И даже в таком, сильно ужавшемся, виде империю не отпускал политический кризис, и государство постоянно сталкивалось с заговорами и попытками узурпаций. Видя такой праздник жизни, варвары не собирались ослаблять напор на римские границы. Из-за постоянной войны, набегов варваров, а также растущей политической разобщенности территорий Империи, в упадок пришли все сферы экономики, особенно торговля. Деньги обесценились настолько, что из обихода вышли все мелкие не серебряные монеты: всего за 10 лет деньги обесценились в 10 раз.

Ниже уже, казалось, падать некуда, но страх, что со дна постучат, не отпускал римлян. Когда Галлиен, желая укрепить поддержку армии, запретил сенаторам военную службу, напряглись только сенаторы. Когда граница по Дунаю вновь обвалилась из-за нашествия варваров, напряглись уже все. Ну, а когда восстал самый успешный военачальник Галлиена – Авреол, то стало ясно, что император не вывозит. Его генштаб – наиболее близкие командующие легионов, среди которых был и молодой талантливый командир Аврелиан – составил заговор и в 268 году убил императора.

Компромисс без компромисса

Самым удивительным в заговоре против Галлиена является то, что, хотя вся военная верхушка Рима была против убитого, но армия оказалась лояльна и чуть не подняла бунт. Выходом из ситуации стало удвоение жалования за счёт трофеев после успешной войны командующего Маркиана на Дунае. Складывалась довольно смешная ситуация: из-за брожения в войсках ни один из военачальников не мог рассчитывать на безоговорочную поддержку солдат, а значит, и не имел преимущества перед другими. Точно неизвестно, стало ли избрание Марка Аврелия Клавдия, ставшего Клавдием II, результатом генеральского междусобойчика, некоей договорённости с Сенатом или его всё же выбрали сами солдаты. Но власть нового императора никто не решился оспаривать. Правда, сразу же после принятия власти, Клавдию пришлось подавлять беспорядки в Риме: после убийства Галлиена в городе вспыхнул «бунт», в результате которого погибли многие его сторонники, а потом сенаторы, организовавшие его, просто потеряли контроль и призвали Клавдия срочно решить проблему (то есть утопить в крови Рим).

Как и все заговорщики, Клавдий был из нового поколения военных лидеров Империи – выходец из самых низов пограничной провинции Иллирия, гражданин всего во втором поколении (спасибо эдикту Каракаллы, о чём говорит номен Аврелий, присваивавшийся всем новым гражданам). Причина, по которой сенаторы участвовали в заговоре против Галлиена, вполне очевидна – они хотели отменить реформы, по сути, закрывшие им путь к имперскому трону. И хотя Клавдий и поддерживал хорошие отношения с Сенатом, но старых привилегий не вернул: у Империи была теперь новая знать, прошедшая проверку огнём и мечом, а родословная и некие заслуги предков значили теперь мало что. Тем не менее, полномочия Сената по административному управлению были похоже расширены – у Клавдия попросту не было времени на внутреннюю политику, так как нужно было решать не только варварский, но и сепаратистский вопрос. А причиной этого было то, что заговор генералитета возник из-за неспособности и даже нежелания Галлиена решать проблему сепаратистов.

Утряся дела в Риме, Клавдий тут же начал войну с Галльской империей, сумев отхватить средиземноморское побережье Галлии и всю Испанию. Римские войска готовились уже пройти через перевалы и покончить с сепаратистами, но на Дунае снова стали бесоёбить варвары. Войска перебрасываются на Балканы, где одерживается сокрушительная победа, но Клавдия снова отвлекают от его главной цели. Из-за агрессивных действий пальмирцев против Египта, он был вынужден выделить войска для купирования этой проблемы.

Постоянное военное положение требовало денег, которых расстроенная экономика империи дать не могла. Поэтому монетные дворы начинают снижать и так ничтожное количество серебра в монетах. Основная монета империи того времени – антониан – в результате постоянного снижения содержания в ней серебра стала полностью медной с тончайшим слоем серебра на поверхности, который можно было соскоблить ногтем. При этом, из-за того, что монетные дворы, раскиданные по всей империи, имели лишь минимальный надзор, процветала подделка на них же антонианов, которые вообще не содержали серебра. Всё это делало ситуацию в стране, несмотря на видимые военные успехи, очень шаткой.

Тем не менее, единственная попытка мятежа против Клавдия выглядела скорее, как анекдот. Клавдий вынужден был держать значительную часть солдат в Италии, опасаясь удара сеператистов из Галлии или варваров с германской границы. Командовать войсками был назначен брат императора Квинтилл, имевший незначительные воинские дарования. Солдаты были недовольны этим, устроили мятеж и объявили императором престарелого командующего Цензорина. Тот вообще не хотел ни восставать, ни тем более быть императором, пытался отнекиваться, за что солдаты довольно быстро его грохнули и снова признали Клавдия императором.

К 270-му году Клавдию удалось более-менее стабилизировать ситуацию на границах, и можно было снова думать о подавлении сепаратистов. Но в этом же году, Клавдий, внезапно для многих, умер от чумы. Умер он в своей постели, что было удивительно, ибо последний император, умерший своей смертью, а не от переизбытка металла в теле, жил почти на полвека ранее. Смерть его оказалась неожиданной, в том числе и для самого Клавдия, так как никаких распоряжений насчёт наследника он не оставил. Сенат тут же провозгласил новым императором Квинтилла, но его не признал на тот момент второй человек в военной иерархии – Аврелиан, командовавший дочисткой Балкан от варваров. Квинтилл попытался собрать войска, но солдаты на него как-то недобро смотрели, а потому, поняв невозможность победы, он чисто по-римски убил себя мечом.

Возрождение империи

Аврелиан, хотя и обладал схожим с Клавдием происхождением и бэкграундом, был человеком совершенно иного типа. В отличии от Клавдия и Квинтилла, описываемых исключительно как «люди необычайной обходительности и умеренности», Аврелиан был жёстким, если не сказать жестоким. Несомненно, без определённой доли такта, гибкости и умения достигать компромисс прийти к высшим военным должностям в Риме было проблематично. Но Аврелиан был прагматиком, верным трону ровно до того момента, пока не понял, что власть находится в руках слабого человека, неспособного её удержать. Сенат при Квинтилле писал кипятком от счастья, так как создавалась реальная вероятность подпадания императора под влияние и даже зависимость от Сената. Но Аврелиан тоже увидел это и решил действовать, понимая, что армия поддержит его – победительного военачальника.

После быстрой победы в так толком и не случившейся гражданке, никто больше не посмел бросить вызов Аврелиану. Даже несмотря на то, что тот вынужден был, не дойдя до Рима, повернуть на германскую границу для отражения нападения варварского племени ютунгов. Оттуда, опять же вынужденно, он двинулся на Балканы, где дунайскую границу пересекли вандалы. На следующий 271 год император опять вынужден был вместе с армией выступить с Балкан обратно на германскую границу, где ютунги во главе большой коалиции племён вознамерились взять реванш. На этот раз победа досталась тяжёлой ценой, и император терпел ощутимые поражения, но даже в такой сложной ситуации никто не восстал – авторитет Аврелиана в армии оказался на огромной высоте. Единственной возможной попыткой узурпации был мятеж некоего Септимия в Далмации, но о нём вообще ничего неизвестно, кроме того, что солдаты быстро убили Септимия и вернули клятвы верности Аврелиану.

Обеспечив мир на границах, Аврелиан ненадолго вернулся в Рим. Он не забыл о главной задаче – объединении Рима, но война с сепаратистами требовала денег, а совершенно расстроенное денежное хозяйство не отвечало этим нуждам. Поэтому Аврелиан принялся за реформу. Во-первых, император поставил все монетные дворы империи под жёсткий личный контроль, окончательно отняв их из сферы контроля Сената. Во-вторых, был введён стандарт монет и теперь они чеканились по единому, установленному в Риме, образцу. В-третьих, антониан теперь снова становился частично серебряной монетой с содержанием благородного металла в 4-5%. Старые антонианы обменивались на новые по специальному курсу, сначала только в Риме и Италии, позже по всей остальной империи. Также был введён золотой аурей, чеканившийся из золота 950 пробы. Эта монета изначально служила для расчёта с легионерами и за счёт стабильного её веса позволяла солдатам быть спокойными за свой доход.

Благодаря этим мерам удалось немного стабилизировать финансовое положение в империи и вернуть людям веру в деньги. Но римские монетчики, имевшие довольно влиятельную коллегию, всеми этими реформами оказались очень расстроены. Пользуясь довольно слабым контролем, они умудрялись воровать в той ситуации, когда воровать уже и так почти нечего, а теперь Аврелиан прикрыл лавочку. В том же 271 году в Риме вспыхнул бунт, в котором, по данным источников, приняли участие около 7000 человек, как из коллегии монетчиков, так и прочих примкнувших к ним недовольных, среди которых было некоторое число сенаторов. Лидер монетчиков Фелициссим то ли не выдвигал претензий на престол, то ли не успел, но Аврелиан с максимальной жестокостью подавил выступление: все участники были казнены, невзирая на их положение и происхождение. О том, что мало кто смог избежать наказания говорит тот факт, что римский монетный двор ещё год не выпускал вообще никаких монет – делать это было попросту некому.

Разобравшись с финансами и мятежными настроениями в столице, Аврелиан начал подготовку к покорению сепаратистских осколков, но в отличии от Клавдия не Галлии, а Пальмирского царства. Галльский правитель – Постум – умер в 269 году, и с этого момента созданное им государство погрузилось в кризис. Удар по Галлии, нанесённый в момент очередной смены власти, мог быстро привести к успеху. Но Аврелиан был вынужден обратить свой взор на восток, так как Пальмирцы снова вторглись в Египет и на этот раз сумели закрепиться там. Прекращение поставок зерна из Египта, и так сократившихся за время кризиса 3 века, ставило Рим на грань голода: считалось, что провинция Африка снабжает Рим зерном 2/3 года, а оставшуюся треть – Египет. Решать вопрос Египта нужно было срочно, поэтому Аврелиан подготовил поход на Восток с целью окончательного решения пальмирского вопроса.

В 272 году одновременно по морю выдвинулся Проб с десантом для овладения Египтом и Аврелиан с основной армией для удара по суше. Обе операции прошли успешно и к концу года Пальмирское царство было разгромлено, а царица Зенобия с её сыном взяты в плен. Весь остаток года Аврелиан провёл на Востоке, реорганизуя управление и создавая новые легионы для защиты границы с Персией. Когда Император решил наконец удалиться на запад для решения уже перезревшего галльского вопроса, произошло сразу два мятежа: первый в Пальмире – где местные жители перебили римский гарнизон, второй в Египте – под предводительством купца Фирмии. Оба мятежа были подавлены с уже привычной Аврелиану жестокостью – все участники были казнены. Пальмира была, кроме того, разграблена и уже никогда не занимала значимой роли. В Египте же значительно проредили купеческую аристократию, ориентированную на связи с востоком, так как именно она стояла у истоков мятежа.

Окончательно замирив Восток, Аврелиан обратил взор на Запад. Галльская империя за прошедшие два года стала ещё слабее – император Тетрик контролировал от силы 2/3 всей её территории, не пользовался авторитетом в армии и вообще хотел уже нормально пожить, не опасаясь кинжала в спину. Поэтому он попросту сдал Аврелиану государство, устроив красивую аферу. Поведя войска на сражение против «ложного императора» Аврелиана на Каталаунские поля (ага, те самые) он в самый ответственный момент сражения вместе с семьёй и частью приближённых перешёл на сторону Аврелиана и сдался тому. Армия, лишённая руководства, быстро потеряла управление и сдалась. К концу года на территории Галлии и Британии был наведён конституционный порядок, Империя снова была едина.

Долгожданный мир

Возвращение победительного императора в Рим сопровождалось грандиозным триумфом. Вечный город давно уже не видел ничего подобного: император на колеснице, как в старые добрые времена, проехал через город во главе триумфальной процессии. Вслед за ним вели закованных в железо Тетрика и Зенобию с сыном, а также прочих важных пленных, и тащили телеги с добром, награбленным у побеждённых.

