила глаза. Я принялась давить ей на грудь, как нас учили на анатомии, била ее по щекам и изо всех сил кричала, чтоб она меня не бросала.!.. А едва она закашляла, повернула ее на бок и кинулась к каменной гряде. Но тебя там уже не было… Потом поисками занялись милиция и водолазы – все бестолку… Помню, первые месяцы после несчастья я почти ежедневно приходила на берег и всматривалась в каждый кустик у реки…

Через тамбур в следующий вагон прошли двое мужчин в военной форме, с любопытством взглянув на сидящего бомжа и отвернувшуюся к окну женщину… Валентина Алексеевна вновь отхлебнула валокордина и, поморщившись, обтерла губы носовым платком.

- Конечно, - задумчиво проговорил горбун, - сестренка была умница…да и красавица, - не то, что я, полуинвалид с детства…

- Ты имеешь полное право меня ненавидеть…

- Кстати, как она? – будто не расслышав ее последние слова, спросил он. – Наверное, счастлива: муж, дети?..

- Увы, ни то, ни другое…

- Почему?

- Она в восемьдесят третьем сбежала за границу и до сих пор там околачивается. Связалась то ли с мафией, то ли с сутенерами. Да еще все пузо себе раскроила абортами…

- Жаль… А вообще очень бы хотелось ее повидать. Смутно помню ее косички с бантиками и улыбку до ушей. Особенно когда запускали воздушные шарики… Но только краешком глаза, чтоб она меня не заметила. Иначе помрет со страху…

Валентина Алексеевна опустила голову:

- Как-то она мне написала, что, мол, брату просто не повезло: все хорошее и плохое в жизни – дело случая, ''фартуны''. Только я в это не верю, во всяком случае с недавних пор. Господь меня не зря припечатал к стене: пожалела более здоровую и ''перспективную'' дочь, желая выгоды исключительно для себя, - получи непутевую Светку и одинокую старость!.. А если бы со мной остался ты, - она обернулась, - вдруг все получилось бы иначе? Ведь ты рос пускай застенчивым, ''непробивным''что ли, но таким добрым и ласковым!..

Горбун махнул рукой:

- Глупости… Все мы, взрослея, становимся хуже, поскольку начинаем видеть изнанку жизни…

- Нет, я теперь поняла: Бог спас мою душу ценой твоих многолетних страданий… Господи, ведь я последние годы только тем и утешалась, что представляла тебя на небесах в виде ангелочка в райском саду, куда попадают не познавшие греха детишки… Не ведаю, сколько мне осталось дней, но теперь точно знаю, для чего мне жить. Прежде всего, ты отмоешься и пострижешься. Потом я тебя как следует накормлю и уложу спать. Затем ты проверишься у врачей. А дальше я использую… постараюсь наладить свои прежние связи и устроить тебя на работу – пусть не очень прибыльную, но для тебя посильную… Вечерами мы будем вместе молиться Богу и вспоминать твое детство – только самые хорошие его моменты! У меня даже осталось несколько фотографий той поры…

Мужчина усмехнулся:

- Представляю, как Ваши соседи и знакомые начнут перемывать Вам косточки – мол, бабка на старости лет рехнулась: калеку-хахаля к себе привела. Ведь никто же не поверит в сказку о чудесном воскресении утопленника. А со временем, я убежден, Вам станет за меня просто стыдно: это только грязь можно смыть, а верблюжий подарок, - он кивнул головой назад, - никогда! Он мне дан до самой могилы… Да и вообще, ни к чему все это: я известный в округе Гаврила Горбатый; у меня всегда найдется крыша над головой, кусок хлеба и ''Портвешок''. Чего мне еще желать? А насчет воспоминаний… Это тоже счастье – носить в сердце свою тайну: раскидистые березки вдоль берега, чайки над рекой. И Ваши ладони, кои расчесывали нам со Светкой наши мокрые волосы, когда, искупавшись, мы лежали с ней бок о бок на горячем песке…

- Нет, теперь мне на все мои ''выгоды'' глубоко наплевать. Я сделаю для тебя все, что в моих старушичьих силах! Даже если ты не перестанешь меня осуждать до самой моей смерти!..

