Дрезден уже долгое время является административным центром Саксонии и одним из самых важных и богатых городов всей Германии. Не переставал играть он эту роль и во времена Третьего Рейха, когда стал удобной базой для переброски войск и техники по территории восточной Германии. В городе размещалось более ста заводов. К концу 1944 – началу 1945 года в город хлынула волна беженцев из Восточной Европы, бежавших от надвигающегося фронта советских войск. На момент начала февраля 1945 года в городе, в котором до войны было чуть больше 640 тысяч жителей, находилось по разным оценкам от 0,8 до 1,2 миллиона человек. Из них на упомянутых выше заводах работало порядка 50 тысяч человек, так что бомбардировки немецкое командование особо не ожидало, ведь Дрезден был лишь седьмым городом страны по численности населения (если рассматривать довоенные цифры). Однако у командования Королевских воздушных сил и лично Уинстона Черчилля были несколько другие планы.

В самом конце января 1945 года советская армия вышла к Одеру, критически приблизившись к Берлину. Был захвачен город Бреслау, из которого началось спешное отступление немецких войск. 25 января в ответ на отчёт разведки о том, что советской стороне может понадобится помощь с воздуха в разгроме отступающих войск, Черчилль потребовал разработать план атак бомбардировочной авиации по территории Восточной Германии. В изначальном ответе на данный запрос было предложено произвести рейды на ряд нефтеперерабатывающих заводов, причём используя лишь штурмовую авиацию с малых высот в прифронтовых зонах. Премьер-министр Соединённого Королевства был раздражён столь ограниченным планом и потребовал проработать высотные бомбардировки крупных городов на территории восточной Германии: Берлин, Дрезден, Лейпциг, Хемниц. 27 января приказ уже был готов. Оставалось только дождаться подходящего момента.

Он настал 4 февраля. Именно в этот день началась Ялтинская конференция при участии делегаций СССР, Соединённого Королевства и США. Одним из первых вопросов, обсуждавшихся на ней стал вопрос поддержки советского наступления в восточной Германии. Необходимо было максимально затруднить переброску частей путём уничтожения транспортных коммуникаций в Берлине и Дрездене. На этом этапе уже возникает одна несостыковка в документах: ни в одном из протоколов нет прямой просьбы СССР бомбить Дрезден, хотя в американских сообщениях, передававших нашу просьбу, город уже фигурирует в списке основных целей.

8 февраля Дрезден был официально включён Верховной ставкой экспедиционного командования войск союзников в Европе в список бомбардировочных целей, о чём были уведомлены Королевские ВВС (RAF), ВВС США (USAAF) и советская сторона. Через 5 дней английские пилоты получили меморандум: «Dresden, the seventh largest city in Germany and not much smaller than Manchester is also the largest unbombed builtup area the enemy has got. In the midst of winter with refugees pouring westward and troops to be rested, roofs are at a premium, not only to give shelter to workers, refugees, and troops alike, but to house the administrative services displaced from other areas. At one time well known for its china, Dresden has developed into an industrial city of first-class importance.... The intentions of the attack are to hit the enemy where he will feel it most, behind an already partially collapsed front... and incidentally to show the Russians when they arrive what Bomber Command can do (Дрезден, седьмой крупнейший город Германии, чуть меньше Манчестера, является крупнейшим не подвергавшимся бомбардировкам городом. В середине зимы, наполненный беженцами, бегущими на запад, и войсками, находящимися в поисках зимних квартир, крыши являются роскошью, ведь требуется разместить не только жителей, беженцев и военных, но и весь административный корпус. В своё время, известный своим фарфором, Дрезден смог вырасти до важнейшего промышленного центра… Целями атак являются: нанести удар противнику там, где это будет больнее всего, то есть в тылу рушащегося фронта, … и показать русским, на что способна бомбардировочная авиация [Соединённого Королевства])».

Первый ход в начинающейся кровавой партии был за восьмой воздушной армией USAAF, однако, погода не позволила им вовремя нанести удар, и вся инициатива перешла в руки британского командования. У этих ребят были очень масштабные планы по рассеиванию сил немецкой противовоздушной обороны:
- 360 тяжёлых Ланкастеров и Галифаксов атаковали завод по производству синтетического масла в Бойлене, располагающийся в окрестностях Дрездена;
- средние Москито бомбили Магдебург, Бонн и Мисбург.

При этом все тяжёлые зенитные орудия были изъяты на восточный фронт, оставив город без хоть сколько-нибудь значимой защиты. Таким образом прикрыть город ночью могло лишь 28 тяжёлых истребителей BF 110, обладавших специальным оборудованием для использования в ночных условиях. И что они вообще могли сделать, когда на город уже шла первая волна из 254 Ланкастеров, нёсших в себе около 500 тонн фугасных и 375 тонн зажигательных (с напалмом) бомб? Первые из них упали на город в 22:14. Часть города исчезла в мареве пожаров. Дальше было только хуже. Через три часа пришла вторая волна (в сумме 1800 бомб всех типов). Как раз в тот момент, когда пожарные команды тушили горящие дома и искали выживших.

К полудню до города добрались и американские самолёты с истребительным прикрытием. На город упала ещё 771 тонна бомб, а на следующий день ещё 466.

Всё это время центр города был объят пламенем пожаров. В отдельных местах возникал огненный шторм, буквально испепелявший всё на своём пути благодаря температуре, доходившей до 1500 градусов Цельсия (почти что температура плавления железа). Подобный ад был обусловлен особой тактикой ВВС Союзников. Самыми первыми сбрасываются фугасные бомбы, уничтожающие крыши и коммуникации, затем зажигательные, которые очень быстро превращают в пепел деревянные дома, а затем всё это довершается ещё волной фугасных, чтобы спасатели и спасающиеся не смогли уйти. При этом в городе банально не хватало нормальных бомбоубежищ. В основном люди спасались в подвалах, которые были соединены с подвалами соседних домов. Таким образом, если пламя проникало в один из них, то вскоре оно добиралось и до соседнего, заставляя людей в панике бежать или ещё дальше по лабиринту подземелий, или на улицу, где они могли элементарно погибнуть под обломками здания, задохнуться в огненном лабиринте или просто сгореть заживо, став очередной безымянной жертвой британских бомбардировщиков (американцы в основном атаковали сортировочную станцию на железной дороге). При этом стоит особо подчеркнуть, что заводские кварталы, располагавшиеся не в центральной части города, стояли абсолютно целыми вплоть до 17 апреля 1945 года. То есть становится очевидно, что одной из целей этого налёта было уничтожение мирного населения города, а вовсе не обширных промзон.

Воспоминания очевидцев:
- Цитируется по материалам сайта timewitnesses.org. Перевод выполнен автором статьи.

«It is not possible to describe! Explosion after explosion. It was beyond belief, worse than the blackest nightmare. So many people were horribly burnt and injured. It became more and more difficult to breathe. It was dark and all of us tried to leave this cellar with inconceivable panic. Dead and dying people were trampled upon, luggage was left or snatched up out of our hands by rescuers. The basket with our twins covered with wet cloths was snatched up out of my mother's hands and we were pushed upstairs by the people behind us. We saw the burning street, the falling ruins and the terrible firestorm. My mother covered us with wet blankets and coats she found in a water tub.

We saw terrible things: cremated adults shrunk to the size of small children, pieces of arms and legs, dead people, whole families burnt to death, burning people ran to and from, burnt coaches filled with civilian refugees, dead rescuers and soldiers, many were calling and looking for their children and families, and fire everywhere, everywhere fire, and all the time the hot wind of the firestorm threw people back into the burning houses they were trying to escape from.

I cannot forget these terrible details. I can never forget them.

(Это невозможно описать! Взрыв за взрывом. В это невозможно было поверить, хуже самого ужасного кошмара. Так много людей было сожжено и ранено. С каждой минутой становилось труднее дышать. Было темно, и мы пытались покинуть этот подвал в неописуемой панике. Мёртвые и умирающие были затоптаны, вещи забыты или выдернуты из рук спасателями. Корзина с нашими близнецами, укрытая мокрой одеждой, была вырвана из рук моей матери, и мы были вытолкнуты наверх людьми, напиравшими сзади. Мы увидели горящие улицы, падающие развалины и ужасный огненный шторм. Моя мать укрыла нас мокрыми одеялами и куртками, которые нашла в ванне.

Мы видели ужасные вещи: кремированные взрослые, высохшие до размеров маленьких детей, куски рук и ног, мёртвые, чьи семьи погибли в огне, горящие люди, пробегавшие мимо, сгоревшие автобусы, наполненные беженцами, погибшие спасатели и солдаты. Многие кричали и искали своих детей и семьи. И везде огонь, везде огонь и всё время горячий ветер огненного шторма отбрасывал людей обратно в горящие дома, из которых они пытались бежать.

Я не могу забыть эти ужасные детали. Я никогда не смогу их забыть)».

- Лотар Метцгер

«To my left I suddenly see a woman. I can see her to this day and shall never forget it. She carries a bundle in her arms. It is a baby. She runs, she falls, and the child flies in an arc into the fire.

Suddenly, I saw people again, right in front of me. They scream and gesticulate with their hands, and then—to my utter horror and amazement—I see how one after the other they simply seem to let themselves drop to the ground. [Today I know that these unfortunate people were the victims of lack of oxygen]. They fainted and then burnt to cinders.

Insane fear grips me and from then on I repeat one simple sentence to myself continuously: "I don't want to burn to death". I do not know how many people I fell over. I know only one thing: that I must not burn.

(Слева я неожиданно увидела женщину. Я отчётливо вижу её и сейчас и уже никогда не забуду. Она несёт в руках свёрток. Это ребёнок. Она бежит. Она падает, и ребёнок по дуге улетает в огонь.

Неожиданно я увидела людей прямо перед собой. Они кричат и размахивают руками, а затем, к моему глубокому ужасу и удивлению, я вижу, как они ложатся на землю. [Сейчас я понимаю, что тем людям не повезло и они стали жертвами нехватки кислорода.] Они теряют сознание и сгорают.

Охваченная безумным ужасом я начинаю повторять одно простое предложение раз за разом: “Я не хочу сгореть”. Я не знаю о скольких человек я споткнулась. Я знаю лишь одно: я не должна сгореть).

- Маргарет Фрейер

Цитируется по рассказу Петера Кирстена «Бомбардировка Дрездена – воспоминания об аде». Перевод на русский выполнен Натальей Пятницыной.

«Тогда я пережила что-то страшное. Я жила в центре города, в доме, где я жила, почти все погибли, в том числе и потому, что боялись выйти. Мы ведь были в подвале, примерно шестьдесят три человека, и там я сказала себе — нет, так здесь можно погибнуть, так как это не было настоящим бомбоубежище. Тогда я выбежала прямо в огонь и перепрыгнула через стену. Я и еще одна школьница, мы были единственными, кто вышел. Тогда я пережила нечто страшное, а потом в Гроссен Гартен пережила еще больший ужас, и мне понадобилось два года, чтобы его преодолеть. По ночам, если во сне я видела те картины, я всегда начинала кричать.» - Грет Палукка.

«Гроссен Гартен, простиравшийся вплоть до центра города, пострадал в ночь с 13-го на 14-е февраля. Жители Дрездена искали спасения от огненного смерча в нём и прилегающем к нему зоопарке. Английский ас-бомбардировщик, круживший над целью, увидел, что большая территория непосредственно возле центра города не горит, как все остальные его части, и вызвал новую колонну бомбардировщиков, которая превратила в огонь и эту часть города. Многочисленные жители Дрездена, искавшие убежища в Гроссен Гартен были убиты фугасными бомбами. А животные, бежавшие из зоопарка, после того как их клетки были разрушены, — как писали потом об этом газеты, — блуждали по Гроссен Гартен.» - Вольфганг Фляйшер – историк Музея военной истории Бундесвера в Дрездене.

Как показал дальнейший анализ случившегося половина жилых зданий города была полностью уничтожена, ещё 30% серьёзно повреждены, в то время как промышленность лишилась только 23% производственных мощностей в городе. При этом железнодорожные коммуникации были непригодны для использования на протяжении ещё нескольких недель, что безусловно помогло Красной армии в продвижении на запад. Но вот насколько была высока цена для обеих сторон?

Английская сторона потеряла 7 бомбардировщиков, из которых только два были уничтожены немецкой противовоздушной обороной. Остальные были потеряны из-за технических неполадок или столкновения с союзным самолётом.

Потери немецкой стороны продолжают быть дискуссионным вопросом и в наше время, потому что самой первой оценочной цифрой было 100-200 тысяч человек, названная рейхсминистром просвещения и пропаганды Геббельсом в конце февраля 1945 года. При этом буквально через месяц муниципальные власти города выпускают Tagesbefehl no. 47, в котором сообщают о подтверждённых 20204 и общих 25000 жертв. Дальше всё становится очень странно. В послевоенных исследованиях, зачастую ссылающихся на Геббельса, называются числа от 135 до 250 тысяч, хотя почему исследователи называют такие цифры мне не очень понятно. Дальше, начиная с 60-х годов оценочные потери начали неуклонно падать, а в 2008 году благодаря решению специальной комиссии из 13 профессиональных историков в споре была поставлена официальная точка: от 18 до 25 тысяч погибших. При этом интересно отметить причину созыва данной комиссии: в 2004 на выборах в Парламент Саксонии Национал-демократическая партия (идейные приемники НСДАП) получила несколько мест, после чего начала откровенно оправдывать нацизм, холокост, называя цифры вплоть до миллиона погибших.

Но, по моему мнению, 25 тысяч погибших мирных жителей на самом позднем этапе войны, когда разгром Германии уже был очевиден – слишком высокая цена. Хотя и с эффектом, который возымела данная атака на позиции Третьего рейха трудно спорить. Оживлённые дискуссии на данную тему возникли в самом Соединённом Королевстве уже буквально через несколько дней:

- Позиция коммодора британских ВВС Колина МакКея Гриерсона, высказанная на пресс-конференции Верховной ставки экспедиционного командования войск союзников в Европе:

«First of all they [Dresden and similar towns] are the centers to which evacuees are being moved. They are centers of communications through which traffic is moving across to the Russian Front, and from the Western Front to the East, and they are sufficiently close to the Russian Front for the Russians to continue the successful prosecution of their battle. I think these three reasons probably cover the bombing».

(Во-первых, они [Дрезден и близлежащие города] являются центрами эвакуации. Они являются центрами коммуникация, через которые траффик идёт к русскому фронту, и с западного фронта на восток. К тому же они достаточно близки к русскому фронту, благодаря чему русские теперь смогут успешно продолжить своё продвижение. Я думаю, эти три причины могут оправдать бомбардировку).

- Первая реакция премьер-министра Уинстона Черчилля, который, во многом, и устроил эту бойню:

«It seems to me that the moment has come when the question of bombing of German cities simply for the sake of increasing the terror, though under other pretexts, should be reviewed. Otherwise we shall come into control of an utterly ruined land… The destruction of Dresden remains a serious query against the conduct of Allied bombing. I am of the opinion that military objectives must henceforward be more strictly studied in our own interests than that of the enemy. The Foreign Secretary has spoken to me on this subject, and I feel the need for more precise concentration upon military objectives such as oil and communications behind the immediate battle-zone, rather than on mere acts of terror and wanton destruction, however impressive.

(Мне кажется, наступил момент, когда вопрос о бомбардировке немецких городов только ради повышения уровня страха, хоть и под другими предлогами, должен быть пересмотрен. В ином случае мы просто придём на полностью выжженную землю… Уничтожение Дрездена остаётся серьёзным доводом против продолжения бомбардировок, проводимых авиацией Союзников. Я считаю, что в дальнейшем военные объекты должны быть изучены в значительно большей степени в наших собственных интересах. Я обговорил данный вопрос с министром иностранных дел и думаю, что мы должны больше сконцентрироваться на военных объектах, таких как нефтяная промышленность и коммуникации рядом с зоной боевых действий, а не на устрашении и беспричинном уничтожении, в независимости от того, насколько они впечатляющие)».

- Чёткая, но от этого не менее циничная, позиция маршала RAF Артура Харриса:

«I ... assume that the view under consideration is something like this: no doubt in the past we were justified in attacking German cities. But to do so was always repugnant and now that the Germans are beaten anyway we can properly abstain from proceeding with these attacks. This is a doctrine to which I could never subscribe. Attacks on cities like any other act of war are intolerable unless they are strategically justified. But they are strategically justified in so far as they tend to shorten the war and preserve the lives of Allied soldiers. To my mind we have absolutely no right to give them up unless it is certain that they will not have this effect. I do not personally regard the whole of the remaining cities of Germany as worth the bones of one British Grenadier. <…> The feeling, such as there is, over Dresden, could be easily explained by any psychiatrist. It is connected with German bands and Dresden shepherdesses. Actually Dresden was a mass of munitions works, an intact government center, and a key transportation point to the East. It is now none of these things.

(Я полагаю, что спорная точка зрения звучит как-то так: бесспорно, что мы раньше оправдывали бомбардировки немецких городов, но делать так было ужасно, да и к тому же сейчас немцы почти разбиты, поэтому мы можем прекратить подобные атаки. Это решение, под которым я не подпишусь ни при каких обстоятельствах. Бомбардировки городов, так же, как и любое другое военное решение, являются безнравственными, если не оправданы стратегически. Но они оправданы стратегически, они сокращают войну и спасают жизни солдат Союзников. Я думаю, что у нас нет совершенно никакого права смягчать напор, пока не увидим реальный результат. Я лично не верю, что все оставшиеся города Германии стоят жизни одного британского гренадёра. <…> Все споры, связанные с Дрезденом, могут быть элементарно объяснены любым психиатром. Они связаны с немецкой музыкой и дрезденскими пастушками. В целом, Дрезден был огромным складом боеприпасов, неповреждённым правительственным центром и ключевым узлом коммуникаций на востоке. Сейчас он не является ничем из перечисленного)».

В завершение лишь хочется сказать, что все военные действия можно рассматривать с совершенно разных точек зрения, от чисто практических до глубоко моральных, но при этом мирное население, не принимающее участия в войне, не должно страдать в той степени, как это было во времена Второй мировой войны, Тридцатилетней войны и других крупных конфликтов. Хотя я прекрасно понимаю, что войны будут всегда и мирные граждане тоже продолжат гибнуть лишь ради устрашения, но всё-таки хочется, чтобы наш мир был добрее и гуманнее, ведь сколько судеб уже было сломано за прошедшие века ради чьих-то зачастую корыстных интересов.

До встречи в новых частях моих рассказов о войнах и запоминающихся личностях прошлого!

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

2. Самокритика капитана Эсклавье

(беловая версия)

Растянувшись на рисовом поле, где грязь смешивалась с примятой стерней, десять человек прижались друг к другу. Время от времени они засыпали, просыпались, вздрагивая от сырости, и снова погружались в кошмары.

Эсклавье держал лейтенанта Лескюра за брезентовый ремень. Лескюр был не в себе; он вполне способен был встать и пойти прямо вперёд, вопя: «Они атакуют, они атакуют! Пришлите цыплят… несколько уток!*» Он не подчинился бы требованию вьетминьского часового остановиться и был бы застрелен.

*. Кодовые обозначения для миномётных мин калибра 60 и 81 мм. соответственно. — Прим. автора.

Но сейчас Лескюр был совершенно спокоен, только время от времени тихонько поскуливал, будто щенок.

Где-то в темноте можно было слышать как скользит на грязной дороге джип, его двигатель работал рывками, газуя и затихая. Он походил на муху, которая билась об оконные стёкла в закрытой комнате.

Двигатель заглох, но проснувшийся Эсклавье с надеждой ждал, когда снова раздастся знакомый шум.

– Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Приказ часового сопровождался парой лёгких и «снисходительных» ударов прикладом винтовки, которые привели в движение бесформенную массу пленных.

Но теперь голос обратился к ним по-французски:

– Подъём! Подымайтесь! Вы должны пойти и толкнуть джип Вьетнамской народной армии.

Тон был терпеливым, уверенным, что его послушают. Слова были отчетливы, а произношение удивительно и в то же время тревожно безупречно. Лакомб со вздохом поднялся на ноги, и остальные последовали его примеру. Эсклавье знал, что Лакомб всегда первым проявит послушание и рвение, что он подставит другую свою дряблую, по-детски розовую щёку, чтобы снискать расположение охранников. Он будет до такой степени образцовым пленным, что превратится в стукача. Он будет льстить вьетам, ради некоторых привилегий, но прежде всего потому, что удача была именно на их стороне, и потому, что он всегда подчинялся более сильным. Чтобы оправдаться в глазах товарищей, он попытается убедить их, что дурачит тюремщиков и извлекает выгоду для всех.

Эсклавье слишком хорошо знал этот тип людей по лагерю Маутхаузен. Там все узники, имевшие индивидуальность, точно погружались в некую ванну с негашёной известью, и всё, что оставалось — обнажало самое существенное. Затем этих упрощённых существ можно было отнести в одну из трёх категорий: рабы, дикие твари и те, кого Эсклавье с некоторой долей презрения называл «прекраснодушными». Сам Эсклавье был дикой тварью, потому что хотел выжить. Истинная личность Лакомба была рабом, «лакеем», который никогда не стал бы даже воровать у хозяина, никогда не сделал бы ставку на свободу. Но он носил форму капитана французской армии, и нужно было научить его, как себя вести, даже если это убьёт его.

Невысокая фигурка в пальмовом шлеме возвышалась над Эсклавье, и голос, звучавший бестелесно, благодаря своей точности, снова заставил обратить на себя внимание:

– Разве вы не собираетесь помогать товарищам толкать джип?
– Нет, — ответил Эсклавье.
– Как ваше имя?
– Капитан французской армии Филипп Эсклавье. А ваше?
– Я — офицер Народной армии. Почему вы отказываетесь выполнять мои приказы?

Это был не столько упрёк, сколько констатация необъяснимого факта. С кропотливой тщательностью добросовестного, но ограниченного в своих возможностях школьного учителя офицер Вьетминя пытался понять выходку большого ребёнка, лежащего у его ног. Этот метод был вдолблен в него в учебных заведениях коммунистического Китая. Сначала надо было проанализировать, затем объяснить и, наконец, убедить. Этот метод был непогрешим; он был неотъемлемой частью огромного совершенного целого, которое представлял собой коммунизм. Он удавался со всеми пленными Као-Банга. Вьет склонился над Эсклавье и с оттенком снисходительности пояснил:

– Президент Хо Ши Мин отдал приказ Народной армии Вьетнама применять политику милосердия ко всем пленным, сбитым с пути империалистическими капиталистами...

Лескюр как будто бы начал просыпаться, и Эсклавье крепче ухватил его за ремень. Лейтенант не осознавал и, возможно, никогда не осознает, что французская армия потерпела поражение при Дьен-Бьен-Фу; если он проснётся внезапно, то может задушить вьетминьца.

Кан-бо* продолжал:

– С вами хорошо обращались и будут хорошо обращаться, но ваш долг — подчиняться приказам вьетнамского народа.

*. Кан-бо (вьет. cán bộ) — чиновник, должностное лицо, офицер. — Здесь и далее прим. переводчика, если не указано иное.

Кипя от возмущения, Эсклавье ответил резким, звонким голосом, пронизанным яростью, гневом и иронией, так, что услышали все:

– Мы живём в Демократической Республике Вьетнам всего несколько часов, но уже можем оценить вашу политику милосердия. Вместо того, чтобы достойно нас убить, вы позволяете нам умереть от истощения и холода. И вдобавок требуете, чтобы мы были полны признательности к старому доброму президенту Хо и Народной армии Вьетнама.

«Этот слабоумный ублюдок убьёт всех нас, — подумал Лакомб. — Было достаточно сложно убедить его сдаться, и теперь он начинает всё сначала. Но всё, о чём я прошу — понять эту их народную республику. Это единственный выход теперь, когда всё кончено, и мы ничего не можем с этим поделать».

Эсклавье на этом не остановился. На этот раз, к счастью, он говорил только за себя:

– Я отказываюсь толкать джип. Можете считать это моим личным выбором. Я предпочитаю быть убитым на месте, чем медленно умирать, унижая себя и, возможно, развращаясь в вашей ограниченной вселенной. Так что, пожалуйста, будьте так любезны — отдайте приказ немедленно прикончить меня.

«Ну вот и всё, — сказал себе Лакомб. — Двое часовых прикладами винтовок заставят его встать на ноги, оттащат в ближайший овраг и всадят пулю в голову. Это положит конец наглости капитана Эсклавье».

Но кан-бо не потерял самообладания: он был выше того, чтобы гневаться.

– Я офицер Народной армии Вьетнама. Я должен следить, чтобы приказы президента Хо выполнялись должным образом. Мы бедны, у нас мало медицинских учреждений, одежды или риса. Прежде всего мы должны обеспечить своих бойцов провиантом и амуницией. Но с вами будут обращаться так же, как с людьми нашего народа, несмотря на ваши преступления против человечности. Президент Хо попросил народ Вьетнама простить вас за то, что вы сбились с пути, и я отдам приказы солдатам, охраняющим вас…

Эта речь была настолько безличной, такой механической, что напоминала голос старого священника, читающего мессу. Лескюр, который когда-то был мальчиком из церковного хора и только что проснулся, вполне ожидаемо ответил: «Аминь». Затем разразился долгим пронзительным смехом, который перешёл в какое-то судорожное дыхание.

– Мой товарищ сошёл с ума, — сказал Эсклавье.

Вьетминец испытывал первобытный ужас перед безумцами, про которых говорят, что их мозг пожрали ма-куи*. Народная демократия и декларации президента Хо неожиданно потеряли для него всякую ценность. Темнота вдруг наполнилась всеми нелепыми фантомами его детства, той клокочущей массой, которая населяет воды, землю и небеса, и ни на миг не оставляет человека в покое. Ма-куи проскальзывают через уста детей, они пытаются украсть души умерших.

*. Ма-куи — злые духи вьетнамского фольклора. — Прим. автора.

Он был напуган, но, чтобы не показывать страха, сказал несколько слов одному из часовых и вернулся к джипу. Он включил двигатель — пленные вокруг начали толкать. Колеса выскочили из канавы, двигатель загудел, и все ма-куи тьмы были немедленно изгнаны успокаивающим звуком машины, этой безжалостной музыкой марксистского общества.

– Ди-ди, — сказали часовые, ведя пленных обратно, — теперь можете спать.

Ма-куи сожрали мозг Лескюра. Всю неделю, предшествовавшую капитуляции, лейтенант не переставал принимать таблетки макситона*, которые входили в рацион, и ел очень мало нормальной пищи. Лескюр был тощ и долговяз, с угреватой кожей и тусклыми волосами. Ничто не делало его годным для военной карьеры. Но он был сыном полковника, убитого на Луаре в 1940 году. Один из его братьев был казнён немцами, а другой — приговорён к инвалидной коляске с тех пор, как сломал позвоночник под Кассино.

* «Макситон» — тактический препарат из группы метамфетаминов.

В отличие от отца и двух братьев, военных до мозга костей, Ив Лескюр наслаждался сладким безначалием. Он любил музыку, общество друзей, старые книги в красивых переплётах. Желая быть верным памяти отца, он пошёл в военное училище Кэткидан, и из тех двух лет, проведённых в сырых болотах Бретани среди нескольких ограниченных, но эффективных и дисциплинированных существ, он вынес только угнетающее воспоминание о бесконечной череде розыгрышей и чрезмерных физических усилий. Это оставило у него впечатление, что он никогда не сможет справиться с задачей, к которой имел так мало склонности. Но чтобы угодить жертве Кассино, чтобы тот мог продолжать воевать через него, он вызвался добровольцем в Индокитай и без всякой предварительной подготовки бросился в Дьен-Бьен-Фу — подвиг, который его брат-инвалид хотел совершить, если бы мог. Лейтенант Лескюр не получил от этого опыта особого удовольствия.

Эсклавье видел, как он прибыл в один из тех чудесных вечеров, которые бывают как раз перед сезоном дождей — похожий на груду костей в мундире, забывший личное оружие и с выражением крайнего недоумения на лице.

Тяжёлые вьетминьские минометы били по Веронике II, и низко плывущие в хмуром небе облака были окаймлены золотом, как цыганские шали.

Он доложил Эсклавье:

– Лейтенант Лескюр, господин капитан.

Бросив к ногам рюкзак — с книгами, но без смены одежды, — он посмотрел на небо.

– Красиво, не правда ли?

Эсклавье, у которого не было времени на «мечтателей», коротко ответил:

– Да, конечно, очень красиво. Парашютный батальон, которым я командую, две недели назад насчитывал шестьсот человек; теперь нас девяносто. Из двадцати четырёх офицеров только семь ещё в состоянии сражаться.

Лескюр сразу же извинился.

– Я знаю, что я не парашютист, у меня мало талантов для такого рода войны, я неуклюж и неумел, но постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Через несколько дней Лескюр, который до смерти боялся, что не сможет «сделать всё, что в его силах», взялся за макситон. Он принимал участие в каждой атаке и контратаке, скорее рассеянный, чем храбрый, живя в своего рода помрачении сознания. Однажды ночью он ушёл на ничейную полосу, чтобы спасти раненого в ногу аджюдана.

– Почему вы это сделали? — спросил его капитан.

– Мой брат поступил бы так, только он больше не может. Сам по себе я даже не попытался бы это сделать.

– Ваш брат?

И Лескюр объяснил очень просто, что в Дьен-Бьен-Фу был не он сам, а его брат Поль, которого возили по Ренну в инвалидном кресле. Его храбрость принадлежала Полю, но неуклюжесть, закаты, страх — все они были его собственными.

С тех пор капитан начал присматривать за ним, как это уже давно делали унтер-офицеры и рядовые его роты.

Для Вероники и всех остальных позиций, которые ещё держались, «прекращение огня» вошло в силу в семнадцать ноль-ноль. Именно тогда Лескюр вышел из строя, крича:

– Быстрее, «уток», «цыплят»! Они атакуют!

Эсклавье продолжал смотреть за ним.

Среди ночи их разбудили, и пришлось сменить полутьму рисового поля на непроглядный мрак леса. Они шли по тропе через джунгли. Ветки хлестали их по лицу, вязкая земля то уходила из-под ног, то вдруг вспучивалась твёрдым бугром, о который они обдирали голени. Было ощущение, что все они ходят и ходят по бесконечному кругу.

– Ди-ди, мау-лен, — продолжала кричать охрана.

Темнота начала рассеиваться. С первыми лучами солнца они вышли в долину Мыонг-Фанг.

У первой хижины Эсклавье узнал фигуру Буафёраса. Ему развязали руки, и он курил в бамбуковой трубке тхюок-лао — очень крепкий табак, выдержанный в чёрной патоке. Он получил трубку от часового, обменявшись с ним парой шуток на родном ему диалекте.

– Хочешь немного? — спросил Буафёрас своим хриплым голосом.

Эсклавье сделал несколько затяжек, которые оказались настолько едкими, что он закашлялся. Лескюр начал выкрикивать свой боевой клич:

– «Цыплят», «уток»!

И бросился к часовому, чтобы отобрать оружие. Эсклавье вовремя удержал его.

– Что с ним такое? — спросил Буафёрас.
– Он сошёл с ума.
– И ты играешь роль сиделки?
– Что-то вроде... Где тебя разместили?
– В хижине с остальными.
– Я присоединюсь к вам.

Лескюр успокоился, и Эсклавье держал его за руку, как ребёнка.

– Я возьму с собой Лескюра. Я не могу оставить его одного. За последние две недели этот мальчик из церковного хора, эта мокрая тряпка, превзошёл даже самого себя. Он совершил больше мужественных поступков, чем все мы вместе взятые, — и знаешь почему? Чтобы угодить калеке, который живёт за десять тысяч миль отсюда и никогда ничего об этом не узнает. Как тебе это?

– И чтобы спасти его шкуру, ты не пытался сбежать?

– Теперь меня ничто не остановит, остальные позаботятся о Лескюре. Мы могли бы попробовать вместе. Джунгли — тебе дом родной. Я помню лекции, которые ты нам читал, когда нас должны были высадить в Лаосе во время японской оккупации. Ты говаривал: «Джунгли не для самых сильных, а для самых хитрых, самых выносливых, тех, кто умеет не терять головы». И все мы знали, что ты говорил это по личному опыту. У тебя есть какие-нибудь идеи?

