Рэм

Есть вещи, которые нельзя делать трезвым. Я сделал это трезвым, в тот же вечер, в машине на набережной, при свете, который не гас.

Приложение нашлось не сразу. Я листал экран, как человек ищет в чужой квартире выключатель: вроде должен быть здесь, а нет. Пролистал два раза. Нашёл. Жёлтая иконка. Конечно, жёлтая.

— Да ну нахер… — сказал я вслух, потому что в машине больше никого не было и кто-то должен был это сказать.

Внутри было всё, что можно купить, не вставая: еда, вода, лекарства, зарядки, корм для животных. Я смотрел на кофе и подумал, что кофе у меня есть — вон, в подстаканнике, остыл. Пролистал дальше. Вода. Салфетки. Нормально. Взрослый мужчина заказывает воду и салфетки на дом. Ни у кого не возникнет вопросов.

Палец завис над кнопкой. Секунду я честно смотрел на себя со стороны, и со стороны это выглядело именно так, как выглядело.

Нажал.

— Господи…

Ехал домой и думал, что план не может быть таким тупым, чтобы не сработать. У самых тупых планов есть одно преимущество: их никто не ждёт.

Первый курьер пришёл через сорок минут. Я успел переодеться. Зачем — не спрашивайте. Чёрная рубашка, часы, как будто у меня встреча. Домофон, лифт, звонок в дверь — и я пошёл открывать так, как хожу на переговоры: спокойно, без спешки, всё под контролем. Только рука на ручке двери была быстрее меня.

Девушка. Не та. Рыжая, в кепке, с мокрым зонтом.

— Ваш заказ.

— Спасибо.

Вода и салфетки перекочевали на кухонный остров. Я посмотрел на них, и они посмотрели на меня. Мы оба понимали, что это только начало.

Вторник. Парень с наушником в ухе. Я взял пакет и — сам не заметил как — глянул ему за плечо, в коридор. Пусто, лифт закрывается. Что я там хотел увидеть? Что она едет с ним вторым номером? Парень ничего не заметил. Парни в наушниках вообще ничего не замечают, за это их и берут.

Среда. Заказал зарядку, которая у меня есть, и батарейки, которые мне не нужны. Курьер — мужик за пятьдесят, с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Я его и не удивил.

Четверг. Два заказа. Утром — чипсы, которые я не ем, вечером — корм для кота, которого у меня нет. К четвергу пакеты на острове стояли в два ряда, и я перестал переодеваться. Открывал в футболке. Открывал так, как открывают дверь: чтобы закрыть.

Костя написал в четверг вечером: «Нашёл?»

«Нет».

«Продолжаешь?»

Я не ответил. Он всё понял по тому, что я не ответил. Мы для этого и знакомы столько лет.

Марк тоже написал. Со второго телефона, естественно: «Ты чего всю неделю дома?» Марку я ответил, что болею. Марк ответил: «Ага». Марк умеет писать «ага» так, что хочется проверить, закрыта ли дверь.

Дверь. Вот что я вам скажу про дверь: она стала для меня отдельным человеком. Звонок — и во мне что-то поднималось, тупое и весёлое, как щенок. Открывал — и оно опускалось обратно, тихо, без скандала. Не она. Не она. Не она. К пятнице щенок уже не вставал. Просто поднимал голову.

В пятницу приехал брат.

У меня есть брат. Старший, на три года. Мы из одной квартиры на Охте, но пошли в разные стороны: он — в музыку, я — в машины. У него нет ни одной татуировки, копна волос, которые он не расчёсывает, и глаза цвета мокрого дерева. Женщины при нём забывают, зачем пришли, но очень хотят остаться. Он единственный человек, который говорит мне «выходи» и имеет в виду не «из машины».

Он открыл дверь своим ключом, прошёл на кухню, посмотрел на остров и молча сел на диван. Потом посмотрел ещё раз.

Мы сидели. Он умеет молчать так, что хочется всё рассказать, — от бабушки досталось, не мне.

— И что она тебе вообще сдалась?

Спросил спокойно. Без ухмылки. По-настоящему.

И я чуть не ответил.

Я сидел, развалившись, и на секунду — одну, честную — во мне уже сложился ответ. Что она сказала «найду чем» и не отвела глаз. Что у неё руки боялись, а голос нет. Что со мной так не разговаривают. Что мне двадцать три и я не помню, когда в последний раз чего-то ждал.

Я сел ровнее. Руки на колени. Вдох.

И сказал другое.

— Да она ж мне машину поцарапала и свалила!