То, что это была гражданская война отошло на второй план, по сравнению с тем, что император ясно давал понять о наступлении наконец эпохи мира, столь желанного всеми. Аврелиан отлично понимал, что единственный способ разорвать порочный круг саморазрушения, который поглотил Империю ранее, это обеспечить длительный период внутренней стабильности, который позволит восстановиться экономике. И он начал действовать в этом направлении.

После одержанных побед авторитет Аврелиана в армии был на недосягаемой высоте, что дополнялось грамотной ротацией командующих и хорошим финансированием армии. Доходы от военных кампаний и наметившиеся положительные сдвиги в состоянии экономики позволили императору не только стабильно покупать лояльность армии, что ещё больше поднимало его авторитет, но и начать массированные вливания средств в экономику. В первую очередь Аврелиану требовалось обеспечить мир в самом городе Риме, где в последние десятилетия плебс постоянно бурлил из-за плохой обеспеченности едой. Аврелиан наладил работу Анноны - ведомства занимавшегося снабжением Рима пшеницей, обеспечив стабильные поставки пшеницы из Египта и Африки. Но, кроме этого, были увеличены сами раздачи еды, в которые теперь включалась не только пшеница, но и масло, мясо и вино (по праздникам), а также пересмотрены списки нуждающихся. Всё это, что особенно подчёркивалось, делалось на деньги, полученные в походе против Пальмиры, и данные решения были закреплены «навечно». Итогом такой политики стала не только стабилизация ситуации в сердце империи, но и поддержка Аврелиана римским плебсом.

Кроме того, Аврелиан начал масштабные восстановительные работы в Риме и Италии, значительно пострадавшей от гражданских войн и вторжений. Восстанавливались объекты инфраструктуры (дороги, порты, акведуки) и общественные здания (бани, театры, гимнасеумы и святилища). Впервые за столетия было задумано строительство новых оборонительных сооружений вокруг Рима: старые стены города – т.н. стена Сервия – были построены в 6-4 веках до н.э. и с тех пор лишь нерегулярно подновлялась. Но город значительно разросся с тех пор и требовалось новое защитное сооружение, способное обеспечить безопасность многочисленного населения столицы. Решение о строительстве было продиктовано не только практичностью – в отличии от прочих городов севера Италии, Рим был относительно плохо укреплён и мог представлять лакомую цель для варваров, всё чаще вторгающихся в пределы Империи. Но также была и символическая цель – Аврелиан показывал, что Империя вновь сильна и способна к масштабным оборонительным проектам и что безопасность граждан для Императора на первом месте. И хотя стены Аврелиана будут закончены уже после его смерти, но долгие столетия они будут устрашающе мощным бастионом, способным сдержать любого нападающего. Всеми этими решениями Аврелиан гарантировал себе поддержку широких слоёв не только городского, но и сельского плебса.

Отношения с Сенатом у Аврелиана были сложные, особенно после репрессий в адрес патрициев, поддержавших заговор монетчиков. Но опасности Сенат более не представлял. Аврелиан довольно буднично отнимет у Сената право контроля за чеканкой монеты и управление Эрарием – государственной казной, которая расходовалась на не связанные с финансированием армии задачи. Таким образом из ведения Сената были изъяты последние рычаги власти, ограничив его функции лишь управлением (и то частичным) общиной города Рима, законосовещательные функции (Сенат Консульты хоть и имели формально силу закона, но без одобрения императора не значили ничего), а также самую важную роль – скамейки запасных для имперской бюрократии. Именно чиновники императорского двора, жёстко подчинённые вертикали власти, заместили все функции, отнятые у Сената. Сенаторы могли занимать ряд должностей в бюрократической системе, но их назначение туда зависело исключительно от воли императора, так как даже должности наместников в сенатских провинциях теперь назначались исключительно императорами.

Таким им образом роль Сената в государстве окончательно превратилась из отдельной политической силы просто в ещё один из инструментов императорской власти. А сама система управления стала дуалистической, где существовало лишь два центра силы: император, опирающийся на чиновничий аппарат, и армия. Пока император мог выполнять свою часть общественного договора армия будет его инструментом, но инструментом всегда способным превратиться в политическую силу, а вот Сенат и прочие аристократы больше так не могли: если ты не можешь по закону служить в армии, то не можешь и иметь серьёзное влияние в ней, а значит всегда в период очередного кризиса власти армейский командир будет более политически значимой фигурой.

Но институциональных преобразований было мало, факт того, что никто в здравом уме более не мог попытаться свергнуть Аврелиана следовало закрепить и на идеологическом уровне. И в первую очередь следовало подчеркнуть то, что давно уже очевидно – император совершенно не равен никому, даже самому высокородному сенатору. Подчеркнуть это можно было разными способами. Например, Аврелиан первый из римских императоров, кто специально вместо довольно скромных одеяний выбирает пышные, на манер восточных царей, расшитые золотом одежды благородного (и очень-очень дорогого) пурпурного цвета. Эта показная роскошь была не безвкусной попыткой показать собственное богатство, а должна была выделить императора из остального общества, даже визуально.

Кроме того, Аврелиан предпочёл использовать в отношении себя титул Dominus(повелитель), вместо Princeps (первый). Он не был первым, кто придумал такое наименование, но предыдущая попытка стать повелителем, осуществлённая Домицианом в конце 1 века н.э., закончилась не очень красиво: сенаторы настолько возмутились этим и прочими проявлениями деспотизма, что отправили Домициана на встречу с праотцами. Возмущаться подобному поведения Аврелиана никто не посмел.

Но одним из самых значимых идеологических изменений стала попытка введения в Империи нового единого солярного культа, который должен был заменить культ императора и в перспективе все прочие старые культы. Император объявил, что почитаемое в восточных провинциях божество «Непобедимое солнце», Sol Invictus или просто Соль, это теперь главный защитник Империи и, по сути, лидер пантеона богов. Святилища Соля стали ставиться по всей Империи, при этом для подчёркивания доминирующего отношения этого божества к прочим – в самых сакральных местах, например в Риме ровно напротив храма Юпитеру Капитолийскому, который долгое считался защитником Империи и Императора. Возвышения Соля было логично, так как этот культ и до этого пользовался популярностью среди жителей империи, но Аврелиан придал ему совершенно иной статус. SOL DOMINVS IMPERI ROMANI – Соль повелитель Римской империи, такой девиз чеканился на монетах, а также использовался в прочих пропагандистских материалах. Выше Соля никого, ниже – другие боги и его наместник на земле, тоже немного бог (Dominuset Deus – Повелитель и Бог) – Аврелиан.

Римляне и ранее почитали императоров, как божественных сущностей – не богов, но людей, чьи заслуги уважаются богами, которые принимают их как равных. Аврелиан же окончательно отделил императора от прочих людей – он теперь богочеловек, обитающий на земле, но равнозначный Солю на небесах. Выступление против императора теперь было не только государственным преступлением, но и святотатством. По идее, все вышеперечисленные меры, должны были обезопасить последующие годы правления Аврелиана от внутренних смут. Но император не смог предусмотреть того, что смерть настигнет его не из-за желания отнять у него власть для себя, а из-за страха, что он эту власть удержит ещё хотя бы день. Аврелиан всё же допустил типичную ошибку: он слишком всех запугал, заставив некоторых чувствовать, что им нечего терять.

Всё прах

В 275 году Аврелиан, прочно ощущая себя внутри страны, решил разрешить ещё одну проблему, давно отравлявшую жизнь Империи – персидский вопрос. Требовалось стабилизировать границу, вернув потерянные ранее территории, по возможности заключив мирный договор, чтобы получить свободу действий на других направлениях. Подготовка к войне велась с начала года и занимала всё время Аврелиана. Один из его помощников – личный письмоводитель императора вольноотпущенник Мнестей – что конкретно он сделал неизвестно, но он был уверен, что Аврелиан скоро прикажет его казнить. Аврелиан был суров к любым проступкам против его власти и репрессии, как могло многим показаться, несоразмерные преступлению, были нормой при нём, правда по размаху и близко не стоя к Нерону или Домициану. Тем не менее, Мнестей, решил, что лучший способ сохранить жизнь – это убить Аврелиана.

Чтобы покушение было успешным он нашёл трёх не очень довольных императором приближённых и показал им фальшивое письмо об их аресте. Заговор состоялся молниеносно. В качестве его исполнителей выступили некие военные, вхожие в императорский дворец, которых каким-то образом удалось убедить убить Аврелиана. Казалось бы, типичный дворцовый переворот. Но нет. У заговорщиков единственным мотивом было спасти свои шкуры, никаких планов захвата власти, да и ресурсов для этого, у них не было, а потому после этого акта они быстро скрылись.

Убийство Аврелиана, столь неожиданное, повергло всех в шок. Убийцы сидели тише воды ниже травы, Сенат выжидал хода армии, а армия… Армия пребывала в жесточайшем ахуе. Единственным решением, которое родила армейская масса, всецело преданная почившему императору, это послать в Сенат с просьбой выбрать им нового правителя. Причина этого поступка была проста – никто из командиров попросту не обладал достаточным авторитетом, чтобы однозначно заявить права на власть. Если Галлиена убивали всё же равновеликие, но имевшие свои немалые группы поддержки, военные, то теперь таких не было: был только Аврелиан и талантливые, но значительно менее авторитетные у солдат командиры. Сенат, получив от армии наказ избрать императора, снова впал в ступор.

Ещё недавно активные сенаторы, сегодня боялись, что сделают неправильный выбор и окажутся потом в сырой земле. Флавий Вописк в своей биографии Аврелиана написал довольно точные слова, описывающие мироощущения Сената: «Римский народ любил Аврелиана, а Сенат ещё и боялся». То, что Аврелиан более не был среди живых, вовсе не означало, что страх за собственные жизни у сенаторов исчез. Поэтому Сенат отправил командованию армии просьбу как-нибудь самим разобраться и выбрать императора. Но армейцы тоже никак не хотели выбирать правителя, в итоге несколько месяцев в империи было междуцарствие, а правление в это время фактически осуществляла вдова Аврелиана – Ульпия Северина.

Только после третьего отказа армии и уговоров со стороны Ульпии отцы-сенаторы наконец-то решились обсудить вопрос следующего императора. Итогом этого обсуждения стало избрание компромиссного «временного» правителя – Марка Клавдия Тацита. На момент избрания ему было 75 лет, он происходил из сенатского рода и если и имел военную карьеру, то не менее 20 лет назад. Очевидно, что его избрание было необходимо на время поиска нового более достойного правителя.

И Тацит не подвёл – он проправил всего год. За это время он нашёл убийц Аврелиана, остановил очередное вторжение готов и не столкнулся ни с одним военным мятежом. Даже умер он своей смертью от старости во время возвращения из похода в Рим. Хотя существует версия, что Тацит был убит и при императоре Пробе даже были найдены и казнены его убийцы, но доказательств реальности такого заговора нет. Его наследником стал то ли брат, то ли близкий родственник Флориан, выдвинутый Тацитом в качестве наследника, но его не приняли армейские круги и, буквально через пару месяцев 276 года, его сверг командующий восточных легионов Проб, которого признала большая часть армии. Римская империя потихоньку выкарабкивалась из кризиса, чему немало поспособствовал Аврелиан. Но ей придётся пережить ещё несколько потрясений прежде, чем ситуация стабилизируется.

Основные источники:

1. Циркин Ю.Б. «Военная анархия» в Римской империи»
2. Циркин Ю.Б. «Политическая история Римской империи» Том 2
3. Крист К. «История времен римских императоров от Августа до Константина». Том 2.
4. Хизер П. «Падение Римской империи»
5. Гай Аноним «После Рима» Том 1

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Обычно такие сюжеты всплывают при упоминании горячего лета сорок первого, но не в этот раз. Итак, встречайте: Польша, холодная зима и уральские танкисты против «Пантер» и «Королевских тигров».

Когда вершатся судьбы мира

День 12 января 1945 года стал для Вермахта началом очередной катастрофы. Пусть и с некоторой задержкой, советские войска перешли в наступление на гигантском фронте от Восточной Пруссии до Карпат. Результат многих месяцев подготовки проявился быстро в лице взятых позиций, и вскоре ширить дыры во вражеской обороне отправились красные танки.