Двери открылись, и с улицы вместе с пассажирами вошла продавщица с огромной корзиной сладостей… А когда она захлопнула за собой дверь вагона, бородач поднялся, взял в руки гармонь и, с улыбкой взглянув в лицо своей собеседницы, сказал:

- Хорошо. Если Вам хочется сделать для меня добро, купите мне шоколадку: честно говоря, я с самого детства ничего подобного не ел.

- Конечно, - она растерянно засуетилась, - я сейчас…

Вынув кошелек из своей сумки, лежавшей в углу, Валентина Алексеевна кинулась в вагон и помчалась за продавцом; споткнулась о ножку сиденья, упала, снова поднялась… А когда через некоторое время буквально влетела в тамбур с плиткой шоколода и пакетиком карамелек в руках, там никого не оказалось. А на ее сумке лежал помятый лист картона. Быстро схватив его, Валентина Алексеевна увидела написанное синим фломастером:

ПРОСТИ МЕНЯ, МАМА

Двери электрички захлопнулись.

- Юрочка! – Она прильнула к окну. – Сынок!

Состав тронулся, и вскоре за окном снова замелькали почерневшие от сырости сосны…

Она вытерла ладонь грязной тряпкой и откинула её в сторону. После чего, вынув из кармана рваных брюк коробок, чиркнула спичкой.

Газета вспыхнула моментально; затем пламя охватило берёзовую кору; а вскоре послышался треск щепок и поленьев. Дым с самого начала потянуло кверху, через открытый люк, поэтому в самой “теплушке” (как это место называли бомжи и подростки) им почти не пахло. Нина поставила на огонь закоптевшую кастрюлю с водой и вытащила из-под сваленных в кучу досок ржавый топор. Прищурившись, посмотрела на него:

- Тупой, как сибирский валенок.

Взяла кирпич и принялась неумело затачивать им лезвие топора… Минуты через две швырнула кирпич на землю и взглянула на щенка:

- Дрейфишь? Ничего, доходяга, чуток потерпишь… Я в своё время тоже терпела, да ещё сколько. – Она присела на сухие кирпичи и задумалась. – Сначала от Гурама… И чего я с ним снюхалась? Ну-да, я ведь когда в город приехала, одна-одинёшенька была - ни друзей, ни знакомых. Словом обмолвиться было не с кем. Из родни один дядя Семён остался, да и тот вскоре помер. Успев, правда, переписать на меня свою двухкомнатную квартиру… А тут на дне рождения моей сменщицы Гурам ко мне подсел – с улыбочкой до ушей. Завалил меня анекдотами, я хохотала до упаду… Всё лето ходил передо мной, словно цуцик на задних лапках. Цветами да серёжками забросал меня по самую макушку. А сколько раз приглашал на природу. Музыка, шашлык, “Киндзмараули”! Вот и закружилась моя головушка… И вдруг по осени прибегает, глаза горят. “Хочешь, - говорит, - крутые бабки заработаем. Такой “клёвый” шанс подвернулся! Нужно только твою хату в оборот пустить… В Цхинвали дворец купим. Будешь, как царица Тамара ходить – в парче и золоте!” Ну, я рот и разинула. Продала квартиру, деньги своему “жениху” сунула, а сама, как он и планировал, временно перешла в его общагу… А когда он там с месяц не появился, меня оттуда попёрли… Нашла своего “джигита” через его дружков- “хачиков”. Увидал он меня, в какой-то скверик со своими земляками завёл, и начали они там из меня котлету делать, попутно объясняя, что к чему… Еле доползла тогда до поликлиники…