Сказал — и сам услышал, как это звучит. Встал. Сидеть под его взглядом было нельзя.

Брат кивнул. Медленно. Глаза у него уже смеялись, рот ещё держался.

— А. Ну да.

Два слова. Он смотрел на меня так, будто знает меня двадцать три года и только что услышал самую слабую ложь за всю мою карьеру. Так оно и было.

Я ничего не сказал. Он ничего не сказал. В этом молчании поместилось всё, что я не сказал, и всё, что он про это думал.

Потом он решил меня не мучить. Встал, подошёл к пакетам и начал в них копаться с видом человека, который пришёл в гости к самому себе.

— О, что у тебя тут ещё вкусного есть?

Нашёл чипсы. Те самые, четверговые. Открыл на ходу, дошёл до окна и уселся на подоконник — широкий, деревянный, он на нём сидит с первого дня, как я сюда въехал. За стеклом синел город. Хруст.

Мне почти стало легче.

— Ой, смотри… — сказал брат в окно, лениво, между делом. — Блондинка на самокате.

Я не помню, как оказался у окна.

Правда не помню. Только что был на другом конце комнаты — и вот уже дышу ему в плечо и пытаюсь увидеть через него улицу.

— Что? Да ладно?

Улица была пустая.

Брат медленно повернул голову. Секунду смотрел на меня. Потом заржал — открыто, всеми зубами, как ржут люди, которые только что поймали тебя на живца.

— А-а-а… подловил тебя!

— Да иди ты.

Я отошёл от окна. Он смеялся мне в спину и лез в пачку за следующим чипсом. Я знал это лицо: «Ну всё, брат. Ты попал».

Я попал. Мы оба это знали.

Он огляделся — по-настоящему, впервые за вечер: остров, пол у дивана, коробки у стены.

— Может, хватит? А то ты тут у себя скоро не пройдёшь.

Я посмотрел на всё это его глазами. Вода. Батарейки. Корм для кота. Неделя моей жизни в пакетах.

— Не знаю… Наверное, ты прав.

Сказал устало, но без трагедии. Я и сам видел, во что это превратилось.

Он спрыгнул с подоконника, пошёл через кухню, жуя, — и на втором шаге зацепил ногой пакет. Пакет шуркнул и уехал под остров. Брат потерял равновесие, сделал лишний шаг, махнул свободной рукой, а пачку с чипсами прижал к груди, как ребёнка.

Замер. Посмотрел вниз. Потом очень медленно поднял глаза на меня.

Лицо: «Ну вот. Я же только что об этом говорил».

Полсекунды мы держались.

Потом нет.

Я не смеялся так с зимы. Он тоже. Мы ржали как в детстве, когда смешно именно от того, что нельзя. И в этой большой дорогой квартире, заваленной ненужными вещами, впервые за неделю было хорошо.

Утром я сидел в машине у набережной и знал, что делаю.

Солнце. Настоящее, редкое, без облаков. Оно лежало на капоте и на царапине, и царапина при нём была видна особенно хорошо.

— Всё, — сказал я себе. — Ладно. Последний раз и хватит.

Открыл приложение. Точка доставки — здесь, к машине. Палец пролистал, задержался, чуть не свернул всё, — и ткнул. Что заказал, не помню. Что-то маленькое и ненужное, как и всё за эту неделю.

Положил телефон экраном вниз на консоль. Откинулся на подголовник. Выдохнул.

— Да бред какой-то.

Это было честно. Я сказал себе «последний раз» и тут же повторил всё сначала. У человека с моей работой должна быть дисциплина. У меня была неделя.

Я смотрел вперёд, в лобовое, и ни о чём не думал. Впервые за семь дней я не ждал. Просто сидел. Солнце, вода, улица, машины.

Далеко, в самом конце улицы, что-то жёлтое.

Их в этом городе тысячи. Жёлтых кубов. Я это знал. Я всю неделю это знал.

Куб приближался. Самокат. Светлое пятно волос под солнцем.

Ноль целых три десятых секунды во мне не происходило ничего. Потом дыхание остановилось само, без разрешения.

Я вышел из машины раньше, чем понял, что делаю.

Дебильный план сработал.

К этому я был не готов.

Либерти

За углом я остановилась, потому что руки тряслись, а на трясущихся руках по Питеру не ездят. Ямы.

Чем.

Он сказал это так, будто спросил, который час. Даже не зло. Посмотрел на мой рюкзак — на мой честный, потёртый, кормящий куб — и спросил: чем. Как будто увидел ценник, и ценник его развеселил.

