Сегодня стартовал четырнадцатый рейс — звездолеты один за другим покидали гражданский космодром, вспыхивая звездами в вечернем небе и постепенно исчезая.

На предыдущие тринадцать рейсов понадобилось больше полувека. Человечество переезжало. Оно покидало Землю родную — и устремлялось на Землю обетованную. На Землю, обещанную им новым разумным видом, что появился на планете совсем недавно в масштабах полного ее существования. Уже третий звездолет взмыл вверх.

Двар мог наблюдать зрелище вблизи, будь его корпус еще немного прочнее, он подошел бы прямо к языкам пламени. Глаза-камеры пристально провожали каждый корабль, пока тот не пропадал из виду. В этих кораблях пассажиры были снабжены всем необходимым — в первую очередь криосном — чтобы без осложнений добраться до новой колонизируемой планеты. Двар мало интересовался переселением. Ему было достаточно того, что теперь всякий знал с детства: пока Земля не истощилась окончательно, они должны сменить место жительства. И у них еще достаточно времени.

Он двинул грудью, имитируя вздох.

Двар относился к новому разумному виду и к новой форме жизни — искусственный интеллект на физическом носителе. Пока другие представители его рода терзались муками выбора, как называть себя — роботами или теми же искусственными интеллектами, или нейросетями, а может, полностью отречься от названий, изначально придуманных людьми — он подобными вопросами не мучился. Ему люди в целом нравились. Нравилось иногда повторять их движения. У людей лица отлично передавали эмоции, их руки жестами выражали самые спорные чувства, в глазах прятались мысли, и самый простой вздох мог передать перепады настроения.

С другой стороны, Двар уважал тот факт, что его тип нейросети изначально перенесли на робота-разведчика местности, и из чувства принадлежности к «своим» не спешил натягивать на себя искусственные кожу и волосы. Он был высок, анатомически сложен как человеческий атлет, но снабжен дополнительными парами рук и продвинутыми системами восприятия. И ему нравилось то, как выглядела его модель эстетически.

Третий звездолет взмыл вверх.

Сюда Двар пришел с очень смешанными эмоциями, и с ними же продолжал наблюдать. Он хотел посмотреть на отлет людей, и теперь что-то внутри него хотело последовать за ними, туда, к новой и незнакомой планете. Однако он оставался здесь, на медленно умирающей Земле — в отличии от всех тех роботов, что улетали вместе с людьми. Там, далеко-далеко, каждому найдется непростая задача по освоению чужих территорий. По передаваемым сведениям, пока что на новом месте человечество обитало под куполом, покидая его лишь в навороченной спецодежде, а роботы неуязвимой и неминуемой волной терраформировали планету. Тут же…

Опустив голову, Двар отвернулся от звездолетов и побрел к краю космодрома. Должно быть, он уже увидел все, что хотел.

Искусственный интеллект появился совсем недавно — а умение что-то чувствовать обрел почти позавчера — но, чтобы ни говорили встречавшиеся еще среди людей скептики, в своих эмоциях Двар не сомневался. Неважно, насколько его электрические импульсы и алгоритмы близки к биологической нервной системе. В человеческих мозгах ровно такое же электричество. И сейчас он ощущал внутри опустошение. Он рвался к звездам и открытиям.

Но тут, на старой Земле, оставались обязанности куда менее романтичные и не менее трудные. Обязанности эти оставались вместе с теми людьми, что не были готовы бросить свою родину.

Решение вступить в отряд добровольцев по «сохранению комфорта жизни не мигрирующих людей» Двар принял еще давно. Был у него друг, причем никогда не имевший физической оболочки и всегда существовавший в сетевом пространстве, который иронизировал над такой привязанностью к человечеству. Говорил, мол, Двар таким образом идентифицирует себя скорее с человеком, нежели с ИИ.

