«Чувствуется влияние Гинзберга». С этих слов началось наше общение с Элаем Фишманом. С этих слов я начал отдавать себе отчет в том, что битников уже не отпущу и буду всегда маниакально ими зачитываться по поводу и без. Непредвзятым быть
Гинзберг апокалиптический вмещал в себя иудейскую мистику, соседствующую с левацкими лозунгами. Поколение ангелоглавых хиппи, взрощенное Гинзбергом, я всегда старался держать в памяти, когда мне казалось, что другой жизни быть не может.
Оптимизм настоящего, ориентированный на настоящее время и в нем же укорененный, придавал его поэзии мощный заряд энергии. Этот заряд позволял Карло Марксу (под таким именем Гинзберга вводит Джек Керуак в романе «На дороге») вмещать в себя бесконечное число разных миров. В этом смысле Гинзберг стал символическим отцом контркультуры — слепленный из того, что подвернулось под руку, активный, социально-ориентированный, громкий.
Утопический проект контркультуры, с разбитыми, являвшимися на гранитных ступенях дурдома с бритыми головами и красочными речами о самоубийстве, находил себя в выпученных глазах и спутанной бороде бит-пророка. Мы умираем, но мы еще живые. Гинзберг — средняя фигура между маниакально-депрессивным меланхоличным Керуаком и на все сто шизофреничным цинично отстраненным Берроузом. Ему выпал срединный путь Бодхисаттвы между политикой и поэтикой, между матерью в дурдоме и похоронами собственных друзей.
До Веселых Проказников, которые породили фатальное поколение хиппи, он первый среди многих видел потенциал психоделического разума. Позже Марк Фишер попробует теоретически выделить этот бьющий энергией разум 60-х для собственного проекта Кислотного коммунизма, но не успеет. Именно эта утопическая энергичность, черпающая силы в настоящем, вскоре захлебнется собственной слюной вместе со своим братом близнецом — студентом 68 года.

Итак, Гинзберг — мы умираем, но мы еще живы.

Кобейн-сын

Кобейн, кажется, был знаком с Гинзбергом. По крайней мере, с Берроузом у Кобейна есть некоторое количество совместных работ. Сын унаследовал и от Берроуза, и от Гинзберга шизофренический взгляд. Младенцы, ангелы, шприцы и крылья — семантическая парадигма поэтики Курта. Однако наследственность тут сыграла свое — Кобейн потерял эту созидательную энергичность, которой сиял Гинзберг. Заряд бодрости сменился шизоидной закрытостью с редкими приступами поэтической агрессии. Голос вымучен, боли в желудке создают хрип, а не возглас. Кобейн, возможно, сам не желая того, показал всему миру, что все кончено, но нашел в этом красоту.
Революция пожирает своих детей — вне зависимости политическая, сексуальная или психоделическая ли она. Кобейн, будучи ребенком воинствующих 60-х, пережил собственный символический аборт. Будущего нет — лозунг конца 80-х-начала 90-х, который Курт воплотил в своих песнях. Мы живы, но мы умираем — хрип, переходящий в крик под рев перегруженных гитар.
Мыслить утопически на языке Кобейна не представлялось возможным. Борьба проиграна, но мы должны хотя бы отстоять отсчитанные нам дни. Дней у Кобейна оставалось немного.

Итак, Кобейн — мы живы, но мы умираем.

Техник-дух

Последней фигурой 5 апреля я выбрал Пашу Техника. Стоящий особняком, обладающий гораздо более худшей репутацией, но любимый многими.
Дитя пустых нулевых, такой же шизофренично сложенный из противоречащих друг другу кусочков, он является пессимистичным символом современной эпохи. У Техника не было и речи о борьбе за идеалы, его тексты-поток сознания не доносят ничего, они существуют сами для себя. Поток сознания, ранее используемый как минимум для осознанного выражения способа своего существования, в группе Kunteinyr окончательно потерял целеполагание.
Техник — потерянный человек, который умирал сотни раз, но закончилось все иронично нелепо — смерть устала шутить и забрала его год назад уже окончательно. Я не собираюсь ни разбирать поэтику, ни углубляться в биографию. Для меня важно, что Паша Техник в каждом из нас. Сломленный человек без созидающей энергии утопии Гинзберга, без стойкости антиутопии Кобейна. Мы почему-то живы — звучало в каждом слове раннего Kunteinyr. Больше нет ни борьбы, ни тоски по борьбе, есть только миллион ютуб и вк-шоу, предоставляющих миллион и одну возможность продать собственную сломленность.
Искренний и смешной — с одной стороны, зависимый и болезненный — с другой. Паша Техник — почивший пример того, что ни утопии, ни антиутопии сегодня невозможно. Как нам мыслить завтра? Текущая ситуация не предоставляет никаких инструментов для мышления будущего, и нам остается только пытаться быть искренними как Техник? Как читал сам Паша:

Жизнь — это рофл, а смерть — мем.

Техник — мы почему-то живы