Я стояла у стены, дышала и ненавидела его так качественно, что даже успокоилась. Ненависть вообще полезная штука. Она собирает.

Потом вспомнила про самокат.

Самокат! Я ушла от него как королева — «в отличие от некоторых» — и бросила у его колеса единственную вещь, которая меня кормит. А он ещё так: «Эй. А самокат?» Не крикнул, нет. Такие не кричат. Такие говорят, и почему-то все слышат. И мне пришлось вернуться. Вернуться! Взять самокат у него из-под носа и сказать «спасибо». Я сказала. Голосом, которым говорят «сдачи не надо». Он сказал «пожалуйста». Хоть не улыбался. Или улыбался, я не смотрела.

Проспала я, если что, не просто так. Сессия. До трёх писала работу, которая никому не нужна, потом уснула, потом не проснулась. Обычная у меня ночь.

Телефон пискнул: заказ висит одиннадцать минут, рейтинг падает. Рейтинг — это тоже деньги. Я поехала.

Питер днём — это лестницы. Никто не знает город так, как курьер: не по проспектам, а по подъездам. Парадная с лепниной и кошачьим запахом. Домофон, который не работает с две тысячи девятого. Бабушка, которая пересчитывает сдачу три раза и один раз меня. Офис на пятом без лифта, где парень в футболке с надписью «CEO» даёт сто рублей чаевых и ждёт, что я обрадуюсь. Я обрадовалась. Сто рублей — это сто рублей.

К обеду вышло четыре тысячи двести, и в перерыве я сделала глупость: загуглила «покраска бампера цена». Гугл сказал: от двадцати. Это если машина обычная. У него была необычная. Я закрыла вкладку и сидела на бордюре с шаурмой, а цифра всё равно висела в воздухе, как запах.

Найду чем. Ага. Я даже не знаю, как его зовут. И он меня не знает. Ни номера, ни имени. То есть платить я, получается, никому не должна, потому что некому. Это должно было меня обрадовать. Я доела шаурму и не обрадовалась.

Кирилл позвонил в четыре.

Кириллу шестнадцать, и он звонит, только если что-то случилось. В остальное время он пишет «норм» и «ок», и по количеству букв я определяю масштаб. Звонок — это уже не буквы.

— Оль. Ты не злись.

Так меня зовёт только он. Для всех остальных я Либерти, и это долгая история, потом.

— Где ты?

— В опорном. На Ваське. Тут тётка требует родителей.

Я не спросила «что ты сделал». Я спросила адрес. Есть вещи, которые бесполезно выяснять по телефону.

Ехала я быстрее, чем утром. Утром я хотя бы тормозила.

Опорный пункт — это комната с решёткой на окне, где пахнет чаем и чужими проблемами. Кирилл сидел на стуле у стены. Костяшки сбиты, губа разбита, лицо гордое. У него это лицо от меня. К сожалению.

Драка была из-за одноклассницы. Трое старших зажали её у школы, он влез один. Ну, не один — с ним был Стас, который на два года старше и которого я терпеть не могу. Стаса, конечно, не задержали. Стас всегда вовремя оказывается в другом месте.

Один из троих разбил при этом телефон. Свой. Об Кирилла. И теперь его отец — в дорогой куртке, с лицом человека, у которого всё под контролем, — стоял у стола и объяснял инспекторше, что телефон стоит пятнадцать тысяч и что он «не хочет ничего раздувать».

— Родители где? — спросила инспекторша. Усталая женщина, которой не хотелось ни бумаг, ни нас.

— Отец в море, — сказала я. — Рейс до августа. Мама умерла. Я старшая, вот паспорт.

Это всё правда. Только «старшая» ничего не значит по закону, и она это знала, и я знала, что она знает. Просто ей было проще поверить. Я вообще заметила: людям чаще всего проще поверить, если говоришь без дрожи.

Она вздохнула, написала что-то в журнале и сказала «под расписку». Отец в куртке дождался, пока мы выйдем на крыльцо.

— Пятнадцать, — сказал он. — Я не изверг. Хоть частями.

— Я заплачу.

Он посмотрел на мой рюкзак. На жёлтый, потёртый, кормящий куб.

— И чем платить будете?

Второй раз за день. Я даже не удивилась.

— Найду.

По дороге Кирилл молчал, потом сказал:

— Я бы ещё раз.

— Знаю.

— Он её за волосы…

— Знаю, Кир.

Пятнадцать тысяч — это четыре дня без выходных, если не есть. Я это посчитала, пока он объяснял мне про волосы.