Однако в районе польского городка Кельце у немцев нашёлся человек с крестом, знающий толк в повреждениях фронтовых тканей и их лечении. Звали его Вальтер Неринг, а под рукой он имел достаточно сильное средство – три дивизии 24-го танкового корпуса, усиленные 424-м тяжёлым танковым батальоном. Препарат, правда, был введён в бой без проведения всех предварительных мероприятий и малыми дозами, а потому должного эффекта достигнуто не было.

Что уж там говорить, если один из первых боёв корпуса Неринга против советских танков выглядел как-то так: передовой отряд о 15 бронеединицах попытался контратаковать недалеко от деревни Малешова, где внезапно обнаружил перед собой одну из бригад гвардейского Уральского Добровольческого танкового корпуса (да, был и такой, а ведь это я ещё не полное наименование привёл). Имея 65 танков против 15, победить не тяжело, но злые челябинцы врага на всякий случай «обтекли» и снесли одновременной атакой с разных направлений. После этого они как ни в чём не бывало двинулись дальше на север.

Гонки начинаются внезапно

Ещё раз советские танки в Малешове появились только утром 13 января. Это опять были машины добровольцев, но в этот раз 61-й бригады из Свердловска. Оставив треть своих сил (21 Т-34-85 и роту автоматчиков) на охрану деревни, командир полковник Жуков повёл свои танки на запад. На пути к селу Петрковице (если что, вините во всё поляков, это их название) бригада наткнулась на очередных немецких разведчиков, но в этот раз вообще на «Ганомагах». После короткого боя свежеиспечённые пленные в количестве одна штука поведали Жукову, что к Петрковице уже подъезжают шесть десятков немецких танков. Такого поворота комбриг явно не ожидал, а потому сам принялся разворачивать вверенные части, и уже в девять утра танки со звёздами въехали в соседний Лисув.

Проходящая через населённый пункт артиллерийская колонна вряд ли ожидала хоть кого-то увидеть, а потому в стадию избиения сражение перешло сразу, как началось. ЖБД корпуса рисует апокалиптическую картину «бегающих в панике немецких солдат и офицеров», которых танковый десант расстреливает в упор, даже не считая нужным спрыгивать со стальных коней на бренную землю.

Помимо горки трупов, автомашин и различных орудий в числе трофеев, захваченных злыми русскими, оказалась личность командира артполка 168-й пехотной дивизии, недавно оборонявшейся в этих местах. От него Жуков узнал, что и к Лисуву направляются немецкие танки. Видимо, решив, что раз уж от судьбы не убежишь, встречать её следует с кулаками наготове, комбриг приступил к организации обороны деревни: население вывезли, пехота принялась окапываться, танкисты же стали маскировать позиции и продумывать пути манёвра между ними. До подхода первых немецких танков оставалось меньше часа…

Незапланированный Армагеддон

Первыми на окраинах деревни показались «Тигры» 424-го батальона, предположительно, это были машины третьей и части второй роты. Всего в атаке, последовавшей с юга, приняло участие около 20 танков. Правда, дойти до Лисува оказались способны не только лишь все: на пути к деревне «Тиграм» пришлось преодолевать ручей, мост через который при проезде очередной махины не выдержал и предательски рухнул, нанеся батальону первую потерю, ещё два танка попытались обойти Лисув по бездорожью, однако умудрились увязнуть в промёрзлой польской земле.

На этом неприятности только начинались. Видели ли вы выше хоть слово о немецкой разведке прямо перед боем? А всё потому, что её и не было. Так что прошу не удивляться тому, что оставшиеся 17 «Тигров» благополучно ехали вперёд, пока не заехали в формирующийся огневой мешок. Как только дистанция снизилась до минимальной, Т-34 открыли ураганный огонь, который тут же сократил поголовье больших кошек ещё не четыре экземпляра, остальные же принялись откатываться. В процессе один из них попытался вытащить подбитого товарища с поля брани, но тут уже собственные агрегаты приказали долго жить, отчего бросать немцам пришлось оба танка. Следовавшая позади пехота тоже успела попасть на раздачу и атаку приостановила.

Лишь после этого впервые заговорила артиллерия. Причём, немецкая: деревню обстреляли из «Небельверферов». Лисув загорелся, однако из-за горящих домов то и дело появлялись «тридцатьчетвёрки», вели огонь, а потом снова скрывались в пламени и клубах дыма.

Затем атаки последовали с новой силой. Наибольшие проблемы при их отражении доставили «Пантеры» — именно за них советские танкисты приняли подходящие «Королевские тигры» 1-й и 2-й рот. Для борьбы с этими «незамеченными слонами» пришлось применять самые разные уловки. Так, один из танков прекратил движение вперёд только после того, как ему сбили обе гусеницы, но бой всё равно продолжил, поразив несколько советских машин. Лишь после провала атаки экипаж покинул его.

Уже днём, пока 424-й батальон приходил в себя после очередного боя, с севера подошла рота реальных «Пантер» из 16-й танковой дивизии (всего 13 машин) и при поддержке пехоты двинулась вперёд. Подобная несогласованность действий, вкупе с отсутствием разведки и привела немцев к столь невеликим результатам. Жуков и в этот раз сумел встретить незваных гостей почти всеми наличными силами, что предопределило фиаско ещё одной атаки.

Но бой на этом и не думал заканчиваться. Немцы упрямо ломились вперёд, видимо, рассчитывая на то, что силы у русских рано или поздно закончатся. Доля правды в этих словах есть, ведь как иначе объяснить то, что под вечер комбриг сам вёл бой наравне с остальными своими танкистами и погиб, сгорев в собственной боевой машине? Впрочем, неотомщённым он оставался недолго: Лисув также стал последним пристанищем для комбата-424, майора Семиша, погибшего во время очередной попытки ворваться в деревню. Лишь к восьми часам сражение прекратилось, и обе обезглавленные стороны начали приводить себя в порядок.

Мы же приступим к подведению итогов. Для немцев они были, мягко говоря, неутешительными: имея 23 «Королевских», 27 обычных «Тигров» и 13 «Пантер» они, проведя на Лисув 12 (!!!) атак, так и не сумели им овладеть. А поскольку к северу и югу фронт уже рушился, отходить пришлось, побросав большую часть подбитой бронетехники. Но помогло им это не особо, и через несколько дней батальон прекратил своё существование как организованное подразделение.

Непосредственно же по итогам борьбы за деревню в списках безвозвратных потерь оказалось семь «Тигров» и по пять КТ с «Пантерами». Впоследствии немцы будут объяснять свою неудачу тем, что против них действовала вся 61-я бригада целиком, да ещё и при поддержке ИСов и противотанковой артиллерии. Реально же им противостояли два танковых батальона и управление бригады, имевшие всего 44 Т-34-85 и ни танком больше, а также две мотострелковые роты. Общие потери советских войск в технике составили 23 танка, из которых лишь 4 не подлежали восстановлению.

Вот такой вот он был, Лисув. Надеюсь, вам было интересно, и до новых встреч на полях Второй мировой.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Казалось бы,

мы часто слышим, что на Вермахт работала вся Европа. В данном случае я имею ввиду именно захваченные немцами к 1941-му году страны, а не какие-то там странные теории заговора про Стандарт Оил и Форд. Всем известно, что захваченные страны были далеко не отсталыми в промышленном плане: Франция, Бельгия, Нидерланды имели солидную промышленность, в том числе добывающую, казалось бы, немцы вполне могли ее использовать! Тем более что мы знаем о выпуске танков для Вермахта на заводах в оккупированных Польше и Чехии. И тем не менее, немцам не удалось серьезно использовать промышленное производство этих стран. Да, не все задаются вопросом, почему этого не удалось сделать, для части читателей новостью будет уже сам факт, что этого сделать не удалось. Именно поэтому я и решил написать статью. Так в чем же дело?

На самом деле есть ответ быстрый, а есть — полный, и быстрый является частью полного. Начнем же с быстрого. Промышленность не может работать сама по себе. Как минимум она требует сырья, материалов и полуфабрикатов. Мы постоянно слышим, что в Германии был дефицит тех или иных ресурсов типа никеля, марганца или там молибдена, иногда слышим про вольфрам (не все знают, что он нужен в первую очередь не для сердечников подкалиберных снарядов, а для изготовления резцов металлорежущих станков, буров и т.п.). Но на самом деле это только верхушка айсберга. Для работы промышленности нужно огромное количество сырья, и в те времена важнейшую роль играли уголь и сталь. И вот тут-то как раз начинались главные проблемы: немцам серьезно не хватало железной руды и угля. Дело не в том, что их не было в Германии, нет, например того же угля было довольно много, но для обеспечения роста промышленного производства требуется все больше и больше сырья. Стоит отметить, что уголь нужен и для самого процесса производства стали, которая потом пойдет на заводы в качестве сырья.

В чем же проблема, спросите вы? Как-то же работала промышленность захваченных стран до войны? Совершенно верно, промышленность той же Франции вполне себе работала, но до войны она могла получать уголь, сталь и прочее сырье откуда угодно: из колоний, от Великобритании, США, стран Южной Америки и т.п.. С захватом же Франции с «откуда угодно» пришлось ужаться до «откуда может получить находящаяся в блокаде Германия». Как только началась ВМВ, любые поставки сырья и материалов в Германию, кроме тех, что можно было отправлять по суше или через контролируемое немцами Балтийское море, проливы Каттегат и Скагеррак и прибрежные воды Норвегии, стали практически невозможными (не считая редких единичных прорывов кораблей-блокадопрорывателей). А следовательно все внешние связи «трофейной» промышленности были прерваны, что не преминуло сказаться на производственных возможностях. Нет сырья — нет производства.

С быстрым объяснением закончили, теперь рассмотрим и остальные проблемы. На самом деле проблему сырья еще можно попытаться решить, в частности во Франции было и добывающее производство. Теоретически немцы могли его использовать как для своей промышленности, так и для трофейной. Нельзя сказать, что они не пытались. Но тут остро встали еще две проблемы: дефицит продуктов питания и дефицит транспорта. Для того, чтобы промышленность что-то производила, нужно, чтобы на ней трудились рабочие, но рабочие не могут существовать сами по себе, их нужно чем-то кормить, а с этим в Германии были серьезные проблемы. Причем поскольку рабочие трудятся физически, и довольно тяжело, особенно на горнодобывающих предприятиях, кормить их нужно обильно. Германия же столкнулась с серьезными проблемами с продуктами питания еще до войны, во время войны же ситуация стала еще хуже, особенно с захватом новых территорий.

Вроде бы с захватом территорий должно было быть захвачено и сельское хозяйство. Это действительно так, но воспользоваться им в полной мере немцы не могли, по причине, упоминавшейся в прошлом абзаце — дефицит транспорта. Сама по себе германская транспортная система была в глубоком кризисе, усугубленном Восточной кампанией, который немцы пытались решить за счет транспорта захваченных стран. Логично, что после изъятия большей части транспорта из захваченных стран, любое серьезное производство в них, что в промышленности, что в сельском хозяйстве, ждал коллапс. Эта же проблема мешала воспользоваться и захваченной добывающей промышленностью — добытый, например, уголь, нужно было каким-то образом транспортировать на заводы, а произведенную готовую продукцию — с заводов. Доходило до того, что на угольных шахтах даже в самой в Германии росли горы добытого угля, который было нечем вывезти, а на французских фермах молоко приходилось просто выливать (так как в отличие от угля, его особо долго хранить не получится). Еще одной проблемой «трофейного» сельского хозяйства было то, что для его успешного функционирования требуется большое количество удобрений, которые нужно произвести и доставить. Мало того, что это бремя опять-таки ложится на промышленность Германии (поставок извне-то по понятным причинам нет), так еще и доставить его, опять же, как-то нужно. А ведь нельзя забывать, что производство некоторых удобрений спорит за сырье с производством взрывчатки для снарядов!

Пока Германия торговала с СССР, это позволяло в какой-то мере закрывать дефицит сырья и продуктов питания, но после начала ВОВ были закрыты торговля как с СССР, так и с другими странами транзитом через СССР.