– У меня есть идеи на любой вкус, но я не собираюсь пытаться сбежать, по крайней мере пока…

– Если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты боишься. Но я не сомневаюсь, что в своём заковыристом китаёзном мозгу ты выдумаешь какую-нибудь сумасбродную затею! Я не думал, что ты в Дьен-Бьен-Фу. Что ты там делал? Мне казалось, ты никогда не вляпаешься в подобную заваруху.

– Я начал кое-что на севере, на границе Юньнани. Кое-что, что могло разозлить китайцев. Оно дало осечку… Я ретировался в Дьен-Бьен-Фу пешим ходом.

– Такие же сумасбродные приёмчики, как с твоими пиратскими джонками в бухте Халонг, на которых ты собирался мародерствовать у берегов Хайнаня?

– На этот раз оно было связано с колониями прокажённых.

Эсклавье расхохотался. Он был рад, что снова наткнулся на Буафёраса, стоящего босиком в грязи и окружённого бо-дои, но такого же непринуждённого, как и год назад на шатком мостике тяжёлой джонки с пурпурными парусами, во главе отряда пиратов, набранных из остатков армии Чан Кайши.

Другая из его «опрометчивых затей» была в том, чтобы вооружить Чина и Нага, бирманских охотников за головами, и забросить их в тыл японской армии. Буафёрас, который тогда служил в британской армии, оказался одним из немногих выживших в этой операции и был награждён орденом «За выдающиеся заслуги».

Буафёрас был именно тем человеком, который требовался ему для компании при побеге. Он был очень изобретателен, хороший ходок, привык к климату и знал языки и обычаи многих народностей Тонкина.

– Ну давай, попробуем вместе.
– Нет, Эсклавье, я за то, чтобы ждать. И тебе бы тоже советовал.
– Я не могу. Однажды я провёл два года в концлагере и, чтобы выжить, вынужден был делать вещи, которые ужасают меня всякий раз, когда я думаю о них. Я поклялся, что никогда не позволю себе оказаться в том положении, когда мне придётся делать это снова.

Эсклавье присел на корточки у ног Буафёраса и невольно принялся выводить бамбуковой щепкой фигуры, изображавшие горы, реки, а также длинную извилистую линию, протянувшуюся между этими реками и горами — таков был предполагаемый путь побега.

Нет, он не смог бы снова стать пленным...

Первая боевая задача, которую Эсклавье выполнил ещё курсантом, прошла без сучка и задоринки. У него сохранились тёплые воспоминания о ночном прыжке с парашютом. Это случилось в июне месяце, и глубоко погрузившись в богатую, благоуханную почву Франции, он ощутил себя заживо погребённым среди высокой травы и диких цветов,

Его ждали трое мужчин: крестьяне Туреня, которые проводили его и радиста в большую усадьбу. Там их поселили в чулане над сараем.

Из этого укрытия они могли наблюдать за главной дорогой и мгновенно докладывать о передвижениях немецких конвоев. Из окрестностей Нанта прибывали связные с сообщениями и информацией, которую нужно было закодировать и передать. Ни Эсклавье, ни радисту не разрешалось выходить из дома, но все ароматы весны проникали на чердак.

Весёлая служанка, маленький зверёк с живыми жестами и румяными щеками, приносила им еду, иногда букет цветов и всегда немного отменных фруктов.

Однажды днём Филипп обнял её; она не сопротивлялась и отвечала на его поцелуи с неуклюжей горячностью. Он договорился встретиться с ней в сарае внизу — и встреча состоялась. В пьянящем запахе сена, настораживаясь при малейшем шорохе, словно звери в засаде, они обняли друг друга, и внезапно их унёс бушующий поток желания.

Время от времени летучая мышь в стремительном полете задевала их сплетённые тела. Филипп почувствовал, как задрожали ляжки девушки, и новая волна желания захлестнула его.

Когда он приковылял обратно в чулан, обмякший от усталости, с запахом растёртой соломы и здоровых любовных утех в ноздрях, радист передал ему ориентировку: это был приказ ликвидировать агента Абвера, бельгийца, выдававшего себя за беженца, которого взяли работником на несколько ферм.

Крестьяне были болтунами; они любили поговорить о своих делах и намекали, что их сараи используются не только для хранения сена. Трое из них только что были арестованы и расстреляны. За это стоило благодарить бельгийца из Абвера.

Радист тоже был увлечён служанкой и завидовал успеху Филиппа. Он хихикнул:

– Всё в один день — кровопролитие, экстаз и смерть!

Радист был образованным человеком — лектором в Эдинбургском университете.

Бельгиец работал на соседней ферме. После ужина хозяин пригласил его выпить, чтобы дать двум другим работникам время выкопать могилу за навозной кучей.

Филипп ждал у двери в гостиную, прижавшись к стене. У него сосало под ложечкой от волнения, а кинжал скользил в потной ладони.

Он никогда не сможет убить этого бельгийца. Как он умудрился встрять в это проклятое дело? Ему следовало послушать отца и остаться с ним, укрывшись за книгами, вместо того, чтобы играть в наёмного убийцу.

Мужчина, спотыкаясь, вышел, подгоняемый толчком хозяина фермы. Повернулся спиной к Филиппу, и тот прыгнул вперёд, вонзая кинжал между лопаток, как учили во время подготовки спецназа. Но удар был недостаточно силён. Филиппу пришлось повторить его несколько раз, пока крестьянин сидел у мужчины на пояснице, чтобы тот не сопротивлялся. Грязная резня! Они опустошили карманы бельгийца. Имелось распоряжение отправить его бумаги обратно в Лондон. Затем тело сбросили в яму возле навозной кучи.

Филипп подошёл к невысокой ограде и его вырвало.

Кровопролитие, экстаз и смерть...

Вернувшись на ферму, он застал радиста совокупляющимся со служанкой. В объятиях этого рыжего коротышки она испускала те же вздохи удовольствия, что и с ним час или два назад. Поначалу чувства Филиппа были задеты, но он решил быть циничным и договорился с радистом, что каждый будет использовать девушку по очереди.

Филипп Эсклавье преуспел во втором задании, которое выполнил самостоятельно, но его арестовали ещё до того, как он смог приступить к третьему.

Его сбросили со старшим сержантом Бёденом. Немцы, узнавшие об операции, ждали их на земле. Бёдену, приземлившемуся в ручей, удалось спастись, но Филиппу застегнули наручники на запястьях раньше, чем он успел сбросить парашют и выхватить револьвер.

Он был немедленно доставлен в префектуру Ренна и предстал перед гестапо. После пыток его депортировали в лагерь Маутхаузен.

В его бараке жил тощий маленький еврей без семьи и родины, который встал на сторону коммунистов ради хоть какой-то защиты. Именно это и спасло его от газовой камеры. Его звали Мишель Вейль. Коммунистическая организация в лагере поручила ему добыть информацию о новоприбывшем.

– Он агент «Свободной Франции» из Лондона, который был сброшен с парашютом, — однажды вечером доложил Вейль ответственному за этот конкретный отсек в бараке — некоему Фурне.

– Тогда его вполне можно оставить в списке отряда, который отправляется на соляные копи.

Вейль предупредил новичка. Тогда Эсклавье отправился к Фурнье и сказал ему, что он сын профессора из Народного фронта.

Фурнье был потрясён. Имя Эсклавье всё ещё пользовалось большой славой среди левых и радикально-левых сил. Но чтобы не показать своего удивления, он ответил:

– Социалисты — партия мягкой буржуазии. Если вы хотите, чтобы мы вам помогли, вам нужно вступить в наши ряды, в коммунисты.

Филипп Эсклавье согласился на это, и его имя было вычеркнуто из списка. Но, пока длился его плен, он продолжал служить коммунистам, которые составляли единственную эффективную иерархию в лагере.

То, что от него требовали, иногда противоречило всем правилам общепринятой морали. Как коммунист он мог считать себя свободным от грехов по причине высших интересов дела, за которое боролся. Но он никогда не был коммунистом, он обманывал только для того, чтобы выжить; всё, чем он был — грязным ублюдком.

Резкий скрипучий голос Буафёраса вернул его в долину Мыонг-Фанг:

– Замечтался, Эсклавье? Не следует заключённому искать убежища в прошлом. Он теряет хватку и волю к жизни. Пойдём, я покажу тебе, где мы обретаемся.

Эсклавье и вновь прибывшие добрались до хижин и опустились на бамбуковые койки. Все облегчённо вздохнули. Там было сухо, чисто и тепло.

Когда вошёл Эсклавье, де Глатиньи приподнялся на локтях.

«Эй, — сказал он сам себе, — а вот и эта гордая скотина без своего кинжала и длинноствольного кольта... и на этот раз без Распеги».

Эсклавье узнал де Глатиньи. Он слегка согнулся в поясе с показной элегантностью светского человека.

– Эй, а вот и вы, мой милый друг. Как поживает главнокомандующий? И его дочь, славная девушка Мартина?

Де Глатиньи подумал, что рано или поздно ему придётся врезать Эсклавье по физиономии, но момент сейчас едва ли подходящий. Однажды вечером в Сайгоне он всё-таки чуть было не сделал этого, когда помешал Мартине, дочери генерала, пойти с капитаном. Эсклавье заставил бы её слишком много выпить и, может быть, отвёл в опиумный притон, потом переспал бы с ней, а на следующее утро рассмеялся в лицо, как великовозрастное хулиганьё, каким он и был.

Де Глатиньи плюхнулся обратно на койку, а Эсклавье подошёл и лёг рядом.

– И всё же я удивился, — продолжал парашютист, — если не сказать, изумился, что ты приехал сюда и присоединился к нам.
– Это значит, что?..
– Это значит, что ты не просто штабная марионетка или дуэнья этой милой Мартины, но ещё и...
– Да?
– Но ещё и, возможно... офицер...

Эсклавье вскочил на ноги и пошёл за Лескюром, который стоял неподвижно с пустыми глазами и болтающимися руками.

С бесконечной осторожностью, если не сказать нежностью, Эсклавье уложил его и подложил под голову вещмешок.

– Он буйнопомешанный, — сказал он. — Ему повезло — не понимает, что французская армия была разбита горсткой жёлтых карликов из-за глупости и бездействия её руководства. И ты сам, Глатиньи, должно быть почувствовал это так сильно, что бросил их и присоединился к нам, готовый посвятить себя нашему обществу.

Лескюр резко сел и, вытянув руку, начал бормотать:

– Вот они идут, вот они идут, все зелёные, как гусеницы! Они кишат повсюду, они нас сожрут! Быстрее, чёрт возьми — цыплят, уток... И раз уж вы об этом, почему бы не взять куропаток, дроздов, фазанов и зайцев. Мы должны пустить в ход всё, что у нас есть, чтобы раздавить гусениц, которые собираются проглотить весь огромный мир!

Сразу после этого он заснул, и его лицо снова стало лицом мечтательного, незрелого юноши, который любил Моцарта и поэтов-символистов. И из глубины его безумия до него донеслись первые такты «Маленькой ночной серенады».

Дневной свет преобразил абсурдный, враждебный мир прошлой ночи, и запах горячего риса витал в неподвижном утреннем воздухе. Пленные, которых сейчас насчитывалось около тридцати, собрались вокруг корзины из плетёного бамбука, наполненной белоснежным рисом, нежно дымящимся на солнце. В пустые жестянки из-под солонины им налили немного чаю, но это был просто настой из листьев гуавы. Теперь, когда их желудки так сильно сжались, несколько горстей риса было достаточно, чтобы утолить голод.

Бо-дои ели тот же самый рис и пили тот же самый чай. Казалось, они забыли о своей победе, чтобы сообща участвовать в этом предначальном ритуале. Солнце в оловянно-сером небе поднималось всё выше и выше, слепящий свет становился мучительным, жара удушающей. Где-то вдалеке отбомбился самолёт.

– Война всё ещё идёт, — с удовлетворением заметил Пиньер.

Своей большой ручищей он продолжал давить москитов на поросшей рыжими клочками груди. Он посмотрел на часового, будто страстно хотел его задушить — эта тощая шея была искушением… Война всё ещё продолжалась.

Бессознательно бо-дои напряглись и возобновили неприветливое отношение; утреннее перемирие подошло к концу.

Лакомб отошёл с большой пригоршней риса, завёрнутой в банановый лист, пытаясь припрятать её. Толчком локтя Эсклавье заставил его уронить рис, который упал в грязь.

– Это мой рис, если на то пошло, — заныл Лакомб.
– Постарайся в будущем вести себя прилично.

Часовой сердито двинулся на капитана парашютистов, подняв приклад винтовки, чтобы ударить его, но сдержался — лозунг политики милосердия остановил его как раз вовремя. Тогда он обратил внимание остальных солдат на рассыпанный рис и что-то яростно затараторил. Эсклавье понял, что он говорит что-то о колониализме и народном рисе.

Де Глатиньи не мог не восхищаться своим товарищем за попытку навязать группе определённую норму поведения.

Затем он снова погрузился в свои сны наяву и попытался вспомнить: он был пленником уже два дня, так что сейчас 8 мая. Что Клод стала бы делать в Париже? Она любила запахи рынков и цвет фруктов. Он представил себе, как она остановилась на мгновение перед ларьком на улице де Пасси. С ней была Мари, потому что в глазах старой кухарки, Клод осталась маленькой девочкой и до сих пор не могла самостоятельно управлять своей жизнью. Слегка выпячивая нижнюю губу, Клод вежливо поинтересовалась ценами низким изысканным голосом. А Мари жужжала у неё за спиной:

– У меня есть кой-какие деньги, мадам, позвольте мне заняться этим.

Клод повернулась к ней:

– Но, Мари, предположим, я не смогу вернуть вам долг; о моём капитане по-прежнему нет никаких вестей.
– Я останусь с вами. Найду какую-нибудь работу в ресторане. Тогда у них будет приличная еда. Дети дороги мне так же, как и вам.

Бородавка над губой Мари задрожала от негодования.

Мальчишка-газетчик прошёл мимо и выкрикнул последнее известие: «Дьен-Бьен-Фу пал; никаких вестей о семи тысячах пленных или трёх тысячах убитых».

Маленькая графиня с глазами лани вдруг отвернулась и беззвучно заплакала. Прохожие смотрели на неё с удивлением. Мари с яростью в сердце повернулась к ним — ей хотелось вонзить в них зубы, крикнуть им в лицо, что в этот самый момент её капитан мёртв… или, может быть, хуже, чем мёртв.

Днём они наблюдали за прибытием трёхсот офицеров, взятых в плен в Дьен-Бьен-Фу. У личного состава или тех, кто был схвачен в ставке генерала де Кастра, было время сделать кое-какие приготовления. Все они были одеты в чистую форму, а в рюкзаках у них лежала сменная одежда и провиант. Они создавали впечатление, что их присутствие здесь, среди всех остальных, было какой-то ошибкой.

Внезапно раздался мощный голос Распеги. Он только что заметил одного из своих офицеров, в запачканной куртке и с грязной повязкой на ноге, привязанного к дереву за то, что толкнул часового Народной Армии.

– Сволочи! А как насчёт законов войны? Что вы делаете, связывая моих людей, как чёрных свиней, которых везут на базар?

Неожиданно Распеги начал находить некоторую пользу от законов войны, которые сам никогда не соблюдал. Как известно, порой он заканчивал свои приказы кратким наставлением: «Будьте гуманными». На самом деле он всегда писал свои директивы после окончания операций и исключительно в ожиданиях своего начальства.

За ним следовал генерал де Кастр, удручённый тем, что не смог умереть и перейти в царство легенд.

Его щёки ввалились, черты лица осунулись, а рубашка цвета хаки, висевшая на плечах, казалась больше на несколько размеров. На нём было красное кепи марокканских спаги и шарф Третьего полка. За ним шёл «Усач», его ординарец, огромный бербер с усищами, как у янычара.

Генерал добрался до небольшого ручья с чистой водой, протекавшего между илистыми берегами на подступах к лагерю. Вьетнамцы верили, что эта вода способна убивать. Потребовались коммунизм и война, чтобы побудить их отправиться в эти проклятые горы с чистыми реками.

Усач имел за плечами семнадцать лет службы и знал своё дело. Из рюкзака он достал чистую, хорошо отглаженную форму, рубаху и брюки, а также кожаный несессер с туалетными принадлежностями.

Де Кастр снял с себя рубашку. Услышав за спиной шум, он обернулся. Это был де Глатиньи. Они уже долгое время знали друг друга, а их семьи в разные эпохи заключали браки.

Генерал прошепелявил с большим достоинством и бесстрастностью:

– Как фидишь, старина, фсе коншено. Фчера, в семнадцать часов, я отдал приказ прекратить огонь. Марианна IV пала в дефять утра. Фьеты растянулись фдоль реки на фосток. Там не осталось нишего, кроме центрального опорного пункта с тремя тысяшами раненых, сваленных кушей ф блиндаже, не говоря уже о трупах. Я доложился ф Ханой ф тринадцать тридцать. Наварр уехал ф Сайгон, и я сфязался с Коньи, который сказал: «Што бы ни слушилось, никакого белого флага, но фы впрафе принять любое решение, которое соштёте нужным. Фы фсё ещё думаете, што прорыф невозможен?» Это безумие. Они никогда не понимали, што происходит. Они должны найти какое-нибудь решение ф Женефе. Шерез три месяца нас осфободят.

Любопытно, как это слово «Женева» вдруг показалось преисполненным надежды. Де Глатиньи повторил его себе под нос и обнаружил, что в самом звуке есть что-то волшебное.

Генерал закончил бриться. Он протянул де Глатиньи кисточку для бритья, всё ещё покрытую пеной, и тот вдруг понял, какой он грязный и заросший, и до какой степени забыл, насколько важен для кавалериста внешний вид. В 1914 году кавалерийские офицеры брились перед боем. В современных военных действиях все эти ритуалы были смехотворны; мало быть родовитым, умным и чистым — прежде всего надо было победить.

«Скоро я буду думать точно так же, как Распеги и Эсклавье», — сказал себе капитан.

Но де Кастр уже передавал ему бритву и металлическое зеркальце.

– Им! Им! — выкрикнул часовой позади них. — Молчать! Вам запрещено разговаривать с генералом!

Де Кастр не обратил внимания, что его прервали.

– Видишь ли, все дивизии, которые мы сдерживали в Дьен-Бьен-Фу, теперь хлынут в дельту, которая прогнила насквозь. Ханой может оказаться в окружении до того, как начнутся дожди.
– Им! Им! — Часовой начал терять терпение.
– Мы должны прийти к соглашению. Американцы могли вмешаться раньше, но теперь уже слишком поздно.

Де Глатиньи наслаждался ощущением пены на лице, скольжением бритвы по коже. У него было ощущение, что он сбросил маску и наконец смог вернуться к собственной личности.

Кан-бо, офицер или унтер-офицер с неприятным акцентом служителя борделя, резко перебил их:

– Никаких разговоров с генералом: ты там, немедленно возвращайся к товарищам, мау-лен.

Де Глатиньи закончил бриться. Де Кастр протянул ему зубную щётку и тюбик зубной пасты, но он не успел ими воспользоваться; понуждаемый своим начальником, часовой толкнул его. Де Глатиньи присоединился к своим товарищам: Буафёрасу, который подслушивал разговор бо-дои; Эсклавье и Распеги, которые выглядели странно похожими: поджарые, жилистые тела, невозмутимое выражение лица, лёгкое напряжение во всех мускулах.

Распеги любезно оскалился:

– Значит вам снова удалось найти себе подобных?

Пленные оставались в долине Мыонг-Фанг две недели. Они были разделены на отдельные группы, и таким образом капитаны де Глатиньи, Эсклавье, Буафёрас и Лакомб, а также лейтенанты Мерль, Пиньер и Лескюр несколько месяцев были вынуждены жить вместе. Вскоре к ним присоединился другой лейтенант, алжирец по имени Махмуди. Замкнутый и молчаливый, он дважды в день молился, встав лицом в сторону Мекки. Буафёрас заметил, что он сделал пару ошибок и простирался ниц не вовремя. Поэтому он спросил:

– Вы всегда молились?

Махмуди с удивлением посмотрел на него.

– Нет, я не делал этого с тех пор, как был ребёнком. Я начал снова, только попав в плен.

Буафёрас уставился на него своими почти бесцветными глазами.

– Я хотел бы знать причины возобновления вашего рвения — сугубо личный интерес, можете поверить.

– Если бы я сказал вам, господин капитан, что не знаю себя или, по крайней мере, не знаю ясно, и что вам не понравится то, что я чувствую...

– Я совсем не против послушать...

– Что ж, мне кажется, что это поражение при Дьен-Бьен-Фу, где вы, — он сделал особенное ударение на «вы», — были разбиты одной из ваших бывших колоний, будет иметь серьёзные последствия в Алжире и станет ударом, который разорвёт последние связи между нашими странами. Сейчас Алжир не может существовать отдельно от Франции. У него нет прошлого, нет истории, нет великих людей — нет ничего, кроме религии, отличной от вашей. Именно через нашу религию мы сможем дать Алжиру историю и личность.

– И только для того, чтобы иметь возможность сказать «вы, французы», вы дважды в день падаете ниц в молитве, которая абсолютно бессмысленна?

– Полагаю, более-менее так. Но я хотел бы, даже в этом поражении, иметь возможность сказать: «мы, французы». Вы, ваши люди, никогда мне этого не позволяли.

– А теперь?

– Теперь уже слишком поздно.

Махмуди, казалось, обдумывал этот вопрос. У него была длинная узкая голова с волевым подбородком, слегка крючковатым носом и спокойными глазами, а остриженная бахрома чёрной бороды придавала ему сходство со стереотипным берберийским пиратом.

– Нет, возможно, ещё не поздно, но что-то надо делать быстро — если, конечно, не произойдёт чуда.
– Вы не верите в чудеса?
– В ваших школах постарались уничтожить во мне всякое чувство чуда или веру в невозможное.

Махмуди продолжал молиться Всевышнему, в которого больше не верил.

Де Глатиньи также приобрёл привычку дважды в день вставать на колени и молиться своему Богу, но у него была вера, и это было совершенно очевидно.

Подполковник Распеги, который чувствовал себя неловко со старшими офицерами, приходил и присоединялся к ним всякий раз, когда мог. Его стихией было общество младших офицеров, капитанов и унтер-офицеров. Он всегда ходил босиком, как утверждал — для тренировки, с целью дальнейших операций. Но никогда не упоминал, какого рода операции имел в виду. Присаживаясь на край койки, рисовал бамбуковой щепкой на земляном полу загадочные фигуры. Восклицая при этом время от времени:

– Какого чёрта им понадобилось сваливать нас в эту проклятую котловину? Господь Всемогущий, это немыслимо...

Однажды де Глатиньи попытался выдвинуть теорию Верховного командования, что Дьен-Бьен-Фу — ключ ко всей Юго-Восточной Азии и был таковым с незапамятных времён.

– Послушайте, — сказал ему Распеги, — вы совершенно правы, что вступились за своего повелителя и господина, но теперь вы с нами, на нашей стороне, и больше ничего ему не должны. Дьен-Бьен-Фу был промашкой. Доказательство тому — мы проиграли.

Иногда полковник подходил к Лескюру, а потом поворачивался к Эсклавье и спрашивал:

– Как твой псих? Лучше?

Он смотрел на своего любимого капитана с некоторым недоверием и задавался вопросом, не присматривает ли тот за сумасшедшим только для того, чтобы лучше подготовить побег, навострить лыжи, даже не дав ему знать об этом.

Во время капитуляции Распеги хотел предпринять последнюю попытку прорыва; ему было отказано в этом. Тогда он собрал своих красных беретов и сказал:

– Всем вам я даю свободу. Отныне каждый сам за себя. Я, Распеги, не готов командовать пленными.

Эсклавье в это время стоял лицом к нему, и полковник заметил странный блеск в его глазах:

– Значит вы даёте мне свободу, не так ли? Что ж, вы увидите, если я не воспользуюсь этим... сам по себе.

Если бы у него был сын, Распеги хотел, чтобы тот походил на капитана: «такой же крепкий как они все», колючий и неуправляемый, с сильным чувством товарищества и так напичканный медалями и боевыми подвигами, что если бы Распеги немного не обуздал его — их было бы больше, чем у него самого.

Он подошёл к Эсклавье и положил руку ему на плечо.

– Филипп, не будь таким дурнем. Война ещё не закончилась, и ты мне ещё понадобишься.
– Каждый сам за себя, господин полковник, вы сами так сказали.
– Мы займёмся этим вместе позже, когда будем готовы, когда всё будет в порядке.

На третье утро, когда пленные ещё находились в Мыонг-Фанг, пошёл дождь. Вода начала капать через соломенную крышу на койки.

Лакомб проснулся и заявил, что голоден. Затем, обернувшись, заметил, что место Эсклавье пустует. Он почувствовал неладное и открыл рюкзак, куда спрятал шесть банок консервов из сухпайка. Не хватало трёх. Он разбудил остальных.

– Кто-то украл мой паёк; я отложил его... для всех нас... на всякий случай. Должно быть их забрал Эсклавье, он сбежал.
– Придержи язык, — тихо сказал Буафёрас. – Он решил попытать удачи. Мы будем скрывать его отсутствие как можно дольше.

К ним подошёл де Глатиньи:
– Он забрал не все банки?
– Почти все, — сказал Лакомб, чьи дряблые щеки дрожали.
– Он не хотел нагружать себя. И всё же я советовал ему взять весь рюкзак.
– Но...
– Разве ты не говорил, что отложил эти банки для всех? Что ж, одному из нас они особенно нужны...

Пиньер был в ярости. Он повернулся к Мерлю:

– Эсклавье мог бы дать нам знать, мы могли бы пойти вместе! Но ты же знаешь, какой он: абсолютно несговорчивый, всегда всё делает в одиночку и не доверяет никому, кроме себя.

Махмуди, сидящий на своей койке, скрестив ноги, не сдвинулся с места. Он даже не пытался уклониться от воды, капающей ему на шею. Лескюр тихонько напевал странную песенку про сад под дождём и про мальчика с девочкой, которые любили друг друга, но не понимали этого.

Гроза разразилась посреди ночи, и та внезапно стала чёрной, как смола, а гром прокатился по долине, словно артиллерийский залп. Небо рассекли две или три вспышки молнии.

Эсклавье вскочил на ноги и подкрался к койке Буафёраса.

– Буафёрас!
– Что?
– Я пошёл.
– Ты чокнулся.

– Я больше не могу это терпеть. Понимаешь, во время моего путешествия из Компьеня в Маутхаузен была такая же буря. Был момент, когда я мог бы выпрыгнуть из поезда через плохо запертое окно вагона, но я ждал, надеясь на более удобный случай.

– Ты редкостный дурак. Могу я чем-нибудь помочь?

– Вот мой план: если я пойду прямо на юг, то за пару ночей смогу добраться до деревни мяо над Бам-Оу-Тио. Я как-то осматривал эту часть страны, и мяо всегда были дружелюбны. Они связаны с Тоу-Би — главой Сиангкуанга. Они дадут мне провожатого. Следуя по гребням гор, примерно за две недели я смогу добраться до долины Нам-Бак, и именно там должна быть операционная база колонны Кревкёр. Если её там нет, я отправлюсь в Муонг-Сай. Все мяо между На-Моу и Муонг-Сай на нашей стороне.

– Нет, они против нас.

– Ты ошибаешься. В феврале прошлого года они эвакуировали всех выживших из 6-го лаосского стрелкового батальона, включая раненых, прямо через линию 308-й дивизии. Вьеты могут удерживать долины, но мяо держат нагорья.

– Это было в феврале. С тех пор вьеты захватили нагорье и мобилизовали мяо. Твой план осуществим, но есть вьеты, с которыми надо считаться, весь этот вьетминьский мир — партийный аппарат Вьетминя, разведка Вьетминя...

– Это не может быть правдой. Ни один мяо никогда не служил никому, кроме собственных капризов, и никогда не предавал гостя.

К ним подошёл де Глатиньи, который проснулся и услышал шёпот.

– Я пойду, — сказал ему Эсклавье. — Буду признателен, если вы позаботитесь о Лескюре вместо меня.
– Могу я пойти с вами?
– Никак нет. Есть только самый отдалённый шанс на успех, даже для одного единственного человека. Буафёрас считает, что мне это не сойдёт с рук, и, возможно, он прав.
– У вас есть какая-нибудь провизия?
– Нет.

Без звука де Глатиньи пошёл и взял вещмешок Лакомба.

– Это может пригодится. Та жирная свинья никогда не будет нуждаться в нём при попытке к бегству.
– Слишком тяжёлый, — сказал Эсклавье.

Он взял только три банки. Буафёрас протянул ему серебряный пиастр, который носил прикреплённым к ноге клейкой лентой.

– Это единственные деньги, которые признают мяо. Тебя либо убьют, либо поймают. Удачи.
– Я присмотрю за Лескюром, — сказал де Глатиньи. Если увидите Мартину раньше меня, передайте ей привет.

Эсклавье похлопал его по плечу.

– Ты трахнуть её хотел, ублюдок, играя в защитника добродетели. Прям как вьеты. Возможно, это хорошая тактика. Берегите Лескюра хорошенько, де Глатиньи. Он сделал то, чего я никогда не смог бы — сражался и проявил мужество ради кого-то, кроме себя.

Эсклавье нырнул в темноту и мгновенно промок под дождём. В хижине сторожевого поста мерцал свет. Сторожевой пост находился к северу, поэтому ему следовало двигаться в противоположном направлении и немедленно укрываться в джунглях.

– Стой!

Из дождя и темноты донесся голос.

Эсклавье ответил:

– Ту-би, заключённый, очень болит живот.

Это был пароль, который позволял им максимально использовать стыдливость Вьетминя и ночью покидать хижины, поскольку «Правило гигиены», бывшее одним из четырёх правил Народной армии, предписывало, что «естественные потребности должны отправляться в уединении».

Часовой пропустил его, и Эсклавье вскарабкался на склон. Его тут же поглотили джунгли; ползучие растения, словно щупальца, пытались обвиться вокруг него; шипы были похожи на зубы, которые пытались разорвать в клочья. Не было никакой возможности держать прямой курс; в голове у него была только одна мысль — продолжать подъём, чтобы добраться до гребня. Оказавшись там, он сможет сориентироваться.

Изредка он чуть не падал от изнеможения; веки налились свинцом; он испытывал искушение немного полежать и поспать, а чуть позже продолжить путь. Но он вспомнил окно в компьенском поезде, расправил плечи и двинулся дальше. Он был прав, что не стал ждать дольше, прежде чем сбежать. Он знал, как легко человек теряет силы в лагере, где работа тяжела, а еды недостаточно, и как быстро он может утратить храбрость в деморализующей компании брюзжащих нытиков, которые более или менее смирились со своим положением пленных.

К рассвету он добрался до гребня и смог отдохнуть. Долины больше не существовало, она терялась в тумане. Он был в стране мяо, которые живут над облаками.

В легендарные времена Нефритовых императоров, владык Десяти Тысяч гор, в Китай явился дракон, опустошивший страну. Он глотал посланные против него армии и воинов, одетых в волшебные доспехи. Тогда император пообещал, что любой, кто избавит его от дракона, получит руку его дочери и половину царства. Большой пёс по имени Мяо убил дракона и пришёл за наградой. Императору не хотелось исполнять обещание, но он боялся могучего пса. Тогда один из его советников предложил пойти на хитрость. Спору нет, император обещал полцарства убийце дракона, но не уточнил, какие именно полцарства. Почему бы не верхнюю половину? Что касается дочери, то с этим не было проблем. У императора было множество дочерей, и большую часть времени он проводил, порождая ещё больше. Таким образом пёс Мяо получил в жёны дочь императора, а в приданое — все земли, лежащие выше облаков. Его потомки — мяо — в память о нём носили серебряный ошейник. Они любили животных, жили на высокогорье и, поскольку были потомками Нефритового императора, смотрели свысока на другие расы, особенно на вьетнамцев дельт.