Наша квартира — это где я выросла и куда я не хожу. Лестница пахнет так же, как в детстве. Это в ней самое страшное.

В квартире было пусто, как всегда, когда отец в рейсе. Он не плохой, отец. Он просто после мамы выбрал работу, где не надо быть дома. Полгода в море, месяц здесь, потом снова. Деньги присылает, когда вспоминает, что мы едим. В прихожей висит его куртка с якорем, и Кирилл её не трогает, как будто она может обидеться.

Я разложила продукты — гречка, макароны, курица, — сунула ему тысячу наличными и велела спрятать. Приложила лёд к губе. Он терпел. Он всегда терпит, это тоже от меня.

— Оль, — сказал он у двери. — А ты когда домой?

Он спрашивает это каждый раз. И я каждый раз отвечаю одно и то же.

— Я и так дома. Просто у меня другой адрес.

Другой адрес я снимаю третий месяц: комната на Петроградской, потолки четыре метра, штукатурка сыплется прямо на матрас, зато окно в полстены, и в июне оно вообще не гаснет. Хозяйка называет это «исторический дом». Я называю это «на две тысячи дешевле».

Я лежала и не спала. В июне никто не спит, город просто врёт, что ночь.

И думала, что сейчас я бы ответила ему по-другому. Не «найду чем». Я бы сказала: у меня четыре тысячи в день, минус аренда, минус Кирилл, минус чужой телефон. Посчитайте сами, чем. Или спросила бы: а вы чем? Что вы такого делаете, что у вас бампер стоит, как моя жизнь за два месяца?

Не сказала бы. Я не такая смелая, как мне кажется по утрам.

А потом подумала совсем уж глупость. Что он посмотрел на меня — второй раз, после «найду чем» — не так, как смотрят на курьера. А как смотрят на человека, который сумел удивить. На меня так давно никто не смотрел.

Я перевернулась на другой бок и запретила себе. У меня и без него всё расписано: сессия, заказы, Кирилл, пятнадцать тысяч.

Главное — больше никогда его не видеть. Тогда и платить будет некому.

Мне понравилась эта мысль. Она продержалась ровно неделю.

Глава 1. Чем?

Рэм

В июне в Питере не темнеет. Небо к трём ночи просто выцветает, а к пяти снова серое и светлое, и понять, спал ты или нет, можно только по часам. Я обычно не спал. Лежал и считал, сколько машин в этом месяце ушло без проблем. Не для радости. Для контроля.

Часы застегнулись со щелчком. Этот звук я люблю больше будильника: механика честная, завёл — идёт. Рубашка белая, рукава до локтя, потому что к обеду я всё равно полезу либо под капот, либо кому-нибудь под нос. Кофе — одна чашка. Вторую было некому наливать, и меня это устраивало. Тогда устраивало.

Телефон дёрнулся на камне столешницы. Марк.

«Две сегодня. Маршрут тот же. Не опаздывай».

Три предложения, а челюсть свело. Марк никогда не пишет «не опаздывай» просто так. Я перевернул телефон экраном вниз, открыл ящик консоли и достал второй — чёрный, тупой, без лица. О нём знали трое, и все трое мне не нравились. Внутренний карман. Ящик закрылся. Щёлк.

Улица встретила сыростью и голубями. Питер утром пахнет мокрым камнем и чужим кофе. Машина стояла у бордюра, тёмная, чистая — я не люблю, когда её снимают на телефон, но люблю, когда она чистая. Сел. Не завёл. Открыл на коленях бумаги на первую пару: две машины из порта в область, документы в порядке, я за этим слежу сам, потому что если не следить, следить начнут другие.

Глухой удар в зад.

Не сильный. Такой, от которого не пугаешься, а считаешь деньги.

Я не выскочил. Я вообще не выскакиваю. Посмотрел в зеркало — ничего, кроме жёлтого пятна. Открыл дверь.

Сначала я увидел царапину. Свежая, белая на чёрном, длиной с ладонь. Я, как дурак, прикинул её пальцем, не касаясь, будто если померить, станет легче. Потом в лаке отразилось что-то жёлтое и кривое — огромный квадратный курьерский рюкзак, а под ним она.

Стояла рядом с самокатом и держала его за руль так, будто это он во всём виноват. Хвост растрёпан, в глаза лезет прядь — она её сдула, не отпуская руля. Чёрная майка, светлые джинсы, тяжёлые ботинки на шнуровке, ногти чёрные, на пальцах тонкие серебряные кольца. Дыхание сбито. Лет девятнадцать, не больше.