Кто следующий? Ах, да. Мент на вокзале. Пошёл меня полосовать дубинкой в час ночи, когда я спала. По коленям, рёбрам, а разок-другой и по шее… Сержант - хохол. Огромный, как боров. И злющий, ни приведи Господь ещё раз с ним встретиться! Глаза навыкате, слюна так и брызжет… А лейтенантик худенький такой, пальчики нежные – будто у пианиста. Стоит в сторонке, глядит, как я ору, и лыбится…

После - шпана. Подростки лет пятнадцати. Три парня и две девки. Иду тихо, мирно, бутылки да банки из-под пива собираю. И вдруг эти: “Встань, - говорят, - прямо”. И бац мне ногой в грудь! По их разговору поняла, что они каратэ по книжке обучаются, вот и решили использовать меня как тренировочную грушу. И, главное, девки туда же: неумело, а ручонки свои к моему хребту приложили. После, недовольные, дули на них – видать, отшибли …

Теперь вот Никитич. Всё время меня гоняет. “Чтоб, - кричит, - больше тут не воняла!” А где я вымоюсь?.. Сегодня гляжу, он сумку уронил и из неё яблоки посыпались – вот такие крупные! – Она показала руками. – Один, вижу, под куст шиповника закатился. Ну, я его хвать и за пазуху… Так он заметил, вытащил его у меня, спокойно так в сумку свою положил и - хрясь мне по зубам. Я аж в тот куст отлетела – колючий, зараза!.. Вот так, дружок. А у самого этих яблок, я прикинула, кила три, если не больше… Нет, доходяга, не в них дело. А в том, что он – Иван Никитич, - слышала, начальник какой-то автобазы; а я для всех - “Нинка-бродяжка”, сродни помойной шавке.

Она ухмыльнулась, подвинула в середину костра объятые пламенем поленья.

- Что поделаешь? Я вот недавно видела, как стая бродячих псов кошку на части разодрала; так ведь они по-своему правы, не подыхать же им с голоду. Кошки в свою очередь лопают птичек, те жучков, а жучки личинок – в мире идёт пожирание друг друга, и выживает здесь сильнейший. Сегодня съездили по морде мне - так почему, скажи на милость, я не имею права раскроить череп тебе? Что, я хуже Никитича? Или Гурама? Я ведь тоже челове-ек, - она несколько раз ударила себе кулаком в грудь. – А потому, как и все, имею право хотя бы на борьбу за жизнь… А теперь, бродяга, ответь, - Нина придвинулась к щенку ближе, - что мне делать, если у меня уже с месяц так ноет желудок, что хоть караул кричи - скорее всего, от помойных харчей?! – Она опустила голову. – А теперь вот и сердце прихватило – сил нет! Еле на ногах стою… И тоска такая, хоть волком вой… Щас бы глоток водяры, - она нашарила под досками пузырёк “Крепыша” и, убедившись, что тот пуст, бросила его в угол.

Щенок присел на тоненьких лапках и сделал лужу. Затем пошатнулся и упал набок.

- Смотри раньше времени не сдохни, - поглядев на него, проговорила Нина. – Вот скажи: зачем ты ко мне подошёл? Я тебя звала? Сам напросился, теперь не обижайся…

Она посмотрела на закипающую в кастрюле воду, вытащила из потрёпанной сумки четвертинку батона и попыталась от него откусить; но только сморщилась:

- Зубы сломаешь, - Нина положила кусок батона рядом с собой, - ну да ничего, сгрызём и такой, мы люди не гордые...

Внезапно застонав, схватилась за живот и слегка согнулась… Минуты через три встала, вытерла со лба пот; затем ещё раз взглянула на кастрюлю и повернулась к щенку. Тот – видимо, почуяв запах хлеба – начал водить носом и жалобно скулить.