Эсклавье чувствовал большую привязанность к мяо, хотя те были такими грязными, что их приземистые маленькие тела с икрами, толстыми как у тибетского шерпа, всегда были чёрными, как сажа. Они никогда не смешивались с жителями низин, раболепными и льстивыми таями, они не признавали никакой социальной или семейной организации; некоторые из них даже отказались от всякой формы общинной жизни. Они держались своих горных хребтов — последние анархисты мира.

Солнце нещадно палило. Эсклавье захотел пить. Он продолжал следовать гребнем горы, и во второй половине дня над ним очень низко пролетел «Корсар» — самолет британских воздушных сил. Он отчаянно замахал рукой, но пилот его не заметил. В любом случае, что он мог сделать? Нужно было идти дальше, одному и без всякой помощи, и мысль о себе, затерянном среди слоновой травы, с пересохшим от жажды горлом, была странно притягательной.

Он миновал первую деревню мяо, что спряталась за горной вершиной. Он чувствовал, что это всё ещё слишком близко к вьетминьцам и Дьен-Бьен-Фу.

Пройдя ещё три часа, он наткнулся на рай*: часть леса была выжжена. В золе мяо посадили немного горного риса, овощей и маков. Там стояли четыре женщины, одетые в лохмотья, с корзинками на спине, их босые ноги в обмотках выглядели почти чудовищно. Женщины собирали кабачки. Эсклавье понимал, что следует идти дальше, но он был на последнем издыхании, ужасно хотелось пить, и скоро должно было стемнеть.

*. Рай (вьет. rẫy) — поле.

Он подошёл к женщинам. Они вовсе не выглядели испуганными, а издавали негромкие гортанные восклицания и поворачивали к нему широкие плоские лица. От них так ужасно воняло, что его чуть не стошнило.

«Это, должно быть, вопрос привычки, — сказал себе Эсклавье. — На Веронике II, ближе к концу, я почти не чувствовал зловония трупов».

Появился мужчина-мяо с серебряным ошейником и примитивным охотничьим луком в руке. Он был босиком, волосы падали на глаза, на нём была короткая куртка и чёрные брюки.

Эсклавье не знал, как с ним общаться. Он показал серебряный пиастр, и угрюмое лицо мяо оживилось. Капитан, шевеля челюстями, будто что-то жевал, сорвал кабачок и откусил. Тот был сочным и ароматным.

– Тоу-Ле, — сказал Эсклавье, — двоюродный брат Тоу-Би, деревня Бам-Оу-Тио.

Мяо сделал знак, что всё понял, и повёл Эсклавье за собой. Они шли пока не стемнело. Неутомимый мяо бежал рысью по горным тропинкам, которые неизменно следовали вдоль самого крутого склона. Каждые двести метров ему приходилось останавливаться и ждать француза.

Наконец они добрались до деревни — нескольких соломенных хижин на низких сваях. Маленькие лохматые горные пони, такие же неутомимые, как их хозяева, стояли головами в домах, где имелись кормушки, а остальная часть их тела торчала наружу.

Тоу-Ле был там, неотличимый от остальных, возможно, чуть более старый, чуть более сморщенный, окаменевший от возраста и опиума. Он сразу узнал Эсклавье и низко поклонился ему в знак дружбы. Капитан был спасён, ему захотелось смеяться. Мяо и нагорье всё ещё принадлежали французам. Буафёрас ошибался, чего и следовало ожидать, поскольку тот не очень хорошо знал этот регион.

Мяо забили поросёнка — он жарился на углях, источая восхитительный запах. Горячий плотный рис был пряным и подан к столу в маленьких корзиночках. Эсклавье знал обычаи страны; пальцами он скатал рис в шарик и засунул его в рот, предварительно обмакнув в красный соус.

Пламя в очаге отбрасывало мерцающие тени на внутренние стены хижины, а красные отблески отражались в глазах лошадей, когда те фыркали и трясли цепями.

Эсклавье поднял бамбуковую щепку и в золе перед очагом проложил путь, которым хотел следовать, чтобы добраться до долины Нам-Бак.

Каким-то чудом Тоу-Ле, казалось, понял его и выразил одобрение кивком головы. Затем он достал бутылку тёума. Двое мужчин залпом выпили неочищенной рисовой водки и рыгнули, как пара китайских торговцев.

Тоу-Ле предложил опиумную трубку, но Эсклавье с благодарностями отказался. Он не привык к этой дряни и боялся, что на следующий день будет слишком вялым, чтобы идти пешком. Все говорили, что опиум мяо — лучшее, что можно найти в Юго-Восточной Азии. Но парашютист никогда не позволял себе этого; этот порок был прерогативой морских или штабных офицеров. Все мяо курили опиум, для них он занял место табака и, похоже, не оказывал на них никакого вредного воздействия.

И вот, пока Тоу-Ле пыхтел трубкой в мерцающем свете масляной лампы и с довольным видом выдыхал густой едкий дым, Эсклавье забылся, растянувшись перед очагом.

В памяти всплыла строчка из стихов Аполлинера:

Под мостом Мирабо тихо катится Сена...*

*. Первая строка из стихов поэта-авангардиста Гийома Аполлинера «Мост Мирабо». Перевод Н. Стрижевской.

Однажды он, свободный человек, будет смотреть как течёт Сена под мостом Мирабо, вырвавшись из этого ада зелёных гусениц, продолжавших преследовать Лескюра. Он улыбнётся первой встречной хорошенькой девушке и пригласит её на ужин в ресторанчик на острове Сен-Луи*...

*. Остров Сен-Луи (фр. Île Saint-Louis) — естественный остров в Сене, посреди Парижа. Респектабельное место с немалым числом зданий старинной постройки.

Ласковая рука мягко трясла его. С усилием он открыл глаза. Над ним склонился бо-дои; он видел только его заготовленную заранее улыбку, узкие глаза и шлем.

Зазвучал безликий голос:

– Президент Хо хочет, чтобы французские пленные отдохнули после долгих усилий…

Кошмар пробрался в его сон. Там девушка нежно взяла его за руку; она гладила его, и ему мнилось, что в её печальных глазах виднеется готовность уступить.

Но бо-дои продолжал легонько трясти его:

– Президент Хо также озабочен тем, чтобы пленные не простудились. Возьмите это одеяло, предложенное солдатом Демократической Республики Вьетнам, чтобы после хорошего сна вы могли восстановить силы, которые напрасно потратили.

Эсклавье вздрогнул и сел. Тоу-Ле исчез, и он увидел часового, стоявшего у входа в хижину — его штык блестел в лунном свете…

Добросердечный Тоу-Ле, свободный мяо высокогорья, отдал его в руки маленьких зелёных человечков долин и дельт. Эсклавье чувствовал себя слишком усталым; всё, чего он хотел — заснуть и позволить ночи найти какое-нибудь решение или вообще никакого.

Утром Эсклавье вышел вслед за вьетами наружу и, сплюнув на пол, покинул хижину, где человек древнего закона не соблюл священные правила гостеприимства. Тоу-Ле отвернулся и сделал вид, что не заметил его. Этим вечером он выкурит ещё несколько трубок, больше, чем обычно, и будет делать так до тех пор, пока не придёт день, когда какой-нибудь политкомиссар «ради общественного блага» не запретит уже опиум. Тогда он сдохнет, именно это желал ему Эсклавье.

Четверо солдат, сопровождавших капитана, проявляли к нему всяческое внимание и любезность. Они были в приподнятом настроении: пели французские маршевые песни на вьетнамские мотивы и помогали ему преодолевать трудные места и скользкие подвесные мосты. Подобно кохинхинским партизанам, которыми он командовал полгода назад в болотистых лесах Лагны, они были живыми и проворными; их оружие было в прекрасном состоянии, они могли идти строем совершенно беззвучно, а когда снимали каски, то демонстрировали взъерошенные вихры озорных школяров.

В сумерках они добрались до главной тропы, глубоко изрытой колесами тяжёлых грузовиков. Небольшие партии солдат и кули проходили мимо них в обоих направлениях. Все они шли рысью, одной быстрой, неровной походкой.

На обочине дороги бо-дои развели костёр и принялись готовить ужин: рис и чечевичный суп с плавающими в нём двумя-тремя крохотными кусочками свинины. На банановый лист они положили несколько щепоток крупной соли и горсть дикого перца.

Все молча поели, потом один достал пачку китайских сигарет, изготовленных специально для Вьетминя. Одну предложил Эсклавье.

Маленькая группа предалась ночному покою. Наутро их предводитель неохотно оттащил себя от пламени костра. С усилием поднявшись на ноги, он поправил снаряжение, надел шлем и снова нацепил непроницаемую маску солдата Демократической Республики Вьетнам. Он повернулся к пленному.

– Теперь я должен отвести вас к офицеру дивизии, который хочет допросить вас.

Там оказалось подземное убежище с полом из гравия, освещённое карбидной лампой. За столом сидел человек, который выглядел куда изысканнее, чем большинство его соотечественников. Черты его лица казались изящно отчеканенными на очень старом золоте; руки у него были продолговатыми, тонкими и прекрасно ухоженными.

– Ваше имя?
– Капитан Филипп Эсклавье.

Эсклавье узнал этот неподражаемый голос. В первый раз он услышал его в темноте, когда тот приказал ему помочь толкать джип.

– Я не ожидал увидеть вас так скоро, господин капитан. С вами достойно обращались после нашего последнего разговора в долине Мыонг-Фанг? Однако, похоже, вы не последовали моему совету. Я рад, что ваша довольно детская выходка закончилась без всякого вреда для вас. Теперь вы сами видите, как глубоко сплочённа наша нация, как тесны узы между горцами и жителями низменностей и дельт, и это несмотря на все усилия французских колонизаторов за последние пятьдесят лет расколоть нас.

Голос умолк, посмотрел на капитана с доброжелательным любопытством и задумчиво продолжал:

– Что с вами делать, Эсклавье?

– Полагаю, вы примете против меня какие-то дисциплинарные меры. На этот раз я полностью с вами согласен. Я готов заплатить за своё поражение. Однако хотел бы сообщить вам, что побег — долг каждого пленного, и надеюсь, что моя следующая попытка будет успешной.

Это принципиальное заявление звучало несколько абсурдно; однако оно не показалось бы таковым, если бы он имел дело с немцем, испанцем, американцем — членом его собственного «братства». Это слово только что пришло Эсклавье в голову; он обдумал его внимательнее — оно не выглядело таким уж внушительным.

– Вы хотите быть мучеником, верно? Быть привязанным к дереву, избитым прикладами, приговорённым к смерти и расстрелянным? В ваших глазах это было бы средством придать вашему поступку значимость, которой он для нас не обладает. Мы хотели бы представить этот акт в его истинном свете — очевидно, что вы всего лишь избалованный ребёнок, который прогуливал уроки.

На этот раз Эсклавье удалось классифицировать этого типа. Его заученные выражения: «Я не ожидал увидеть вас так скоро» и «прогуливающий» выдали его — этот человек был школьным учителем. Со снисходительными манерами «важной шишки». Он принадлежал к расе педагогов, но ему были доверены и люди, и оружие. Какое искушение для интеллектуального пустозвона!

– Я уже оценил вашу откровенность, — продолжал Голос. — Она станет первой предпосылкой вашего перевоспитания. Во время пребывания в Демократической Республике Вьетнам у вас будет время научиться самокритике. Надеюсь, тогда вы поймёте всю необъятность своих ошибок, своего невежества, своего непонимания... На этот раз к вам не будут применены никакие дисциплинарные меры. Вас отведут к вашим товарищам. И вам придётся просто рассказать им о вашей попытке к бегству. Мы рассчитываем на вашу откровенность, чтобы дать им абсолютно точный отчёт о произошедшем.

«Время обучения» в лагере Мыонг-Фанг. Пленные офицеры, сидя на пнях, образовали полукруг вокруг своего рода бамбуковой платформы, на которой стоял «педагог», комментируя последние новости Женевской конференции. Когда он говорил на своём чуточку чересчур элегантном, чересчур изысканном французском, его глаза постоянно метались по аудитории. Ма-куи из мира термитов, он был здесь, чтобы выдолбить мозги всем этим людям, очистить их от их содержания, а затем наполнить пропагандистским мусором.

– Народ Франции питает огромную надежду... Вьетнамская комиссия по перемирию смогла установить контакт с демократическими элементами вашей страны и, наконец, уведомить ваши семьи о вашей судьбе…

Затем он зачитал статью из «Л'Обсерватёр», яростно критиковавшую непримиримую политику Жоржа Бидо, выступавшего против любых уступок. Комиссар, казалось, был искренне огорчён отчаянными усилиями этого милитариста, который всеми силами пытался помешать заключению мира и братству народов, а значит освобождению пленных. Но у него всё ещё оставалась надежда — ни один человек никогда не мог воспрепятствовать стремлению народов к прогрессу.

Он завершил лекцию, сложил «Л'Обсерватёр», и подчеркнув, что это французская газета и ни в коем случае не коммунистическая, указал на Эсклавье, сидевшего у подножья трибуны:

– Ваш товарищ, господин капитан Эсклавье, вернулся в наш лагерь сегодня утром. Теперь он расскажет вам своими словами про обстоятельства своего побега и поимки.

Среди пленных поднялся негромкий ропот, когда Эсклавье с непроницаемым выражением лица занял место комиссара на помосте. Он говорил короткими, отрывистыми фразами, не глядя ни на кого, только на небо, затянутое редкими серыми облаками.

– Иисусе, надеюсь, он не наделает глупостей, — пробормотал Распеги, наклоняясь к своему соседу, толстому полковнику.
– Например?
– Например, задушит этого маленького ублюдка, который заставляет его вести себя, как клоун. Он один из моих людей, знаете ли, крепкий орешек, который легко распалить.

Эсклавье описал все обстоятельства побега и поимки. Он ничего не упустил — ни дружелюбия женщин, ни сочного кабачка, ни запаха жарящегося на огне мяса, ни приветливого тепла очага в хижине мяо. Слушая его, все они испытывали глубочайшую тоску по утраченной свободе и мечтали о побеге, даже самые робкие.

– Единственное, о чём я сожалею, — заключил Эсклавье, — что выбрал плохой маршрут. Я советую вам не ходить по горным хребтам, которые удерживают мяо, а также по долинам, которые удерживают таи.

Затем он сошёл с помоста с тем же непроницаемым выражением лица.

Де Глатиньи наклонился к Буафёрасу:

– Он красиво вышел из положения. Внушил всем нам страстное желание освободиться. Я приятно удивлён.
– Неужели вы думали, что он просто большая похотливая скотина?
– Что ж, это одна из его сторон.
– Узнайте его получше. Попробуйте завоевать его дружбу — а это нелегко — и увидите, что он умён, чувствителен, чрезвычайно образован… но не любит этого показывать.

Лейтенант Махмуди закрыл глаза и грезил о своей родине, о засушливой земле, серых камнях, острых запахах Сахары, об овце, целиком зажаренной на вертеле, о руке, которая погружается в брюхо животного и появляется наружу, истекая пряным жиром. В глубокой синеве ночи мальчик-пастух играл берущую за душу монотонную мелодию на пронзительной тростниковой дудочке. Где-то вдалеке завыл шакал.

– Это очень порядочно со стороны Вьетминя, не правда ли? — спросил его капитан Лакомб. — Они могли бы отыграться на нас за побег Эсклавье и посадить его в одиночную камеру…

– Господин капитан Эсклавье — человек, которыми у нас в стране восхищаются, даже если нам когда-нибудь придётся сражаться с ним.

И Махмуди вспомнил пословицу чёрных шатров: «Храбрость врага делает тебе честь». Но Эсклавье не был его врагом… пока нет…

Войдя в хижину, Эсклавье заявил, что голоден, проделанная эскапада и небольшой сеанс самокритики обострили ему аппетит. Не говоря больше ни слова, он достал из рюкзака Лакомба консервную банку, открыл её и принялся за еду.

Потом протянул жестянку де Глатиньи:

– Перекусишь?

Лакомб чувствовал себя бессильным, он едва не плакал. Своими огромными чавкающими челюстями этот дикарь пожирал саму его жизнь. Все рассмеялись, даже Махмуди, чьё лицо осветилось жестоким упоением.

Затем Эсклавье растянулся на койке, рядом со своим безумцем.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

1. Воинская честь капитана де Глатиньи

(беловая версия)

Связанные друг с другом пленные походили на шеренгу марширующих гусениц. Они вышли в небольшую низину в окружении своих вьетминьских охранников, которые продолжали кричать на них: «Ди-ди, мау-лен... Продолжайте идти, двигайтесь дальше!» Все они помнили велорикш, на которых всего несколько недель или несколько месяцев назад ездили в Ханое или Сайгоне. Точно так же они кричали кули: «Мау-лен, мау-лен... Шевелись, ублюдок, на улице Катина меня ждёт хорошенькая маленькая полукровочка. Она такая шлюха, что если я опоздаю хотя бы на десять минут, она найдёт кого-нибудь ещё. Мау-лен, мау-лен! Наш отпуск закончен, батальон поднят по тревоге, нас, вероятно, перебросят сегодня ночью. Мау-лен, поспеши пройти мимо этого клочка сада и этой тоненькой манящей фигуры в белом!»

Низина походила на любую другую в этой части страны. Тропа выбиралась из долины, зажатая между горами и лесом, и выходила к системе рисовых полей, подогнанных одно к другому как инкрустированные клетки шахматной мозаики. Геометрический узор маленьких грязевых насыпей, казалось, разделял цвета — различные оттенки ярко-ярко зелёного посевного риса.

Деревня посреди низины была разрушена. Осталось лишь несколько обугленных свай, возвышавшихся над высокой слоновьей травой. Её обитатели бежали в лес, но даже тут Политкомитет использовал эти сваи в качестве пропагандистких щитов. Там был грубо нарисованный плакат с изображением пары таев в национальной одежде — женщина в плоской шляпе, облегающем лифе и струящейся юбке, мужчина в мешковатых чёрных брюках и короткой куртке. Они с энтузиазмом приветствовали бо-дои — победоносного солдата Демократической Республики Вьетнам в шлеме из пальмового волокна и с огромной жёлтой звездой на красном фоне, приколотой к его гимнастёрке.

Бо-дои, похожий на того, что на плакате, но ходивший босиком и с автоматом в руках, подал пленным сигнал остановиться. Они повалились в высокую траву на краю тропы, извиваясь как кусочки червей, не имея возможности использовать связанные за спиной руки.

Из кустарника выбрался крестьянин-тай и бочком подошёл к пленным. Бо-дои что-то втолковывал ему резкими короткими фразами, которые звучали как лозунги. Вскоре крестьян собралась целая группа, все одетые в чёрное, они глядели на пленных французов.

Это зрелище показалось им необычайным, и они никак не могли решить, какую позу лучше принять. Не зная, что делать, они стояли молча и неподвижно, готовые удрать в любую минуту. Возможно, они надеялись вдруг увидеть, как «длинноносые» разорвут путы и собьют с ног свою охрану.

Один из таев, приняв все меры предосторожности, вежливо задал вопрос другому бо-дои, который появился только что, вооружённый тяжёлой чешской винтовкой, держа её обеими руками. Очень мягко, покровительственным тоном старшего брата, обращающегося к младшему, бо-дои ответил, но эта ложная скромность сделала его торжество ещё более невыносимым для лейтенанта Пиньера. Он подкатился к лейтенанту Мерлю:

– Тебе не кажется, что у вьета такое же мерзкое выражение лица, как у иезуита, возвращающегося с воскресного аутодафе? Они сожгли ведьму в Дьен-Бьен-Фу, и он, должно быть, всё им об этом рассказал. Этой ведьмой были мы.

Буафёрас заговорил своим резким голосом, который Пиньеру показался таким же самодовольным, как голос бо-дои:

– Он говорит, что вьетнамский народ победил империалистов и теперь они свободны.

Таец перевёл это своим товарищам. При этом он, тоже напустив на себя важность, принял покровительственный вид с величественными манерами, как будто сам факт, что он говорил на языке этих странных маленьких солдат, хозяев французов, позволял ему участвовать в их победе. Таи издали один или два восторженных возгласа, но не слишком громких — несколько сдержанных восклицаний и улыбок, — и подошли поближе к пленным, чтобы получше их рассмотреть. Бо-дои поднял руку и произнёс речь.

– Ну, господин капитан Буафёрас, — кисло осведомился Пиньер, — что они теперь говорят?

– Вьет говорит о политике терпимости президента Хо и советует не обращаться с пленными плохо, что даже не приходило им в голову. Вьет охотно подстрекает их к этому, хотя бы ради удовольствия сдерживать. Он также сообщает, что в пять часов дня гарнизон Дьен-Бьен-Фу сдался.

– Да здравствует президент Хо! — воскликнул бо-дои в конце своей речи.

– Да здравствует президент Хо! — эхом отозвалась группа бесцветным, торжественным голосом школяров.

Без всяких сумерек наступила ночь. Тучи москитов и других насекомых-вредителей садились на руки, ноги и голую грудь французов. Вьеты по крайней мере могли обмахиваться зелёными ветками.

Перекатившись вперёд, что заставило его соседей сдвинуться вместе с ним, Пиньер придвинулся поближе к де Глатиньи, который смотрел в небо, и, казалось, был погружён в свои мысли.

Именно его они должны были благодарить за то, что оказались связаны вместе, потому что он не угодил политкомиссару. Но никто из двадцати прикованных к нему людей не держал зла, за исключением, пожалуй, Буафёраса, который, однако, не осмеливался высказывать своё мнение по этому поводу.

– Скажите, господин капитан, откуда взялся этот парень Буафёрас, который говорит на их наречии?

Пиньер всем знакомым говорил «ты», кроме де Глатиньи, из уважения, и Буафёраса, чтобы показать ему свою неприязнь.

Де Глатиньи, казалось, с трудом стряхнул свои мысли. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:

– Я знаю его всего сорок восемь часов. Он появился на опорном пункте 4 мая, вечером, и это чудо, что он прорвался со своим конвоем ПИМов*, нагруженных минами и припасами. До этого я никогда о нём не слышал.

*. P. I. M. (Prisonniers et Internés Militaires). По сути, неблагонадёжные или даже военнопленные вьетнамцы, которых использовали как носильщиков в боевых частях, к которым они вскоре присоединились в качестве участников боевых действий. Однажды рождественским вечером, в лагере Иностранного Легиона под Ханоем, я в самом деле видел, как некоторые из ПИМов отражали атаку Вьетминя миномётным огнём. В тот вечер легионеры были слишком пьяны, чтобы сделать это самостоятельно. — прим. автора.

Пиньер что-то пробормотал и потёрся головой о пучок травы, чтобы избавиться от москитов.

Де Глатиньи очень хотел забыть о падении Дьен-Бьен-Фу, но события последних шести дней, атаки на опорный пункт Марианна II, которым он командовал, — всё это спеклось воедино в своего рода литейную форму, образовавшую твёрдый блок усталости и ужаса.

Высота была окружена на три четверти. Пехота Вьетминя атаковала каждую ночь, а их тяжёлые миномёты изводили позиции весь день. Из всего батальона остались невредимыми или легко ранеными только сорок человек. Всё прочее смешалось с грязью в воронках от мин.

Ночью де Глатиньи в последний раз связался по радиосвязи с Распеги, которого только что повысили до подполковника; больше никто не отвечал на сигналы и не отдавал приказов. Он оказался тем, кому де Глатиньи послал свой сигнал SOS:

– У меня больше нет провианта, господин подполковник, больше нет боеприпасов, и они захватывают позицию, где мы сражаемся врукопашную.

Голос Распеги, слегка скрипучий, но всё же сохранивший часть напевной интонации баскского языка, успокоил его и наполнил теплом, как бокал вина после жестокого напряжения.

– Держись, парень. Я постараюсь передать тебе кое-что.

Это был первый раз, когда великий парашютист обратился к нему на «ты». Распеги не очень-то жаловал штабных офицеров и всех прочих, кто был слишком тесно связан с генералами, а де Глатиньи когда-то был адъютантом главнокомандующего.

В очередной раз забрезжил рассвет, и на мгновение чей-то силуэт заслонил прямоугольник света, отмечавший вход в укрытие.

Силуэт наклонился, потом снова выпрямился. Человек в запачканной грязью форме осторожно положил свой американский карабин на стол, затем снял стальной шлем, который был надет поверх армейской панамы. Человек был босиком, брюки закатаны до колен. Когда он повернулся к Глатиньи, тусклый свет дождливого утра высветил цвет его глаз — светлый-светлый водянисто-зелёный.

Он представился:

– Капитан Буафёрас. У меня с собой сорок ПИМов и около тридцати раненых.

Два предыдущих конвоя были отброшены после попытки пробежать триста метров, что все ещё соединяли Марианну II с Марианной III раскисшим ходом сообщения, заполненным жидкой грязью, который находился под обстрелом вьетов.

Буафёрас вынул из кармана листок бумаги и проверил свой список:

– Две тысячи семьсот ручных гранат и пятнадцать тысяч патронов, но минометных мин больше нет, и мне пришлось оставить коробки с пайками на Марианне III.

– Как вам удалось прорваться? — спросил де Глатиньи, который не рассчитывал на дальнейшую помощь.

– Я убедил своих ПИМов, что они должны помочь.

Де Глатиньи внимательнее посмотрел на Буафёраса. Он был довольно невысокого роста, максимум метр семьдесят, с узкими бёдрами и широкими плечами. Телосложением он напоминал уроженца Тонкина: сильный и в то же время стройный. Если бы не крупный нос и полные губы его можно было бы принять за полукровку, а довольно резкий голос подчёркивал это впечатление.

– Какие последние новости? – спросил де Глатиньи.
– Завтра, с наступлением темноты, нас атакует 308-я дивизия, самая мощная из всех; вот почему я выбросил пайки, чтобы принести ещё немного мин.
– Как вы это выяснили?
– Прежде чем нагнать конвой, я немного прогулялся среди вьетов и взял пленного. Он был из 308-й и рассказал всё мне.
– Штаб меня не оповестил.
– Я забыл доставить пленного — он немного мешал, — поэтому они мне не поверили.

Говоря это, он вытер руки о панаму и достал сигарету из пачки де Глатиньи, которая была там последней.

– Огонёк найдётся? Спасибо. Могу я перебраться сюда?
– Вы не собираетесь возвращаться в Штаб?
– Для чего? Нам конец и там, и здесь. 308-я полностью реорганизована, они собираются костьми лечь и зачистить всё, что ещё действует.

Де Глатиньи стало раздражать самодовольство новоприбывшего, а также тот презрительный блеск, который он видел в его глазах. Он попытался поставить его на место:

– Полагаю, всё это вам рассказал ваш пленный.
– Нет, но пару недель назад я проходил через район базы 308-й и видел, как прибывают колонны подкрепления.
– Значит вы способны прогуливаться среди вьетов, не так ли?
– Одетый как ня-куэ*, я более или менее неузнаваем и довольно хорошо говорю по-вьетнамски.
– Но откуда вы взялись?
– С китайской границы. Я руководил там несколькими отрядами партизан. Однажды я получил приказ всё бросить и отправиться в Дьен-Бьен-Фу. На это у меня ушёл месяц.

*. Ня-куэ (вьет. nhà quê) — житель деревни, селянин, деревенщина. В современном Вьетнаме это бранное слово, означающее некультурного и грубого человека, но во времена, описанные в книге, оно, вероятно, ещё не имело такого значения. — здесь и далее примечание переводчика, если не указано иное.

В опорный пункт вошёл партизан-нунг в такой же форме, как и капитан.

– Это Мин, мой ординарец, — сказал Буафёрас. — Он был там со мной.

Он начал говорить с ним на его языке. Нунг покачал головой. Затем опустил глаза, поставил свой карабин рядом с карабином своего офицера, снял снаряжение и вышел.

– Что вы ему сказали? — спросил де Глатиньи, чье любопытство пересилило неприязнь.

– Я велел ему убираться. Он намерен дойти до Луанг-Прабанга через долину Нам-Оу.

– Вы тоже можете спастись, если попытаетесь...

– Возможно, но я не собираюсь. Я не хочу пропустить опыт, который может оказаться чрезвычайно интересным.

– Разве это не долг офицера — попытаться спастись?

– Меня ещё не захватили, и вас тоже. Но послезавтра мы оба будем пленными... или трупами, это всё есть в игре.

– Вы могли бы присоединиться к партизанам, которые окружают Дьен-Бьен-Фу.

– Вокруг Дьен-Бьен-Фу нет партизан, а если и есть, они в тесной связке с вьетами. И здесь мы потерпели неудачу, как и везде... потому что не вели правильную войну.

– Месяц назад я ещё работал с главнокомандующим. Он ничего от меня не скрывал. Я принимал участие в формировании всех этих групп и никогда не слышал ни об одной из них на границе с Китаем.

– Они не всегда держались границы, иногда даже проникали в Китай. Я получал приказы прямо из Парижа от службы при Председателе Совета. Никто не знал о моём существовании — так от меня всегда можно откреститься, если что-то пойдёт не так.

– Если нас возьмут в плен, вы можете получить от вьетов пулю.

– Они ничего про меня не знают. Я действовал против китайцев, а не вьетов. Моя война, если хотите, была менее ограниченной, чем ваша. На Западе, Востоке или на Дальнем Востоке коммунизм образует единое целое, и глупо думать, что нападая на одного из членов этого сообщества, можно локализовать конфликт. Несколько человек в Париже поняли это.

– Вы меня совершенно не знаете, но, кажется, уже доверяете до такой степени, что говорите вещи, которые я, возможно, предпочел бы не знать.

– Нам придётся жить вместе, господин капитан де Глатиньи, может быть очень долго. Мне понравилась ваша выходка, когда вы узнали, что Дьен-Бьен-Фу пропащее место и оставили главнокомандующего, человека вашего класса и ваших традиций, чтобы попасть сюда. Я истолковал это в том смысле, который вы, возможно, никогда не предполагали. На мой взгляд, вы покинули умирающий правящий класс, чтобы присоединиться к солдатам и черни, к тем, кто действительно сражается, к краеугольному камню любой армии.

Так де Глатиньи познакомился с Буафёрасом, который теперь лежал в нескольких метрах от него, такой же пленный, как и он сам.

Ночью Буафёрас передвинулся ближе к де Глатиньи.

– Эпоха героизма закончилась, — сказал он, — по крайней мере эпоха киногероизма. В новых армиях не будет ни полковых штандартов, ни военных оркестров. Они должны быть прежде всего эффективными. Вот что мы собираемся узнать, и это причина, по которой я не пытался сбежать.

Он протянул обе руки де Глатиньи, и тот увидел, что он выскользнул из пут. Но никак не отреагировал; Буафёрас даже наскучил ему. Всё доходило до него издалека, как эхо.

Де Глатиньи свернулся калачиком — вес тела приходился на выставленное плечо.

Горные хребты, окружавшие низину, отчетливо выделялись на тёмном фоне ночи. По небу плыли облака, и время от времени в тишине раздавался близкий или далёкий шум самолета.

Де Глатиньи не испытывал никаких особых побуждений, кроме очень отдалённого и очень смутного желания согреться. Его физическое истощение было таково, что возникло ощущение, будто он отрешён от мира, вытеснен за его пределы и способен созерцать себя со стороны. Возможно, именно это считал Нирваной Ле Тхюонг.

В Сайгоне буддийский монах Ле Тхюонг пытался посвятить его в тайны поста.

«Первые несколько дней, — говорил он, — ты не думаешь ни о чём, кроме еды. Какими бы горячими ни были молитвы и стремление к единению с Богом, все твои духовные упражнения, все медитации запятнаны материальными желаниями. Освобождение разума происходит между восьмым и десятым днём. Через несколько часов он отделяется от тела. Независимый от него, разум предстает в поразительной чистоте, состоящей из ясности, объективности и проницательного понимания. Между тридцать пятым и сороковым днём посреди этой чистоты, снова возникает позыв к пище: это последний тревожный сигнал, подаваемый организмом на грани истощения. За этим биологическим пределом метафизика перестаёт существовать».