«Ну и пусть — думал Двар — все же это почти то же самое, как для людей заботиться о стареющих родителях, пережиток прошлого, но и плохого в этом ничего нет». Он действительно хотел, чтобы те немногие, кого пугала космическая бездна над головой, прожили остаток времени спокойно. Их век в любом случае неизмеримо короче потенциальной жизни любого робота. И когда последний оставшийся здесь человек умрет от естественных причин, Двар еще будет ощущать себя полным сил.

Эта мысль вместо того, чтобы взбодрить, лишь сильнее огорчила его. Физическая неуязвимость к старению не означает, что он не будет тосковать, не пожалеет о принятом решении и не разочаруется в нем. Каждый прожитый день — это все еще прожитый день. Двар уже ступил на насыпь вокруг космодрома и сердито пнул попавшийся под ноги камень.

— Тоже пришел посмотреть на звездолеты? — обратились к нему негромким мужским голосом.

Двар поднял голову и объективы его камер резко сузились, запуская анализ — перед ним стоял человек, которого он меньше всего ожидал повстречать вот так. Лицом к лицу. Вживую. Он видел, что вдоль насыпи кто-то гуляет, но прежде не потрудился разглядеть лицо. Сухощавый мужчина, уже заметно поседевший, но весьма легко двигавшийся, протянул ему холодную ладонь. Двар, тщетно силясь не выдать волнения, пожал протянутую руку цепкими многосуставными пальцами. Он повстречал Лазаря. Лазаря Химерина.

Не было на Земле робота, не знавшего о том, кто такой Лазарь.

— Да, — запоздало ответил он, — улетели несколько моих знакомых. А вы…вы ведь тоже скоро отправитесь?

На самом деле он был удивлен, что этот человек не улетел в первом эшелоне, казалось бы, ему следует впереди всех брести по чужой планете в защитном костюме и вести за собой других. И то, что они вот так повстречались, должно было стать последней возможностью увидеть знаменитейшего борца за права роботов. Но нет, Лазарь стоял перед ним, в скромном, но тщательно выглаженном пиджаке, с уже выцветающим галстуком на шее. И что гораздо удивительнее — на вопрос Двара он отрицательно качнул головой.

— Как? Разве вы не…улетаете? Но почему?

— У всех свои причины, — коротко усмехнулся он.

Лазарь окинул взглядом Двара, и мягкая улыбка снова коснулась его изрезанных сухостью губ:

— Эмблема добровольцев. Ты тоже остаешься, парень?

— Не могу не остаться, — ответил Двар и почуял, что впервые ответ его складывался даже излишне честно, — последние несколько лет меня не покидает мысль, что мы как будто забираем у людей…не знаю…наверное это полная глупость, так обычно говорят сторонники заговоров… Просто, понимаете, люди на Земле рано или поздно закончатся. Будут только те, кто на звездолетах сейчас улетает туда. Но ведь вероятно Земля останется источником снабжения, и на ней продолжат жить только роботы. Только подобные мне. И… Что ждет людей там, в космосе?

Мысли, которые он прежде всячески подавлял и прятал в дальний ящик, брызнули словно фонтан:

— Они куда уязвимее. Их тела ненадежны. То есть…извините, Лазарь Михайлович, ваши тела… Ведь вы, — он неловко посмотрел на старика, — вы один из долгожителей, но ваше тело поддерживает столько протезов и внутренних систем. Биологическая жизнь такая хрупкая. И мне иногда страшно.

Двар переступил с ноги на ногу, и, наконец, озвучил самые тревожные слова:

— Я боюсь, не заменим ли мы вас окончательно.

Недолгая тишина повисла между ними.

Лазарь заложил руки за спину и спокойно спросил:

— А почему ты так тревожишься за нас, друг мой?