- Думаешь, я тебе жрать готовлю?! – Нина схватила топор и стала медленно подходить к щенку. – Даже не мечтай!.. Тебе всё одно не жить, рёбра вон уже выпирают! А мне крепкого бульону нужно, позарез! Хоть собачьего. Лишь бы пузо, наконец, прошло! Лишь бы по дороге не сдохнуть!.. А дойти надо, там мамкина хата на краю деревни… И не сверли меня своими глазёнками. Хочешь мне в душу влезть? Так из меня её давно вышибли! Меня последнее время только и били! А сейчас я сильнее – значит, имею право… Такая жизнь. Не нами она придумана – не нам её и менять…

Она остановилась прямо перед кутёнком, который, продолжая принюхиваться и скулить, смотрел на человека.

- Отвернись, дурак! – проговорила Нина; затем медленно, чтоб не вспугнуть щенка, занесла над ним топор… но через какое-то время опустила руки и, уткнувшись головой в кирпичную стену, тяжело задышала:

- Щас… сделаем…

Минуту спустя она вновь подняла топор, взглянула на щенка, немного помедлила… и что есть силы ударила по верёвке, которой тот был привязан к скобе.

Топор выпал из её рук, щенок с верёвкой на лапе отскочил в сторону.

Нина рухнула наземь, закрыла лицо дрожащими руками и заревела:

- Не могу-у…

Затем схватила щенка, отвязала с его лапы верёвку и, крепко прижав зверёныша к своей груди, горячо зашептала:

- Знаешь, братишка, недалеко от нашего дома, где я жила с мамкой, есть лесное озеро. Я ещё девчонкой бегала туда купаться. Там такая тишина и благодать!.. И вдруг – стая белых чаек. Как выпорхнет из прибрежных кустов!.. Смотришь - а по соснам бельчата карабкаются… Представляешь, иной раз протянешь руку с горбушкой или сухарём – они прямо на плечи прыгают, а чайки аж на ладонь садятся – коготки такие острые, но мне не больно, только щекотно… И ведь не боялись меня… А я платьишко скину – и в воду. Она такая холодная! Там, говорили, подземные ключи бьют… А рядом со мной – дикие утки. Тоже – култык головой в воду, за кормом, только лапки торчат… Вода чистая, воздух свежий; а главное - ни одного человечка вокруг. Такая отрада на душе!.. Пойдём туда со мной, а? – Она погладила щенка по макушке. - Хата наша, наверное, ещё цела, только заколочена, доски с окошек отодрать надо… Вскопаем огород, посадим картошку, будем её на постном масле жарить… Как-нибудь проживём… Дойти бы только…

Нина встала и, намочив в воде хлеб, попыталась его разломить, но тот не поддался. Тогда она взяла топор, расколола кусок батона на несколько частей и протянула их щенку. Тот, заурчав, набросился на угощение…

- Ничего, доходяга, может, и оклемаешься. Вырастешь – будешь дом наш стеречь. – Она вынула из кармана брюк заплесневелую сардельку и скормила её кутёнку… Затем подобрала с кирпичей крошки хлеба и бросила их себе в рот.

Резь в желудке возобновилась; но боль в сердце как рукой сняло, Нина даже удивилась такой перемене…

Щенок, наевшись, лизнул её ладонь и, свернувшись калачиком возле её ног, задремал.

А Нина задумчиво жевала хлеб. По её щекам всё текли и текли слёзы - но впервые за последние годы не от обиды и страха…