В таком состоянии де Глатиньи находился с рассвета 7 мая. У него было странное ощущение, что он находится в двух разных состояниях сознания, одно из которых с каждой минутой всё больше и больше ослабевало, но всё же заставляло его отдавать определённые приказы, совершать определённые поступки, например, срывать знаки отличия, когда его схватили, в то время как другое находило убежище в какой-то тупой, угрюмой форме созерцания. До этого он всегда жил в мире, который бы конкретным, деятельным, живым или враждебным, но логичным даже в абсурдности.

6 мая, в одиннадцать часов вечера, вьеты подорвали миной вершину высоты и тотчас же бросили вперёд два батальона, которые захватили практически весь опорный пункт и, что ещё хуже, самые господствующие позиции.

Таким образом, французская контратака сорока выживших началась у подножия склона.

Де Глатиньи вспомнил замечание Буафёраса: «Всё это полный идиотизм!» — и резкий ответ Пиньера:

– Если вы нервничаете из-за этого, господин капитан, вам незачем идти с нами.

Но у Буафёраса не было нервов; он доказал это. Он просто выглядел безразличным к происходящему, как будто всецело приберегал себя для второй части драмы.

Контратака была слабой и началась с трудом. Тем не менее, с помощью ручных гранат людям удалось вернуть прежнюю позицию, блиндаж за блиндажом. В четыре часа утра последний вьет, прижатый к краю воронки, был уничтожен, но половина людей небольшого гарнизона погибли.

Наступила внезапная тишина, изолировавшая Марианну II, как остров посреди горящего моря. К западу от Сонг-Ма артилерия Вьетминя била по штабу генерала де Кастра*, и несколько секунд зарево выстрелов поочередно вспыхивало и гасло в темноте. К северу всё ещё держалась атакованная со всех сторон Марианна IV.

* Хотя традиционно фамилия генерала (de La Croix de Castries) должна читаться как «де ла Круа-де-Кастри», однако в данном случае перед нами исключение и правильно будет именно — де Кастр. Несмотря на то, что в русскоязычных источниках устоялся вариант «де Кастри», сверившись со знатоками французского, переводчик взял на себя ответственность называть генерала иначе.

Радист Сергона был убит рядом с капитаном де Глатиньи. Но его радиостанция, PCR-10*, которую он нёс на спине, всё ещё работала и тихонько потрескивала в тишине. Внезапно треск сменился голосом Портеса, командовавшего последней резервной ротой, сосредоточенной на Марианне IV. Подразделение составляли уцелевшие из трёх парашютных батальонов, пришедших на помощь Марианне II:

* PCR-10 — американская ранцевая УКВ-радиостанция послевоенного периода.

– Синий Два, повторяю. Я всё ещё у подножия Марианны II. Прорыв невозможен. Вьеты держат траншеи надо мной и швыряют гранаты прямо на нас. У меня осталось всего девять человек. Приём.
– Синий Три, я приказал вам контратаковать. Шевелитесь, во имя Христа, в нас тоже бросают гранаты. Вы уже должны были подняться на вершину к этому времени.
– Синий Два-Три, сообщение получено. Постараюсь продвинуться вперёд. Отбой.

Молчание, за которым последовал другой голос, настойчиво повторяющий:

– Синий Два-Четыре, ответьте. Синий Два-Четыре?

Но Синий больше не мог ответить; здоровяк-Портес был убит наповал при попытке занять высоту. Его огромное тело лежало, растянувшись на склоне, и крохотный вьет рылся в его карманах.

Де Глатиньи слушал этот странный разговор по радио с безразличием профессионального регбиста, ушедшего на пенсию и по привычке настроившегося на трансляцию матчей. Но это означало, что теперь никто не мог прийти на помощь Марианне II, потому что Марианна III погибла.

Де Глатиньи не мог даже собраться с силами, чтобы выключить PCR-10, который продолжал потрескивать, пока не сели батарейки. Сергона лежал, уткнувшись головой в грязь, а станция со своей антенной, походила на какого-то чудовищного жука, пожирающего его тело. Осветительная ракета, медленно плывущая вниз под парашютом, отбрасывала на высоту багровый отблеск. На противоположном склоне Глатиньи мог различить траншеи Вьетминя, которые выделялись серией сплошных чёрных линий. Они выглядели мирными и совершенно безобидными.

Его командиры взводов и рот начали один за другим возвращаться с докладом. В десяти ярдах от него сидел Буафёрас, подтянув колени к подбородку, и смотрел в вышину, словно ища знамения с небес.

Первым прибыл Мерль. Он казался ещё более долговязым, чем обычно, и всё время ковырял в носу.

– У меня в роте осталось всего семь человек, господин капитан, и две обоймы патронов. Ни слова от бесследно исчезнувшего взвода Лакада.

Следующим явился аджюдан Понтен. Щетина на его щеках побелела, казалось, он на грани обморока и вот-вот расплачется.

«Только бы он сломался один в своём блиндаже», — сказал сам себе Глатиньи.

– Осталось пять человек, четыре обоймы, — сказал аджюдан.

Затем он ушёл, чтобы сломаться.

Пиньер прибыл последним. Будучи первым по старшинству лейтенатом, он подошёл и сел рядом с де Глатиньи.

– Осталось всего восемь человек и нечем заражять винтовки.

На частоте Марианны II вьеты транслировали «Песню партизан»:

Мой Друг, слышишь ты как летят чёрные стаи над нами?Мой Друг, слышишь ты стоны нашей страны что страдает?..

– Это забавно, — с горечью заметил Пиньер, — это действительно забавно, господин капитан. Они просто взяли и спёрли это у меня.

Пиньер прошёл боевое крещение в группе маки из ФИП* и прижился в армии: он был одним из редких успехов, достигнутых в этом деле.

*. ФИП — «Франтирёры и партизаны» (Francs-Tireurs et Partisans, FTP), название коммунистической партизанской организации в движении Сопротивления, возглавляемая Пьером Виллоном.

Снова появился Мерль.

– Лучше вам пойти, господин капитан. Малыша нашли, и он умирает.

«Малышом» был су-лейтенант* Лакад, которого за три месяца до этого отправили в парашютно-десантный батальон, прямо из Сен-Сира и всего через несколько недель в тренировочной школе.

*. Су-лейтенант — звание, которое соответствует российскому званию «лейтенант». Следовательно, просто лейтенант — это российский «старший лейтенант».

Де Глатиньи поднялся, и Буафёрас последовал за ним, босой, в штанах, закатанных до колен.

Лакад получил несколько осколков гранаты в живот. Его пальцы зарылись в тёплую, грязную землю. В полутьме Глатиньи едва различал его лицо, но по звуку голоса понял, что ему конец.

Лакаду был двадцать один год. Чтобы придать себе властный вид, он отрастил светлые усы и говорил грубым голосом. Теперь это снова оказался юношеский, ломающийся голос, где высокие тона чередовались с низкими. Малыш больше не пытался играть.

– Я хочу пить, — повторял он, — я ужасно хочу пить, господин капитан.

Единственный ответ, который мог дать де Глатиньи, был ложью:

– Мы отвезём тебя на Марианну III, там есть врач.

Глупо было полагать, что кто-то, столкнувшись с потерями, сможет прорваться через позицию вьетов между двумя опорными пунктами. Даже малыш знал это, но теперь он был готов поверить в невозможное. Он слепо верил обещаниям своего капитана.

– Я хочу пить, — повторил он, — но я определённо могу продержаться до рассвета. Вы помните, господин капитан, в Ханое, в «Нормандии», те бутылки пива — такие холодные, что все запотели? Это как прикасаться к куску льда.

Де Глатиньи взял его за руку. Он скользнул пальцами вверх по запястью, чтобы нащупать слабеющий пульс. Долго страдать малыш не будет.

Лакад ещё раз или два крикнул, чтобы ему принесли пива, и пробормотал девичье имя — Алин, — имя маленькой невесты, которая ждала его в своём деревенском домике, маленькой невесты курсанта Сен-Сира, смышлёной, весёлой и совсем небогатой, которая последние два года носила по воскресеньям одно и то же платье.

Его пальцы ещё глубже погрузились в грязь. Буафёрас украдкой подошёл к де Глатиньи, который всё ещё склонялся над телом.

– Семь выпусков Сен-Сира уничтожены в Индокитае. Это слишком, де Глатиньи, когда в результате — поражение. Будет трудно оправиться от такого истощения нашей рабочей силы.
– Мальчик двадцати лет, — сказал де Глатиньи. — Двадцать лет надежды и энтузиазма мертвы. Это чертовски большой капитал, чтобы его выбрасывать, и его нелегко вернуть. Интересно, что думают об этом в Париже?
– Они как раз сейчас выходят из театров.

Вьеты атаковали снова с первыми лучами. Оставшиеся в живых на Марианне II видели, как они выходили друг за другом из отверстий в своих крытых траншеях. Затем силуэты начали появляться и исчезать, быстро перемещаясь, подпрыгивая и отпрыгивая, как резиновые мячики. Не было сделано ни единого выстрела. Де Глатиньи отдал приказ оставить остатки боеприпасов для последней контратаки.

У капитана в руке была граната Миллса. Он выдернул чеку, прижимая ладонь к рычагу.

«Всё, что мне нужно сделать, — размышлял он, — это бросить её себе под ноги, как только вьеты окажутся на мне, и сосчитать до пяти; тогда мы все вместе покинем этот мир — они и я одновременно. Я умру в истинных традициях, как дядя Жозеф в 1940 году, как мой отец в Марокко и дед у Шмен-де-Дам. Клод присоединится к чёрному батальону офицерских вдов. Её там приветят, она будет в хорошей компании. Мои сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион*.

*. «…сыновья отправятся в Ла-Флеш, а дочери — в Почётный легион» — в Ла-Флеш расположено Национальное военное училище (Prytanée National Militaire), которое управляется военным ведомством и, кроме предоставления среднего школьного образования, готовит студентов для поступления в военные училища, в том числе в Сен-Сир. «Почётный легион» — Орден Почётного легиона (Ordre national de la Légion d&#039;honneur), организация по типу рыцарского ордена, принадлежность к которой является знаком особых заслуг перед Францией; владеет двумя престижными школами для девочек. И Национальное военное училище, и Орден Почётного легиона были основаны ещё Наполеоном, поэтому имеют богатую аристократическую традицию.

Суставы его пальцев, сжимавших гранату, заныли.

Менее чем в десяти метрах трое вьетов, выстроившись гуськом, только что проскользнули в блиндаж. Он мог слышать, как они подбадривали друг друга, прежде чем предпринять следующий набег, который приведёт их прямо к нему.

– Один, два, три...

Он швырнул гранату в блиндаж. Но поднял голову и плечи над линией горизонта и вызвал несколько пулемётных очередей. Граната взорвалась, и в воздух полетели куски земли, клочки одежды и мяса.

Он распластался в грязи. Рядом, справа, он услышал провинциальный говор сержанта Мансара:
– Теперь взяли они нас, ублюдки. Палить по ним больше нечем.

Де Глатиньи сорвал с себя знаки отличия, он мог хотя бы попытаться выдать себя за рядового. Будет легче сбежать... когда придёт время. Затем растянулся в яме на боку; всё, что он мог теперь сделать — дождаться опыта, который, по словам Буафёраса, был так интересен.

Взрыв гранаты в его блиндаже заставил его покинуть греко-латино-христианский цивилизованный мир. Когда он пришёл в себя, то оказался на другой стороне… среди коммунистов.

Чей-то голос кричал в темноте:

– Вы полностью окружены. Не открывайте огонь. Мы не причиним вам вреда. Поднимитесь и держите руки в воздухе.

Этот голос произносил каждый слог отдельно, как звуковая дорожка плохо дублированного ковбойского фильма.

Голос приблизился; теперь он обратился к де Глатиньи:

– Вы живы? Ранены? Мы позаботимся о вас, у нас есть медикаменты. Где ваше оружие?
– У меня ничего нет. Я не ранен, только контужен.

Де Глатиньи пришлось сделать огромное усилие, чтобы заговорить, и он с удивлением услышал собственный голос, с трудом узнавая его, как в тот раз, когда слушал запись своего выступления по Сайгонскому радио.

– Не двигайтесь, — продолжал голос, — скоро появится военный санитар.

Де Глатиньи пришёл в себя в длинном узком укрытии в форме туннеля. Он сидел, прислонившись голой спиной к земляной стене. Перед ним сидел на корточках ня-куэ и курил какой-то вонючий табак, завёрнутый в кусок старой газеты.

Туннель освещался двумя свечами, но каждый ня-куэ, проходивший мимо, то и дело включал и выключал свой электрический фонарик. Капитан распознал трёх вьетнамских парашютистов, бывших на Марианне II, те сидели в такой же позе, как и он сам, прислонившись к стене. Они мельком взглянули на него и отвернулись.

Ня-куэ был с непокрытой головой, его верхнюю губу обрамляли два симметричных пучка из двух или трёх длинных встопорщенных волосинок. На нем была форма цвета хаки без каких-либо опознавательных знаков и, в отличие от других вьетов, на ногах у него не было парусиновых туфель, а пальцы ног сладострастно шевелились в тёплой грязи убежища.

Попыхивая сигаретой, он произнёс несколько слов, и бо-дои с гибким и извивистым позвоночником боя склонился над де Глатиньи:

– Командир батальонга спрашивает вас, где находится французский майор, командующий опорным пунктом.

Де Глатиньи среагировал как потомственный офицер, он не мог поверить, что этот ня-куэ, сидящий на корточках и курящий вонючий табак, был, как и он, командиром батальона с тем же званием и теми же обязанностями. Он указал на него:

– Это ваш командир?
– Это он, — сказал вьет, почтительно кланяясь в сторону вьетминьского офицера.

Де Глатиньи подумал, что его «коллега» похож на крестьянина из Верхнего Корреза, чью прародительницу изнасиловал приспешник Аттилы. Его лицо не было ни жестоким, ни умным, скорее хитрым, терпеливым и внимательным. Ему показалось, что он увидел улыбку ня-куэ и две узкие щёлочки его глаз, которые прищурились от удовольствия.

Итак, это был один из офицеров 308-й дивизии, лучшего подразделения всей Народной армии; именно этот деревенщина с рисовых полей побил его, де Глатиньи, потомка одной из великих военных династий Запада, для которого война была профессией и единственной целью жизни.

Ня-куэ произнёс три слова, выпустив клуб вонючего дыма, и переводчик подошёл к вьетнамским парашютистам, чтобы расспросить их. Ответил только один из них, сержант, и движением подбородка указал на капитана.

– Вы капитан Клатиньи, командующий Третьей парашютной ротой, но где майор, командующий опорным пунктом?

Глатиньи почувствовал, что глупо пытаться выдать себя за рядового. Он ответил:

– Я командовал опорным пунктом. Майора не было, а я был капитаном старшим в чине.

Он посмотрел на ня-куэ, чьи глаза продолжали моргать, но выражение лица оставалось непроницаемым. Они сражались друг против друга на равных, их тяжёлые минометы были столь же эффективны, как французская артиллерия, и воздушные силы ни разу не смогли действовать над Марианной II.

От этого ожесточенного рукопашного боя, от этой позиции, которая двадцать раз переходила из рук в руки, от этой борьбы не на жизнь, а на смерть, от всех этих актов героизма, от этой последней французской атаки, в которой сорок человек смели батальон Вьетминя с высоты и выбили его из завоёванных окопов не осталось и следа на непроницаемом лице, не выдававшем ни уважения, ни интереса, ни даже ненависти.

Прошли те дни, когда победившая сторона отдавала честь побеждённому гарнизону, который храбро сражался. Здесь не оставалось места военному рыцарству или тому, что от него осталось. В беспощадном мире коммунизма побеждённый был источником зла и оказывался низведён до положения человека, осуждённого негласным законом.

Кастовые принципы оставались в силе вплоть до апреля 1945 года. Су-лейтенант де Глатиньи командовал тогда развед-взводом под Карлсруэ. Он взял в плен немецкого майора и привёл к своему командиру роты, де В..., который также был его кузеном и принадлежал к той же военной породе мелких дворян, которые в свою очередь были разбойниками с большой дороги, крестоносцами, королевскими коннетаблями, маршалами империи и генералами республики.

Командир роты разместил свой штаб в домике лесника. Он вышел поприветствовать пленного. Они отдали честь и представились — помимо всего прочего майор сделал себе громкое имя в Вермахте и доблестно сражался.

Де Глатиньи поразило большое сходство между этими двумя: такие же проницательные глаза, глубоко посаженные в глазницах, та же элегантная церемонность манер, те же тонкие губы и выдающийся клювастый нос.

Он не понимал, что и сам похож на них.

Было очень ранее утро. Майор де В... пригласил де Глатиньи и его пленного позавтракать с ним.

Немец и француз совершенно непринуждённо, так как оказались среди людей своей касты, обсуждали различные места, где они могли бы воевать друг против друга с 1939 года. Для них не имело значения, что один был победителем, а другой — побеждённым, при условии, что они соблюдали правила и храбро сражались. У них было чувство уважения друг к другу и, более того, чувство дружбы.

Де В... отвёз майора в лагерь военнопленных на собственном джипе и, прежде чем распрощаться, пожал ему руку. Как и де Глатиньи.

Командир батальона ня-куэ, слушавший «боя»-переводчика, пока тот переводил ответ де Глатиньи, теперь отдал приказ. Бо-дои положил винтовку, подошёл к капитану и достал из кармана длинный белый нейлоновый шнур —парашютную стропу. Он завёл руки де Глатиньи за спину и с большой осторожностью связал ему локти и запястья.

Де Глатиньи пристально посмотрел на ня-куэ, и ему показалось, что эти полузакрытые глаза похожи на щели в забрале, через которые на него смотрит кто-то гораздо менее властный. Триумф практически опьянил его. Ещё немного и он больше не сможет контролировать себя. Ему придётся расхохотаться или ударить пленного.

Но щели в забрале закрылись, и ня-куэ негромко заговорил. Бо-дои, снова взявший ружье, жестом пригласил француза следовать за ним.

Несколько часов де Глатиньи тащился по траншеям, по колено в грязи, двигаясь против течения колонн занятых работой специалистов-термитов. Там были солдаты-термиты, каждый со своим шлемом из пальмового волокна, украшенным жёлтой звездой на красном поле; кули-термиты мужского или женского пола, одетые в чёрное, которые рысили под вьетнамским коромыслом или тайскими корзинами. В какой-то момент он миновал колонну, несущую в корзинках горячий рис.

Все эти термиты казались совершенно одинаковыми, на их лицах не было никакого выражения, даже одного из тех примитивных чувств, которые иногда нарушают непроницаемость азиатских черт: страха, довольства, ненависти или гнева. Ничего. Единое чувство безотлагательности толкало их к общей, но таинственной цели, которая лежала за гранью нынешних боёв. Этот улей бесполых насекомых, казалось, управлялся дистанционно, как будто где-то в глубине этого замкнутого мира находилась чудовищная королева, своего рода центральный мозг, который действовал как коллективное сознание термитов.

Сейчас де Глатиньи чувствовал себя одним из тех исследователей, выдуманных писателями-фантастами, которые с помощью какой-то машины времени внезапно погружаются в чудовищную минувшую эпоху или в ещё более ужасный мир грядущий.

Он с трудом удерживал равновесие в грязи. Сопровождавший его часовой повторял: «Мау-лен, мау-лен, ди-ди, ди-ди».

Его остановили на перекрёстке двух ходов сообщения. Бо-дои переговорил с командиром поста, молодым вьетнамцем, который носил американский брезентовый ремень и кольт.

Он посмотрел на француза с почти дружеской улыбкой и спросил:

– Вы знаете Париж?

Де Глатиньи начал видеть конец своего кошмара.

– Конечно.
– А Латинский квартал? Я был студентом юридического факультета. Каждый день ходил в ресторанчик «Пер Луи» на улице Декарта и частенько сидел на террасе в «Капуладе».

Де Глатиньи тяжело вздохнул. Машина времени вернула его в мир сегодняшнего дня, рядом с этим молодым вьетнамцем, который несколько лет бродил про тем же улицам и посещал те же кафе, что и он.

– А кабаре «Цыганское» на улице Кюжа ещё осталось? — спросил его вьетнамец. — Я прекрасно провёл там время. Была девушка, которая там танцевала... и я чувствовал, что она танцует только для меня.

Бо-дои, который не понимал ни слова из этого разговора, начал терять терпение. Студент с кольтом опустил глаза и другим, резким и неприятным тоном сказал французу:

– Теперь вам пора двигаться дальше.
– Куда они меня ведут?
– Я не знаю.
– Не могли бы вы сказать бо-дои, чтобы он ослабил свои путы, пальцы совсем онемели.
– Нет, это невозможно.

Затем он повернулся спиной к де Глатиньи. Студент снова превратился в термита и ушёл, скользя по глубокой грязи.

Он никогда не выберется из этого муравейника, никогда больше не увидит Люксембургский сад весной, не увидит девушек с юбками, развевающимися вокруг бёдер, и с книгами, зажатыми под мышкой.

Пленный и его конвоир двинулись за Беатрис — опорный пункт Легиона, доминирующий на северо-восточном выходе из котловины Дьен-Бьен-Фу. Беатрис пала в ночь с 13 на 14 марта, и джунгли уже начали вторгаться в заграждения из колючей проволоки и разрушенные укрытия.

Когда они вышли из траншеи, позади разорвалась мина. В штабе генерала де Кастра всё ещё действовало единственное орудие, и теперь оно было нацелено на них.

Не останавливаясь, они вошли в густой лес, покрывавший горы. Тропинка поднималась прямо вверх по узкому оврагу, над которым образовывали плотный полог верхушки гигантских сырных деревьев.

По обе стороны тропинки в склоне были вырублены укрытия. Де Глатиньи мельком увидел несколько миномётов калибра 120-мм, выстроенных в аккуратный ряд. Слабо поблескивая в тени, они были хорошо смазаны, и он, как техник, не мог не восхищаться их техническим обслуживанием. У входа в укрытия слонялись какие-то люди в повседневной форме. Они выглядели намного выше среднего вьетнамца, и каждый носил на груди значок Мао Цзэдуна. Это была 350-я дивизия, тяжёлая дивизия, прошедшая подготовку в Китае. Разведывательный отдел в Сайгоне докладывал о её прибытии.

Когда капитан проходил мимо, люди улыбнулись. Пожалуй, они едва знали о нём, поскольку он не принадлежал к их миру.

Со связанными за спиной руками де Глатиньи не мог нормально идти и переваливался из стороны в сторону, как пингвин. Он почувствовал себя совершенно измотанным и осел на землю.

Бо-дои склонился над ним:

– Ди-ди, мау-лен, продолжай идти, тити.

Его тон был терпеливым, почти ободряющим, но он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь пленному.

Солдат возле укрытий теперь сменили одетые в чёрное ня-куэ. Прямо над тропой, в пятне солнечного света, сидел старик и ел свой утренний рис. Де Глатиньи не ощущал ни голода, ни жажды, ни стыда, ни гнева; он даже не осознавал своей усталости; он чувствовал себя одновременно чрезвычайно старым и как будто только что родившимся. Но потрясающий запах риса вызвал у него животную реакцию. Он не ел уже пять дней и, вдруг ощутив голод, бросил жадный взгляд на котелок.

– Дать моя поесть? — спросил он старика.

Ня-куэ обнажил чёрные зубы в подобии улыбки и кивнул. Де Глатиньи повернулся, чтобы показать свои путы, после чего тот скатал в шарик немного риса своими запачканными землёй пальцами, аккуратно отделил волоконце сушеной рыбы и сунул это ему в рот.

Но солдат подтолкнул капитана, и пришлось снова подниматься по тропе, которая становилась всё круче.

Солнце выглянуло из утреннего тумана; лес был тихим, густым и тёмным, как одно из тех мёртвых спокойных озёр в кратере вулкана.

Теперь де Глатиньи начал понимать, почему Буафёрас не пытался бежать, почему он хотел получить «опыт». В его теперешнем бедственном положении именно Буафёрас постоянно приходил ему в голову, а не его начальство или товарищи. Хотелось так же говорить по-вьетнамски, как и он, наклоняться к этим солдатам и кули и задавать им разные вопросы:

«Почему ты присоединился к Вьетминю? Ты женат? Ты знаешь, кто такой пророк Маркс? Ты счастлив? Что ты надеешься получить от этого?»

К нему вернулось любопытство, он больше не был пленным.

Де Глатиньи достиг вершины холма. Теперь сквозь деревья он мог видеть котловину Дьен-Бьен-Фу, а чуть в стороне, под присмотром часового, группу фигур — выживших с опорного пункта. Буафёрас спал в папоротниках, а Мерль и Пиньер о чем-то довольно горячо спорили. Пиньер всегда был склонен к вспыльчивости. Они окликнули его. Буафёрас проснулся и присел на корточки, как ня-куэ.

Но бо-дои подгонял де Глатиньи прикладом винтовки. Перед одним из укрытий стоял невысокий довольно молодой человек в чистой форме. Он жестом пригласил войти внутрь. Для разнообразия укрытие было удобным — грязи не было. В прохладном полумраке офицер заметил ещё одного молодого человека, в точности такого же, сидящего за столиком детского размера. Молодой человек курил сигарету, пачка на столе была почти полна. Де Глатиньи страшно захотелось курить.

– Садитесь, — сказал молодой человек с выговором французского лицея в Ханое.

Но стула не было. Глатиньи ногой перевернул случайно оказавшуюся там тяжёлую американскую каску, и сел на неё, устраиваясь поудобнее.

– Ваша фамилия?
– Де Глатиньи.

Молодой человек записал это в какую-то конторскую книгу.

– Имя?
– Жак.
– Звание?
– Капитан.
– Часть?
– Я не знаю.

Вьет положил шариковую ручку на стол и глубоко затянулся сигаретой. Он выглядел слегка обескураженным.

– Президент Хо Ши Мин, — он произносил «ш» мягко, как это делают французы, — отдал приказ, чтобы все комбатанты и гражданское население были терпимы, — он сделал сильное ударение на этом слове, — по отношению к пленным. С вами плохо обращались?

Де Глатиньи встал и показал ему связанные запястья. Молодой человек удивлённо поднял брови и сдержанно отдал приказ. Первый человечек показался из-за полога, сделанного из цветного обрезка парашюта. Он опустился на колени позади капитана, и ловкие пальцы развязали сложные узлы. Внезапно кровь прилила обратно к парализованным предплечьям. Боль была невыносимой: де Глатиньи хотелось выругаться вслух, но люди перед ним так хорошо себя вели, что он сдержался.

Допрос продолжился:

– Вы попали в плен при Марианне II. Вы командовали опорным пунктом. Сколько человек было с вами?
– Я не знаю.
– Вы хотите пить?
– Нет.
– Тогда вы, должно быть, голодны. Сейчас вам дадут поесть.
– Есть я тоже не хочу.
– Вам что-нибудь нужно?

Если бы ему предложили сигарету, де Глатиньи не смог отказаться, но вьетминец этого не сделал.

– Я хочу спать, — вдруг сказал капитан.
– Я могу это понять. Это был тяжёлый бой. Наши солдаты меньше и не так сильны, как ваши, но они сражались с бо́льшим мужеством, чем вы, потому что готовы отдать жизни за свою страну.
Теперь вы военнопленный и ваш долг — отвечать на мои вопросы. Каков был численный состав Марианны II?
– Я уже передал вам свою фамилию, имя, звание — всё, что мне принадлежит. Остальное не моё, и я не знаю ни одной международной конвенции, которая обязывала бы пленных офицеров предоставлять врагу информацию, пока их товарищи ещё сражаются.

Ещё один тяжелый вздох вьетминьца. Ещё одна глубокая затяжка сигареты.

– Почему вы отказываетесь отвечать?

Почему? Де Глатиньи и сам удивлялся. Должно же быть какое-то постановление по этому вопросу в военном уставе. В правилах предусмотрен каждый возможный случай, даже то, что никогда не происходит.

– Военный устав запрещает пленному давать вам информацию.
– Значит вы воевали только потому, что вас обязывали военные уставы?
– Не только.
– В таком случае, отказываясь говорить, вы, возможно, придерживаетесь чувства воинской чести?
– Можете называть это так, если хотите.
– У вас чрезвычайно буржуазное представление о воинской чести. Эта ваша честь позволяет вам сражаться за интересы разжиревших колонизаторов и банкиров Сайгона, истреблять людей, единственное желание которых — мир и независимость. Вы готовы вести войну в стране, которая вам не принадлежит, несправедливую войну, войну империалистического завоевания. Ваша честь офицера приспосабливается к этому, но запрещает вам вносить свой вклад в дело мира и прогресса, предоставляя информацию, которую я прошу.

Немедленная реакция де Глатиньи была типичной для его класса: он принял надменный вид. Отстранённый и безучастный, словно ничто его не касалось, и при этом слегка презрительный. Вьетминец заметил это; глаза его сверкнули, ноздри раздули, губы скривились, обнажив зубы.

«Должно быть, — размышлял де Глатиньи, — французское образование ослабило его совершенный контроль над выражением лица».

Вьетминец приподнялся с места:

– Отвечайте! Разве чувство чести не обязывало вас отстаивать занимаемую вами позицию до последнего человека? Почему вы не умерли, защищая «вершину ваших отцов»?

Впервые в разговоре вьетминец употребил выражение переведённое прямо с вьетнамского на французский: «вершина ваших отцов» вместо «земля ваших предков». Эта незначительная лингвистическая проблема отвлекла де Глатиньи от вопроса о воинской чести. Но человечек в зелёном упорно продолжал:

– Отвечайте! Почему вы не умерли, защищая свою позицию?

Глатиньи тоже задавался вопросом «почему». Он мог бы это сделать, но бросил гранату во вьетов.

– Я могу вам сказать, — продолжал вьетминец. — Вы видели наших солдат, которые, такие тщедушные и низкорослые с виду, шли атаковать ваши окопы, несмотря на вашу артиллерию, ваши мины, ваши заграждения из колючей проволоки и всё оружие, которое вам дали американцы. Наши люди сражались насмерть, потому что служили справедливому и общепонятному делу, потому что знали, — как знаем мы все — Правда, единственная Правда на нашей стороне. Это сделало наших солдат непобедимыми. И потому, что у вас не было этих причин — вы живы сейчас, стоите передо мной, пленный и побеждённый.
Вы, буржуазные офицеры, принадлежите к обществу, которое устарело и осквернено эгоистическими классовыми интересами. Вы помогали оставлять человечество в неведении. Вы не что иное, как обскурантисты, наёмники, неспособные объяснить, за что они воюют.
Давайте, попробуйте объяснить! Вы не можете, верно?

– Мы, мой дорогой господин, сражаемся чтобы защитить народ Вьетнама от коммунистического рабства.

Позже, обсуждая этот ответ с Эсклавье, Буафёрасом, Мерлем и Пиньером, де Глатиньи был вынужден признать, что не совсем уверен, как это пришло ему в голову. На самом деле де Глатиньи воевал только за Францию, потому что законное правительство приказало ему это сделать. Он никогда не чувствовал, что находится здесь, чтобы защищать «Плантации Тер-Руж» или «Банк Индокитая». Он повиновался приказам и всё. Но вдруг понял, что одна только эта причина не покажется убедительной коммунисту. Несколько мимолётных мыслей промелькнуло в его голове, некоторые ещё не определившиеся понятия: Европа, Запад, христианская цивилизация. Всё это внезапно пришло ему в голову, и тогда у него возникла идея крестового похода.

Де Глатиньи попал точно в цель. Прищуренные глаза, расширенные ноздри, каждая черта забавного человечка выражала теперь только чистую, безжалостную ненависть, и ему было трудно говорить:

– Я не коммунист, но считаю, что коммунизм сулит массам свободу, прогресс и мир.

Восстановив самообладание, он закурил ещё одну сигарету. Это был китайский табак, который пах свежескошенным сеном. Вьет продолжал декламационным тоном, к которому, казалось, питал пристрастие:

– Вы офицер на жаловании колонизаторов, именно поэтому вы преступник. Вы заслуживаете того, чтобы вас судили за преступление против человечности и вынесли общепринятый приговор: смерть.