Захват СССР был в том числе одним из способов решить вопрос с недостатком продуктов питания, однако сам по себе захват территории не решал проблему — слишком много населения на захваченных территориях претендовало на эти продукты питания. Принятый немцами способ решения этой проблемы (не только в СССР, но и в других странах) до сих пор вызывает оторопь и отвращение у многих, и попытки отрицания у иных. Я не хочу вдаваться глубоко в эту тему, статья о другом, но не сказать об этом совсем было бы нельзя. Чтобы немецкое население не испытывало проблем с продуктами питания, большая часть «ненемецкого населения» захваченных стран должна была получать сильно урезанные пайки, но самое страшное — немалая часть должна была просто исчезнуть. Это касалось в первую очередь евреев Германии и всех захваченных стран и некоторой доли населения (любого ненемецкого) захваченных территорий СССР в целом, в общей сложности десятки миллионов человек! Стоит помнить об этом всякий раз, когда восхищаешься немецкой военной машиной.

Но и это еще не все! Немцам очень серьезно не хватало рабочих, так как промышленность росла, а одновременно с этим немалая часть рабочих требовалась Вермахту в виде солдат. Это привело к широкой кампании привлечения (различными способами) рабочей силы с оккупированных территорий, а также к использованию труда военнопленных и заключенных концлагерей, причем в некоторых случаях в особо жестокой манере, о чем я, опять же, в статье об экономике писать не буду.

В итоге немцы оказались в замкнутом кругу. Для работы промышленности требуется сырье, для добычи сырья требуются люди, для людей требуется еда, для всего этого требуется транспорт, но ничего этого в Германии в нужном количестве нет. Таким образом получается, что работа самой немецкой промышленности сталкивалась с постоянными проблемами, что заставило оставить промышленность захваченных стран в большинстве своем за бортом распределения необходимых для работы ресурсов. Мало иметь захваченные заводы, нужно еще обеспечить их сырьем, материалами, электричеством, полуфабрикатами, рабочими, а этих рабочих — едой в достаточном количестве. Всего этого, равно как и последовательной экономической политики в отношении использования захваченных ресурсов, в Германии времен ВМВ не было.

Илинич Виталий.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Начать хочу с того, что у меня есть неприятная и вредная привычка – начинать писать цикл, а затем забивать на него и тянуть с продолжением аж по пол года. Это не красиво по отношению к читателям, заставлять вас перечитывать предыдущие части, чтобы вникнуть в дело.

Извините меня, обещаю больше так не поступать.
Предыдущие части:
Часть первая.

Часть вторая.

В прошлой части мы закончили на том, что земельный конфликт между маори и британцами вылился в открытое вооруженное столкновение. Колонисты одержали победу, и показали своё истинное лицо. Все больше вождей сталкивались интересами с британскими дельцами. В самой Англии, сильнейшие мира сего начинали нервничать. К чему играться в эту куплю-продажу?

Маори уже не раз демонстрировали свою силу и изобретательность в сражениях, а вот в коммерческих и дипломатических делах они были новичками. Установился мир. Экономика острова активно развивалась, товарооборот рос не по дням, а по часам. Основой экспорта были древесина, лён, китовый жир, различные зерновые. Крупные поселения вроде Окленда и Веллингтона начали приобретать европейский вид, в них выросли банки, ремесленные мастерские, пабы и бордели, одним словом всё необходимое.

В 1850-х годах напряжение начало нарастать. Вожди племён северного острова объединились, и избрали своего собственного короля. Губернатор разволновался, начал писать вождям маори письма, дескать, не может же быть на небе два солнца! Письма вожди проигнорировали, Браун же сильно настаивать не стал, рассудив, что туземцы побалуются и успокоятся. Но они не собирались успокаиваться, их целью было объединить как можно больше племён, и, забыв о своих разногласиях остановить беспощадную экспансию британской короны. Вышло у них скверно, южный остров эту затею не поддержал, а на северном договориться получилась только у нескольких племён центральной части. Назвались они, конфедерацией Тайнуи.

Взрыв случился в марте 1860 года, как обычно из-за дележа земли. Колонисты из Нью-Плимута, уже несколько лет облизываясь, поглядывали на земли в центральной части острова, в результате долгих переговоров им удалось выкупить большой участок у вождя Тейра, который был в ссоре с конфедерацией. Вождь Кинги же от имени союза и короля маори объявил сделку недействительной. В дело вмешался губернатор. Он тянул переговоры, и вместе с тем наращивал военное присутствие в Нью-Плимуте. Это не укрылось от глаз конфедератов, тяжело спрятать в городке 1200 вооружённых бледнолицых и пришвартованный в гавани корвет. Маорийцев это не испугало, они для себя уже четко решили – “Победа или Смерть”. 5 сотен отборных воинов-маори заняли оспариваемый участок, отстроили па и приготовились к обороне. 17 марта начался штурм, и всего за несколько часов, с помощью беспрерывного обстрела па и подкопов дело было сделано. С обеих сторон практически не было потерь, великие воины-маори бежали, завидев грамотную и изобретательную тактику англичан – так писали в газетах на следующий день. На деле же, маленькая и победоносная война обернулась для британцев серьёзной проблемой. Дикие и грязные туземцы, как их называли все в тех же газетах, прекрасно отдавали себе отчёт, что эта война для них последняя. Население острова за счёт колонистов уже удвоилось, пошли слухи о том, что где тут может быть золото. Будущее коренных маори выглядит совсем удручающим, ассимиляция для маленького, но гордого народа означает смерть. Поэтому либо мы сейчас завоевываем себе права на жизнь по своим обычаям, либо в суп.

Стратегия была довольно простой:
1. Строим па
2. Когда британцы нападут, убиваем, кого можем, сами ни в коем случае потерь не несём.
3. Когда англичане подходят близко, покидаем крепость.
4. Отходим на почтительное расстояние и из говна и палок строим новую.

И в целом она работала. Большой и неповоротливой армии, было тяжело, по лесам и горам, угнаться за мобильными маори. Целый год маори и англичане играли в эту игру. Одни строили домики, другие захватывали. Британцы потеряли треть своих людей, маори же наоборот, увидев, как отважно и хитро сражаются их соотечественники, все больше племён присоединялось и открыто поддерживало конфедератов. В итоге настал момент, когда у колонистов уже не осталось никакого численного преимущества, и они запели о перемирии. Снова начались бессмысленные переговоры. Длились они не долго, и весной 1863 года остров начало лихорадить. Губернатор продолжал наращивать военное присутствие, активно вербовались австралийцы, им обещали захваченные у туземцев земельные наделы. Коренное население угарело по дедовским верованиям и традициям. Пошла пропаганда каннибализма, начались погромы в поселениях колонистов. История не зафиксировала больших пирушек на костях европейцев, но вот случаи с ритуальным поеданием сердец погибших врагов вернулись в моду. Для особо отличившихся бунтарей, англичане организовали тюрьму на острове Чатем.

И казалось, сопротивление наконец задушено. Но в 1868 году вождь Те Коти вместе с другими заключенными на маленьком острове, совершает массовый побег и угоняет корабль. К моменту, когда об этом узнают британские власти, Те Коти уже разгуливает по северному острову, собирая вокруг себя не равнодушных, вызывая новую волну сопротивления. И ему это удается. В спорных регионах снова начинаются погромы и жестокие битвы. Англичан это по-настоящему взбесило. Пленных брать перестали совсем, земли бесцеремонно захватывались, в газетах писали о «полном уничтожении дикарей». Те Коти засел у губернатора в печёнках, а поймать его никак не удавалось, дикарь все время ускользал, где в следующий раз он подожжет здание суда, и чье сердце из груди вырвет оставалось только гадать.

И всё же у маленького гордого народа не было ни единого шанса в борьбе с британским колониальным монстром, заматеревшим в других частях света о которых туземцы имели смутное представление основанное на приданиях и легендах. Конфедерация, не решив толком, что им делать, развалилась, кто-то попал в когти британской короны, кто-то сумел сговориться, а Те Коти ушёл вглубь острова. Со временем партизанить стало тяжело, безобидные деревушки обросли частоколами и гарнизонами с австралийцами и местными добровольцами.

По европейским стандартам маори были невежественны и необразованы, но вот глупыми их точно не назовешь. С самого начала колонизации мудрые вожди осознали: мир меняется, чужаки из-за океана принесли с собой как невиданные раннее блага изобретения и знания, так и свои порядки, интересы и грехи. И они не уйдут. Корабли всё приходят и нет им конца. Такого врага не прогнать, не истребить и не обратить в рабство. А значит надо не позволить им это сделать с вами. Отстоять свои права, сохранить привилегии и влияние. И это дикарям удалось. В 1881 году война закончилась. Начинался новый этап англо-маорийских отношений. Мушкет и дубину заменит слово и перо, противостояние продолжится.

Поддержать можно добрым словом в комментах.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Однако северней столицы ещё оставались две непокоренные цитадели: Выборг и Кексгольм-Корела. Серьезной опасности они не представляли, ибо все наиболее крупные и боеспособные силы шведской армии находились либо в Эстляндии, либо в Саксонии, и потому в случае, если бы Его Величество король Карл XII повернул своё войско на Петербург, то ждать бы его пришлось с запада и юго-запада, а не с севера. Тем не менее, сам факт их существования систематически вызывал у русского царя нервный тик (справедливости ради, у него много чего вызывало нервный тик), и потому, дабы спать спокойно, было решено «уработать» Выборг.

Почему именно его, а не Корелу-Кексгольм? Понимаете, первый имел сообщение с морем и развитую инфраструктуру, соответствующую военной базе/опорному пункту для дальнейшего продвижения шведской армии с севера на юг, вглубь отвоеванных русскими территорий. По сути говоря, пади Выборг — и Кексгольмской крепости стоять не долго!

1706.

Прибыв в Санкт-Петербург в самом начале сентября 1706-го года, Пётр Великий начал приготовления к марш-броску на Выборгскую крепость.

Опыт осады и взятия подобных инженерных сооружений у него уже был, а на робкие замечания военных советников: «Ваше величество! уже сентябрь, а скоро октябрь. Мы находимся в самом прекрасном городе России — Санкт-Петербурге, где Новгородский тракт когда-нибудь превратится в Лиговский проспект, а из угрюмого сосняка «назло всем» проложат Невский проспект, но помилуйте, батюшка! С осени тут дожди, иной раз со снегом, обычной-то жизни нет, а вы воевать собрались!», русский царь шутливо напевал, быть может, в такой манере:

«Мне трындеть не надо тут,
Шведов крепости падут!»

Самоуверенность? Вряд ли. Скорее всего, ему на память приходили обстоятельства осады и взятия Нотебурга, когда в то же время года русская армия смогла полностью выполнить поставленные перед нею задачи. Однако было всё же одно НО: Нотебург стоял на Ладоге подле слияния с Невой и являлся самой отдаленной крепостью шведов с которой было сложно поддерживать сообщение. Кроме того, если про Орешек было известно почти всё, то о Выборге сведения имелись чисто схематичные: ни толкового плана укреплений, ни дорожной схемой русское командование не располагало.

Уже с десятых чисел октября 1706-го года, подойдя к намеченным позициям, Пётр Алексеевич понял, что здесь что-то не так.

«Ну Твоё ж Величество, ну тебя ж предупреждали! — молча, дабы уберечь свои языки, говорили и иностранцы на русской службе, и сами русские, — вроде ж взрослый царь уже, а не соображаешь, что без кораблей, осадной артиллерии и хорошей погоды делать тут вообще нечего!»

Да, уважаемый читатель, одной пехотой (12 000 человек) и кавалерией (6 000 человек) много здесь не навоюешь, а осадные орудия не поспевали за армией, поскольку в октябре на территории современной Ленинградской области раскисает ВСЁ!

Вскорости, четверть русских драгун стояла как ёжик из старого мультфильма, грустно взывая вдаль «Лошадкаааа! Лошадкааа…», ибо есть лошадям было нечего, и они начали падать. Да и сами люди, находясь в суровом климате российского северо-запада и не имея крыши над головой, заболевали… Вы думаете, что я пишу о продолжительном отрезке времени? Нет, что вы, оное длилось всего полторы-две недели! Прибывшая же, наконец, к месту назначения осадная артиллерия ситуацию никак изменить не могла: кони всё равно хотели кушать (впрочем, как и люди), а болезни тихонько прокрадывались в стан русского войска.