Сколько она себя помнила, ее отчим не просыхал от водки. Только если раньше более всех доставалось Настиной матери, то, когда она умерла, его гнев обрушился на Настю с мужем.
Во-первых, напоминая им изо дня в день, что на квартиру заработал ''своим горбом'' он, а значит, без его разрешения они в ней не имеют права ничего делать, - он закатывал истерики, если Настя, например, хотела убраться в его комнате, откуда всегда несло зловонием; или, когда ее муж Иван собирался сменить заржавевшую сантехнику (так и приходилось, по его словам, жить в ''гадюшнике'').
Во-вторых, им страшно надоели его постоянные придирки по малейшему поводу. То, видите ли, мусор из ведра давно пора выбрасывать (будто они сами не знали, когда это нужно делать); то свою обувь, якобы, не туда поставили… Причем, иногда читал мораль, зайдя без стука поздним вечером в их комнату. Но главное, Иван и Настя опасались завести ребенка, поскольку в состоянии невменяемости, в коем ее отчим от водки пребывал уже чуть ли не ежедневно, он мог совершить непоправимое. Так, однажды, будучи ''в стельку'' пьяным, он, видимо, не сумел зажечь на кухне газ при включенной плите, и все едва не угорели…
Сколько раз Иван сжимал кулаки!
Но, хотя Настя и имела свою долю квартиры, приобрести на нее однокомнатную без доплаты было невозможно; а денег на это, как и на то, чтобы где-то снимать жилье, у молодых не было. Поэтому оставалось терпеть.
- Скорее бы у него печень ''села'', - как-то бросила Настя в сердцах мужу.
- Зачем же ждать, - ответил тот и, вынув из кармана пиджака пузырек с бесцветной прозрачной жидкостью, сказал: - Это мне знакомый врач дал. Говорит, моментально останавливает сердце, и никакая экспертиза не придерется. А он по лекарствам спец.
В то время предложение Ивана показалось Насте чудовищным. Тем более речь шла о человеке, который в свое время ее худо-бедно, но содержал и воспитывал. Однако жить с ним вместе становилось настолько невыносимо, что желание мгновенно разрядить ситуацию с каждым днем овладевало Настей все настойчивей.
Однажды они с Иваном стряпали на кухне, и туда вошел отчим с трясущимися от отсутствия похмелья руками. Настя спокойно намекнула ему, что за собой со стола нужно убирать (после своего очередного запоя отчим оставил на нем гору пустых бутылок, яичную скорлупу и разлитое из селедочницы подсолнечное масло).
- Это моя грязь! – повысил он голос. – Не нравится – скатертью дорога!
А едва Настин муж сказал, что надо хоть немного уважать близких людей, отчим с выпученными от ярости глазами схватил с блюдца нож и, подскочив к Ивану, заорал с пеной у рта:
- Всякое дерьмо мне указывать будет?! Кишки выпущу!
Настя взвизгнула от страха.
Что тут началось!
Иван ударил отчима ногой в грудь. Тот отлетел к подоконнику, повалив с него плошку с цветами, снова поднялся. Они сцепились… А когда Настя их разняла, ее муж вне себя выкрикнул:
- Таких ублюдков за городом в овраге закапывают!.. Жену свою до инсульта довел, теперь нам, паразит, жить не даешь!.. Ты хоть понимаешь, что никому не нужен, только небо коптишь!..
Настя отвела Ивана в их комнату, принялась успокаивать.
- Больше я его видеть не могу, - сказал он и, заявив, что возвращается в общежитие, собрал свои вещи и ушел, хлопнув дверью.
В Насте все вскипело от злобы на отчима. Она вдруг смертельно испугалась, что по его милости может навсегда остаться одна.
И через несколько дней, выждав момент, когда он уснул на диване, она взяла воронку, вставила ее в горлышко наполовину опорожненной им бутылки ''Столичной'' и, достав из шкафа пузырек, принесенный мужем, стала аккуратно вливать его в водку.
Внезапно в кухню, шатаясь, вошел отчим. Машинально сунув пузырек и воронку в пакет, Настя быстро отошла к умывальнику, дрожа от страха.
''Если заметил, - подумала она, - тут же мне голову снесет''.
Однако он прошел мимо, к холодильнику…
Мигом одевшись, Настя схватила злосчастный пакет и уже во дворе выбросила его в контейнер для мусора.
До прихода Ивана с работы бесцельно ходила по городу. В глазах – туман. '' Что будет?'' – проносилось в голове…
Когда же в общежитии постучалась в дверь комнаты мужа и оттуда выглянул Иван в банном халате, она увидела у него за спиной полуголую девицу.
У Насти подкосились ноги… Она стояла, оперевшись спиной о стену, и до ее сознания еле доходили слова мужа о том, что он сам подаст на развод и что у его будущей жены – трехкомнатная квартира без всяких ''гнид''…
Как безумная, Настя бросилась к остановке…
А когда подбегала к дому, увидела у своего подъезда ''скорую''…
На похоронах отчима были лишь два его дальних родственника и несколько жильцов дома…
Все эти дни Настя прятала от людей глаза…
А когда после поминок она вышла на улицу подышать свежим воздухом, к ней подошел их сосед и, поздоровавшись, сказал:
- Я позавчера решил к нему заглянуть. Стукнул в дверь, а она подалась. Смотрю, на столе возле дремлющего Кольки – бутылка ''Столичной''. А у меня после тещиных именин башка трещала – спасу нет! Дай, думаю, глотну: чай, хозяин не обидится, всегда угощал. Налил стакан; но едва ко рту его поднес, Николай вскочил, да как выбьет его у меня из руки!.. Я остолбенел!.. А он осколки подмел, пол вытер и говорит:
- Это для меня…
И не опохмелишь старого друга? – спрашиваю.
Сбегай, - кивнул головой, - за закуской, да приходи. Дверь открыта...
Но лишь, обрадовавшись, я сорвался с места, он схватил меня за рукав куртки.
- Знаешь, - забормотал (а у самого, гляжу, слеза по щеке покатилась), - зять говорит, я только небо копчу… А мне, Витя, тошно, как он, ради шмоток жить. Все куда-то спешит, а в глазах пусто. Поговорить с ним не о чем… Настя ни разу в жизни папой не назвала… Впрочем, поделом: я перед ней мразь! Но одному мне уже не выбраться…
Зато как выпью – наш домик в деревне вижу. Я возвращаюсь с рыбалки, жена Клава из огорода мне рукой машет; а Настенька, еще маленькая, увидев меня, с букетом ромашек бежит мне навстречу… Я хватаю ее за плечи, поднимаю высоко над своей головой; и, глядя в синее-синее небо, мы звонко кричим:
- Пусть всегда будет солнце!..