Это было восхитительно. Буафёрас был абсолютно прав. Открывался новый мир, один из принципов которого гласил: «Тот, кто выступает против коммунизма, является ipso facto военным преступником за чертой человечности: он должен быть повешен, как те, кого судили в Нюрнберге».

– Вы женаты? — спросил вьетминец. — Ваши родители живы? Есть дети? Мать?
Подумайте об их горе, когда они узнают, что вас казнили. Потому что они не смогут представить, что замученный народ Вьетнама простит своих мучителей, не так ли? Они будут оплакивать своего умершего мужа, своего сына, своего отца.

Представление становилось утомительным и безвкусным.

Вьетминец замолчал на мгновение, чтобы наполнить свою душу состраданием к этой бедной французской семье в трауре, затем продолжил:

– Но президент Хо знает, что вы — сыновья французского народа, сбитые с пути американскими колонизаторами и империалистами. Французский народ — наш друг и сражается на нашей стороне в лагере Мира. Президент Хо, который знает об этом, попросил гражданское население и комбатантов Вьетнама подавить свой праведный гнев по отношению к пленным и применить политику терпимости.

«В Средние века, — размышлял де Глатиньи, — они использовали то же самое слово “применять”, но в другом смысле».

– Мы о вас позаботимся, вы будете получать те же пайки, что и наши солдаты. Вас также научат Правде. Мы перевоспитаем вас физическим трудом, который даст вам возможность исправить ваше буржуазное воспитание и искупить вашу праздную жизнь.
Вот что народ Вьетнама даст вам в наказание за преступления — Правду. Но вы должны отплатить за эту щедрость, выполнив все наши приказы.

Комиссар больше нравился де Глатиньи, когда его охватывала ненависть, потому что эта ненависть, восстанавливая нормальные реакции, по крайней мере, делала его человеком. Когда он становился таким вкрадчивым и лицемерным, он пугал и в то же время очаровывал. Этот печальный человечек, который бродил вокруг, как призрак, в одежде на несколько размеров больше, и говорил о Правде с отсутствующим взглядом пророка, снова погрузил де Глатиньи в термитный кошмар. Он был одной из антенн чудовищного мозга, который хотел превратить мир в цивилизацию насекомых, основанную на их уверенности и эффективности.

Голос продолжал:

– Капитан Глатиньи, сколько человек было с вами на вашей позиции?
– Я хочу спать.
– Мы могли бы легко это выяснить, просто посчитав мёртвых и пленных, но я бы предпочел, чтобы вы сами сказали.
– Я хочу спать.

Вошли два солдата, и один снова связал капитану руки, локти, запястья и пальцы. Они не забыли и о петле, наброшенной ему на шею. Политкомиссар презрительно посмотрел на буржуазного офицера. Имя де Глатиньи что-то напомнило ему. Он неожиданно вернулся в Ханойский лицей. Это имя он читал где-то в истории Франции. Был известный военачальник по имени де Глатиньи, человек убийства, насилия и страсти, которого король сделал коннетаблем и который умер за своего царственного господина. Печальный молодой человек был не только частью Вьетминя, винтиком в огромной машине. Все воспоминания, когда он был маленьким жёлтым мальчиком, над которым издевались его белые школьные товарищи, вернулись в его сознание и заставили его покрыться потом. Теперь он мог унизить Францию вплоть до её далёкого прошлого, и он так боялся, что этот де Глатиньи может оказаться не потомком коннетабля, — а это помешало бы ему в его странном триумфе, — что он отказался спросить его.

– Капитан, — заявил он, — из-за вашего поведения все ваши сослуживцы, взятые вместе с вами в плен, также будут связаны, и будут знать, что обязаны этим вам.

Охранники потащили де Глатиньи к глубокому оврагу в самом сердце джунглей.

Там была яма — два метра в длину, полметра в ширину, метр в глубину — классический одиночный окоп, который легко мог послужить могилой. Один из охранников проверил его путы и поставил над ямой. Другой заряжал автомат.

– Ди-ди, ди-ди, мау-лен.

Де Глатиньи шагнул вперёд и спустился в яму. Он лежал, вытянувшись на онемевших и спутанных руках. Небо над ним сквозь листву высоких деревьев казалось особенно ясным. Он закрыл глаза, чтобы умереть или уснуть...

На следующее утро они выволокли его и привязали к товарищам. Перед ним оказался сержант Мансар, который постоянно повторял:

– Мы не держим на вас зла, господин капитан.

И чтобы поддержать его, начал сквозь зубы рассказывать о Булонь-Бийанкуре, где родился, о танцполе на берегу Сены, примыкающем к бензоколонке. Он ходил туда каждую субботу с девушками, с которыми вместе рос. Но их красивые платья, их помада внезапно придали им новую уверенность, которая смущала его.

Когда де Глатиньи принял командование батальоном, Мансар был о нём невысокого мнения. Для бывшего токаря он был всего лишь аристократик, прибывший из сайгонского Генштаба. Теперь унтер-офицер с неуклюжим тактом пытался дать понять, что считает его за своего и гордится тем, что его капитан не склонил голову перед мелкими обезьянами.

Де Глатиньи перекатился в сторону Мансара, и его плечо коснулось плеча сержанта. Думая, что ему холодно, Мансар прижался к нему.

© перевод с английского — Алкэ Моринэко, 2021-2024
© особая благодарность Екатерине Урзовой за помощь в сверке текста с французским оригиналом.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Один научпопер другого спрашивает:

- Как выглядело столкновение пехоты и конницы по источникам?

- Могу объяснить.

- Объяснить я и сам могу, по источникам как оно выглядело?

На позапрошлой неделе в чате авторов ГИКа прошла любопытная дискуссия насчет историчности фэнтези-романов. Ну, точнее, не историчности как таковой - откуда ей взяться в мире драконов и магии? - а достоверности изображения военной составляющей романа.

На первый взгляд, странно требовать от автора какой-то историчности там, где с небес на головы оркам могут сыпаться молнии, но фэнтези использует антураж нашего мира. Мечи, замки, всадники и доспехи – это историческая атрибутика, причем присущая как правило Средневековью, любят его авторы. И когда автор обращается к ним, то мы ожидаем, что свойства, скрывающиеся за этими терминами, будут «историчны», если (!) в книге не указано иное. И стоит автору отойти от неких правил, как из зала несется…

Проблема тут в том, что для того, чтобы обвинять писателей в недостоверном изображении чего бы то ни было, нужен некий четкий эталон и вот тут есть нюансы. Дело в том, что дать сведения на том уровне детализации, который требуется в фэнтези, историческая наука не то чтобы может.

Лицо войны

Попробую продемонстрировать мою мысль на нескольких примерах. Сама по себе дискуссия началась с того, что была упомянута сцена из чернового варианта романа, где воины с бердышами бегом атаковали конницу, причем успешно.

Опытный чтец научпопа сразу подметит нестыковки:

1. Неправильное оружие — на конницу надо ходить с пикой, а бердыш — это, считай, топор.

1. Атаковать конницу самому опасно для жизни, надо защищаться в плотном строе, ощетинившись пиками, в идеале за рвом. На стене замка.
2. Бегом?! Не чеканя шаг под барабаны, дабы никто не сломал боевую шеренгу, а бегом?

Кто-то справедливо заметит, что неясно какая конница: может, легкая (и, как потом выяснилось, так и было), но предлагаю пока не мелочиться, а взять прямо тяжелую рыцарскую из палаты мер и весов хрен знает какого века, ибо обычно в дискуссиях ее описывают туманным периодом «тогда».

Я специально не делал подборку источников по теме, поэтому чисто на бердыши примеров у меня нет – будем работать с родственниками. Начнем с топоров по порядку с битвы при Гастингсе 1066 года, Уильям Мальмсберийский — «История английских королей» (Gesta Regum Anglorum) [1]:

«Вся пехота, вооруженная топорами [bipennibus], сомкнув перед собой щиты [в оригинале отсылка к черепахе «scutorum testudine» - прим. Azirsan], образовала непробиваемый клин [cuneum =строй, не треугольник - прим. Azirsan]. Это, несомненно, принесло бы им в тот день спасение, если бы норманны, согласно своему обычаю сымитировав бегство, не заставили их расстроить плотные ряды.

<…>

Били обе стороны с величайшим ожесточением, и на протяжении большей части дня ни одна из сторон не уступала. Заметив это, Вильгельм подал своим сигнал к притворному отступлению. Англичане, попавшись на эту хитрость, с радостными криками бросились преследовать отступающих, разрушив свои плотные ряды. Однако норманны, внезапно развернув коней, ударили по расстроенным порядкам врага и обратили их в бегство»

Казалось бы, текст плюс-минус ясный, но попробуйте понять, а атаковала ли конница пехоту до притворного отступления? Если да, то как выглядела эта атака? Худо-бедно из него можно понять, что пока пехотинцы стояли в плотном строю с топорами наперевес, всадники ничего с ними не могли сделать, но как только подумали, что конница отступает, и бросились следом, их разбили. Пример скорее против фантаста. Идем дальше.

Битва при Лаупене 1339 года.

Основной источник – это анонимная Хроника «Conflictus Laupensis» [2]. Сама битва представляла собой локальный конфликт Фрайбурга и Берна, который интересен тем, что бернцы количеством 6000 человек полагались на пехоту, построенную в три баталии (в оригинале «клина»). Фрайбург же обладал конницей в количестве (по версии хроники) 1000 человек. В результате одна баталия сбежала, вторая была остановлена и окружена всадниками, в то время как третья разбила пехоту Фрайбурга, после чего атаковала конницу. Все описание складывается в несколько строчек хроники:

«<…> около двух тысяч бернцев, охваченные ужасом, обратились в бегство в сторону дремучего леса, дабы спастись от могучих рук врага; среди них были как некоторые пехотинцы [в оригинале inermes, т.е. безоружные, но это термин пехота – прим. Azirsan], так и те, кто считался сильным и крепким в бою. Остальные же бернцы, которые не видели их бегства и чьё число могло составлять до трёх тысяч мужей, стоя нерушимой стеной, остались стоять против врага.

И с одной стороны те, кто был из вышеупомянутых Лесных кантонов, были грозно окружены врагами-всадниками (рыцарской конницей), а с другой стороны сами бернцы подверглись яростному нападению фрибуржцев и остальной пехоты. Тогда бернцы, подобно Самсону, будто разорвав оковы всякого страха, приняли на себя удар наступавших фрибуржцев и тут же захватили все их знамёна, перебив их знаменосцев и многих других, а всю остальную пехоту обратив в жалкое бегство.

После этого, развернувшись на помощь своим соратникам, которые были окружены конницей, бернцы без промедления всех [всадников] либо перебили, либо обратили в бегство»

Несмотря на некое «общее» понимание происходящего, неясно ни как происходила атака конницы на пехоту, ни пехоты на конницу. Не говоря уже про вооружение. Подобные лакуны заполняются трактовками: термин «sine mora», означающий «без промедления», означает, что бернцы атаковали достаточно быстро, и, учитывая, что в других битвах делали это бегом, то, возможно, и здесь было также. Основное вооружение швейцарцев должно было составлять алебарды, поскольку именно они ассоциировались с ними, как, например, описывает Иоанн Винтертурский в битве при Моргартене (1315): «Швейцарцы также имели в руках некие смертоносные орудия [наподобие] копий (gesa), на их местном наречии называемые алебардой (helnbartam)» [3]

Сдвинемся в XV век и попробуем посмотреть еще одну битву. Сражение при Арбедо 1422 года, оно показательно несколькими аспектами:

1. Швейцарцы сами атаковали с алебардами наперевес конницу

1. Порубили коней
2. Всадники спешились и смогли разбить швейцарцев за счет преимущества в копьях
3. После этого началось перевооружение с алебард на пики (медленное, ибо торпедировалось на низах, но целенаправленное)

Это реконструкция, которая встречается в современных исторических работах, подробности же в первоисточниках куда сложнее, обратимся к «Истории Милана» современника указанных событий Андреа Бильи [3]:

«Варвары [швейцарцы], ничуть не испугавшись, атакуют [veniunt] всадников [употреблен термин armatos, который буквально переводится как вооружение, но в средневековых текстах означает всадника в противовес безоружного=пехотинца – прим. Azirsan]; поскольку они уступали им в силе, они бросаются на [подныривают под] лошадей и, нанося удары им в бока острием [в тексте оружие прямо не указано – прим. Azirsan], поражали падающего вооруженного воина, а иногда, обхватив ноги лошадей, опрокидывали разом и коня, и всадника.

<….>

Когда Анджело [Анджело делла Пергола, соратник Карманьолы, прим. Azirsan] увидел это и понял, что для падающих опасность возрастает, он сказал:

“Вы видите, соратники, что кони вашего строя гибнут, гибнет и опора вашей доблести; следуйте за мной, идущим этим путем, чтобы мы, пешие, сошлись лицом к лицу, телом к телу”.

Сказав так, он с наставленным копьем [conto] пешим идет на врага и первого же встречного пронзает насквозь оружием, пущенным в бок. Остальные по приказу делают то же самое»

В академической литературе обычно считается, что речь шла про лезвие именно алебард, ибо впоследствии поражение швейцарцев от пеших копейщиков, привело к Конференции в Люцерне, на которой было принято требование к всеобщему переходу на пики. На которые швейцарцы долгое время забивали болт, ибо маршировать с длинной пикой неудобно, но процент пикинеров все же неуклонно рос. Количество погибших в швейцарской армии и среди войск Карманьолы разнятся, но показательно, число потерь среди лошадей – 400 штук, что явно указывает на цену конных атак на пехотинцев [5].

Мне попадались некоторые трактовки битвы при Арбедо, где швейцарцы атаковали с мечами, что имеет право на жизнь, ибо термин mucrone, упомянутый в оригинале – это и оружие в широком смысле, и лезвие меча. Большое спасибо А.К. Нефедкину и Александру Клейменову за помощь с переводом.

Швейцарские мечи, это вот нечто такое, короткие колющие штучки [5]:

Мы имеем похожее описание битвы при Тигранокерте (69 г. до н.э.) римлян и армян (желающие сказать, что это совсем не такая конница, дотерпите до конца статьи):

«Взойдя на холм и встав на такое место, которое отовсюду было хорошо видно, он вскричал: “Победа наша, наша, соратники!” С этими словами он повел солдат на броненосную конницу, наказав при этом не пускать больше в ход дротиков, но подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и голени — единственные части тела, которые не закрывала броня» [12]

Хотя в итоге это не понадобилось, конница разбежалась раньше, но тактический совет явно был дан исходя из опыта противодействия тяжелой коннице.

Вернемся в XV век. Лично я придерживаюсь классической версии, что речь шла об алебардах, но это показательный пример, что даже указание на тип оружия в первоисточниках может быть чрезвычайно туманным.

Кто-то может возразить: так ведь строй-то швейцарцев, поди, плотный был. А вот это интересный вопрос: а что мы знаем про строй? Ну, т. е. объяснить можем, а что в источниках-то? Собственно, источник выше, насколько плотным был строй швейцарцев, мы по нему понять вообще не можем. Точнее, явно, что плотным он не был, ибо они сами атакуют конницу, плюс свободно маневрируют вокруг лошадей, сближаясь/подныривая и поражая их сбоку. Но проблема в целом глубже, мы вообще крайне туманно можем говорить о том, что значит «плотный строй» и насколько швейцарцы могли его обеспечить в принципе по состоянию на XV век.

Вернемся ненадолго в фэнтези – здесь законы жанра подстелили комфортную соломку авторам. Итак, как изображается армия в фэнтези-романах, фильмах или играх? Обычно она довольно единообразно вооружена и обучена, плюс, конечно, они представляют собой именно армию профессиональную, т.е. воины выделены в отдельную профессию. Только посмотрите на эту мощь:

В противовес обычно выделяют ополчение – ну, помните этот распространенный троп, когда всё, хана, враг у ворот, и раздают оружие «всем, кто может его держать», и простые мужики идут останавливать угрозу. Причем иногда авторы даже стараются подсластить пилюлю, и наскоро собранные крестьяне еще и обучаются, пока местная НЕХ неотвратимо приближается. Прикол в том, что столь любимый антураж Средневековья вообще не предполагал ни обучения, ни централизованного снабжения за редким исключением. Как писал наше всё Якоб Вербрюгген, «Везде в средневековье на территории Западной Европы с шестого по пятнадцатый век не проводилось подготовки пехотинцев» [9].

Равно как и швейцарцы представляли собой старое доброе ополчение [8].

Систематической военной подготовки, организуемой и контролируемой властями, в позднесредневековой Конфедерации не существовало.

<…>

Равным образом и знаменитые боевые построения либо тактические маневры, с помощью которых конфедераты добились своих потрясающих успехов, едва ли были основаны на предписаниях командиров и ни в коем разе на муштре, а лишь на групповом инстинкте самосохранения, обычаях и самой безыскусной манере движения. Прославленный боевой порядок в виде клина, который они использовали при нападении врагов, с неизбежностью возникал за счет броска вперед толпы воинов (подобно тому, как это происходит в наши дни на старте массовых забегов) не было никакой нужды поддерживать специальными командами. Неоднократно повторяющиеся обходы противника по пересеченной местности соответствовали приемам, усвоенным еще в детстве при перегоне скота или горной охоте. Наиглавнейшей заботой командира здесь было подать боевой клич, и после этого каждый знал, что должен делать. К началу XVI века такой воинский коллектив все еще сравним со стадом баранов, бегущих друг за другом. [10]

Снабжало это ополчение само себя, степень единообразности можете сами прикинуть. На смотрах, чтобы не разбираться с тем зоопарком, с которым они пришли воевать, делили оружие на пики и «короткое оружие» [kurtz gewehr], т. е. всё, что угодно короче пики и не стреляет. Добавьте к этому то, что это вообще-то лучшая пехота своего времени, которая на тряпки порвала Ордонансовые роты (которые по бумагам регулярная армия, но это не точно) Карла Смелого. Т. е. весь остальной уровень средневековой военной организации он еще ниже, поэтому любовь авторов вымышленных миров к обученной, регулярной и снаряженной армии дает изрядную фору по сравнению с их средневековыми аналогами.

И плавно переходим к еще одному невозможному примеру из фэнтези.

ГНОМИЙ ХИРД

Строй легенда начала двухтысячных, описание принадлежит Нику Перумову. Представлял собой прямоугольник (внезапно гномов), где первую шеренгу занимают воины с топорами и щитами, следующие же шли с пиками. И что особенно важно, и что особенно калило людей — цепи. Гномы скрепляли щиты цепями для плотности строя, в результате чего логика и здравый смысл вопят: этого быть не может, ведь смерть одного гнома сразу наносит ущерб соседям, следовательно, такой стратагемы быть не могло… Но, как водится, всё несколько сложнее.

Известный российский военный историк А. К. Нефедкин провел детальный анализ подобных сообщений и выявил, что существует масса независимых сведений и примеров подобного поведения в бою. Наиболее ранние сообщения относятся к битве при Верцеллах (101 г. до н. э.) между кимврами и римлянами, по сообщению Плутарха [12].

«Большая и наиболее воинственная часть врагов погибла тут же, ибо, чтобы не разорвать строй, передовые были соединены друг с другом длинными цепями, повязанными через пояса»

Причем сведения, судя по всему, восходят к участникам битвы Л. Корнелию Сулле и Кв. Лутацию Катуллу. Позднее подобные сообщения встречаются уже в битвах персов и византийцев. И что характерно, указанные сообщения первоисточников считают вполне достоверными историки, так, например, в битве у ал-Казимы в 633 по сообщению ат-Табари персы сковали себя цепями (не помогло), Акрам А.И. в книге «Рыцарь пустыни. Халид ибн аль-Валид» отмечает, что это было проявление доблести: «Цепи использовались как символ готовности биться до конца, утверждая решимость воинов погибнуть в бою, а не спастись бегством. Они также уменьшали опасность того, что линия обороны будет прорвана кавалерией, поскольку тогда, когда группы людей были скованы цепями воедино, кавалеристам было непросто уложить несколько человек, чтобы образовалась брешь, через которую можно было бы ворваться на позиции»

Далее следует еще одна битва, где цепями скрепили свой строй уже византийцы, по сообщению Ал-Вакиди, сцепленные выдерживали атаки мусульман и успешно провели собственную [13].

Проклятый Банес [византийский военачальник Ваан], увидев смятение среди мусульман, приободрил лучников. Затем он призвал пехоту. Сцепленные цепями [воины] ринулись в атаку, что привело в ужас и без того растерянных мусульман. Георгий, Кантер и Феодор также пошли в наступление.

Банес кричал: «Будьте тверды в своем натиске и разите арабов своими стрелами!» Лучники усилили ливень стрел, а сцепленные цепями пошли вперед, и оружие в их руках сверкало подобно молнии. Они заполнили поле боя войной. Мусульмане ощутили жалость к себе из-за потери глаз и обратились в бегство.

Отталкиваясь от построения стратегикона Маврикия, можно утверждать, что первая сцепленная шеренга состояла из щитоносцев. Александр Константинович Нефёдкин приводит довольно много примеров, важен здесь общий вывод:

В общем же, свидетельств достаточно много, чтобы посчитать их всех некорректными или каким-то «бродячим сюжетом» – они происходят из источников, написанных совершенно разными народами (римляне, арабы, моголы, китайцы), и рассказывают о разных событиях, начиная со II в. до н. э. и заканчивая XVII в.

Это был пример того, что мы считаем невозможным, вполне себе могло иметь аналоги в истории.

Не знаю, имеет ли смысл давать какие-то отдельные оценки прочим аспектам строя, который представляет собой стандартную пикейную баталию, несколько адаптированную под предпочтения гномов в виде первых шеренг с топорами.

Но давайте вернемся к фэнтези и выставим против гномов… Барабанная дробь.

КОННЫЕ АРБАЛЕТЧИКИ

Род войск, который уже превратился в живой мем. В отечественном сегменте Рунета чаще всего связывается с именем Ника Перумова, хотя к моменту моего активного вовлечения в интернет в 2004–2005 ажиотаж вокруг них уже стал стихать. Первое поколение критиков, вооруженное здравым смыслом и логикой, топило за решительную невозможность таких войск, поскольку считало невозможным сам факт перезарядки верхом.

Но это поколение быстро сдуло различными изображениями, наиболее популярными были иллюстрации из Атласа Таллхофера

Впоследствии радикальное неприятие сменилось на недовольное ворчание: «В реальности использовались не совсем так, как описано у Перумова». В принципе, это тоже весьма показательная фраза, потому что ситуация с источниками по конным арбалетчикам мало отличается от вышеописанных проблем. Источники традиционно неконкретны в описании их тактики, и причина тут не в том, что они были Неуловимым Джо. Наоборот, доля конных арбалетчиков в европейских армиях могла доходить до четверти от общего количества всадников [14]. А сами конные арбалетчики действовали в связке с «сержантами», поэтому вычленить их действия довольно проблематично [14]. Тем не менее можно выделить ряд тезисов, которые из источников ясны:

Конные арбалетчики воевали верхом, это не ездящая пехота. В «Королевском зерцале» есть перечисления оружия, которым надлежит владеть всаднику:

«Теперь кажется излишним говорить далее о снаряжении людей, сражающихся верхом; есть, однако, и другое оружие, которое конный воин может использовать при желании; среди него — «роговой лук» и более легкий арбалет, который человек может легко натянуть, даже находясь на лошади, а также некоторые другие виды оружия, если они ему понадобятся» [15].

В отрывке из руководства по фехтованию XV века «Кодекса Данцига»:

«Также заметь: когда ты должен сражаться верхом, имея арбалет и меч, и хочешь удержать оба [оружия] так, чтобы не выпустить их из рук, когда стреляешь из арбалета, чтобы сохранить его при себе.

Заметь: когда ты [уже] произвел выстрел и не можешь прийти к [повторному] натяжению [тетивы], и вынужден отражать [атаки], то ударь [закрепи] свой арбалет на правой руке и потянись к мечу, или возьми арбалет левой рукой ниже ореха (спускового механизма), и держи поводья также левой рукой»

<…>

«...и если ты хочешь снова [вернуться к] натягиванию [арбалета], то заведи свой меч под свою левую ногу, под путлище (ремень стремени), и прижми ногу таким образом к боку лошади, либо просунь [зажми] меч сквозь полу своего кафтана (верхней одежды), и так ты сможешь взвести [арбалет] и удержать оба [оружия] без ущерба для себя».

По контексту в целом понятно, что авторы рассматривают арбалет тут не как одноразовое оружие, а то, что можно будет натягивать в ходе боя. Естественно, если обстоятельства боя позволяют это сделать, к примеру, в «Военной книге» Филиппа фон Зельденека, если конные арбалетчики не успевают перезарядиться, то должны переходить в рубку сразу после залпа, поскольку перезарядиться не успеют [17].

Но как только стрелки прорвутся насквозь, они должны тотчас же снова развернуться на врага и не пытаться [натягивать арбалет] или задерживаться, пока они не смогут снова его взвести; ибо это будет слишком медленно, и случится так, что прежде чем они снова взведут [оружие], на чьей-либо стороне произойдет победа или бегство.

Не буду цитировать весь пласт источников по вопросу, благо тема весьма попсовая и написано по ней немало. Интересно, как это касается фэнтези – дело в том, что хотя авторы охотно используют антураж XVI века с его пластинчатой броней, огнестрельное оружие часто (хотя и далеко не всегда) остается вне вымышленных вселенных. И вот тут роль конных арбалетчиков для фэнтези миров становится куда понятнее, ведь в нашей истории, вероятно их экологическую нишу заняли рейтары [15]. Дело в том, что в XV-XVI веках арбалеты обзаводятся весьма впечатляющими свойствами – это стальная дуга, которая была весьма требовательной к качеству материала, чтобы не сломаться нахрен, и «кранекин», реечное приспособление для взвода тетивы.

Эти свойства давали арбалету впечатляющую мощь и явный выигрыш в сроках подготовки, в отличие от лука он не требовал длительного обучения [15]. Однако, арбалет имел критический недостаток – он был дороже огнестрела, причем, судя по всему, больше, чем вдвое [19]. И вообще по смотрам ополчения конные арбалетчики относились к самой обеспеченной части населения, обладавшей лучшими доспехами [20]. Соответственно, каких-то особых условий для фэнтези мира вообще не нужно для популяризации конных арбалетчиков – отсутствие пороха, какая-никакая централизация власти и отсутствие фетиша на рыцарско-копейный бой. Зачем они нужны? Ну, вот опытный кондотьер Пьетро дель Монте считал, что против пикейного строя конные арбалетчики чрезвычайно эффективны [21]:

В наши дни немецкий строй кажется почти непобедимым, хотя, когда их мало и они вынуждены маневрировать, и у них нет другого наступательного оружия, кроме копий, тогда конные арбалетчики и тяжелобронированные рыцари весьма эффективны против них.

Далее он рассуждает о том, что пока вражий строй сохраняет плотность с ним ничего не сделать и как бы прекрасно против них показал себя построение щитоносцев и пикинеров с более длинным оружием, или, попросту говоря, хирд.

Что дозволено фанату, не позволено фантасту

И тут, наверное, можно возразить: да, пусть источники неконкретны, пусть какие-то исследователи считают возможным то, что описывают фантасты, но… Но кто они против читателя, вооруженного 10 часами видео Клима Жукова (или любого иного популяризатора), а также двумя убойными инструментами.

Человек, вооруженный этой парой и какими-то представлениями по военной истории, превращается в абсолютное оружие научного познания. Он с легкостью заполнит лакуны в источниках собственным воображением, здравым смыслом, а фантазии кабинетных ученых, некритично подходящих к трактовке источников, отбросит логичным аргументов про Геродота, что сотни тысяч персов описал. Все, что не вписывается в «логичную» картину мира, будет отброшено.

Увы, но работу по заполнению лакун в источниках уже провели первые колонисты отечественного интернета в начале нулевых. Проблема источников в профессиональной литературе решалась просто: пробелы в источниках просто обходились, а информация давалась в общем виде. Но безжалостный научпоп нулевых требовал конкретики, и молодые интернет-авторы давали ее как угля — от души и дохуя. То, что не описали историки, просто щедро заливали собственным воображением, на базе логики и здравого смысла, естественно. А они были беспощадны, страницы популярных журналов по играм или фантастике наполнялись поистине шедевральными пассажами, например, такими [17]:

«Фаланга щитников не являлась препятствием для дестриэ [коня]. Рыцарь просто пер, куда считал необходимым, оставляя за собой полосу сплошного поражения»

Поскольку популярным научпоп жанром тогда было «Военная история от Адама до Потсдама в трех абзацах», ну или в чуть сокращенном виде «От Тутанхамона до Наполеона», то теория периодизации военной истории вошла по самые помидоры. Сначала шло описание античности, периода господства пехоты, следом изобретение стремян, с помощью которых произошла революция и родили феодализм, чтобы два раза не вставать. Рыцарская кавалерия мощно скакала вновь века, чтобы почетно сложить полномочия перед силой огнестрельного оружия, а несолидные поражения от пехоты объяснялись недостатками поля боя. Ну там кустарник, грязь и канавы решительно мешали натиску стремян. В этом есть определенная ирония, что огромное количество дремучих заблуждений родилось в среде поклонников фэнтези, а потом протекло во всеобщую паутину. А затем совершило круг и укусило фэнтези за хвост в виде претензий к боевке, которая не вписывается в научпоп картину мира.

Автор этих строк потратил немало килознаков для того, чтобы объяснить, что стремянная революция натурально стоит просто на наборе ошибок, что рыцарский дестриэ по современным меркам был вообще пони, что «рыцари» не вытаптывали пехоту в современном представлении. А для объяснения, почему они тогда просто не наняли пехоту написал отдельную главу в новой книги авторов Cat_Cat.

Короче говоря, логика и здравый смысл — это вот как раз то, что нас привело к распространению мифов. Ну, то есть понятно, что не они, а простые концепции, которые нужны, чтобы объяснить 100500 процессов военной истории на горизонте в несколько тысячелетий. Желательно одним абзацем, чтобы в очередной журнал «Мира фантастики» или в статью для игр мэйл.ру вошло. Ладно, пора переходить к вопросу, который возник у тех несчастных, кто дочитал до этого места.

А что сказать-то хотел?

А мысль моя в следующем: если у нас есть набор источников, которые упоминают невозможные с точки зрения обывательской логики и здравого смысла примеры связывания воинов, которые подкреплены еще и мнением авторитетных историков, то что мы можем требовать от автора фэнтези, даже если они кажутся неверными? Если сообщение о битве при Арбедо можно трактовать как атаку на конницу с вырубанием их сбоку алебардами, то почему это не дозволено в мире орков и гоблинов?

Если исследователям приходится комбинировать разные источники по конным арбалетчикам и сделать в итоге вывод, что «При надлежащей подготовке конные арбалетчики могли использовать свое оружие верхом для многократных выстрелов, перезаряжать его в бою и должны были делать это именно на ближней дистанции. Таким образом, трудно представить конного арбалетчика исключительно как конного пехотинца или арбалет как оружие, стреляющее одним выстрелом» [14], то выходит, что Перумов за годы до этой статьи пришел к тем же выводам, используя лишь собственное воображение и картинку из книги Ральфа-Пейн-Геллвея. Да и если мы попытаемся взять характеристики каких-то родов войск из истории, то кого берем? Ну, вот у нас битва при Лаупене, три отряда пехоты – один сбежал, второй был окружен всадниками, но мог только защищаться, третий разгромил всю пехоту врага, а потом и рыцарей в придачу. Кого берем для ориентира? И это в рамках одного боя, а на дистанции в несколько столетий, вообще черт ногу сломит. Вы можете представить себе какую-то самую очевидную вещь в механике военной истории, но если начать задавать вопросы «а откуда мы это знаем?» и копать в сторону первоисточника такого убеждения, то очень скоро лопата может провалиться в пустоту. Даже на уровне терминологии - «закованная в сталь конница». Окей, как насчет, взять популярные работы по истории доспехов и найти там процент одоспешенности среди подразделений. Не оценку, не общий посыл типа «только самые обеспеченные» и даже не один-два примера, а прям исследование и сбор статистки на базе вооруженных смотров по регионам: задача, скажу я вам, не самая тривиальная, которая в профильных работах по заклепкам вообще не проводится.