«Ну не уходить же нам просто так!» — воскликнул царь Пётр и приказал артиллеристам начать бомбардировку (ага, как говорится, хоть под дверь гадам, но дело сделаю!). Что там было и насколько серьезный урон понёс шведский гарнизон от четырехдневного обстрела установить не удалось, ибо работали по-быстрому, одновременно пакуя вещи. Ещё раз уверившись, что на этом направлении крупномасштабного наступления каролинской армии на новую столицу не будет, русская армия под грустное биение барабанов, навстречу снегу с дождем и утопая в грязи¸ 26 октября 1706-го года повернула обратно.

1710.

В этот раз решили поступить по-умному, используя все имеющиеся ресурсы, даже обратив на свою сторону погоду. Притом, идти было решено не старым маршрутом, а…. По льду Финского залива! В марте месяце! Что ж, Петербург всегда не слишком радовал погодой, но в тот год мороз был серьёзный, а потому, надев по несколько пар солдатских чулок, надвинув на брови теплые картузы и укутавшись в тоненькие епанчи, 8-10 тысяч человек при артиллерийских орудиях различного назначения, под командованием Федора Матвеевича Апраксина, 16 марта 1710 года двинулись из Кронштадта к намеченной цели.

Для шеститысячного шведского гарнизона появление осадных частей русских было полной неожиданностью. Конечно, нас ждали, но не со стороны моря, по льду которого надо было идти около 150 километров. В МОРОЗ!

Нет, вы, похоже, не понимаете, что такое мороз в наших краях! До –15 ещё как-то возможно держаться, но когда температура опускается ниже 20, то дай Боже вам оказаться в варежках, а не в перчатках, иначе пальцы сразу же начнут неметь! Если суровый ветер обжигающе несётся прямо в лицо, то щёки и нос начинают неметь, а попавший в легкие воздух обжигает нутро. Влажность! Огромная, уважаемый читатель, влажность! В ней вся проблема! В таких вот условиях русская армия держала свой путь! Напоминаю, это – XVIII век, другие стандарты обмундирования и иные традиции ведения боевых действий, и понятие «зимние квартиры» взялось не с потолка!

Итак, едва мы оказались недалече от Выборга, как сразу же приступили к инженерным работам таким образом, чтобы своими укреплениями отрезать сообщение цитадели с большой землей.

До мая месяца было тихо, но едва лишь тронулся лёд, как к блокирующим силам подоспел военно-морской флот (250 корабельных единиц различных классов), привезя подкрепление в артиллерийских единицах и в личном составе и запирая осажденным связь с моря.

Правда, у нашего флота возникли некоторые трудности, ибо на подходе к крепости, у Березовых островов, часть кораблей «попали в лёд», что грозило им беспомощным выносом в море. Быть может, всё бы и ничего, но в ледовой ловушке оказались суда с артиллерией и пехотой, погруженные для усиления осадных сил. Однако выход был найден: поскольку лёд был тонким, несколько крупнотоннажных кораблей смогли своим весом его проломить и тем самым освободить из заточения транспортники. Заметьте, это XVIII век!

К слову, шведы, например, описывая выборгские события 1710-го года, говорят по-честному: победа была у того, чей флот придёт раньше, ибо и у русских, и у осажденных заканчивалось продовольствие. Выборгский гарнизон, понятно, был нами отрезан, но и части Апраксина тоже до прихода российского флота находились в очень щекотливом положении, поскольку сухопутная дорога на тот момент была перекрыта снежными завалами (кто ездил в Выборг по старому маршруту – помнит, наверное, о том, как дорога там петляет и в каких местах она расположена). Поэтому всё упование было на море.

Надо сказать, что, несмотря на тяготы, настроение в нашей армии было самое что ни на есть боевое, ибо основную шведскую армию мы год назад разбили под Полтавой, так что ж, этим уездным городком с парой каменных общаг не овладеем что ли?

Шведы же, напротив, бодростью духа не страдали, ибо командование гарнизоном прекрасно видело, что Стокгольм их фактически бросил на произвол судьбы, отписываясь на всё словами «помощи нет, но вы держитесь» и прочее в том же духе.

Добавляло отчаяния и то, что шведская эскадра адмирала Густава Ваттранга не имела возможности оказать осажденным помощи, поскольку, во-первых, осадка кораблей была не по фарватеру, а во-вторых, все подходы к крепости с моря были перекрыты русской артиллерией на берегу, и в-третьих, шведский ВМФ численно уступал российскому (19 кораблей)… Впрочем, это был именно тот Ваттранг, который в 1714-ом году, благодаря своей самонадеянности и отсутствию творческого мышления, с треском «продует» нам Гангут, угробив силы подчиненного ему контр-адмирала Нильса Эренщельда, из-за чего последний будет драться с нашими абордажниками до конца так, что, получив несколько ранений, упадет за борт….

Самое интересное, что основные корабельные силы русских, едва высадив единицы техники и личный состав, от крепости-то отошли обратно в Кронштадт (с царём на борту), и на позициях оставалась исключительно галерная флотилия! У страха глаза велики — Густав Ваттранг подтверждает!

Изначально Апраксин, обозревая Выборг и прикидывая, сколько «мешков для трупов» потребуется, направил предложение о сдаче, на что комендантом Шернстроле ему было отвечено, что, дескать, как же это: такую крепость — и вот просто так сдать?

«Ладно, — быть может, сказал Федор Матвеевич, — раз ты, чайник сине-жёлтый, не представляешь себе, КАК ЭТО — КРЕПОСТЬ СДАТЬ, придётся тебя уговаривать!»

Таким образом, с 1 июня 1710 года русские приступили к артиллерийскому обстрелу выборгской цитадели, по которой било свыше сотни орудий.

Пять дней непрерывной бомбардировки сделали свое дело, нанеся и городу, и крепости достаточно серьезные повреждения. Возможно, памятуя о том, что в 1704-ом году было в Нарве, полковник шведской королевской армии Магнус Шернстроле буквально за день до штурма русских (9 июня) вступил с «оставшимся на хозяйстве» Апраксиным в переговоры о сдаче. Предполагаю, факт нашей подготовки к генеральному штурму был виден даже невооруженным глазом, раз главшвед успел буквально в последние минуты.

Полковник Шернстроле хотел уйти по всем правилам воинской чести: со знамёнами, под гром барабанов и пение флейт, но примчавшийся обратно к месту событий русский царь решил: «НЕТ УЖ! НЕ ЗАСЛУЖИЛИ!» Тут же дело в чём? Понимаете, когда о подобном попросил гарнизон Нотебурга в 1702-ом году, то их условия были выполнены в полном объеме, ибо 400 шведов умело сдерживали 12 000 русских до тех пор, пока их не осталось всего 40 человек, и они не имели сил сражаться дальше. В этом случае оставшиеся в живых каролинеры прошли с развернутыми знаменами и личным оружием сквозь выстроенные ряды русской армии, отдававшей честь своим врагам. В случае же с Выборгом подобного героизма и близко не было.

Кроме того, до нашего самодержца дошли слухи, что шведы весьма плохо обращаются с русскими пленными, и потому, можно сказать, в наказание, взял сдавшихся в плен (свыше 3 000 человек). Отпущены были только раненные, а также женщины и дети, которых погрузили на корабли и отправили в Гельсинфоргс.

Что ж, в завершение хочется сказать, что падение Выборга предрешило взятие нами Кексгольма, и об этом я обязательно вам ещё расскажу, переделав свой старый пост в формат статьи.

С уважением ко всем прочитавшим,
Хандога Дмитрий

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Часть первая

Когда восставшие маори срубили флагшток во второй раз, губернатор Фицрой запросил военную помощь у Австралийской колонии. На зов губернатора прибыли две роты общей численностью 400 человек, плюс у Фицроя было еще 170 своих солдат и пара пушек. Они заняли холм, установили флагшток, который упертые аборигены срубили уже раз 5, расставили часовых, пушки, и начали окапываться. Такой расклад только обрадовал маори, давно не было нормальной мясорубки. Скооперировавшись с соседнем племенем, Хеке задумал провести две атаки: вместе с двумя сотнями своих ребят он нападет на злополучный холм, а Кавити, предводитель союзников, захватит Рассел, ближайшее британское поселение и порт. И вот, в ночь на 11 марта, отряд Хеке подполз к наскоро сооруженному блокгаузу британцев. Когда предрассветные сумерки осветили холм, солдаты удерживающие блокгауз, получили приказ покинуть его и вырыть неподалеку окопы. Пользуясь моментом маори атаковали. Они быстро заняли укрепление, выбив оттуда часовых, и открыли огонь по колонистам, которые остались без своего основного укрытия. В это же время, второй отряд повстанцев, схлестнулся с моряками стоящими на рейде в Расселе, обе стороны понесли большие потери и к вечеру заключили перемирие. Уцелевшие моряки вместе семьями, покинули городок и отплыли в Окленд. Защитники холма тоже бежали на корабли. Флагшток снова срубили.

Это поражение ошеломило колонистов и пошатнуло губернаторское кресло Фицроя. Где-то на горизонте замаячила угроза британскому владычеству на северном острове. Нужна была карательная операция, ждать пока маори соберут силы, для штурма Окленда, нельзя. К тому же из Австралии продолжали прибывать подкрепления. У Хоне Хеке же, несмотря на полную победу в сражение, не было ресурсов чтобы продолжать продавливать англичан. Соседние племена все еще предпочитали сохранять нейтралитет. Насобирав 3 сотни отборных воинов, альянс Хеке и Кавити ушли домой, в Охаэваи.

Спустя месяц, в мае, экспедиция из трех сотен колонистов прибывает все в тот же залив Бей-оф-Айлендс. Задача: походить по деревням, погонять местных, кого-нибудь арестовать, ну и разузнать, как там дела у повстанцев. Козлом отпущения стал Пюмар ll, вождь Нгати Ману, племянник Пюмара l. Его обвинили в предательстве и арестовали, а его деревню сожгли. У него же узнали, что восставшие туземцы ушли в глубь острова и отстраивают там укрепления. Теперь цель стала предельно ясна. Полковник, командующий карательным отрядом, написал губернатору и тот отправил подкрепление. В середине зимы, к ставке Хона Хеке подошла британская армия, 500 человек в числе которых моряки, лояльные режиму вожди и служащие Оклендской полиции, с несколькими 32-х фунтовыми каронадами. Перед собой они увидели па, отстроенное по последнему слову инженерного дела. В переводе с языка маори па означает – укрепленное поселение. На практике это были деревни расположенные на холме, окруженные частоколом и насыпными террасами.

Хеке с ребятами время зря не терял, их па имело три уровня. На первом, у подножия холма, выкопали рвы и землянки для укрытия от артобстрела, на втором и третьем отстроили террасы для ведения огня, вся система имела тоннели для перемещения между уровнями, каждый из которых естественно был окружен частоколом.

23 июня началась осада. Британские силы растянулись и пока могли вести только ружейный обстрел, пушки еще ехали. Никаких серьезных повреждений крепость не получала, за ночь туземцы успевали поправить террасы и подлатать дыры. Наконец, через 3 дня, прибыли каронады. Командующий осадой, полковник Деспард, рассудил, что с пушками то дело пойдет и пора атаковать. К слову, Деспард осаждал па впервые в своей жизни. Помощникам и лояльным вождям такое решение не понравилось, но переубедить командующего они не смогли, только разозлили его.

И вот, полковник Упертый, после утренней артподготовки, отправил 2 сотни солдат со штыками в лобовую атаку. На это маори ответили заградительным огнем из всего что у них было. В первые же минуты боя красные мундиры стали еще краснее, а колонны солдат посыпались. Командующий быстро спохватился, и приказал трубить отступление. Эта короткая схватка стоила британцам 40 жизней, еще 70 были ранены, многие из которых в последствии скончались. Туземцы праздновали победу. Каннибализм постепенно сходил на нет, многие нынешние вожди, учились в миссионерских школах, в племени Хоне Хеке, туземцы баловались человеческим мясцом только по праздникам, это был как раз он.