''Месяца два назад решил я приобрести щенка или котенка: думал, займу им сына – у нас с женой появится больше свободного времени.

Приехав на выходные дни к матери в поселок Мызино и разговорившись с соседом, узнал, что его теща в деревне Каменка, расположенной недалеко от Мызина, раздает только что появившихся на свет котят бесплатно. Не раздумывая, я сел на свой «Урал» и помчался туда.

- Эх, - покачала головой хозяйка, выслушав меня, - приехал бы вчера, я б тебе на выбор пятерых

предложила, а теперь только один остался: хотела внучке подарить, да она отказалась…

Мы прошли в маленькую комнату, и в углу, в куче тряпья, я увидел кошачье семейство.

- Ну-ка, отойди, - отшвырнула бабка кошку и, взяв котенка за шкирку, плюхнула его в мой вещмешок. – Только поторопись, сейчас наверняка Сонька взбесится, - добавила она, кивнув на насторожившуюся кошку.

- Правда? – улыбнулся я. – Тогда вы ее подержите.

Выйдя во двор, я погрузил поклажу в коляску и покатил восвояси.

А когда въехал на холм и обернулся, чтоб окинуть взглядом красоту полей, то увидел, что мотоцикл стремительно догоняет старухина кошка.

''Все-таки вырвалась, - понял я, и меня охватил азарт, - ну, держись''.