Так, может, оставить авторов фэнтези в покое, пусть фантазируют, ведь наши представления о том, как правильно, стоят на весьма зыбком фундаменте трактовок расплывчатых формулировок источников. К примеру, в одном из видео обзора «Игры престолов» Клим Жуков упомянул, что фаланга у них неправильная. Ведь бьют они неправильно, с полоборота, открывая бок:

А как мы помним в гоплитской фаланге били сверху вниз, не открывая строй:

Понятно, что посыл был не столько в том, что фалангу неверно изобразили (гоплиты в Игре престолов не водятся), а в том, что в принципе такой строй нереалистичен. Но это лишь просто популярная реконструкция, в источниках есть и примеры ударов с разворотом [22].

Меня нисколько не смущают гномьи хирды, конные арбалетчики, атаки с топорами или бердышами на всадников. Да что угодно – у нас историки по сей день не могут разобраться как там англичане при Азенкуре построились. Мы слабо себе представляем как «на уровне глаз» выглядело столкновение двух строев, до сих пор сторонники толкания с противниками договориться не могут.

Возможно, кто-то заметил в тексте выпады в адрес некоего любознательного читателя, с которым я веду заочный диалог и которому адресую едкие аргументы. Отчасти, да, ведь этот читатель я сам двадцать лет назад. Тогда, когда я только начинал изучать военную историю, то точно знал, как выглядит атака одного строя на другой, как нужно изображать бой пехоты и конницы, а также сколько у них доспехов и что это за броня. Сейчас точно знаю, что не знаю, но, если источники были такими подробными и образными, как фэнтези-романы, наше представление об истории было бы куда яснее.

Примечания

1. Bacon R. Rerum Britannicarum Medii Aevi Scriptores: Or Chronicles and Memorials of Great Britain and Ireland During the Middle Ages. – Longman, 1891. – Т. 15.P. 302-303
2. Justinger C., Studer G. Die Berner-Chronik des Conrad Justinger: Nebst vier Beilagen: 1) Cronica de Berno. 2) Conflictus Laupensis. 3) Die anonyme Stadtchronik oder der Königshofen-Justinger. 4) Anonymus Friburgensis. – Wyss, 1871.
3. Baethgen F. et al. Die Chronik Johanns von Winterthur //Monumenta Germaniae historica/Scriptores/6. – 1924. P. 77
4. Billius A. Historia Mediolanensis // Rerum Italicarum Scriptores / ed. L. A. Muratorius. — Mediolani: Ex Typographia Societatis Palatinae in Regia Curia, 1731. — T. XIX. — P. 54-56
5. Liebenan T. Die Schlacht zu Arbedo nach Geschichte und Sage. – 1886.
6. Schneider, Hugo Waffen im Schweizer Landesmuseum. Griffwaffen 1.Zürich, Orell Füssli, 1980. 4°, 286 S., zahlr. Abb., OLwd. m. OU, Tadell. Erstausgabe dieses Standardwerkes. P. 58
7. Плутарх, Луккул, 28
8. Von Elgger C. Kriegswesen und Kriegskunst der Schweizerischen Eidgenossen im 14., 15. und 16. Jahrhundert. – Militäir. Verlag Bureau, 1873. P. 42-43
9. J. F. Verbruggen, translated by Kelly DeVries «The Role of the Cavalry in Medieval Warfare» // THE JOURNAL OF Medieval Military History, Volume III, p. 46-71
10. Meyer W. Hirsebrei und Hellebarde: auf den Spuren des mittelalterlichen Lebens in der Schweiz. – Walter-Verlag, 1985. P. 351
11. Нефёдкин А. К. «Скованы одной цепью»: о феномене связывания воинов в боевом построении //Псковский военно-исторический вестник. – 2016. – №. 2. – С. 79-94.
12. Плутарх, Марий, 27, 1
13. Al-Waqidi A. I. The Islamic Conquest of Syria: A Translation of Futuhusham. – 2005. P. 346
14. Gassmann J. 6 The Use of the Crossbow in Medieval Cavalry //The Horse in Premodern European Culture. – 2020. – P. 87.
15. Govaerts S. Horse archery in medieval northwestern Europe, 400-1500: a study of a forgotten military tradition //JOURNAL OF MEDIEVAL MILITARY HISTORY. – 2024. – Т. 22. – P. 1-43.
16. Larson L. M. (ed.). The King's Mirror:(Speculum Regalae-Konungs Skuggsjá). – Thorndike Press, 1917. – Т. 15. P. 219-220
17. Мир Фантастики, статья «Чудовище двуглавое, шестиногое... Кавалерия древности и средневековья»
18. Neubauer, K. Das Kriegsbuch des Philipp von Seldeneck vom Ausgang des 15. Jahrhunderts: Untersuchung und kritische Herausgabe des Textes der Karlsruher Handschrift / K. Neubauer. — Heidelberg : Ruprecht-Karl-Universität, 1963. — P. 113.
19. Hall B. S. Weapons and warfare in Renaissance Europe. – Johns Hopkins University Press, 2002. P. 97
20. Pégeot P. L’armement des ruraux et des bourgeois à la fin du Moyen Âge: l’exemple de la région of Montbéliard’ //Guerre et société en France, en Angleterre et en Bourgogne, xive–xve siècle. – 1991. – С. 237-60.
21. Moffat R. Pietro Monte’s Collectanea: The Arms, Armour and Fighting Techniques of a Fifteenth-Century Soldier, ed. and tr. Jeffrey L. Forgeng. – 2021. P. 224
22. De Groote K. R. ‘Twas When my Shield Turned traitor’! Establishing the Combat Effectiveness of the Greek Hoplite Shield //Oxford Journal of Archaeology. – 2016. – Т. 35. – №. 2. – С. 197-212.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Служба на военно-морском флоте Её Величества, со смерти Петра Великого и по царствование Елизаветы Петровны включительно, дворянских отпрысков крайне не радовала.

Во-первых, обучение в кадетском корпусе было сложным и требовало способностей к точным наукам, потому что Навигация – дама капризная, очень не любящая, когда её сестрой-близняшкой по имени Математика «пренебрегают». Ну а математика, что у нынешних курсантов военно-морских училищ, что у кадетов морского корпуса в «веке осьмнадцатом», была «той ещё штучкой» и от неё просто так было не отвязаться, ибо всю твою остальную жизнь она была всегда рядом: хоть ты кадет, а хоть и адмирал. Не будем также забывать, что в те годы не было минно-торпедного или ракетного факультетов, где от этих "особ" можно было хоть немного спастись! Помимо навигации нужно было знать и понимать тогдашнюю артиллерийскую боевую часть (опять же, математика+физика+основы по химии), азы кораблестроения (так что бы не запутаться к «туевой хуче» всяких парусов, мачт, шпангоутов). Сами понимаете, не каждому такое дано.

Во-вторых, флот был, как мною выше сказано, в упадке: серьезных военно-морских операций, где главными действующими лицами были бы российские военные моряки и их мощные парусники, года эдак с 1720го не проводилось. Были эпизоды по русско-турецкой войне 1735-1739 гг, была русско-шведская война 1741-1743 гг., была даже Семилетняя война, где русские корабли обеспечивали осаду Мемеля, но все это носило вспомогательную функцию для проведения сухопутных операций. Таким образом, наши военные моряки ходили не дальше Ревеля (нынешнего Таллина) или южного побережья Финляндии. Выход большими силами для противодействия флоту противника давно не осуществлялся. Поэтому тогдашние значки «За дальний поход» на мундирах у наших суровых военморов были большой редкостью.
Блистательной карьеры тут не сделаешь, ибо проявить весь свой талант слуги Отечества очень не просто. Да и море у нас было только одно – Балтийское, на котором не особо-то разгуляешься, особенно с таким ветхим корабельным составом. К чести наших военных моряков можно сказать, что помимо того, что они были на берегу «веселыми пьяницами», матчастью/профессией владели хорошо. В отличии от сухопутных войск, на флоте не было такого засилья «прусских порядков», и к человеку относились бережней, но по ситуации, ибо личный состав всегда хочет и кушать, и спать, и выпить не только в праздник...

Таким образом, для дворян середины XVIII века, т.е. до воцарения матушки-государыни Екатерины Алексеевны, намного желательней было выучиться на армейского артиллериста или сухопутного инженера, чем на офицера флота.
Фффуф! Ндам, такое вот Вступление получилось!
Ну, к делу, к делу!

Родился наш герой 13 февраля 1745 года, в бедной дворянской семье отставного сержанта гвардии, и долгое время жил в глухой деревне вместе со своими родителями. Немалое влияние на становление личности Федора Федоровича, возможно, оказал его родной дядя, Иван Игнатьевич Ушаков (он же игумен Федор Санаксарский), и то что наш адмирал был человеком верующим, и не просто ходил в Храм по воскресениям, но старался некоторые христианские заветы воплотить в жизнь – заслуга именно дяди, который дал ему духовный пример. Нет, я сейчас рассуждаю не как «яростный православист», ни в коем случае, но ниже я объясню конкретней.

Что ж, житие-бытие в родительском доме молодого человека не радовало, и достигнув сознательного для тех лет возраста, решил с «отцовской шеи» слезть и поехал поступать в…. Морской кадетский корпус. Я более чем уверен, что Федор Игнатьевич без энтузиазма отнесся к выбору профессии у своего сына, но прикинув, что денег нет и, значит, служба в лейб-гвардии молодому Феденьке явно не светит, смирился. Да и припомнились отцу детские забавы будущего адмирала, очень уж тот воду любил, да то как пьянь-сосед, ветеран русского флота, много всяких веселых морских баек пацану рассказывал и тот взахлеб слушал, не отрываясь.

Ладно. Мальчик из провинции поступил в Морской Кадетский корпус Её Величества, находящийся в столице империи, и достаточно быстро влился в новую жизнь. Прилежно проучившись там 5 лет и получив офицерское звание, был направлен для прохождения дальнейшей службы на Балтику (хм, а куда ж ещё?). Военного человека, что в веке XVIII, что сейчас, то и отличает от гражданского, что он никогда не знает, где будет находиться через неделю/месяц/год: в 1769 году, т.е. во время русско-турецкой войны 1768-1774гг, нашего героя направили служить в Азовскую флотилию, где состоялся его первый командный опыт – прам (такая плоскодонная плавучая батарея на парусно-гребной тяге), ну и далее по возрастающей, вплоть до фрегата.

В итоге, с 1769 по 1780й годы происходит его становление как офицера флота, он получает тот бесценный опыт дальних походов, которого не было на Балтике – из Черного в Средиземное море, и обратно….

Его примечает светлейший князь Григорий Александрович Потемкин, и в 1780м году протекцирует в качестве командира императорской яхты (т.е. обратно на Балтику)… Уф, лучше бы Григорий Александрович этого не делал! Почему? Да потому что императорская яхта в те годы – это аналог лейб-гвардии, где «служится не спеша», в накрахмаленных сорочках и при полном параде.
Естественно, когда суровый морской волк ступил на палубу такой вот «боевой единицы», то сразу же приказал все лишнее барахло господ офицеров вынести на берег, а ещё лучше сжечь, животы втянуть, мундиры застегнуть, и кортики чистить не только снаружи…. Команда была в восторге! Однако, Федор Федорович «радовался» не меньше: вместо родной стихии ему, бывалому моряку, приходилось развлекать высокородных особ, при том попутно не наступить ботинком на край белоснежного платья….

....И тут мне почему-то вспоминается старая история про швартующийся к пирсу атомоход, командира на его мостике, поворачивающегося то влево, то вправо к буксирам с «матюгальником» в руках, и наблюдавшую за всем этим композитора Александру Пахмутову…. О, она вдохновилась тогда, особенно услышав несущийся над гаванью вопль каперанга: «Убрать ЛЮДЕЙ с пирса!!!!!».

В общем, история с его отправкой обратно на действующий флот темная. Говорят, нежный слух фрейлин и императрицы не выдерживал "неотвратимой суровости" морских команд. Другие же рассказывают, что однажды ночью господин капитан второго ранга учебно - аварийную тревогу по кораблю объявил, а гражданские лица, находившиеся на яхте, решили, что корабль тонет и стали массово сигать за борт. Иные же утверждают, что Её Величество государыня-императрица была разбужена грохотом склянок, и это было последней каплей. Впрочем, говорят, что она не рассердилась, напротив, сказала: «Преступно нам такого боевого офицера на этой должности держать!» - и в итоге его назначили командиром линейного корабля «Виктор», и три года Ушаков снова «не вылезал из морей», охраняя российские торговые суда от английских каперов, в рамках «вооруженного нейтралитета».

Мы присоединили Крым и прилегающие к нему области, но чтобы их удержать нам требовалось фактически с нуля создать свой Черноморский флот, поэтому капитан первого ранга Ушаков был направлен на судоверфи в Херсон. Когда же в тех местах грянула эпидемия чумы, то Федор Федорович просто вывел своих подчиненных за город, изолировав их от очага инфекции, что привело к минимальным потерям среди личного состава.

Русско-турецкая война 1787-1791 гг в полной мере выявила его талант не только как командира отдельного боевого корабля, но и как превосходного тактика:
1. При Фидониси (нынче о. Змеиный, в дельте реки Дунай) капитан бригадирского ранга Ушаков, с подчиненными ему кораблями авангарда, буквально врубились в строй турецкого флота, чем немало удивили османского адмирала Эски-Гасана, который мог ожидать чего угодно, но только не того что окажется под обстрелом между двумя русскими кораблями. Турецкие корабли, увидев что их флагман, получил серьезные повреждения и выходит из боя последовали его примеру.
2. Керченское морское сражение удивило османов не меньше чем Фидониси, ибо не каждый день ты видишь, как корабли противника идут слаженным строем, и начинают «поливать» тебя…. КАРТЕЧЬЮ, в первую очередь ставя перед собою цель уничтожить не корабль, а живую силу!
3. Сражение у мыса Тендра – это яркий пример того, что на войне не стоит расслабляться ни на минуту. Даже стоя на якоре. Иначе идущий на полном ходу противник нанесет тебе максимальный урон.
4. У мыса Калиакрия, уже контр-адмирал Ушаков познакомился с адмиралом Саидом-Али, уроженцем Алжира, который финиками наших моряков не угощал, но «огреб по полной схеме», и был вынужден отступить.

Во всех этих событиях против Ушакова, помимо турок, играло также качество постройки российских кораблей, поскольку строились они на скорую руку, времени ждать не было, прибавим к этому нечистых на руку подрядчиков, и получаем сырую/полусырую древесину из-за которой корабли существенно теряли в скорости, и даже не смотря на обшивку днища, были подвержены гниению ранее возможного срока. Так же оставлял желать лучшего наш материал для парусов, более тяжелый чем в турецком флоте… Ну читал я об этом, читал! Так вот, ещё против Федора Федоровича играло его не высокое для флотоводца, звание: бригадир/контр-адмирал, что при нерешительном вышестоящем начальстве существенно связывало ему руки.

Участвуя в строительстве Севастополя, уже вице-адмирал Ушаков не забывал про свой личный состав, таким образом, что строились не только военные объекты, но и социальная инфраструктура, поскольку многие матросы и офицеры были людьми семейными, и именно их любимый морской начальник сделал немало для того чтобы у моряков молодого Черноморского флота был налажен быт на берегу.

Вообще, забота о подчиненных была его отличительной чертой от многих других деятелей того времени (как раз то о чем я говорил в начале, когда писал о внедрении им общехристианских правил в военно-морскую службу): на кораблях порядок поддерживался не с целью внешнего блеска, а с целью в том числе минимально комфортного проживания на нем военных моряков, и соблюдения санитарных норм.

Телесные наказания, в качестве поддержания дисциплины, применялись только в самых «смертельных» случаях, когда по-иному с человеком было никак.

Мирное время длится недолго, и с 1798 по 1800 годы происходит Средиземноморский поход Ушакова, когда объединенная коалиция Англии, Турции и России активно противодействовала французскому флоту. Наиболее известное событие тех времен – штурм французской крепости на острове Корфу. Цитадель была хорошо защищена от посягательств извне, кроме того у наших военных моряков отсутствовал выработанный опыт «взламывания» таких орешков, и мы применяли полноценный морской десант, поддерживаемый корабельной артиллерией. Такого чтоб «Впервые в мире», как о том говорится в фильме «Корабли штурмуют бастионы», конечно же, не было, но для нашего флота это было действительно первое событие.

Тут интересен факт того, что русские военные моряки потом выкупали за свои личные средства у турецких союзников пленных французов, потому что турецкий командующий обещал своим военнослужащим награду по четко установленной таксе за столько-то голов. В ПРЯМОМ СМЫСЛЕ! Ну османы головы французам и рубили чтобы сдавать их в "пункт приема"!
Ещё один интересный эпизод, но уже характеризуя поход в целом, что русские военные моряки частенько учили моряков турецких вежливому поведению с греками, жившими на Ионических островах.

С 1800 по 1802 Федор Федорович продолжает свою деятельность на Черном море, а с 1802 года переведен на Балтийский флот, откуда в 1807 году увольняется по состоянию здоровья в звании полного адмирала, пенсионным обеспечением, и поселяется в Тамбовской губернии, где скончается в октября 1817 года.

Подытоживая, можно сказать, что этот человек появился в нужном месте, и в нужное для нашей страны время. Он – это самое известное воплощение наших героев, стараниями которых в России, помимо победоносных войн, произошла некая перезагрузка отношения к престижу военно-морской службы, и флоту в целом. Балтийцам в русско-шведскую войну 1788-1790 очень не хватало черноморской решительности, а также умения «разорвать шаблон» в боевой обстановке. Но это уже совсем другая история!

То что мы, русские, да и чего скрывать, украинцы тоже, имеем сейчас на Черном море (базы, инфраструктура) – это исключительно заслуга Федора Федоровича Ушакова и моряков, прошедших его школу флотской жизни под патронажем Григория Александровича Потемкина, и давших основу всему. Да, я помню про походы запорожских казаков до экспедиций России и в Крым, и на территорию современных Одесской, Херсонской и Николаевской областей, но закрепиться и удержаться там смогла только Российская империя.

Ещё хотелось бы сказать, что достоверных портретов дорогого нам флотоводца не сохранилось. Тот что наиболее известен был написан после его смерти. Поэтому, с вашего разрешения, я оставляю за собою право выбора поставить его изображение. Как мне кажется, если брать то что было составлено на основании эксгумации его тела, то представленная выше (где он на палубе корабля, и всё в дыму) современная реконструкция наиболее подходит к его внешности в середине 1780х - 1790м годов.

Я сознательно не оглашаю подробности его канонизации Русской Православной Церковью в 2001м году, дабы не оскорбить ни чьих чувств. Скажу лишь, что по моему мнению, как автора, этот человек был достоин такого шага со стороны нашего духовенства, поскольку вся его жизнь – это служение своему Отечеству, а также забота о ближних. Таких людей действительно имеет смысл прославлять, и что самое главное, возведение такого человека в ранг святого не разделяет общество на тех кто «за», и тех, кто «против».

С уважением ко всем прочитавшим,
Хандога Дмитрий

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

В майский день в Париже паника. Все ожидают атаки, но не немецких танковых частей, а своих же десантных подразделений, уже захвативших Корсику и готовящихся к десанту на континентальную Францию. В Елисейском дворце требуют остановить бунтовщиков, но танковые части, расквартированные около столицы, не отвечают. Бесконечные звонки в адмиралтейство от Пьера Пфлимлена, премьер-министра, с требованием морской блокады Корсики получали один и тот же ответ: “Месье, флот уплыл в неизвестном направлении, мы вам помочь не можем”. Коммунисты формируют отряды самообороны и планируют остановить железнодорожное сообщение, а диверсионные группы десантников уже проникли в город. Пока военные действовали по плану, глава майского путча 1958 года, генерал 10ой парашютной дивизии Жак Массю, находящийся в Алжире, выступает с требованием о возвращении всей власти Де Голлю, иначе начнется штурм Парижа. Правительство четвертой республики, до этого крайне нестабильное, сдается бунтовщикам. Десантники прекращают быть просто специальными частями, а становятся новой военной элитой. Они - новые “Центурионы” Франции, а их внутренний мир и описан в одноименном романе и его продолжении “Преторианцы” Жана Лартеги.

Сам Лартеги бывший военный, ставший журналистом после службы, имел неограниченный допуск в десантных подразделениях. Он начал свою военную карьеру в рядах Свободной Франции и продолжил в десантных частях после войны. Его связи с ними позволяли ему иметь допуск к информации, которую не получал ни один другой журналист. Среди друзей писателя были ветераны Дьен Бьен Фу и битвы за Алжир. За свои работы Лартеги ненавидела парижская культурная элита. В своих наиболее известных работах “Центурионы” и “Преторианцы” он описал изменения и настроение французской профессиональной армии в те тяжелые для Франции дни. Как эти самые люди решили, что могут вершить судьбу всей нации в майские дни 1958 года, и как они стали ненавистны для Франции в августе 1961 года.

Началось все в джунглях Индокитая, где профессиональная Французская Армии оказалась брошена своими политиками из Парижа. Поражение Индокитая нанесло им огромную рану. Их кинули в горнило войны без четких объяснений, а за что мы здесь воюем. Дома, во Франции, никто не интересовался их судьбой. Так описывается возвращение один из офицеров в книге Лартеги: “В 1950 поезд полный раненых с Дальнего Востока остановили коммунисты. Они издевались над ранеными, а парижский госпиталь подчеркивал, что кровь доноров не пойдет для лечения раненых из Индокитая. В Марселе, который мы сейчас видим, грузчики отказывались разгружать тела убитых.” Война во Вьетнаме радикализировала младший и средний офицерский состав. Они столкнулись с нерегулярной войной, где не было четких правил ведения боевых действий. Центральное командование в Париже не отдавало отчет о происходящем на оперативном театре. Многие из военных ставили своих противников выше своего командования и тем более выше своих сограждан. Такие люди готовы были наступать на пулеметные точки и все равно дома “освистывались толпой”. Для них гражданское общество было “мерзким, коррумпированным и деградирующим”.

Сразу после Индокитая их перекидывают в Алжир. Профессиональная армия была уверена, что сможет победить, если за ними будет политическая воля. У них не было оснований думать, что ее не будет. Алжир являлся территорией Франции, где проживало более миллиона французов. Это означало полную вовлеченность Французских вооруженных сил, включая призывников. Участие призывных сил отчасти сыграло обратную роль. Призывники несли самые тяжелые потери во время войны. Отсутствие подготовки, текучка кадров, снабжения и опыта проявили себя. Одним из самых ярких эпизодов войны была гибель резервистов, только что переброшенных из континентальной Франции, в 1956 году. Подобный момент описан в книге Лартеги, когда пехотная рота уничтожена в засаде, а ответ офицера линейной части показывает разрыв между десантом и остальной армией: “ Должен сказать, господин полковник, что наши люди не хотели сражаться. Они ничего не понимают в этой войне. Они не умеют защищаться, потому что их этому не учили. Да, они трусы. Но они полгода провели в этой глуши, сами не зная зачем и не встретив за это время ни одного врага. У нас нет командиров. Офицеры, которые умеют воевать, командуют вашими людьми, они у парашютистов, не у нас. Не для нас все эти Распеги, Бижары, Жанпьеры, Бюшу… Но нас 400 000. И это мы – Франция. Не вы. Прошу прощения, господин полковник.”

В такой атмосфере начинается самый тяжелый момент войны для десантников битва за Алжир 1956 года. Гражданская администрация полностью потеряла контроль над городом. Террористические атаки Фронта Национального Освобождения происходили ежедневно, а французское население города прекратило подчиняться органам власти и формировало отряды самообороны. Перфект города подписывает декларацию о передачи власти Генералу Массю. Его полномочия военного переходят в область генерал-губернатора: “На территории департамента Алжир ответственность за общественный порядок с сегодняшнего дня и до дальнейших распоряжений переходит к военной администрации, которая должна использовать полицейские полномочия обычно отданные гражданским органам власти.”(из официального заявления) 10ая парашютная дивизия, специальное подразделение армии, начинает свою деятельность. Город разбивают на сектора, происходит выемка документов жандармерии и полиции, командует специальной операцией Пол Ауссарес – начальник военной контрразведки 10ой парашютной дивизии. Под его руководством начинается уничтожение агентурной сети с использованием пыток и зачисток в мусульманской части города. Одновременно продолжают втягиваться другие десантные подразделения. Десантники вынесли на себе всю тяжесть битвы за Алжир. Город вернулся под контроль французской администрации, но центральная власть в Париже готова начать переговоры и сдаться. После этого армия решает свергнуть правительство в Париже и им это удаётся. Среди профессиональной армии ликование. Они добились своих целей и теперь точно смогут победить в войне и защитить Французский Алжир. Мягкотелые политики не будут мешать им вести войну и перекладывать на них всю ответственность за свои ошибки. Массю рад, он не хотел еще один провал Индокитая, а ещё больше он не хотел новой битвы за Алжир.

В романе Лартеги появляется фраза, описывающее настроение отдельной касты профессиональных военных после мятежа. “Я бы хотел увидеть у Франции две армии. Одну на показах с её милыми танками, солдатиками, фанфарами, штабными, хваленными генералами и офицерами. Эту армию можно показывать на каждой ярмарке. Другую я бы набрал исключительно из молодых профессионалов в камуфляже. Их не показывали на парадах, а учили всем методам войны. Это была бы настоящая армия, в которой я хотел бы воевать”. Только такие профессионалы, связанные личными связями и высокими идеалами, являются лучшими для нерегулярной войны, где огромная бюрократическая военная машина не способна победить. Однако из-за этого они опасны не только для противника: “Эти люди готовы идти на любые действия за пределами обычного понимания добра и зла.”

Война продолжается с новым руководством и новым подходом. Элита, готовая идти до конца, реформирует подход к войне. Начинается перелом в пользу Франции в военном плане, но Де Голль понимает, что воевать бесконечно невозможно и надо искать политический выход из сложившегося положения. Узнав о попытке политического решения, “центурионы”, ставшие уже “преторианцами”, решают снять своего ставленника в августе 1961 года, но император удерживается. Путч провалился. “Внутренний фронт” не хотел больше войны, и большая часть призывной армии не готова была поддержать новый переворот. Элита погубила себя под песню Эдит Пиаф “Нет, я не жалею ни о чем”. Закончить мне хочется цитатой, использованной Лартеги в своей книге в предисловии. Ведь спецподразделения есть в любых вооруженных силах, а болезненные войны полумер были не только у Франции.

«Когда мы покидали родную землю, нам говорили, что мы едем защищать незыблемые права, которые нам даны как гражданами, живущие там, так и многолетними благодеяниями, которые мы несем народу, нуждающемуся в нашей помощи и нашей цивилизации.
У нас была возможность проверить истинность этих слов. И, поскольку они истинны, мы не колеблясь платим налог кровью, принося в жертву нашу молодость и наши надежды. Мы ни о чем не жалеем, но, в то время как нас это вдохновляет, в Риме, как мне говорили, строят интриги и заговоры, там процветает измена. И многие, будучи в смятении и в нерешительности, склоняются к мысли об уходе и смешивают нас с грязью.
Не могу поверить, что это правда. Однако недавние войны показывают какими вредоносными могут быть такие настроения и к чему они могут привести.
Прошу тебя, как можно скорее убеди меня в том, что это не так. Скажи, что наши сограждане понимают нас и поддерживают, защищая нас так, как мы защищаем величие Империи.
Если все же это правда, если наши костя зря белеют в пустынях, тогда пусть убоятся они гнева легионов.»

Письмо Марк Флавиния, центуриона 2 когорты легиона Августа

(Larteguy J. «Les centurions»)

Продолжение следует...

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Однако же если использовать психологическую войну, то выяснится, что обмануть можно не только широкую публику, но и политическую элиту и даже собственные войска. Этот массовый обман, «введение в заблуждение», может привести к тому, что изменится социально-психологическая вводная у населения. Российскому читателю теория «кругом враги, которые хотят России только зла» знакома, и вообще не вызывает вопросов. Ведь так и есть, никакого добра из-за рубежа и хороших мыслей и быть не может.

Сегодня я расскажу вам о том, как с 1980 года население Швеции поменяло свои мировоззрения. Если в 1980 году Советский Союз как прямую угрозу воспринимало 5-10 процентов населения Швеции, в 1983 — 45 процентов. По результатам опросов Советский Союз как недружественную державу стало воспринимать 80% шведов, а в 1980 году таких шведов было всего 30%. Как так получилось?

В октябре 1981 года подводная лодка 613 проекта (Whiskey) C-363 в результате навигационного разгильдяйства личного состава и цепи везения (а мы все знаем, что случайно всегда получается лучше, чем специально) вылетела на камни около шведской военно-морской базы. Разбор произошедшего подытожим следующим — наказали всех, кроме штурмана (хотя казалось бы!). Командир лодки Гущин — с понижением на береговую должность, старший на борту начальник штаба бригады Аврукевич уволен из рядов ВС СССР, и замполит Беседин ушел на береговую должность (после этого, вроде, запретили замполитов ставить вахтенными офицерами, поскольку «секретный шведский фарватер» лодка преодолела под его руководством), а вот с шведской стороны коммандор базы Андерсон тоже переведен с понижением, что намекает нам не о сговоре сторон, а о двухстороннем прощелкивании клювами.

В процессе маневрирования был доклад радиометриста, что прямо по курсу шведская береговая РЛС. Командир отреагировал в лучших военных традициях прогибания реальности под себя: «Ты думай, чего городишь-то! В открытом море». Немедленно контакт был переклассифицирован, но окружающая действительность не поменялась. Несение дозорной службы у шведов тоже достойно внимания и медали «Лучшим военно-морским сторожевым собакам», поскольку первыми севшую ночью на мель лодку обнаружили рыбаки в десять утра. В общем, почитайте историю, там много поучительного.

Лодку в итоге стали называть «Шведским комсомольцем», а иностранные газеты рассказывали везде о «Виски со льдом»/«Whiskey on the rocks». Поскольку радиационные замеры показали наличие ядерного оружия на борту (две дежурные торпеды с СБЧ), то рассказы советской делегации за признание акватории Балтийского моря безъядерной зоной стали выглядеть менее адекватно и понятно.

Скандал-то вышел изрядный, но поскольку Швеция довольно положительно относилась к СССР, то это отношения хоть и подпортило, все же не угробило их окончательно. А вот большая «охота за советскими подводными лодками в шведских территориальных водах» в октябре 1982 и послужила причиной описанных выше политических событий. Слушать рассказы советской стороны о том, что они не при чем, как и пропаганду НАТО — мы не будем, а обратимся к самим шведам. В частности, почитаем показания Ларса Ханссона, командира береговой обороны Стокгольм в 1982 году, и других нейтралов.
Итак, поехали!

Стокгольм — одна из столиц, которая имеет практически прямой выход к морю. Так называемый Шведский архипелаг — это цепь проливов, которые выводят в Балтийское море. Если у вас есть яхта и некоторое желание, корабль может бросить якорь буквально недалеко от Королевского дворца. В сентябре 1982 года шведским гостеприимством воспользовались корабли США — крейсер USS Belknap, фрегат USS Elmer Montgomery, и судно снабжения USS 178 Monongahela, бросившие якорь буквально в сотнях метров от Королевского дворца. Они и не знали, что в "планах агрессивной шведской военщины" они были только лишь приманкой для советских подводных лодок.

Разработанный шведами план NOTVARP включал в себя перекрытие морских путей в Стокгольм противолодочными сетями, минными заграждениями и мобилизацию сил береговой охраны со всеми возможными силами и средствами для того, чтобы найти вражеские подводные лодки, чья активность докучала шведам на протяжении 1981-1982 года. Понятно, что это могли быть только советские подводные лодки, ведь кто же мог еще так дерзко оперировать в прибрежных водах этой нейтральной страны.
Сам план должен был начать действовать ранним утром 30 сентября, но к этому моменту американские корабли должны были уже покинуть гавань. Как видим, постановка наживки в ловушке не всегда удается.