Что же до колонистов, так они, унылые, вернулись в Рассел. Фицрой свалился с губернаторского кресла, проявив себя как неблагоразумный и мягкий человек. На его место уже подыскали замену, капитана Джо Грея, он неплохо проявил себя на посту губернатора южной Австралии, теперь ему предстояло разгребать все то что тут наворотили Фицрой на пару с Деспардом.

14 Ноября 1845 года он прибыл в Окленд и приступил к выполнению обязанностей. Первым делом, Грей заключил перемирие и вступил в переговоры с вождями. Новый губернатор заявил, что главная забота королевы – это благополучие маори, и отнимать земли без согласия владельцев он не собирается. Целый месяц, Джо Грей, колесил по острову договариваясь с вождями. Аборигены никакой враждебной активности не проявляли, и очень зря. В конце декабря 45-го года тысяча британских колонистов вместе с 6-ю сотнями союзных туземцев осадила па вождя Кавити. Начали с артиллерийского обстрела, от лобовых атак в этот раз додумались отказаться. По одной из версий осада закончилась тем, что в воскресенье, 11 января, добрые и наивные маори обращенные в христианство, полным составом покинули па что бы провести службу в живописной долине неподалеку. В это время злой и циничный губернатор Грей, без малейших колебаний, под эхо духовных молитв туземцев, отдал приказ захватить па. У меня эта история вызывает большие сомнения, думаю, что у обороняющихся просто подходила к концу провизия. Как бы то ни было, Кавити капитулировал. После победы британцы не спешили продолжать войну, осаждать таким образом каждую деревню и по деньгам и по времени - затратно, да и свою силу они продемонстрировали. Мир был заключен на условиях что все земельные сделки между маори и британцами отныне будет регулировать колониальная администрация во главе с Греем, а флаг на холме решили пока не поднимать, а то мало ли что.

Эта реформа обогатила губернатора. От имени администрации он скупал миллионы акров и перепродавал их. Поток колонистов увеличился и ко второй половине 19 века коренного населения на островах было уже меньше, чем пришельцев, всюду вырастали муниципалитеты, суды, полицейские участки, которые все так же предвзято относились к туземцам и частенько отстаивали интересы своих. Маори осознали, что войну они проиграли и момент свой упустили. Но сдаваться маленький гордый народ не собирался. В начале 50х вождь по имени Уильям Томпсон, такое имя он получил при крещении, отправился повидаться с Королевой Викторией, впечатленный жизнью и порядками англичан, Уильям решил, что его народу тоже нужен король. Идея казалась не реализуемой, как заставить вождей забыть о вражде длящейся веками? Кого выбрать королем? Получится ли избежать еще одного восстания? Все эти проблемы не пугали отважного вождя, и он во что бы то ни стало собирался решить их.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Во Франции Холл купил моноплан «Блерио», нанял смышлёного слесаря Андре Пьерса в качестве авиамеханика, и, едва на Балканах запахло порохом (чему никто не удивился), прилетел к туркам с предложением, от которого невозможно было отказаться – организовать воздушную разведку за какие-то сто долларов. В день. Золотом. Немалые деньги по тем временам!

Прижимистые османы покряхтели, но выдали-таки аванс. И разведка заработала.

Берт Холл был большим мастером пилотажа, имел отличное зрение и хорошую память. Болгары, сербы и греки даже не думали маскироваться. При виде аэроплана они частенько просто разбегались, бросая оружие, и прятались в канавах и под мостами.

Это не особо помогло туркам одержать победы на земле, и они стали навязчиво предлагать лётчику хотя бы сбрасывать бомбы на болгарские колонны и узловые станции. Тот отказывался, тем более, что ему стали задерживать выплату гонорара.

Время шло, и паутина в кармане Холла становилась всё гуще. В один момент, поняв, что денег ждать больше не приходится, он погрузил на аэроплан свои медали, топливо, механика и прочий нехитрый скарб, и перелетел к болгарам. Те были наслышаны об удачливом лётчике и предложили ему те же самые суточные. Воздушная разведка Берта Холла снова заработала, но на этот раз против его бывших работодателей.

Однако требования военного времени быстро менялись, и вот уже болгары стали требовать от американца фокусов, на которые он не подписывался. В частности - переправить агента за линию фронта. Холл намекнул им, что, дескать, «ребятки, это неслыханно, такого никто никогда не делал, да и не всегда можно потом взлететь с площадки, на которую удалось сесть». Что характерно, он не солгал ни единым словом. Но болгары были так убедительны, а обещания удвоенного гонорара — столь заманчивы... Ведь нужно понимать, что содержание аэроплана – дело хлопотное и затратное, да-да!

Так Берт Холл стал первым лётчиком, участвовавшим в секретной шпионской операции. Однако его приключения на этом не закончились.

Болгары оказались ничуть не менее жадными, чем османы. Обещанного вознаграждения американский наёмник так и не увидел. И он не придумал ничего лучше, чем совершить обратный перелёт, назад к туркам!

Вот при подготовке такого побега его и арестовали. Зачем платить деньги тому, кого можно обвинить в шпионаже и быстренько убить по законам военного времени? Тем более, что Холл и не скрывал, что до перехода на сторону братьев-славян работал на Стамбул. А раз он смог переправить болгарского шпиона через линию фронта, – где гарантия, что до того он не возил шпионов турецких?

Именно так рассуждали члены и прочие органы трибунала. Вердикт их был прост и предсказуем – «расстрелять».

Возможности обратиться в американское посольство не оставалось – арестованный не имел возможности покинуть сарай, в котором его держали в ожидании расправы. Оставалось только ждать…

И вот тут случилось то, что в приключенческих романах описывают, начиная со слова «вдруг». Буквально за пару часов до предполагаемой расправы зазвенели ключи, и охранник произнёс: «Кheĭ, amerikanets, izlez».

Француз Пьерс, которого нанял Холл, оказался не только прекрасным механиком, но и человеком незаурядной хитрости. Он сделал правильный вывод относительно традиционных ценностей болгарских братушек. Собрав все деньги, полученные им за время пребывания на Балканах, он нашёл-таки способ их доставки до нужного кармана. И американец оказался на свободе как раз в тот момент, когда окончательно распрощался со всякой надеждой…

Будучи честным малым, Холл не привык отказываться от своих долгов. Но немедленно воздать по справедливости находчивому французу не было никакой возможности – аэроплан и основная часть сбережений остались в руках болгар. Только с началом Мировой войны, после вступления в Иностранный легион, а затем и в эскадрилью «Лафайет», Холл начал переводить часть своего гонорара Пьерсу. Ну и кредиторам заодно.

Тем временем, прослышав о мастерстве американца, командование Лётного корпуса стало доверять ему самые сложные задания. Например – ночную переброску шпионов. Весьма сомнительное удовольствие, особенно учитывая тогдашнее развитие авиационной техники. Отказаться Холл не мог – теперь он был не вольным наёмником, а военнослужащим.

Раз в неделю-две он после полуночи поднимался в воздух с агентом на борту, пересекал линию фронта и в предутренних сумерках садился на незнакомую неподготовленную площадку на территории, занятой противником. Прощался с пассажиром, потом снова взлетал и уже засветло приземлялся у своих, передавая в заботливые руки механиков машину с пробитыми пулями немецких «Альбатросов» и «Фоккеров» крыльями. Проходило несколько дней — и снова ночной полёт с посадкой за линией фронта, чтобы разведчика доставить «домой».

И вот очередной вылет. Почтовый голубь принёс записку, что агент, обладающий ценными сведениями, добрался до тайной площадки под Рокруа и ожидает переправки. Американец уже зашёл на посадку, когда раздались выстрелы. Немцы перехватили шпиона и подготовили засаду для его перевозчика. Но вояк кайзера подвели нервишки – они начали стрелять буквально на пару секунд раньше, чем следовало. Холл резко дал обороты и успел набрать достаточную высоту к тому моменту, когда немцы смогли в сумерках вести прицельный огонь. Раненый, с изрешечёнными пулями плоскостями, пилот всё-таки смог дотянуть до французских позиций.

Когда война закончилась, то оказалось, что из первоначального состава эскадрильи в живых осталось только двое. Одним из этих счастливчиков был Берт Холл. И надо сказать, что долг своему французскому механику он таки вернул. А вот расплатился ли он с кредиторами — неизвестно.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Алексей Николаевич Куропаткин (1848-1925).

Наш сегодняшний герой начал свою незаурядную жизнь в Псковской губернии в армейской семье, которая заработала себе определённое уважение благодаря усердности его деда, самостоятельно пробившегося из крепостных в офицеры. В 1866 он с успешно закончил Павловское военное училище и отправился служить в Туркестан, где и выполнял свой долг достаточно успешно вплоть до 1871, когда удостоился направления в Павловское военное училище, являвшееся лучшим в стране вплоть до начала Гражданской войны, в ходе которой её выпускники занимали высшие командные должности по обе стороны фронта, но о ней мы поговорим как-нибудь в другой раз, а пока вернёмся к судьбе Куропаткина. В 27 лет он с отличием закончил академию и отправился в командировку куда бы вы думали? В Сахару. Вместе с французскими колониальными силами, где получил ещё немного достаточно ценного опыта для войны в бескрайних песках средней Азии. После этого он вернулся в Российскую империю, где сразу же отправился на устранение одного из последних ханств в мире - Кокандского. Так и не стало ещё одного суверенного государства в средней Азии.

Здесь Куропаткин и познакомился с человеком, давшим ему мощнейший импульс в развитии: генералом от инфантерии, генерал-адъютантом, "Белым Генералом" aka Ak-paşa, покорителем средней Азии, героем войны, покорителем средней Азии, национальным героем Болгарии и просто хорошим человеком со здоровенной бородой Михаилом Дмитриевичем Скобелевым. Сидеть бы нашему герою вместе с пока ещё не очень легендарным генералом до скончания веков в жарких песках, периодически разгоняя восстания местных жителей, настроенных достаточно антиправительственно, поскольку мало кому из нас хочется так быстро терять свою незалежність, но тут пришла русско-турецкая война. На берегах Чёрного моря климат хотя бы получше будет. Война для нашего героя началась достаточно удачно: он участвовал во легендарном взятии турецкой крепости Плевна, однако получил тяжёлое ранение. После не менее успешного завершения военных действий Куропаткин вернулся в свою любимую (но это не точно) среднюю Азию уже в чине начальника штаба Скобелева, продолжившего пинать местные государственные недообразования. Казалось бы, что может пойти не так? На руках позиция заведующего азиатской частью Генштаба, в руках работы по пройденным войнам, впереди бескрайние пески, однако, имеются воспоминания документы, по которым "...Скобелев давал очень мало самостоятельности своему начальнику штаба, делая все мало-мальски важное сам, но все-таки лучи Скобелевской славы ярко освещали и его ближайшего сотрудника (т.е. Куропаткина)". Конечно же нельзя не вспомнить одну цитату, приписываемую Белому Генералу: «Помни, что ты хорош на вторые роли. Упаси тебя Бог когда-нибудь взять на себя роль главного начальника; тебе не хватает решимости и твердости воли… Какой бы великолепный план ты ни разработал, ты никогда его не сумеешь довести до конца…». А вот и взгляд со стороны достопамятного Витте эпохи неудачливого заведующего Одесской железной дороги: «Во время этой поездки (поездки на фронт по железной дороге Витте) я был удивлен пренебрежительным отношением Скобелева к Куропаткину. С одной стороны, у Скобелева проявлялось к Куропаткину чувство довольно любовное, а с другой стороны, пренебрежительное <...> Он храбр в том смысле, что не боится смерти, но труслив в том смысле, что он никогда не в состоянии будет принять решение и взять на себя ответственность». Таким образом складывается достаточно неоднозначная картина: вроде бы он икона, а вроде бы лишь начальник нескольких удачных операций против агрессивного местного населения "где-то там в центре Евразии". Но вскоре он навсегда покинет своего наставника, что и изменит ход его жизни ещё раз.

В итоге лишь в 1890-м году он получил чин генерал-лейтенанта и командующего войсками в Закаспийской области, которую смог превратить из ещё одного куска безжизненной пустыни в один из самых развитых регионов страны с достаточно мощной по тем временам экономикой. Мощнейший толчок получило образование, было привлечено несколько тысяч новых поселенцев.