— Чёрт… — сказала она. Тихо. Себе, не мне.

Потом подняла глаза.

— Извините… Я не рассчитала.

— Я заметил.

Она смотрела на меня и пыталась понять, злюсь я или издеваюсь. Я и сам не понял. Злиться на неё не получалось: она стояла как человек, который виноват и это знает. Таких мало. Обычно люди начинают с «а вы сами тут встали».

— Я оплачу, — сказала она.

И я посмотрел на рюкзак. Жёлтый, с чёрными лямками, потёртый по швам. Посмотрел — и слово вылетело раньше, чем я успел его подумать.

— Чем?

Не грубо. Спокойно. Это хуже, чем грубо.

Она услышала. У неё в лице что-то щёлкнуло: глаза стали острее, губы сжались. Пальцы стиснули лямку. Большой палец один раз потёр кольцо. Руки выдавали, что ей страшно. Голос — нет.

— Найду чем.

Вот тут я её и увидел. Не лицо — лицо я уже видел. Я увидел, как человек отказывается быть слабым при мне. Со мной так почти никто не разговаривает: деньги отучают людей. Она про деньги ничего не знала и говорила как есть.

Она отпустила руль, развернулась и пошла. Быстро. Не оглядываясь. Жёлтый куб раскачивался на спине, как будто внутри у неё что-то кипело.

— Вы вообще куда так торопились? — спросил я в спину. Негромко.

— На работу, — через плечо, не сбавляя шага.

Два шага. Потом полуоборот — только голова и плечо.

— В отличие от некоторых.

И ушла. Не дождалась моего лица. А самокат остался стоять у моего колеса, как забытый ребёнок.

— Эй, — сказал я. — А самокат?

Она остановилась. Секунду стояла спиной, и я видел, как она решает: вернуться или сделать вид, что так и было задумано. Вернулась. Лицо гордое, но перекошенное — гордость ей явно жала. Взяла самокат за руль, не глядя ни на меня, ни на царапину.

— Спасибо, — сказала она. Так говорят «сдачи не надо».

— Пожалуйста.

И уехала. Жёлтый квадрат уменьшался, пока не свернул за угол.

Я посмотрел на царапину. Какого чёрта вообще произошло. Утро, машина, царапина — и девушка, которая обещала оплатить и не оставила даже имени. Взять с неё было нечего. Совсем. И я поймал себя на том, что улыбаюсь. Одним углом рта. Со мной это редко.

Сел в машину. Не завёл. Пока я стоял над царапиной, солнце наконец продралось сквозь облака и легло на лобовое — тёплое, наглое, совсем не питерское. Я набрал Костю прямо оттуда, не отъехав ни метра.

Костя — человек, который находит людей. Не друг. Но и не чужой: мы знакомы столько, что он может говорить мне то, что другим я бы не простил.

— Пробей мне человека.

— Кого?

— Девчонка. Курьер. Самокат, жёлтый рюкзак. Блондинка.

Пауза.

— Рэм. Имя.

Я открыл рот. Закрыл.

— Фамилия? — продолжал он ровным голосом. — Телефон? Номер заказа? Сервис хотя бы?

— Ничего.

— То есть ты хочешь, чтобы я нашёл в пятимиллионном городе блондинку с рюкзаком.

Я откинулся на подголовник и посмотрел в потолок машины. Там было темно, и там было честно.

— Какой же я дебил…

— Это я и без звонка знал.

Я выдохнул носом. Почти засмеялся. Почти.

— И как же мне её найти?

— Только если заказывать всё подряд и надеяться, что снова приедет она.

Он думал, что шутит. Я тоже так думал.

— Спасибо. Помог.

— Ладно, до связи.

Я нажал отбой, и голос исчез, и остались машина, солнце на стекле и улица, по которой она уехала. Я смотрел на телефон в руке и ждал, когда мне станет смешно.

Не стало.

Заказывать всё подряд. И ждать. И надеяться, что однажды это будет она.

Дебильный план.

Других у меня не было.

Во внутреннем кармане дёрнулся второй телефон.

«Ты где?»

«Еду», — написал я. И добавил, сам не зная зачем: «Задержался».

День ушёл на две машины из порта. Бумаги, ключи, пломбы, старый склад у воды, где пахнет ржавчиной и Невой. Марк был весел. Когда Марк весел, я пересчитываю всё дважды. Пересчитал. Сошлось. Не сошлось только одно: я три раза поймал себя на том, что смотрю на въезд, как будто туда может заехать жёлтый куб.

Ночью я опять не спал.

Но впервые считал не машины.