Впрочем, 26 сентября шведская парочка на маленьком пароме увидела маленький перископ буквально в нескольких метрах от американских кораблей — он возвышался на 35-40 сантиметров над водой и был 10-15 сантиметров в диаметре. Это могла быть американская малая субмарина, с борта Мононгахелы, в рамках развертывания противодиверсионных сил и средств.

Утром 27 сентября корабли США покинули Стокгольм, для учений в Балтийском море. Однако в 13:10 29 сентября рубка малой лодки была замечена буквально в паре километров от предыдущего контакта, то есть в той же акватории Стокгольма. Представьте себе такое в Москве-реке, например. Рубка была метр в высоту и полутора метров в ширину, показалась буквально на десять секунд из воды, темно-серая, с антенной. Это точно не могла быть шведская лодка, поскольку с 09:35 28 сентября шведские лодки не должны были пересекать линию внешнего архипелага, а шведским военным западнее этой линии был дан приказ о готовности — предоставлялась одна минута на замену холостых зарядов боевыми. В 22:00 минные заграждения были выставлены вне гавани Стокгольма и подключены к магнитометрическим датчикам, которые должны были показать присутствие подлодки. В час ночи 30 сентября радар засек рубку лодки в том месте, где она была замечена 12 часами ранее.

Была подготовлена даже абордажная партия из сил спецназа для захвата лодки и размещена на вертолете в 01:30. Как видим, утром 30 сентября шведы действительно приготовились к чему-то значимому. Еще с 28-29 сентября шведская военная машина готовилась к тому, что одна-две подводных лодки будут прорываться из гавани Стокгольма. В 19:35 на внешнем периметре обороны Швеции около острова Корсо засекают излучение радара вскоре за визуальным контактом с неопознанным подводным объектом, причем радар четко определяется как западно-германский с подводной лодки (лодка не Варшавского пакта!). Однако 29-30 сентября засекают возможную работу радара лодки стран Варшавского договора, и примерно в том же районе находят масляное пятно. Впрочем, оба раза пеленг указывает на цели вне террвод Швеции, по крайней мере вне островов внешнего архипелага. 1 октября экипаж патрульного корабля Швеции замечает рубку подводной лодки в водах внутреннего архипелага, но не обращает на нее внимания, считая ее шведской. Вскоре, впрочем, они вспоминают, что шведских лодок тут быть не может. К вечеру 1 октября вертолеты начинают сбрасывать глубинные бомбы на возможные акустические контакты в районах, где видели перископы. Наблюдают и странное свечение под водой невдалеке от военно-морской базы Мускё.

Обратите внимание, сигналы разбросаны по времени и пространству, это явно не один подводный аппарат.
Впрочем, по свидетельству командира бригады подводных лодок в Карлскроне Нильса Брузелиуса, то, что очевидцы наблюдали два перископа (или перископ и мачту, разнесенные на полтора метра) возможной подводной лодки на протяжении минуты, говорит о том, что они были продемонстрированы намеренно, поскольку он сам на лодках класса Нэккен на учениях неоднократно поднимал перископ, но никогда не выше пары сантиметров над водой и никогда больше, чем на пару секунд. Начальник штаба ВМФ Швеции Брор Стефенсон приказал приготовить пресс-центр для пятисот журналистов, как будто он предчувствовал, что инцидент приобретет международный масштаб. Впрочем, по направлению движения ясно, что лодка или лодки движется на выход из Стокгольмского архипелага, пытаясь заглянуть во все шведские военно-морские базы.

Пара слов о окрестной красоте. ВМБ Муске находится в не очень живописных местах (гранит, скалы, хвойники), зато располагает закрытыми туннелями для размещения кораблей ВМФ. Да и вообще места там суровой красоты, заплакать и убежать.

2 октября с 11 часов утра начинают снова сбрасывать глубинные бомбы на предполагаемые контакты. К 19:00 шведские военно-морские силы получают разрешение использовать не учебные глубинные бомбы без предварительного оповещения. Первое публичное заявление будет сделано в 23:30 вечером субботы.

3 октября глубинные заряды продолжают сбрасываться на предполагаемые контакты, есть радарные отметки о перископах. Одна из бомб не взрывается, но пятна масла есть на поверхности. Кстати, что забавно, обычно по составу масла можно определить принадлежность лодки. Этот метод использовался в Норвегии, поскольку западные страны и СССР пользовались абсолютно разными маслами, и установить принадлежность можно было бы легко. Однако в отчетах Военно-морского центра анализа (Швеции) нет ни слова о происхождении масла.

Утром четвертого октября продолжаются радарные контакты с рубкой лодки, несколько раз наблюдают перископ и пузыри воздуха из-под воды. В 15:03 наблюдают масляное пятно 50х50 метров, в 22:05 наблюдают визуально всплывшую лодку на значительной дистанции. Лодка определяется длиной предположительно в 20-25 метров, с маленькой рубкой, с квадратными приборами на верху рубки. Понятно, что это не советская дизельная лодка длиной в 77 метров, это что-то явно меньше. Лейтенант-колонель Свен-Олоф Квиман наблюдает большую рубку подводной лодки, всплывшей в нескольких метрах от его артиллерийской установки, но прежде чем холостые заряды были перезаряжены, лодка погрузилась. В 18:15 наблюдатель замечает лодку, движущуюся со скоростью 15 узлов, четко слышит шум дизелей, высота рубки до десяти метров, рубка кажется шире, чем выше. В 18:20 лодка скрывается из видимости. Впрочем, это пятиминутное наблюдение показывает, что это точно обычная дизельная лодка. Но какая? Все советские лодки того периода 611, 613 и 641 проекта явно не попадают под описание, у них заметно узкие рубки.

Утром 5 октября в Берге была проведена конференция, посвятившая иностранных корреспондентов в ход охоты за сверхмалой субмариной (миджет), которая могла передвигаться по дну, по заявлению коммандера Ханса фон Хофштена. Длина этой лодки эхолотом оценивается в 35-40 метров. Шведы продолжали охоту за подводной лодкой, намереваясь посадить ее на крючок, то есть заставить всплыть. Для примера, советская дизельная подводная лодка в 1960е годы, оказавшаяся в квадрате учений НАТО около Британии, по итогам охоты за ней и выдавливания из квадрата вынуждена была всплыть, но запросила прогноз погоды. Мол, за этим и всплыла.

Министр обороны Швеции Торстен Густафссон сделал публичное заявление: «Кажется, единственный способ заставить лодку всплыть — это повредить ее. Если иностранные государства верят, что они могут безнаказанно вторгаться в шведские территориальные воды, пусть принимают огромный риск».
6 октября в пресс-центре шведских ВМФ в Берге было уже около 500 журналистов, из них 100 иностранцев. Охота за подводной лодкой попала на развороты газет, и каждый день даже в New York Times появлялись заметки о ходе охоты. Журналисты писали о охоте за подводной лодкой (возможно двумя, или более) в Шведском архипелаге.

https://www.nytimes.com/1982/10/07/world/no-headline-203157.html

По архипелагу располагались мобильные группы ПВО, шведского спецназа и военной полиции. За весь день сбросили только одну глубинную бомбу, но несколько признаков лодок визуально было отмечено.

7 октября предполагаемая лодка-нарушитель продолжила движение. Ночью на военно-морской базе Муске в Скрамсо рядом с законсервированным (списанным) эсминцем Хальсингланд было замечено движение. Предположительно на его борту даже заметили людей. Позже погружение нашло следы от гусеничного хода на дне - видимо, аппарат передвигающийся по грунту, использовал корпус эсминца как прикрытие. Неожиданно группы спецназа до рассвета не допустили на корабль, а это произошло спустя два часа после доклада, когда уже было поздно искать кого-то на корабле.
Однако днем начали происходить более драматические события. Начали двигаться буи противолодочной сети около базы Хасфьярден на 50 метров против ветра и течения. После сброса глубинной бомбы поступил приказ прекратить огонь. Обнаружили подводные сигналы в другом месте, и туда с вертолета начали сбрасывать глубинные бомбы, начали появляться масляные пятна после шестой бомбы. Через какое-то время, когда с патрульного судна спустились пловцы, выяснилось, что сеть прорезана и лодка ушла. Когда второй раз позже сонар снова засек «точно подводную лодку», поступил приказ от вышестоящих военных «прекратить огонь». Вертолет 40 минут кружил над предполагаемым местом обнаружения подводной лодки, но улетел, так как кончилось топливо. Вечером включили автоматические минные заграждения, которые срабатывали от возмущений магнитного поля. Две мины сработали автоматически, и на следующий день с 16:40 до позднего вечера акустики докладывали о искусственных металлических звуках. Видимо, поврежденная лодка ремонтировалась.

По сигналам акустики предполагается, что лодка продолжила движение наружу архипелага 8-9 октября, после ремонта проведенного под водой. Однако 9 октября начальник штаба шведских ВМФ доводит до сведения участников противолодочной охоты, что автоматический режим срабатывания мин от магнитометров надо отключить, и включать мину на детонацию только в случае срабатывания 3х и более датчиков (то есть заведомо крупной цели). Согласно показаниям Ханссона, начальник штаба вице-адмирал Стефенсон сказал: «Мы не хотим массового убийства подводников». Это немного непонятная фраза становится ясной, если учесть, что все это время советские силы не проявляли никаких признаков беспокойств или нестандартной деятельности, как в случае с советской С-363 в 1981 году. Однако наедине Стефенсон сказал: «Ходят слухи, что это лодка НАТО. Надо их пресечь» [слухи].

Как видите, складывается довольно странная ситуация, при которой вышестоящее начальство ограничивает деятельность противолодочных сил. В какой-то момент шведские военные начинают думать, что их высшее начальство работает в пользу советского правительства, как иначе объяснить приказы на прекращение огня и прочие похожие приказы. Если быть точным, то командир противолодочной обороны Стокгольма бригадный генерал Ларс Ханссон (бригадир-генераль) считал, что Стефенсон либо советский шпион, либо втайне передает им информацию. Ханссон даже начал проводить собрания втайне от начальства и проводить учения ПЛО тоже втайне от начальства! Другие офицеры, такие как Ханс фон Хофштен считали, что их правительство просто сотрудничает с Москвой и Стефенсон «просто выполняет приказы». Тут нельзя сказать, что эта точка зрения безосновательна. Многие шведы в 1980 года считали, что сотрудничество с НАТО или с США ставит под угрозу шведский нейтралитет и делает ее целью для ядерного нападения СССР. Однако мне хотелось бы отметить, что вице-адмирал Рудберг, главнокомандующий ВМФ, был связным офицером Швеции в НАТО (это секретная информация на тот момент) и планировался как Главнокомандующий-в-изгнании на случай оккупации Швеции. Помимо этого он дружил с адмиралом Бобби Инманом, бывшим главой разведки флота США и в 1981 году Директором ЦРУ. Они вместе даже праздники проводили. Это вот делает версию о том, что это была не советская самодеятельность более значимой и понятной.

10 октября в шведском архипелаге отмечается снова деятельность подводных лодок — засекается работа радиопередатчика, слышны акустические шумы, отмечаются помехи в показаниях магнитометров, но мины не срабатывают.
11 октября в 12:16 срабатывает мина. Показания участников процесса разнятся, но в целом все военные шведы пожимают плечами и говорят: «так получилось». 600 килограммовая мина создает 60 метровый столб воды на поверхности, а на базе Муске в 15 километрах содрогаются подземные сооружения. Через час после взрыва обнаруживают желтое химическое пятно 20х30 метров невдалеке от места взрыва. Предполагается, что пятно от каких-то химикатов с подводной лодки. Через два часа, в 14:09, пятно уже 300х100 метров. Взяли образцы - это была «искусственная зеленая жидкость». В 16:30 отключают минные заграждения. В 18:30 включают их снова. В 19:20 взрыв сотрясает скалы, и направляется патрульный вертолет на расследование. Ничего. Но шведы предполагают что они утопили или серьезно повредили лодку. Всю ночь акустики докладывают о металлических шумах ударного характера, которые предполагают ремонт лодки. Шумы частотой 12,5-20 кГц принадлежат режущему инструменту, как если бы подводный пловец осуществлял ремонт корпуса лодки. Об этом информируют вышестоящее начальство, и генерал Льюнг выступает с публичным заявлением: «любой кто нарушает границы шведской территории и шведского нейтралитета - очень рискует. Для нас единственный способ это продемонстрировать — применить силу. Мне жаль». Невозможно и представить себе, кому предназначалось такое заявление: неужели советским подводникам?

Поиски лодки продолжались, но были безуспешны. Течение, плохая погода и минные заграждения делали поиск рискованной затеей для данного района.

12 октября слышно движение лодки, но очень плохо, и поиски патрульных вертолетов не приносят результата. К вечеру, в районе 20 часов лодка, предположительно покинула шведские территориальные воды.

13 октября главнокомандующий генерал Льюнг и главнокомандующий ВМФ вице-адмирал Рудберг собираются провести пресс-конференцию о подозрительных действиях подводных лодок вблизи военно-морских баз Швеции в пресс-центре Берга. К этому моменту минные поля отключены приказом на ночь до 23:00, угроза спала, и в высших командных кругах Швеции царит умиротворение.
В 23:00 акустики докладывают о звуках прохождения подлодки через минные заграждения. Лодка движется по 10-15 секунд, а потом отключает мотор, чтобы избежать обнаружения. Судя по звукам, винт поврежден. Однако поскольку неясность остается, лейтенант-колонель Квиман решает, что раз ему запретили использовать минные заграждения, никто не мешает ему засыпать место предполагаемого контакта глубинными бомбами, используя вертолет. При этом он не информирует свое начальство, оцените юмор. Ночью вертолет теряет контакт, но к часу ночи (уже 14 октября) находят лодку. В 01:30 они выходят в атаку (два патрульных судна с 6 бомбами по 105 килограмм и малый транспорт с 4 бомбами по 55 килограмм). В этот момент атакующая группировка (пилот вертолет докладывает 100, 50 метров до цели) получает приказ с военно-морской базы сбросить только две бомбы. Сбрасывают только две бомбы. В 01:38 звуков винта не слышно. В 03:20 операторы сонара докладывают: несколько звуков удара, похожих на закрывание крышки люка. В 10:31 докладывают о возможной лодке, в 10:46 берут пеленг на нее. В 11:00, однако, лодка уходит из зоны действия акустики.

Итак, мировой скандал раздут. Советские (нет, ну чьи же еще?) подводные лодки бродят около шведской земли, мировая пресса освещает эти события, а Советский Союз оправдывается. Шведское население, естественно, обращает свой взор к НАТО и начинает негодовать в сторону СССР (вспомните опросы населения в начале статьи).

Три месяца спустя после этих событий Генри Киссинджер говорит при кулуарной встрече: «… умно сделало шведское правительство, выпустив так лодку». Конечно, повредив лодку, а потом скрытно выпустив ее, Швеция продемонстрировала свою готовность к защите территорий без потери лица. Но не могу избавиться от ощущения, что это никак не относится к Советскому Союзу.

Роберт Батхерст, бывший представитель разведки США (в чине капитана, автор нескольких книг по истории Холодной Войны) в свое время утверждал, что с поврежденной американской подводной лодки всплывает сигнальный буй, который рассыпает «желто-золотой порошок», создавая пятно, видимое с воздуха. По заявлением норвежского адмирала, британцы тоже пользуются такого рода оповещением, только с зеленым или оранжевым цветом. Датские и западно-германские подводники пользуются зеленым порошком при противолодочных учениях, но не в спасательных целях. По заявлениям капитан Бо Раска, первая флотилия подводных лодок, Швеция экспериментировала с химикатами, которые создавали красный огонь при контакте с водой («как в Советском Союзе»), или по образцу советских и польских сил, использовали сигнальные ракеты и дымовые заряды.

Отдача приказов на прекращение огня и неиспользование минных заграждений автоматического режима тоже не укладывается в образ борьбы против злобного Советского флота, устроившего двухнедельный поход в шведские территориальные воды, в том числе под окна Королевского замка. Норвежские вооруженные силы, которые анализировали пленку с акустическими записями, пришли к выводу, что «это не обычная и не атомная советская подводная лодка». Шведы обратились к ним в тот момент потому, что не обладали достаточным опытом в анализе акустического портрета подводных лодок. А вот у норвежцев, которые сидели на одном из концов системы СОСУС, такой опыт был. Как видите, на Советскую сторону не показывал ни один из признаков.

А вот американская лодка DSV Turtle (миджет) получила награду за храбрость при выполнении разведывательных операций в период с 30 августа по 5 ноября 1982 года, и ее рубка как раз подходит под описание 29 сентября 1982 года. Предполагается, что этот аппарат был доставлен лодкой-носителем, чью большую рубку наблюдали очевидцы, и уже осуществлял работу в шведских военно-морских базах. Третья лодка, которую наблюдали ночью первого октября, по описанию очевидцев походит на итальянскую лодку Космос Cosmos SX 756-W, чья описываемая длина в 25 метров совпадает с оценкой очевидцев, и у нее перископ и антенна разнесены на полтора метра. Четвертая лодка предположительно западно-германская, чей радар засекли у военно-морской базы, скорее всего работала по задаче того же ВМС США (возможно ЦРУ). Однако, параметры ее длины в 35-40 метров совпадают с американской NR-1.
Пятым подводным аппаратом будет тот, который оставил следы на грунте, гусеничные, каждый из которых по 0,6 метра шириной, с промежутком в 0,5 метра между ними. Это может быть какой угодно аппарат, такие были на вооружении у итальянских подводных пловцов (и несколько они продали другим странам НАТО), это может быть и советский подводный аппарат с возможностью гусеничного хода. Но этот аппарат не мог действовать без связи с лодкой-носителем, расположенной неподалеку.

Как видите, почти все свидетельства указывают на причастности сил Запада, нежели советские подводные или специальные войска. Скорее походит на то, что это операция США (или возможно совместная англо-американская) вместе с привлечением итальянских боевых пловцов, направленная на усиление противолодочных операций в шведских водах и разжигания враждебности по отношению к СССР. Через неделю после охоты в Шведском архипелаге две лодки НАТО прошли через Эресунн (или Зунд, пролив соединяющий Балтийское и Северное море) вдвоем, причем настолько скрытно, как только позволяли условия — при возможности в погруженном состоянии, что противоречит условиям судоходства и международным договоренностям. Что касается возможных потерь, то в 1982 году флот США потерял 562 человека, из них 12 (11 моряков) в «неизвестных/без рапорта» обстоятельствах.

Что касается британцев, то еще в 1955 году в Кронштадте британская подводная лодка X-craft привлекалась к изучению нового советского крейсера (днище корабля и его ходовая). Не думаю, что с развитием времени британские подводные силы (и SBS в том числе) обзавелись техникой хуже американской. Запись акустических данных уже 1988 года в шведских территориальных водах, которую дали прослушать британским специалистам по акустике, привела к неожиданному результату. «Это одна из наших!» - заявил он и подтвердил, что это одна из лодок класса Оберон. Поскольку лодки этого класса могли нести группу британского спецназа SBS, можно предположить, что в Норвегии, Швеции, Дании высаживались с учебными целями, но операции были так же засекречены, как и высадки таких групп в Советском Союзе.

Даже "возможно, французы" со своими боевыми пловцами 27 апреля 1983 были засечены норвежцами в Хардангерфьорде (два офицера запаса норвежского спецназа видели подводную лодку с боевыми пловцами на протяжении получаса), и норвежские моряки подтвердили, что это была лодка класса Дафна. Однако публичных заявлений на эту тему не последовало, предполагалось по умолчанию, что все замеченные лодки являются советскими.
Довольно забавно, что лодка такого класса принадлежала и южно-африканцам, а по докладам шведских разведчиков, офицеры военно-морского спецназа ЮАР вели активную деятельность в начале и середине 1980х годов.

С большей долей вероятности, это была операция Западных флотских и/или разведывательных спецслужб, направленная на усиление противолодочной обороны Швеции и неприязни к СССР.

Но, спросит скептик, а вдруг это была не операция Запада, которая достигла целей по подталкиванию Швеции ближе к НАТО, а работа Советского ВМФ или спецназа ПДСС (непонятно, правда, с какой целью, ну да кто поймет этих военных)?

У Советского флота, согласно шведских разведывательных источников, была подводная Сирена (7,5 метров, один винт), Эльбрус (14 метров, один винт), и ползающие по дну гусеничные подводные аппараты, с гусеницами шириной полметра, и расстоянием менее метра между ними, по типу немецкого Seeteufel. То, что советские силы спецназа высаживались на шведских берегах с разведывательными целями, не вызывает сомнений ни у кого, кто знает хоть что-то о деятельности спецназа. Владимир Петрович Черемных, с 1976 года по 1986 год — в должности первого заместителя начальника штаба Ленинградского военного округа, подтвердил, что советские подводные лодки действовали в шведских водах с 1950х годов. Норвежский адмирал тоже заявил, что в Северной Норвегии высаживались боевые советские пловцы в разведывательных или учебных целях (скорее всего, это были бойцы ПДСС). По заявлениям отставных советских офицеров, в том числе выступавших анонимно на шведском телевидении, вторжения в шведские территориальные воды проводились не только советскими лодками, но и лодками США, Франции и Западной Германии. К примеру, в мае 1984 года шведский тральщик засек 30 метровое эхо, движущееся быстрее тральщика в узком проходе Шведского архипелага. Шведы предполагали, что это было первое поколение советских Пираний, а вот американское разведывательное сообщество так не считало, поскольку не верили что у Пираний были предшественники. Доклад от 25 ноября 1987 года Шведского Штаба Обороны утверждает, что Шведские ВМФ сталкивались с вторжением тридцатиметровых подводных лодок каждый год, которые доставляли 10 метровые малые подлодки или иные подводные аппараты.
Впрочем, существование такого рода аппаратов у Советского Союза никто не смог доказать, в то время как многие западные подводные исследовательские аппараты подходят под такое описание.

Так что, как видим, скорее всего деятельность по активизации противолодочной борьбы в Шведских водах принадлежала западным разведкам и подводникам, которые будут от этого основными выгодоприобретателями.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Каждый из тех, кто интересовался пиратами, так или иначе знает это имя. Легендарный и, пожалуй, самый известный пират в мире, оставивший память о себе на все времена не только благодаря своей кровожадности и удачливости, но и весьма извилистому жизненному пути. Шутка ли: за четверть века проделать путь от раба до вице-губернатора главной карибской колонии Англии, стремительно превращавшейся во Владычицу Морей!

Начнём, пожалуй, с самого начала. XVII век, по Британским Островам катится паровой каток Нового Времени, безжалостно перемалывая миллионы вольных фермеров в провинции. Наш герой, по своим собственным словам, родился в 1635 году в Уэльсе, в семье стремительно нищавшего фермера. Сэрам принято верить на слово, даже если сэр за пару лет до произведения в рыцари выжигал города, топили галеоны и грабил всех, кого не мог изнасиловать.

Став совершеннолетним, будущая гроза морей добровольно продаётся в рабство мелкому плантатору с Барбадоса. Тут надо сказать, что Англия в то время крепко бодалась с Испанией, причём весьма успешно: карибские острова захватывались один за другим, и на них основывались сверхприбыльные фактории. Спустя 3 года, выполнив условия контракта, молодой Генри возвращает себе оставленную в залог свободу, а на полученные по контракту деньги вскладчину с другими джентльменами удачи снаряжает свой первый корабль и подаёт заявку на каперское свидетельство.

Каперское свидетельство — это такая полуофициальная бумажка, которую Англия без лишних вопросов выдавала любому обратившемуся. Бумажка эта давала право швартоваться в английских портах Карибского моря, где удачливый капер, или проще говоря пират, мог без проблем потратить награбленное у испанцев добро. Кстати, пират, капер, флибустьер, приватир, корсар, буканьер — это всё синонимы.

Вернёмся к молодому Моргану. Пока мы отвлеклись на матчасть, молодой флибустьер успел совершить пару налётов на торговые корабли и прослыть удачливым капитаном.

К 1667 году Генри Морган собирает под своим командованием несколько сотен головорезов. Разведка доложила, что губернатор Кубы хранит несметные богатства в Пуэрто Принсипе (современный городок Камагуэй). А раз хранит, значит эти богатства нужно поскорее присвоить. Оставим в стороне надёжность пиратской разведки, достаточно сказать, что городок находился в пол-сотне миль(!) от берега. Добравшись с матами и божьей помощью до города, пираты столкнулись с усиленным испанским гарнизоном. Моргану удалось захватить врасплох военных и отделаться малой кровью, но на этом удача похода подошла к концу. 500 голов скота — вот все ценности, которые удалось найти. Это был провал. Бонусом ко всему французские пираты рассорились с английскими, и наш герой лишился трети войска.

Что делает безумный пират в такой ситуации? Разумеется, громогласно заявляет, что организует нападение на один из крупнейших испанских портов — Портобело!

Портобело

Портобело к 1668 году был одним из крупнейших городов на всех Карибах. Через него рекой текли богатства из Южной Америки. Разумеется, город был баснословно богатым и хорошо укреплённым. 11 июля 1668 года Генри Морган и его флибустьеры начинают нападение на город.

От атаки с моря город защищали сразу три форта. Кроме фортов, в городе был постоянный гарнизон в полтысячи солдат. У Моргана всего было не больше шести сотен пиратов, считая тех, кто оставался на кораблях во время атаки.

Сама атака была неплохо проработана с точки зрения тактики. Генри бросил якорь на существенном удалении от города, пересел на шлюпки и каноэ и таким способом достиг берега. Из джунглей пиратов никто не ждал, и флибустьерам удаётся сходу взять два форта, потеряв всего тридцать человек.

В третьем форте засели все оставшиеся солдаты, так что лобовой штурм был бы легко отбит. Дальше происходит то, что рыцарь Его Величества Сэр Генри Морган спустя десяток лет будет всячески отрицать. А именно, он сгоняет с близлежащего монастыря всех бывших там монашек и заставляет их нести штурмовые лестницы. Под прикрытием божьих невест армия морских чертей почти без потерь подходит к стенам форта и спокойненько взбирается на них. А что умеют пираты в абордажных схватках — рассказывать не нужно.

Морган с друзьями поселился в Портобело на целый месяц, грабя, насилуя и убивая всех, кто был хоть немного богат, красив или дерзок. Сам город при этом не подвергся разрушению по простой причине: главарь пиратов отправил генерал-губернатору Панамы письмо, в котором требовал 350 000 песо за оставление города в целости.

Кстати, песо и пиастр — это одно и то же, монета примерно в 25 грамм серебра. Один песо — 8 реалов. Средняя зарплата даже богатой семьи редко превышала 50 песо в месяц. Каждый пират Моргана рассчитывал на 500-1000 песо. На эти деньги можно было кутить не меньше пары месяцев. Но вернёмся к губернатору Панамы.

Губернатор намёка не понял и вместо денег отправил почти тысячу солдат. Когда флибустьеры предсказуемо разбили армию испанцев, те стали более сговорчивыми. В итоге, удалось прийти к компромиссным 100 000 песо, что в сумме с остальным награбленным добром вмиг сделало Генри Моргана одним из богатейших людей на Карибах. Наш герой взял себе двадцатую часть всех богатств и десятую часть отдал губернатору Ямайки за покровительство. Тот свой процент отработал полностью, не только не выдав пиратского адмирала испанцам, но и оправдав его поступки перед Метрополией.

Многие пираты, узнав об успехах Моргана, стремились отправиться с ним в рейд, и очень скоро у них появилась такая возможность.

Маракайбо

В 1669 году, собрав дюжину боевых кораблей и получив от англичан фрегат «Оксфорд», Морган планировал атаковать Картахену. Не случилось, не срослось: благодаря высочайшей флибустьерской дисциплине кто-то решил раскурить трубку в крюйт-камере фрегата. Фейерверк получился превосходным. Оценив потери, пираты пришли к выводу, что сил для захвата Картахены не хватит. Один из капитанов предложил другую цель: Маракайбо.

Город был удачно расположен, хорошо укреплён и, разумеется, богат. Жители уже сталкивались с флибустьерами: пару лет назад их разорял Франсуа Олонэ (тоже легендарный корсар, о нём напишу подробно как-нибудь в другой раз). Они знали, что их ждёт при захвате города пиратами и знали, что нужно делать в этой ситуации (бежать и прятаться). Также на перешейке был выстроен новый мощный форт, пушки с которого контролировали путь в город.

Это минусы. Но были и плюсы: Маракайбо нападения не ждал. Испанцы считали, что пушечное ядро дважды в одну воронку не падает, и довольно халатно относились к вопросам защиты и разведки. Достаточно сказать, что гарнизон форта состоял всего лишь из 9 человек(!!!). Как они должны были управляться с 11 пушками — непонятно. Торговцы разделяли мнения чиновников, поэтому в 1669 году город был даже богаче, чем до первого нападения. Кроме того, в отряде Моргана было много пиратов из первого похода, хорошо знавших местность.

В марте 1669 года флотилия Моргана подошла к форту. Высадившись под огнём орудий на побережье, пираты пошли на штурм, но обнаружили, что защитники уже сами разбежались. Уничтожив пушки, флибустьеры направились в город. Предупреждённые атакой на форт, жители успели разбежаться по джунглям, что , впрочем, мало им помогло. Беглецов находили, пытали и грабили. Та же участь постигла соседний Гибралтар: пираты преодолели озеро, высадились, легко одержали победу и затем неделями гонялись за горожанами по джунглям.

Пока корсары развлекались, испанцы не сидели сложа руки. На спасение города была отправлена целая боевая эскадра адмирала Эспинозы во главе с 38-пушечным линейным кораблём «Магдалена». При общем числе в 126 пушек, эскадра испанцев имела практически троекратный перевес в орудиях. Кроме того, испанцы вернули себе контроль над фортом и снова могли простреливать весь перешеек на выходе к океану.

Дальше случился сюжет, по которому до сих пор пишут книги и снимают фильмы. 1 мая, ровно 350 лет назад, флагман Моргана, 26-пушечный фрегат «Сент-Луис», отделился от пиратской флотилии и в одиночку пошёл в атаку на испанскую эскадру. Будучи абсолютно уверенным в быстрой победе, адмирал Эспиноза решил подпустить корабль поближе, чтобы уничтожить его парой смертоносных залпов. Старый испанец слишком поздно узнал, что вместо пушек у фрегата брёвна, а люди на борту — это умело загримированные мешки с порохом…

В общем, пиздануло как следует. Пока испанцы приходили в себя, объявились пираты на шлюпках. Два корабля затонуло, один был взят на абордаж. Эскадра прекратила своё существование.

Остался форт, пополнившийся уцелевшими экипажами кораблей. Захватить его с воды или выйти в море, не попав под огонь пушек, было невозможно. При этом пираты уже награбили на четверть миллиона песо, оставалось только добраться с этим добром до Тортуги. Штурмовать форт с неочевидными шансами на успех не хотел никто. Сложилась патовая ситуация, которая могла резко ухудшиться для каперов с прибытием новой испанской эскадры.

В очередной раз корсаров спас гениальный план их пиратского адмирала. Морган приказал флибустьерам готовиться к штурму форта на виду у обороняющихся. Заметив приготовления, Эспиноза приказал развернуть орудия в сторону суши и готовиться к завтрашней битве. Под покровом безлунной ночи корсары тихо погрузились на корабли и не зажигая огней бесшумно миновали форт и оказались в открытом море. Их заметили, но было поздно: стрельба из форта не потопила ни одного корабля.

Два успешнейших похода за два года превратили Генри Моргана в суперзвезду среди пиратов. Его армада росла, как на дрожжах: 35 кораблей!!! С таким флотом можно было выиграть морскую битву почти с любым государством того времени. Однако у Моргана была иная, не менее амбициозная цель.

Панама

И сегодня, и три с половиной века назад Панама была воротами между Тихим океаном и Атлантикой. В Золотой Век пиратства город также был столицей испанских владений в Центральной Америке. Находясь на тихоокеанском побережье, Панама, как казалось, была надёжно защищена от привязанных к своим кораблям флибустьеров.