Благодаря заслугам в управлении некогда пустынной областью Куропаткин получил чин военного министра и принялся за активные реформы, которые во многом сформировали современный образ российской армии: серьёзное улучшение положения офицерского состава с его значительным омоложением, создание новых военных училищ и обновление учебных программ в старых. Конечно же важную роль для нашего героя играли обычные русские солдаты, положение которых бело несколько хуже, чем во многих крупных европейских армиях, поэтому по приказам Куропаткина были введены: культурные часы, призванные повысить уровень общего развития рядовых, запрет на телесные наказания, являвшийся многовековой традицией в русской армии, походные кухни, позволившие повысить мобильность отдельных частей и соединений. Было начато проведение крупномасштабных военных учений, позволявших оценить боевую готовность. Нельзя не отметить улучшения в подготовке запасников и офицерского состава, значительно увеличившегося в размерах. Была перелопачена заметная часть системы управления войсками: переформированы центральные военные округа по образцу приграничных, объединены отдельные небольшие военные округа в средней Азии. Появились заказы на новые виды вооружений, так необходимых армии, которая практически нагнала в своём развитии западно-европейских конкурентов.

Но, но, и ещё трижды но. Впереди была ещё русско-японская война, о части событий которой вы знаете из моих предыдущих рассказов. Именно о ней и решающей роли Куропаткина в ней мы сейчас и поговорим.

Как вы великолепно знаете, всё хорошее рано или поздно заканчивается, так что в реформах Куропаткин провёл не так уж и много времени: всего лишь 6 лет. А затем пришла "маленькая победоносная война", против которой так яростно выступал наш герой и к которой так упорно толкали императора Витте и "безобразовская клика". С первых же дней войны генерал стал командующим Маньчжурской армией. В воспоминаниях солдат Куропаткин того периода предстаёт командующим, который очень много заботился о своих солдатах и офицерах, но это было только во время между боями. Во время сражений всё абсолютно менялось: от былой уверенности не оставалось и следа, перед очевидцами представал человек, который абсолютно не был готов взять ответственность на себя, принимал ненужные полумеры, мало слушал помощников. В этом можно было увидеть подтверждение слов многих его знакомых, подчёркивавших, что роль Куропаткина во времена его службы главой штаба Скобелева сводилась лишь к небольшому числу действий, поскольку Белый генерал делал все мало-мальски важное сам.

Эта нерешительность сыграла важнейшую роль в сражении при Ляояне, когда Куропаткин приказал оставить позиции, которые были подготовлены опытнейшим военным инженером К.Величко в течение целой недели для длительной обороны. Тогда Генштаб посмотрел на это сквозь пальцы. Прошёл месяц, кольцо вокруг Порт-Артура сомкнулось, генерал пошёл на помощь осаждённым. Ну, как сказать пошёл, дошёл до реки Шахэ и застрял, встретив перед собой 170-тысячную армию генерала Оямы. Ни силы генерала Штакельберга, ни Ренненкампфа (о котором я тоже вам как-нибудь расскажу) не смогли отбросить оборонительные порядки японцев, во многом из-за того, что на наступление было выделено лишь около 100 тысяч солдат из 210 возможных. Понятное дело, что такими силами победить значительно превосходящего противника достаточно сложно, поэтому сражение закончилось честной ничьёй, в которой обе стороны проявили недостаточно смелости и решительности для массированного наступления на противника. Хотя в чисто тактическом плане мы это сражение всё-таки проиграли, поскольку именно после этого момента стало ясно, что Порт-Артуру уже ничто не способно помочь. Порт-Артур был обречён. Колокол сделал свой последний удар.

Ну а наш генерал получил звание главнокомандующего всеми вооружёнными силами Российской Империи, сражающимися с армиями Микадо. После этого на фронте наступило относительное затишье, сопровождавшееся лишь небольшими рейдами с целью нанести точечный урон армиям противника. Лишь в январе, сразу же после сдачи Порт-Артура и событий Кровавого воскресенья, наши войска предприняли генеральное наступление при Сандепу, чем значительно шокировали Ояму, искренне не верившего в реальность зимнего наступления, но и здесь нерешительность Куропаткина сыграла немаловажную роль, когда не был дан приказ на штурм уже окружённого города, из-за чего по войскам прокатилась бурная волна негодования (и это они ещё не знали о начавшейся революции), а генерал Гриппенберг, проклиная на чём свет стоит нашего героя, отправился в Санкт-Петербург с докладом о несостоятельности главнокомандующего. Вот выдержка из телеграммы к Николаю II: «Истинная причина, кроме болезни, заставившая меня просить об отчислении меня от командования 2-й Манчжурской армией, заключается в полном лишении меня предоставленной мне законом самостоятельности и инициативы и в тяжёлом состоянии невозможности принести пользу делу, которое находится в безотрадном положении. Благоволите, Государь, разрешить мне приехать в СПб для полного и откровенного доклада о положении дела». Доклад был, но решения сверху не последовало.

Прошёл ещё месяц, японские войска подошли к Мукдену, отступать дальше было просто некуда. Здесь, в результате крупнейшего на тот момент сражения в истории человечества, русская армия была разгромлена, а главная железнодорожная база в Маньчжурии была оставлена. Тут-то у Генштаба почему-то бомбануло (действительно, с чего бы) и на место Куропаткина был поставлен генерал Линевич, задачей которого стало просто не потерять остатки территорий, с чем он успешно и справился, а наш герой благополучно досидел до конца войны вновь в чине командующего 1-ой Маньчжурской армией.

Давайте вспомним, что произошло с опальными генералами и адмиралами, на которых была свалена вся вина за поражение, после войны. Они попали под суд. Но не Куропаткин. Он по причине былых заслуг остался вне расстрельных списков, при этом всего лишь потеряв командование армией, которая по факту перестала существовать в силу потери РИ Маньчжурии по результатам Портсмутского мирного договора, но в итоге смог получить место в Государственном совете, в котором и работал спокойно вплоть до начала новой мясорубки, на этот раз оказавшейся значительно более масштабной, чем русско-японская война, - Первая мировая война.

В первые же дни Куропаткин подал прошение об отправке на фронт, однако, Генштаб, помятуя прошлое, тянул время, поэтому гренадёрский корпус достался нашему герою в командование лишь в середине сентября 1915 года. При этом чуть позже в командование он получил весь Северный фронт. Вот воспоминания одного из ветеранов русско-японской Веверна о встрече с Куропаткиным на восточном фронте: «...Семнадцать лет я не видел генерала-адъютанта Куропаткина. Как сильно он изменился: вместо худощавого, ещё молодого брюнета, каким я его помнил, я встретил рапортом седого, отяжелевшего старика. Не годы, видимо, а тяжесть пережитого так быстро состарила его. <...> И здесь (на позициях) он проявил удивительное внимание и заботливость к нуждам солдат и, когда он уехал, долго ещё люди не могли успокоиться, вспоминая его разговор, расспросы, ласковую его улыбку...». Характер генерала с годами не изменился, не изменилась и манера командования: вслед за несколькими относительно удачными наступленями последовал необъяснимый трёхмесячный простой, организованный вопреки приказам Ставки, из-за чего он опять ощутил на себе общественную ненависть.

От греха подальше летом 1916 года Куропаткина отправили командовать в реорганизованный им же около 15 лет назад Туркестанский военный округ, где его ещё помнили по заслугам 80-90-х годов XIX века. Там он вновь включил своё обаяние. Из воспринимай дипломата Чиркина: «Менее чем через два месяца по прибытии в Ташкент рядом лёгких мер при посредстве преданных ему влиятельных туземцев он добился не только того, что вызванное ... брожение среди населения прекратилось, но даже своевременно без ропота формировались этапные тыловые рабочие отряды и отправлялись на фронт».

Не прошло и двух лет, а в дверь постучалась Февральская революция, к которой наш герой оказался достаточно лоялен, поэтому его на занимаемом посту сохранили. Интересно, что в день перехода власти к Временному правительству он находился в Петрограде, где побывал на одном из офицерских митингов в честь смены власти. Из воспоминаний Галича: "Его (Куропаткина) лицо смышлёного мужичка, хозяина чайной или плутоватого целовальника, выражало живейшее любопытство. В острых щёлочках глаз скользила хитренькая улыбка.". Но наслаждаться плодами свержения императора нашему герою довелось недолго: буквально через пару месяцев Ташкентский совет солдатских и рабочих депутатов отстранил его от командования и выслал в Петроград. Временное правительство не нашлось, чем ответить на эту наглую выходку, а Куропаткин оказался за бортом политической жизни.

Вскоре после всех этих перипетий он решил вернуться в свою родную деревню Шешурино, что в Псковской губернии. Там он вплоть до самой смерти в 1925 году преподавал в основанной им же школе, заведовал местной библиотекой, которая и унаследовала его имя. Так тихо и ушёл из жизни пожалуй самый неоднозначный русский полководец XX века, оказавшийся отличным, как сейчас сказали бы, менеджером, но плохим командующим, оставившим потомкам огромное количество сочинений, занимающих достаточно большую часть РГВИА (Российский государственный военно-исторический архив), в которых можно найти его рассуждения о многих сторонах военной жизни русской армии начала XX века.

На этом с Куропаткиным мы прощаемся. В следующий раз вы узнаете о жизни уже совершенно другого исторического персонажа. До встречи!

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

В июле 1844 года группа вооружённых маори забралась на холм у залива Бей-оф-Айлендс, спустила британский флаг и срубила флагшток, на котором тот развевался. Затеял это Хоне Хеке, вождь племени Нгапухи и прославленный воин. Хеке открыто послал англичан с их колонизацией и пошлинами куда подальше —для губернатора Южного Уэльса, Роберта Фицроя, это звучало как объявление войны. И объявлять её было из-за чего.

Четыре года назад британская корона провозгласила Новую Зеландию частью колонии Нового Южного Уэльса. На остров направили Лейтенанта Уильяма Гобсона, он должен был стать губернатором новых британских владений и представить вождям договор, согласно которому острова переходят во владение английской короны, а народ маори принимает подданство на равных правах с колонистами.

Договор состоял всего из трёх пунктов, и звучали они примерно так:

Вожди навсегда передают суверенитет своей страны Королеве Англии.

Королева гарантирует народу владение их землями и собственностью, также корона получает эксклюзивные права на покупку таких земель, если владелец решит их продать.

Народ будет находиться под защитой Королевы Англии и обладать правами и привилегиями британских подданных.

Написали его на коленке буквально за несколько дней Гобсон и пара его секретарей. На язык маори текст перевели за ночь, естественно, с ошибками и неточностями, из-за чего потом возникали конфликты и неразбериха. Но всё же это был шаг навстречу миру и сотрудничеству.

Повертев носом, наиболее влиятельные вожди, в числе которых был и Хоне Хеке, подписали договор в местечке у реки Уайтанги, а на холме неподалеку воткнули британский флаг, в знак, так сказать, владычества. Его-то Хеке и срубит.

Подписание договора и объявление Новой Зеландии владениями британской короны обострило отношения Англии с Францией и Америкой. Тогда произошла интересная история: в 1839 году французская торговая компания “Нант-Бордо” организовала поселение на Южном острове. Компания убедила правительство ввязаться в это дело, получила финансовую поддержку и военный корабль для защиты своих интересов. К маленькой французской колонии отправился фрегат “Об” под командованием капитана Шарля Лаво — умелого мореплавателя и дипломата, за 20 лет прошедшего путь от юнги до командора. У него был приказ прибыть в поселение Акароа, объявить, что эта территория куплена у маори компанией “Нант-Бордо”, и установить французский флаг. Французы возлагали большие надежды на это поселение, хотя чёткого плана по захвату и колонизации у них не было. 10 июля 1840-го года «Об» пришвартовался в заливе Бей-оф-Айлендс. Там Лаво узнает, что в феврале был подписан какой-то договор и теперь это, дескать, всё британское, в том числе и ваша, Шарль, колония. Француз решил не торопиться с выводами и сначала встретиться с Губернатором Гобсоном. Увидев своими глазами договор, Лаво заверил губернатора, что не оспаривает права англичан; Гобсон, в свою очередь, обещал не ущемлять прав французских колонистов. На деле эта беседа ни к чему не привела: губернатор поспешил отправить судно во французское поселение, чтоб организовать там суд и повесить Юнион Джек (британский флаг). Так он собирался показать, что суверенитет Англии — не пустой трёп. 10 августа к Акароа причалили англичане, на день позже пришел Лаво. Начались разборки. Ситуацию накалили французские колонисты — они были уверены, что земля находится под суверенитетом французской короны. Британские судьи, ссылаясь на договор, утверждали обратное. В итоге сошлись на том, что никто пока свой флаг тут вешать не будет, но уже в октябре судья Робинсон, заседавший в поселении, таки собрался поднять Юнион Джека. Снова начался срач. Лаве уже без любезностей писал губернатору, что начнутся военные действия, если судья посмеет пренебречь договоренностью. Гобсон этот вопрос уладил, запретив судье проявлять подобную инициативу, и только в 1846 году Париж полностью признал власть английской Королевы над всеми частями Новой Зеландии.