И я поддал газу, подняв позади себя столб пыли…

Вскоре, увидев, как мой Пашка взвизгнул от восторга, вытащив из вещмешка живую игрушку, я просиял от радости…

Теперь, когда он стал часами возиться с котенком, мы с Ниной могли спокойно заняться огородом и, искупавшись в озере, полежать под ветвистым дубом, глядя на убегающие вдаль облака…

Но вот выходные кончились, и мы поехали домой, в город, дорога в который проходила через Каменку. До нее было километров шесть. Но, проехав метров четыреста от Мызина, мы заметили впереди небольшой бугорок; а когда приблизились, я заглушил мотор. На краю дороги лежала бабкина Сонька. Морда ее уткнулась в пыль, по шерсти ползали муравьи и мухи.

Я рассказал все жене, и мы решили закопать бедное животное. Взяв лопату, я отошел от дороги к оврагу, и вскоре ямка была готова. Бросив туда труп, я засыпал его землей, и мы поехали дальше.

А проезжая мимо Каменки, я решил на минуту заскочить к теще своего соседа, чтобы сообщить ей о ее кошке.

- Да пес с ней, - махнула рукой бабка, - чумных держать – спасу нет. Я когда четверых ее пострелят стала в корзину класть, она, паразитка, меня так за палец тяпнула, что до сих пор болит.

- Почуяла, что другим отдаете?

- Что топить понесла. Кому они нужны?.. И ведь дверь снаружи заперла; так она мне, гадина, всю обшивку изодрала… Потом целую ночь где-то шлялась… А наутро явилась вся в грязи, тине и шасть по половикам! Стирки было после нее – я чуть Богу душу не отдала.

… Мы вернулись домой, и жизнь вроде бы пошла своим чередом – работа, друзья-приятели, по вечерам уроки с сыном. Только чувствовал я – не по себе мне. Такая тоска нахлынула, хоть волком вой.

Однажды после получки зашел в ''Закусочную'', хотя до этого почти не пил.

''С ума спятил? – спохватился. – Из-за облезлой твари?''

Дошло до того, что возвращаясь как-то с работы, специально завернул в книжный магазин и из учебника зоологии вычитал: поступками животных руководят инстинкты. ''Значит, - заключил, - она мчалась за своим отпрыском неосознанно, как мы чисто механически испытываем, например, чувство голода или жажды''.

Подумав так, немного успокоился… Но однажды увидел, как Нина ласкает только что вымытого Павлика, целует его, расчесывая мокрые волосы, как глаза ее сияют бесконечным счастьем, - и у меня защемило в груди.

Бедная Соня тоже носила под сердцем своих малышей… Они родились беспомощные и, голодные, неумело тыкались мордочками в ее соски. Она по очереди заботливо их облизывала и, согревая своим телом, оберегала их сон…

Она не понимала и не хотела понимать, почему ее котята не имели права жить. Даже чувствуя, что ничего не в силах изменить, она отчаянно вцепилась в руку своей хозяйки, взявшей на себя роль судьи…

Она грызла запертую дверь, когда слышала удаляющееся мяуканье своих малюток…

Ночью она звала их, бегая взад-вперед вдоль берега; и, несмотря на природное отвращение к воде, кинулась в нее…

Она воротилась домой усталая и опустошенная, бросилась в угол к своему последнему детенышу, решив ему одному подарить всю любовь и ласку, что не успела дать остальным. А когда и его у нее стали отнимать, она бежала за своим малышом до тех пор, пока не отказало сердце…

Все это так ясно предстало перед моими глазами, что я до сих пор не пойму, как я мог такое сотворить. Но одно могу сказать совершенно точно: вернуть душевное спокойствие мне поможет только забота вот об этой молодой кошечке, которая, свернувшись клубочком, сладко посапывает сейчас возле камина; и надежда на то, что Господь со временем подарит ей малюток и я смогу сделать все, чтобы она ощутила радость материнства, которую не успела почувствовать ее несчастная мать. Ибо что толку, что однажды, остановившись в поле по пути в Мызино, я попросил у загубленной мною души прощения, если в ответ услышал только завывание ветра…''