От всех, кроме армады Генри Моргана. Прибыв в январе 1671 на перешеек, корабли бросили якорь, а тысяча бойцов отправилась сквозь джунгли пешком. Девять дней корсары практически безостановочно продирались сквозь непролазные заросли. А на десятый вышли на поле, с другой стороны которого можно было разглядеть домики. Радость омрачала только трёхтысячная армия генерал-губернатора, выстроенная в боевые порядки. С пушками, кавалерией, в общем, пиратам подготовили максимально тёплый приём.

Боеготовых флибустьеров после перехода оставалось не более трёх сотен, и всё могло закончиться для них препаршиво, если бы не два обстоятельства: тактический гений Моргана и полная уверенность испанцев в победе. Изобразив отступление, корсары быстро рассредоточились по джунглям и принялись лихо отстреливать испанских пехотинцев, потерявших в лесу кавалерийское и артиллерийское прикрытие. В конце концов, за пару часов вся пехота была уничтожена, злые морские черти вышли из леса и стремительно опрокинули остававшиеся вражеские войска, а дальше — только беспорядочное бегство уцелевших испанцев и открытый путь в ни разу не разграбленную Панаму. Победа!

Увы, испанцев предупредили, и они успели вывезти и спрятать бОльшую часть богатств. Вдобавок, на случай поражения город был заминирован в нескольких местах. Пороховые бочки были благополучно взорваны в первую же ночь пребывания пиратов в городе. Разумеется, никто ничего не тушил, и почти все деревянные постройки сгорели. Во всём городе осталось буквально с десяток каменных строений.

Пробыв в городе три недели, убив, трахнув и запытав всех, кого было необходимо, Морган пришёл к выводу, что пора возвращаться. Общая добыча составила порядка 200 000 песо, что вообще-то дофига, но меньше, чем награбили в Маракайбо два года назад. При том, что у Моргана теперь было в три раза больше пиратов, и с каждым нужно было делиться добычей.

Сведя в уме дебет с кредитом, пиратский адмирал погрузил половину всей добычи на свой флагман и по-тихому свалил на Тортугу, кинув своих боевых братьев.

Пока бывалый корсар штурмовал Панаму, Англия с Испанией успели помириться, и действия Моргана были признаны англичанами серьёзным нарушением мира. Пирата арестовали и отправили на суд в Лондон.

А в Лондоне его встретили, как героя! Реинкарнация Дрейка! Настоящий Морской Лев! И прочая, прочая… Морган не провёл за решёткой и дня, зато постоянно находился в кругу английской аристократии и в центре внимания. Разумеется, его оправдали, но не только: в 1674 году король производит Генри Моргана, пирата, головореза, грабителя и убийцу, в рыцарское достоинство!

В 1675 году Сэр Генри Морган триумфально возвращается на Ямайку и занимает место вице-губернатора. В новой должности он прославился вполне успешной борьбой с пиратством и беспробудным пьянством, которое в конце концов его и сгубило в 1688 году. Но это уже совсем другая история, мало связанная с Золотым Веком пиратства на Карибах.

На этом всё.
Мнения — в комменты.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Казалось бы, 1909 год. Настоящий ависастроительный концерн, во главе которого стоял Цеппелин, наконец-то сформирован. Начались полноценные авиаперевозки пассажиров, правда не столько транспортные, сколько экскурсионные. Но правительство, и прежде всего военные, не на это давали ссуды и ассигнования. Им нужен был боевой аппарат, и руководитель ДЕЛАГа Хуго Эккенер, помимо пассажирских перевозок руководил стажировкой военных воздухоплавателей.

Сами дирижабли, конечно, не переставали совершенствоваться, попутно терпя аварии. Честно сказать, то что из пассажирских дирижаблей попавших в аварию известен лишь «Гинденбург» не очень справедливо. Лишь удивительное, скажем так, везение. Позволило пассажирским авиаперевозкам на дирижаблях протянуть без гибели пассажиров аж до «Гинденбурга». А ведь «Гинденбург» стоит под номером Lz-129, при том что уже первый пассажирский дирижабль ДЕЛАГа, Lz-6, был потерян.

После LZ 6, 19 июня 1910 года, последовал первый полёт LZ 7 Deutschland. Конструкция продолжала совершенствоваться, и седьмой аппарат был крупнее любого предыдущего. В каркасе использовались новые решения для профилей, а также применены новые моторы. Уже 24 июня Deutschland совершил первый полет с двадцатью пассажирами на борту, показывая им прекрасный вид на Дюссельдорф и Дортмунд. Были запланированы полёты на 25 и 26 июня, но из-за плохой погоды их не решились провести.

28 июня, в третьем полёте дирижабля, в воздухе отказал двигатель. На борту находилось 19 человек, преимущественно журналисты. Вскоре поднялся сильный ветер, начался дождь. Аппарат стал трудноуправляем, и командир корабля пошёл на экстренную посадку. Но снизиться нигде не удавалось, порывистый ветер сносил аппарат как пушинку, проветривая салон. Над, небезызвестным Тевтобургским лесом, дирижабль попал в турбулентность и взмыл на высоту 1100м. Там течка газа резко усилилась, а пропитанный влагой корпус отяжелел, началось падение аппарата. Падал он на сосны, но в отличии от Качинского, для дирижабля они смягчили удар. Экипаж и пассажиры спешно покинули аппарат по верёвочным лестницам и чудом избежав взрыва газа. Соответственно для LZ 7 Deutschland жизненный путь составил девять дней и один успешный пассажирский полёт. Его детали и элементы каркаса были использованы при строительстве следующего дирижабля LZ 8 Deutschland II. Хотя исходя из традиции, их следовало бы называть Cadia.

LZ 8 Deutschland II не успели собрать к лету 10 года, и первый полёт он совершил в следующем сезоне, 30 марта 1911 года. 7 апреля LZ 8 отправился, уже с пассажирами, к месту службы в Штутгарте. А оттуда уже в Баден-Баден, произведя по пути бомбардировку гвоздиками усадьбы вюртембергского короля, в честь его серебряной свадьбы. Далее LZ 8 посещал Бонн, Карлсруэ, Кёльн и Дюссельдорф и множество других городов, с пассажирами на борту. Коммерческие полёты продолжались и в будущем, к 17 мая их уже было 22. Однако рок не миновал и LZ 8, при выводе его из эллинга, команда из 120 человек не справилась с нахлынувшим ветром. LZ 8 вырвался вверх, сломавшись пополам об крышу эллинга. Пожара вновь удалось избежать, и никто из пассажиров не пострадал. Но и дирижабль восстановлению не подлежал, послужив донором деталей и материалов для следующего аппарата. За 47 часов эксплуатации, LZ 8 перевёз 430 пассажиров на более чем 2000 километров.

LZ 9 был передан сухопутной армии, где держался до начала Первой мировой войны, потерпев крушение накануне начала боевых действий. После постройки LZ 9 для военных, последовал LZ 10 для ДЕЛАГа. Он получил имя «Schwaben», совершил первый полёт 26 июня 1911 года, и помимо увеличенных размеров и улучшенной конструкции, он имел на борту целого стюарда.

Schwaben прослужила, не в пример остальным, целый год. 28 июня 1912 года LZ 10 из-за сильных порывов ветра не удавалось завести в эллинг. Было решено организовать якорную стоянку с постоянным дежурством персонала и команды вокруг аппарата. Увы, с ветром не поспоришь, постоянные порывы и толчки приводили, как выяснилось позже, к трению баллонов с водородом друг от друга. Накопившийся заряд вызвал искру, воспламенившую газ. И экипажу не оставалось ничего другого, кроме как покинуть дирижабль.

Плавно заканчивая перечень достижений авиакомпании перед войной скажу что уже в феврале 1912 первый полёт совершает Lz-11 «Viktoria Luise», ещё более крупный, надёжный и рентабельный аппарат.

В том же 1912 году, вступает в эксплуатацию Lz-13 «Ганза», со схожей с Lz-11 судьбой. «Ганза» примечательна тем, что совершила первый международный рейс. Из Гамбурга в Копенгаген. Тем самым продемонстрировав мощь и величественность дирижаблей за пределами Германии.

В следующем году заступил однотипный с Викторией,Швабией и Ганзой — Lz-17 «Sachsen». «Саксония» также как Lz-10,Lz-11 и Lz-13, с началом войны была передана армии. И даже участвовала в боевых действиях, совершив небольшой налет на окрестности Антверпена. Из этого опыта окончательно стало ясно. что пассажирские дирижабли конструктивно не подходят для ведения войны.

В то время, пока армия уже успела не только поэксплуатировать, но и разбить половину своих дирижабля, Lz-3 весной 1913 и Lz-5 еще в 1910. Флот не торопился с освоением этих аппаратов. Лишь в апреле 1912 года в состав флота вошел Lz-14, получивший индекс L-1.

Флоту он обошелся в 850.000 марок , для ориентировки в ценах — броненосец типа «Дойчланд» стоил 24 миллиона. Летом 1913 года L-1 участвовал в военно-морских маневрах. Доказав там свою необходимость и полезность для нужд флота.

Всвязи с этим был размещен заказ на второй цеппелин для флота, и не зря. Уже в сентябре у Гельголанда L-1 был настигнут штормом, разломлен пополам и уничтожен. Из 20 членов экипажа осталось в живых шестеро. Но самая большая проблема заключалась в том, что среди погибших были все, мало-мальски значимые, офицеры-воздухоплаватели. Вместе с цеппелином погиб командир Дивизиона воздушных кораблей капитан-лейтенант Метцинг. Теперь же, когда они все занялись гидрографией, для грядущего L-2 и воздухоплавательного корпуса вообще, просто нет людей.

Забегая вперед, скажу что именно флотские дирижабли прославились налетами, бомбардировками, покрыли себя славой и вошли в историю. В то время как сухопутные силы в ходе войны, закончили эксплуатацию дирижаблей.
Как флоту это удалось ? Снова, благодаря непробиваемому упорству, вере и энтузиазме одного человека. Человека, как и Эккенер с Цеппелином, до этого не занимавшегося воздухоплаванием вообще. Его зовут Петер Штрассер, как и Цеппелин, позе он станет авианосцем. Но о нем — в следующей части.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Нам кажется, что это немыслимо! Я сам длительное время думал, что БТР – это только транспортное средство, которое максимум может поддержать пехоту, атакующую спешено. Иное дело – БМП, да и там это вызывало некоторые сомнения, тем более что нам привычны картины локальных конфликтов, где пехота ездит на БТР и БМП верхом, а не внутри. Многие даже считают, что находиться внутри БТР/БМП – верная смерть. Интересно, зачем их тогда вообще делают с внутренним отделением для десанта и амбразурами… Однако, чем больше я изучал историю ВМВ, тем больше приходил ко мнению, что бой пехоты на боевых машинах – это нормальное и распространенное явление (разумеется, только в тех частях, в которых эти боевые машины есть). Обратившись к уставам, что времен ВМВ, что относительно современным, я обнаружил, что и в них есть бой без спешивания (из-под брони боевых машин). Давайте же посмотрим, что это за вид боя, зачем он нужен, и какие машины для него применяются на примере немецкой мотопехоты (так как на Восточном фронте только немцы имели массовые средства для такого боя).

Краткая история

История немецкой мотопехоты на БТР началась в еще до войны, когда немцы задумались о качествах, которые необходимы пехоте для сопровождения танков и ведения совместного боя. Среди важнейших требований были подвижность и проходимость, так как в любом случае пехота сможет принять участие в бое, только если успеет к его началу, и будет неотступно следовать за передовыми танковыми частями, чтобы в любой момент иметь возможность оказать им поддержку. Широкое оснащение мотопехоты грузовиками давало ей высокую подвижность по сухим дорогам при перемещениях дивизии, однако подвижность такой техники вне дорог с твердым покрытием, после дождей, в межсезонье, а особенно на бездорожье, не говоря уж о поле боя, очень сильно отставала от танков. В итоге танки рисковали либо уехать вперед без поддержки пехоты, либо в наступлениях появлялись неизбежные паузы на подтягивание отставших частей. Оснащение мотопехотных батальонов полноприводными моделями грузовиков (4х4) позволяло отчасти решить вопрос с перемещением по раскисшим дорогам, а имевшее место в некоторых случаях перемещение пехоты на различных полугусеничных тягачах делало в некоторой степени возможным даже передвижение по местности и бездорожью. Эти же возможности давало и перемещение верхом на танках. Таким транспортом (полугусеничными тягачами, в том числе так называемыми полугусеничными мотоциклами, а также верхом на танках), в теории, можно было перемещать пехоту вслед за танками в наступлении, по полю боя, изрытому воронками, через траншеи, однако командование понимало, что для перемещения по полю боя требуется не только подвижность, сравнимая с танками.

Не меньшую роль играла и бронезащита. Ведь наступление – это далеко не только чистый бой или чистое движение, это еще и ситуация, когда в бой вступать нет возможности, задачи или смысла, но противник все еще может доставить беспокойство. Без бронезащиты ведущая бой пехота, чтобы начать следовать за танками, или чтоб за танками проследовал свежий батальон на грузовиках, должна зачистить поле боя, полностью подавив сопротивление противника. И практически любое мало-мальски серьезное сопротивление, встреченное в глубине обороны, заставит бойцов, не защищенных броней, спешиться и зачистить местность, либо избрать другой маршрут для движения. А это потеря времени, столь важного в действиях подвижных соединений. Ведь чем дольше длится атака танковой дивизии, чем больше ее продвижение тормозится по пути, тем больше времени дается противнику на контрмеры, это не говоря еще о том, что бойцы устают в этих стычках, расходуют боеприпасы и несут потери, да и поддерживающие их танки вынуждены разворачиваться, тратить топливо и боекомплект.

Огромную опасность таит в себе и артиллерийско-минометный обстрел. Ни бойцы на грузовиках и тягачах, ни танковый десант не сможет смирно сидеть под артиллерийским обстрелом или под ружейно-пулеметным огнем, бойцы будут вынуждены спешиться, рассыпаться по полю и зачистить узел сопротивления (а от дивизионной артиллерии будет требоваться подавить мешающие продвижению батареи противника), прежде чем боевая группа сможет продвинуться дальше. Задачей мотопехоты в передовом отряде не является полная зачистка местности на всем протяжении ее пути, у боевой группы есть свои задачи, в целях более быстрого (а это едва ли не самое важное) выполнения которых многие узлы сопротивления можно просто обойти и проследовать дальше, оставив их группе, движущейся следом, а то и вовсе пехотной дивизии. Однако в отсутствие бронезащиты сделать это можно далеко не всегда.

Совершенно иначе дело выглядит, если у пехоты есть бронетранспортеры. Передвигаясь на полугусеничных БТР, немецкая пехота не только имела высокую проходимость и подвижность на местности (хотя и отстающую в некоторой степени от танков), но и могла, во многом, продолжать движение в условиях ружейно-пулеметного и артиллерийского обстрела, спешиваясь только там, где сопротивление противника слишком сильно, он мешает продвижению, и просто так проехать мимо не получится, а также, разумеется, в местах, важных для дальнейшего продвижения, захват которых является промежуточной или основной задачей: мостов, плацдармов, узлов дорог, населенных пунктов, выгодных рубежей. Разумеется, при встрече с некоей линией обороны, спешно выстраиваемой в оперативной глубине, и которую нельзя обойти, мотопехота на БТР спешится, чтобы прорвать ее вместе с танками и при поддержке тяжелого вооружения мотопехотного полка и дивизионной артиллерии, если это требуется для выполнения задачи (боевая группа же не просто воевать отправляется в глубину обороны, а с определенной задачей, далекой от «убить всех, кто встретится на пути»). Опять же, БТР позволяет пехоте экономить силы, подвозя ее прямо к месту боя, а также дает возможность взять с собой в бой больше патронов и гранат (ведь запасной боекомплект бойцам не придется носить на себе, он лежит в БТР-е). Все это давало большие выгоды в наступлении.

Вроде пока что все в рамках «разумного»? Пехота перемещается на БТР, который защищает ее от осколков снарядов и пуль небольших групп пехоты, а в случае, если нужно атаковать, бойцы спешиваются и идут в атаку. Так оно и было поначалу, однако по мере выпуска БТР ими оснащалось все больше и больше мотопехотных частей, по мере боев армия приобретала все больше опыта, и постепенно у командования появилось новое видение - рота и батальон на БТР могут в некоторых случаях вести бой без спешивания.

Бой без спешивания

Итак, в наступлении от передовых подразделений требуется максимально быстрое продвижение, а необходимость спешиваться для атаки мешающих продвижению позиций противника, либо искать пути для обхода, продвижение замедляет. Требовалось какое-то иное решение, позволяющее терять меньше времени. В чем же два основных недостатка боя спешенной пехоты для подвижного соединения? Первый, о котором мы уже знаем, это потеря времени. Пока пехота спешится, пока построится, пока пешком дойдет до обороны противника (БТР же не прямо перед окопами ее высаживает), пока зачистит местность, пока соберется, приведет себя в порядок и погрузится на БТР-ы опять, чтобы следовать за танками, пройдет куча времени. Ладно, если это нужно сделать один раз, но одним разом же не ограничится. В итоге наступление опять замедляется, противник успевает подтянуть больше сил, лучше организовать оборону на промежуточных рубежах, принять нужные решения. Вторая проблема – это уязвимость пехоты вне брони БТР. Нам кажется, что вроде как в БТР-то пехота чуть ли не уязвимей всего – скученное расположение, один снаряд, и все убиты. Проблема только в том, что вне БТР пехота еще более уязвима – ее бьют уже и пули стрелкового оружия, и осколки артиллерийских снарядов и мин. А вот чтобы поразить БТР, нужна противотанковая артиллерия, а ее как раз всегда не хватает, а в оперативной глубине тем более. Теоретически БТР-ы поражаются и противотанковыми ружьями, вот только средство это достаточно слабое, обладает невысокой точностью – с 500 м 70% пуль укладывается в полосу рассеивания 60 см, и это без учета человеческого фактора — промахов, дрожания рук, адреналина (это все-таки отражение атаки, а не стрелковый клуб). Броню БТР ружье пробивает, но поразить что-то внутри маленьким бронебойным сердечником пули получается далеко не всегда. Вести же огонь по уязвимым местам БТР с большой дистанции не позволяет точность. А чем ближе к тебе БТР, тем меньше у тебя времени на обстрел, тем эффективнее его огонь и тем проще бойцам обнаружить позиции ПТ средств. Еще поразить БТР можно близким разрывом крупного снаряда (152-мм, например), но в этом плане спешенная пехота вряд ли в более выгодном положении. Вероятность же прямого попадания из миномета в БТР довольно мала. Очень часто частям на БТР необходимо атаковать наспех кем попало занятые и как попало оборудованные позиции, и тут броня толщиной в 8 – 14,5 мм делает их для обороняющихся танками. Пехота, сидящая внутри БТР, оказывается практически не поражаемой для обороняющихся. В июне 1942-го года в отчете 12-й танковой дивизии отмечалось, что по опыту боев глубина продвижения в бою частей на БТР выше, чем частей на грузовиках, так как части на БТР более мобильны на местности, после подавления противотанковых подразделений противника его части теряют возможность остановить наступление пехоты на БТР, а установленные на БТР орудия (на тот момент 37-мм) и пулеметы эффективно поддерживают атаку.

Важно также понимать, что пехота на БТР атакует не одним БТР, и даже не взводом, а минимум ротой, а то и батальоном, имеющим порядка сотни бронированных машин, да не одна, а при поддержке танков или штурмовых орудий (собственно говоря, для совместных действий с танками вся эта сложная механизация и задумывалась), не говоря уж об артиллерии – даже при наличии у обороняющихся противотанковой артиллерии, она будет просто насыщена количеством целей и задавлена огнем.

Но не только бронезащитой силен батальон на БТР. Понимание того, что лучшая защита – это нападение, а также опыт боев, показавший высокий уровень воздействия подавляющего эффекта стрельбы автоматического оружия, а вместе с тем и сложности с оснащением всех батальонов дивизии БТР-ами (обычно из четырех мотопехотных батальонов танковой дивизии оснащен БТР был только один, очень редко больше), заставили немцев обратить на вооружение этой передовой части самое пристальное внимание. Идея была в том, чтобы батальон обеспечивал просто море огня, чем в какой-то мере компенсировал свою малочисленность (в сравнении, например, с полком из двух батальонов), особенно было важно насытить боевые части ручными пулеметами. В итоге по количеству ручных пулеметов уже в 42-м году батальон на БТР превосходил обычный мотопехотный батальон вдвое, а стрелковый батальон немецкой пехотной дивизии – вчетверо. В каждом отделении мотопехоты было два пулемета (вместо привычного одного в пехоте), в частях на БТР к этому еще добавлялся пулемет на БТР, а также пулеметы различных боевых машин на базе БТР. Само отделение пехоты могло вести бой, стреляя из пулеметов через борт своей открытой сверху боевой машины. И это не пистолет-пулеметы с эффективной дальностью стрельбы порядка 200 м (которые тоже имелись в укладках БТР для ближнего боя), это пулеметы под винтовочный патрон, стреляющие на втрое-вчетверо большую дистанцию, а в случае установки на тяжелом станке (на БТР пулеметной группы) – до 1200 м (до 1500 м в благоприятных условиях). Эффективность ответной стрельбы пехоты противника и его противотанковых средств в условиях подавления таким шквалом огня вряд ли оставалась высокой. Не стоит забывать и о скорости атаки пехоты на БТР, как-никак это транспортное средство, и пусть оно не обладает полной подвижность танка на местности, атака могла вестись на скоростях, вдвое-втрое больших, чем скорость атаки спешенной пехоты. Выстоять против такой атаки было очень непросто.

Атака на БТР без спешивания позволяла во многих случаях выиграть время как за счет отказа от долгих перестроений и пеших атак (либо поиска маршрутов обхода с потерей сил на выставление заслона), так и за счет большей скорости и эффективности самой атаки! Пользуясь новой тактикой и техникой, мотопехота и действовала быстрее, и имела большую ударную мощь. Разумеется, бой без спешивания не являлся какой-то универсальной палочкой-выручалочкой, и не всегда приводил к успеху, как, наверное, и любой другой способ вести бой. Случалось, например, что части провели недостаточную разведку, или неверно оценили состав обороняющихся сил противника, в результате чего наступающие на БТР бойцы были разгромлены. Бывало, что бойцы и командиры действовали в атаке неправильно. Мы встречаем порой такие свидетельства в отчетах и воспоминаниях, где говорится, что немцы атаковали без спешивания и орудия поражали их прямо в БТР-ах, а они останавливались и выскакивали под пули и осколки. Бои без спешивания требовали очень четкого управления, грамотного планирования атаки, способности очень быстро реагировать на изменения (ведь бой на БТР ведется на больших, чем пеший, скоростях), а от самой пехоты – стойкости под огнем и артобстрелом: пехоту приходилось специально учить выносить потери от поражения БТР осколками и не пытаться посреди заградительного огня артиллерии противника спешиваться и залегать. Отношение потерь под артогнем при действиях внутри БТР и при попытке спешиться и залечь оценивалось как 1 к 8. Учили пехоту и стойко переносить обстрел противотанковой артиллерии и ПТР, если орудий небольшое количество. Противодействием была максимальная скорость атаки и плотность подавляющего огня. Части, которые вместо яростной атаки выбирали экстренное спешивание, несли большие потери и добивались меньших результатов.

В дальнейшем немцы старались, сохраняя большое количество автоматического оружия, насытить батальон на БТР также тяжелым вооружением. Поначалу в ротах имелись 81-мм батальонные минометы на БТР (которые могли вести огонь без снятия с БТР), но затем постепенно количество огневых средств увеличивалось, появились 37-мм орудия на БТР в каждом взводе, позже были добавлены группы 75-мм пехотных орудий, установленных на БТР, в батальоны, а затем и в роты. После появились 20-мм автоматические пушки, тоже поставленные на БТР, постепенно распространившиеся практически на все составные части бронебатальона, в том числе заменив 37-мм САУ во взводах. В мотопехотных полках, имеющих в составе батальон на БТР, появлялись специальные машины – бронированные самоходные гусеничные лафеты для 150-мм тяжелых пехотных орудий, самоходные огнеметные машины на базе БТР, 20-мм зенитные САУ.

Помимо бронированных САУ на базе танка или БТР, в батальонах и полках имелись также в небольшом количестве (в разное время эти части находились то в батальоне, то в полку) 75-мм противотанковые буксируемые орудия с БТР в качестве тяги (а также транспортера боеприпасов), 120-мм минометы с БТР в качестве тяги, саперные взводы на БТР (специальный саперный БТР с небольшим возимым мостом и саперным инвентарем). Дошло до того, что летом 1944-го вес минутного залпа батальона на БТР (без полковых частей) превосходил аналогичный показатель обычного мотопехотного батальона в два с четвертью, а обычного пехотного – в три раза (и примерно в эти же три раза он вырос с 1942-го года). Итогом всех нововведений было превращение батальона на БТР с приданными ему частями в очень мощную боевую единицу, способную просто смести оборону противника шквалом огня, как настильного, так и навесного, причем вплоть до калибра 150-мм. Уделялось внимание также управлению и связи, с 1942-го года каждая машина на базе БТР, включая обычный БТР мотопехотного отделения, начала оснащаться радиостанциями короткого радиуса действия, а в частях управления – более мощными радиостанциями.

Ближний бой без спешивания

Важно понимать, что бой мотопехоты на БТР – это не редкость или исключительный случай, а ее основной вид боя. Уже в мае 1942-го года этот вид боя имеется в наставлениях, а в середине 44-го года бой без спешивания указан основным видом боя мотопехоты на БТР. Соответственно этому изменилось и название боевой машины с gepanzerter Mannschaftskraftwagen (гепанцертер Манншафтс_крафт_ваген - Бронетранспортер) на Schuetzenpanzerwagen (Щуцен_панцер_ваген - Броневая машина стрелков). Некоторые машины мотопехотного полка вообще не подразумевалось использовать, когда батальон на БТР спешивается. При этом предполагалось вести с БТР и ближний бой – в наставлениях прямо указано, что можно вести бой с БТР пистолет-пулеметами и ручными гранатами (тем более, что закинуть гранату с БТР-а в окоп заметно проще, чем из окопа в БТР), и есть это не только в тактических наставлениях, но и в воспоминаниях бойцов (например воспоминания Антона Ханле, унтер-офицера 304-го мотопехотного полка 2-й танковой дивизии, который лично видел, как бойцы на БТР так делают), а 24-я танковая дивизия отмечала в отчете октября 42-го, что возможно вести бой с боевых машин и в городе (в данном случае в Сталинграде), но только в местах, где строения невысокие и деревянные (такие районы были в Сталинграде, да и в деревнях обычно именно такие постройки). В общем, на БТР возможен не только бой без спешивания, но и ближний бой без спешивания. Тем не менее, понимая, что действия без спешивания в ближнем бою ограничены, немцы по опыту 42-го года (и запросы на это встречаются в отчетах 42-го года) добавили в мотопехотный полк специальные огнеметные машины (на базе БТР), предназначенные для уничтожения узлов сопротивления, домов или укреплений без спешивания и потери времени на зачистку.

Разумеется, не стоит думать, что немецкая мотопехота на БТР атаковала только без спешивания. В некоторых случаях спешиться нужно было обязательно, в особенности в плотной застройке, в лесу или при очень плохой видимости, на очень тяжелом бездорожье или при прорыве сильно укрепленной обороны, также при занятии обороны на промежуточных пунктах или после достижения конечной точки. Однако важно понимать, что мотопехота на БТР – это дорогой и редкий вид боевых подразделений, лучше всего подходящий для совместных подвижных действий с танками в составе полностью бронированных боевых групп, потому некоторые чисто пехотные задачи, которые вместо бронебатальона может решить обычный мотопехотный батальон, лучше решать без растрачивания ценного ресурса, и только за неимением такой возможности спешиться должен бронебатальон (пусть и не столь редкий, как некоторые считают, все-таки с лета 1942-го года иметь в составе танковой дивизии батальон мотопехоты на БТР не было чем-то из ряда вон выходящим, а летом 1943-го, когда производство БТР повысилось, количество батальонов на БТР возросло). В 1942-м году даже отмечалось, что части на БТР излишне вошли во вкус и по каждому поводу спешиться вызывают помощь обычной пехоты, что тоже неправильно, так как ведет к задержкам в наступлении. Главный критерий, в данном случае, - эффективность выполнения конечной задачи. Если ради более эффективного ее выполнения батальону на БТР нужно спешиться, он должен спешиться, если же он может передать эту задачу, например, второму батальону своего полка (на грузовиках), а сам продолжить выполнение своей основной задачи в глубине обороны, то лучше сделать так.

Я не думаю, что буду далек от истины, если скажу, что немцы очень далеко продвинулись в развитии маневренного боя пехоты, и разработанные ими методы и средства позволяли боевым группам не терять лишний раз время и бойцов, и продвигаться быстро в глубину обороны противника, в том числе при тяжелых условиях местности (что они показывали даже в 1945-м году). Разумеется, важно понимать, что одним батальоном мотопехоты или даже одной боевой группой танковой дивизии невозможно выиграть ни войну, ни даже крупное сражение, и полноценно все это работает только при наличии достаточного наряда сил, в том числе обычной пехоты и авиации, а также топлива, с чем у немцев чем дальше, тем больше были проблемы. Тем не менее действия немецких танковых дивизий до самого конца войны были до определенной степени эффективны и давали повод их противникам понервничать. Задачей этой статьи было познакомить читателя с мотопехотой, с характером ее применения в целом, трудностями, стоящими перед ней и, в особенности, боем на боевых машинах без спешивания, как важной особенностью немецкой мотопехоты времен ВМВ, о которой до сих пор известно очень мало, и которая вызывает много споров и противоречий. Изучая этот вопрос, я был поражен, сколь сильного, хитроумного и технически оснащенного противника победили наши предки во Второй Мировой войне. Это первая статья из цикла «Бронированные боевые группы и их составные части». В статьях этого цикла мы подробно рассмотрим немецкую мотопехоту и ее боевые машины, моторизованную дивизионную артиллерию и бронеартиллерию, а также разведывательные батальоны танковых дивизий, составлявшие вместе с танками во второй половине войны полностью бронированные боевые группы. Некоторые следы этих объединений и описанной в статье тактики боя можно проследить в военном деле вплоть до настоящего времени.

Для подготовки материала я использовал источники:

1. Wolfgang Fleischer, Richard Eiermann – Die Motorisierten Schuetzen und Panzergrenadiere des deutschen Heeres 1935 - 1945

2. Thomas L. Jentz, Hilary L. Doyle – Mittlere Schuetzenpanzerwagen (sd.kfz 251) History of Variants, Production, Organization, Issue, Tactics, and Employment in Action from 1939 to 1942 (Panzer Tracts No.15-2)

3. Thomas L. Jentz, Hilary L. Doyle – Mittlerer Schuetzenpanzerwagen (sd.kfz 251) Ausf.C & D History of Production, Variants, Organization, and Employment in Action from 1943 to 1945 (Panzer Tracts No.15-3)

4. Leo W.G. Niehorster. «German WWII organizational series. Vol. 3/I. Mechanized Army Divisions (22 June 1941)

5. Leo W.G. Niehorster. «German WWII organizational series. Vol. 4/I. Mechanized Army Divisions (28 June 1942)

6. Leo W.G. Niehorster. «German WWII organizational series. Vol. 5/I. Mechanized Army Divisions (4 July 1943)

7. Leo W.G. Niehorster. «German WWII organizational series. Vol. 5/III. Waffen SS Higher Headquarters and Mechanized Formations (4 July 1943)

9. Боевой устав бронетанковых и механизированных войск Красной Армии от 13.02.1944 г.

10. Материалы сайта WWIIdaybyday

11. Материалы сайта Память народа

12. Материалы Youtube канала Military History not Visualized

13. Книги и видео-лекции военного историка, к.и.н. Алексея Исаева

14. Статьи историка Юрия Пашолока

Илинич Виталий.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