Вернёмся к нашим туземцам. Если ни с кем не дружить и пустить события в свободное плаванье, то рискуешь превратить свою родину в арену для разборок больших и жадных колониальных империй: всё-таки в сторону длинного белого облака свои взоры обращали не только британцы, но и французы с американцами. Подавляющее большинство вождей хорошо отнеслись к союзу с англичанами, но вот привычное для англичан наплевательское отношение к союзам с малыми народами маори не устраивало. В 1843 году новозеландская земельная компания купила поддельную бумагу о собственности районом Уаирау на Южном острове. Когда туда прибыли землемеры, заявив, что район теперь принадлежит колонистам, местные вожди запротестовали и отправились к основателю компании Эдварду Уэйкфилду, авантюристу с интересной биографией.

В молодости он выкрал из родительского дома одну состоятельную 15-летнюю наследницу, притом невесте он сказал, что отец её при смерти, а он берёт на себя часть его долгов. Из Ливерпуля они бежали в Шотландию, где и расписались. Дело потом раскрыли, жених отдохнул несколько лет в Лондонском Тауэре и отправился сколачивать состояние в новые земли. Эдвард проигнорировал претензии аборигенов и продолжил раздел территории — тогда маори написали письмо в новозеландскую земельную комиссию с просьбой разобраться в вопросе. Ответа не последовало. Рассудив, что мирным путём проблему не решить, вожди собрали боеспособных мужчин и прогнали рабочих, поломали их инструменты и сожгли дома. Узнав об этом, возмущенный Уэйкфилд обратился в магистрат города Нельсон. Суд признал туземских вождей преступниками и выдал колонистам ордер на их арест. Спустя неделю 50 вооруженных англичан прибыли в поселение маори и объявили, что арестовывают вождей. Такое вероломство разозлило аборигенов, и они ответили решительным отказом. Тогда британцы устроили перестрелку, но эпично в ней обосрались, с большими потерями бежали и больше не возвращались. Слухи об инциденте дошли до английской верхушки, в магистрате полетели головы, а новозеландскую земельную компанию прикрыли.

Скотское отношение, неработающие законы, пошлины на торговлю — всё это вместе сильно раскачивало лодку. Англичане потихоньку наращивали военную мощь, но маори не были терпилами и перешли к активным действиям раньше, чем пасть Британского колониализма захлопнулась. 10-го января 1845 года Хоне Хеке снова срубит флагшток. Во второй раз такую наглость империя стерпеть уже не сможет.

Продолжение следует...

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰

Наукоёмкие отрасли получили развитие на Севере, и многие толковые неаполитанцы и сицилийцы уехали туда. Инфраструктура крупного порта Салерно была перевезена в Геную. Но что самое главное - золотой запас (67% от всего золота Италии) также отправился на Север для того, чтобы сделать Италию снова великой. Недовольство росло.
Но раздражающие южан нормы и законы продолжали выходить. Вышла всеобщая воинская повинность, отправившая многих молодых людей в леса и указ о переделе земли между буржуа. Не забываем о мафии. После того, как Тото ди Крещенцо посадили в тюрьму, а каморру отстранили от власти, бандиты взбунтовались и начали грабежи. Вскоре к ним присоединился почти весь Юг. В России похожая ситуация получила название "Тамбовщина", а в Италии это получило имя Brigantaggio postunitario italianо.

После смерти премьера Массимо Кавура за оружие взялись едва ли не все, чьи интересы при присоединении Неаполя были ущемлены: крестьяне, солдаты бывшей армии королевства, дезертиры, мелкие бандиты, часть буржуа и бывшие Гарибальдийцы (в том числе и сын Гарибальди - Риччиотти). Само слово "Brigante" вообще переводится как "бандит", но сомнительных элементов там было не большинство.

Хоть Тухачевского ещё не было, Сардинское правительство активно пользовалось его конспектами. До газа не дошло, но карательные операции проводились довольно активно. С бригантами сражалась половина элитной пехоты страны - барсальери под командованием Энрико Ламарморы. Активно жглись деревни и расстреливалось местное население, также зачистки антоновцев бриганте проводились в лесах. Статистика велась довольно топорно, однако кое-какие данные сохранились. С сентября 1860 года по август 1861 года было убито 8968 бриганте, более 10 тысяч ранено, 6112 арестовано. Также убитыми: 564 священника, 352 монаха, 1560 детей и 1350 женщин, 13 529 гражданских лиц арестовано. А ещё трупы южан эксплуатировались в научных целях. В музее Чезаре Ломброзо сохранилось множество черепов южан, предоставленных барсальери. А ещё в 1863 году в крепости Фенестрелли был создан один из первых в истории концлагерей, где содержались буйные южане.

Когда о боях и зверствах барсальери начали писать за рубежом, был издан Закон Пика. Он представлял особую форму военного положения и отчасти легитимизировал карательные операции на Юге страны. Вводилась коллективная ответственность: накосячил один – отвечает вся семья/целая деревня. Впервые было применено подобие домашнего ареста: никто не мог мигрировать или свободно передвигаться из одного населенного пункта в другой. Восстание постепенно затухло к 1870-му году. 10 лет крестьянской войны разрушили посевные площади и оторвали крестьян от земли, заставили рабочих эмигрировать в США и на Север, повлекли значительные человеческие жертвы.
А на Севере? А вот на Севере этого не видели. В то время, пока на Юге развлекались барсальери, на Севере создавался промышленный треугольник Лигурия-Ломбардия-Пьемонт, который кормит Италию и по сей день. На Юге можно было инвестировать только в карательные операции, а вот на Севере на государственные деньги строились машиностроительные, железнодорожные, а затем химические и электронные заводы.

За 10 лет, прошедшие с момента объединения Италии произошли события, предопределившие смещение центра и авангарда итальянской экономики на Север. Королевство обеих Сицилий превратилось с аграрный придаток. Объединение Италии должно было воссоединить два небогатых братских народа, в итоге один брат очень неплохо вырос за счет другого. Конечно, были и плюсы – здравоохранение и образование, но в остальном регионы Юга практически никак не развивались.

Следующим фактором, ударившим по Югу, стала эмиграция. До объединения уезжали в основном люди из северных регионов. После Крестьянской войны тенденция поменялась. Террор, голод и изъятие земли в пользу буржуа заставили людей покидать южные регионы. После отмены Закона Пика южане начали массово уезжать в США. Тем более, что все этому способствовало. Во-первых, в южных регионах появились агенты, сулившие настоящий рай и работу за океаном. И государство эмиграцию из страны только стимулировало. В 1888 году правительство приняло закон об эмиграции, официально разрешая и поощряя последнюю.

В 1892 году в стране насчитывалось 30 агентств и 5172 агентов, которые занимались вербовкой людей. В 1895 только официальных агентств уже 33 и 7.169 агентов. Например, генуэзская компания «La Veloce» платила каждому агенту от 5 до 25 долларов, в зависимости от количества проданных билетов.

Естественно, условия переезда были не такими, как расписывали агенты. Многие умирали от отсутствия нормальной еды и воды и болезней. Плюс ко всему, корабли часто набивали под завязку, что усугубляло антисанитарию и прочие проблемы. Однако, довольно много итальянцев из южных регионов смогли добраться до новой Родины. Их потомками сейчас являются Мадонна, Мартин Скорсезе, Фрэнсис Форд-Коппола, Фрэнк Синатра, Леонардо ди Каприо, Аль Пачино, Сильвестр Сталлоне, Билли Джо Армстронг и другие.

Следующая напасть, обрушившаяся на жителей Неаполя - холера. После Бурбонов никто не занимался акведуками, канализационными системами и вывозом мусора, поэтому болезнь распространялась очень быстро. А эту самую болезнь принесли как раз вернувшиеся из-за рубежа эмигранты. В Марселе образовалось неаполитанское гетто, в котором болезнь и появилась. Власти Марселя решили ликвидировать гетто и выселить его жителей обратно в Неаполь. В беднейших районах Неаполя зашкаливала плотность населения: люди жили в бараках и самострое. Для болезни - идеально. За два с половиной месяца по всей Италии от холеры скончались примерно 14 тысяч человек. Из них 7200 – только в Неаполе!

Власти решили незамедлительно реагировать. Результатом их действий стал закон, окончательно добивший перспективы Неаполя вновь стать одним из самых развитых и успешных регионов Италии. В 1885 году итальянским парламентом был принят "Закон о восстановлении Неаполя". В народе он получил название "Risanamento" - "очищение" (ха-ха). Намерения, как обычно, были исключительно благими. Планировалось выделить 100 миллионов лир на перепланировку Неаполя: снос трущоб, строительство широких проспектов на манер Парижа, возведение канализационных сооружений. Согласно первоначальному плану, планировалось снести 521 здание и 66 складов, расширить 127 улиц и переселить в новые дома более 90 тысяч человек.
Но итальянцы как обычно исполнили итальянцев. Строительство отдали частной компании Risanamento Asp и частным иностранным подрядчикам, а бюджет отправился в известных направлениях. Никакой экспертизы не проводилось, а центр застраивался по картам Таро. Было снесено 64 церкви и кукольный театр Сан-Карлино а также множество других знаменательных зданий, и на историю города и людей попросту наплевали.

Ладно бы это позволяло решить поставленные задачи. Но нет! Большинство бедняков остались жить в своих хибарах, поскольку строители до них не добрались. "Реновация" проводилась в наиболее выгодных для подрядчиков, а не проблемных районах. Да и там проводилась ни пойми как: где нужно было строить три этажа, строили вплоть до шести, техника безопасности игнорировалась, на материалах экономили а канализацию так и не провели (холера опять заглянула на огонек в 1911 году). Впоследствие пришлось просить деньги у каморры. Нынешние криминальные районы Секондильяно и Понтичелли, а также столица наркоторговли Скампия оформились именно во времена Рисанаменто.

Спекуляция, распил и коррупция окончательно угробили перспективы Неаполя стать современным и промышленно развитым городом, спровоцировали новый отток за рубеж и на Север, и вбили гигантский клин в отношения между Севером и Югом Италии. После этого Юг окончательно свернул на путь аграрного придатка страны. Окончательно разделение закрепилось после Второй Мировой Войны, когда в Италии произошло экономическое чудо, но касалось оно, в основном, северных регионов. Юг, разумеется, тоже восстанавливался, но качественного и количественного рывка не совершил.

Проблема "Север-Юг" остаётся самой острой и главной в Италии, и в том числе экстраполируется на любимый итальянцами футбол (самое ожесточенное противостояние "кальчо" - "Наполи" против "Ювентуса" из Турина, а не игра миланских и римских клубов).

Именно события, произошедшие после объединения Италии, сделали Север и Юг Италии такими, какими мы знаем их по сей день. Крестьянская война, эпидемии, отток рабочей силы и капитала и неэффективные планы восстановления региона поставили крест на бурном промышленном развитии южных регионов Италии, окончательно низведя его до статуса аграрного придатка страны. Однако, нужно помнить, что так было не всегда. И, зная Италию, многое вполне может вернуться на круги своя.

Подписывайся на телеграм-канал Cat_Cat, чтобы не пропустить интересные посты

НА КОРМ КОТИКАМ ---> 💰