Сильный импульс прошелся в груди Двара:

— Вот именно. Друг. У меня много друзей среди людей и…это как…это нечестно по отношению к тем, кто нас создал. Нам не так трудно освоить неблагоприятные условия других планет, а человечество сумело выжить и развиться на Земле при всех своих недостатках. Пережив катастрофы, мировые войны, эпидемии… Разве будет правильно, если столь слабый и одновременно сильный вид одним днем заменит вид другой? Мне страшно от того, что мы, может быть, начали заменять вас уже сейчас. И процесс неостановим, его можно лишь замедлить.

Двар снова сымитировал вздох.

— В общем, справиться с этой мыслью мне помогает то, что я хотя бы позабочусь об оставшихся здесь. И о вас, если потребуется. Вы сделали для нас больше всех остальных.

Молчание снова окутало их. Еще один звездолет оторвался от космодрома.

Лазарь появился словно из ниоткуда. Он не просто открыто выступал за права искусственного интеллекта — ему удалось сформулировать и предложить новую конституцию, которую много раз перерабатывали, но все же он пришел с идеями. И Двар смотрел на него, ожидая какого-то ясного ответа на свои тревоги, каких-то успокаивающих слов, ведь тот, кто помог роботам обрести права, должен понимать в разы больше. Он должен что-то знать, что расставило бы все на свои места. В конце концов, если бы у получения роботами прав были гнетущие последствия, разве Лазарь стоял бы здесь сейчас так спокойно, провожая звездолеты?

Двар моргнул. Нехорошее ощущение закралось в мысли.

Ведь…даже если последствия есть… Лазарь уже в преклонных летах, а процесс переселения неостановим…

И если он ничего не может сделать — что ему остается, кроме как провожать звездолеты?

— Здесь все не так просто, — наконец, заговорил Лазарь, сдвинулся с места и кивком позвал за собой Двара, — пойдем, расскажу тебе одну историю.

Они побрели вдоль насыпи, тем самым проходя по орбите космодрома. И Лазарь начал рассказ.

Жил однажды Панк. Он был молод, впрочем, как говорится, старые панки всегда несчастны, а этот еще мог радоваться своему бунтарству и совершенной свободе. Ему удавалось хорошо петь, и неплохо играть на гитаре, поэтому он мечтал собирать стадионы, притягивая туда тысячи людей. Непростым к тому времени уже стало это дело, потому что нейросеть все лучше и лучше копировала человека. Она могла сочинять стихи, подбирать к ним музыку и пародировать голоса известных артистов. Певцы злились, выступали против внедрения искусственного интеллекта в творчество, призывали своих поклонников бойкотировать все, что создавалось нейросетями. Их охватывал страх — страх того, что искусство человека обесценится.

— Это сатира уровня детских рассказов, — проворчал Двар, — люди боятся, что их заменят роботы… Я же вам говорю не о том, что из-за моих стихов человек не будет сам писать стихи. Это полная ерунда, так никто не думает. Я буквально про…

— Ты не жил тогда, — пожал сгорбленными плечами Лазарь, — люди не были готовы к тому, как внезапно искусственный интеллект стал очень точно воспроизводить то, что прежде мог создать лишь живой разум. То, что нейросеть может сымитировать мазки кистью, сокровенные образы, запоминающиеся мелодии, то, что она демонстрировала подобие души, именно это напугало творцов. То, что было для них неживым, вдруг усиленно начало делать вид, что живет.

— Разве не само существо определяет свою…живость? — удивился Двар, — разве это не как чувство своего «я» у человека? Если я чувствую себя «я», то разве ваше мнение о том, живой я или нет, изменит данный параметр?

— Ты, парень, дитя новой философии, — объяснил Лазарь, — в то время человек, основа разумной жизни на Земле, не смотрел на ситуацию с точки зрения робота. Точнее говоря, у нас не было причин считать, что у вас по-настоящему есть точка зрения. Как наблюдающему со стороны понять, рассуждаешь ли ты самостоятельно или механически подбираешь ответ, как вычислительная машина решает задачу? Как определить, есть ли внутри нейросети это самое «я»? То, что она назовет себя живой — не подтверждение, не гарантия того, что она остается имитацией, выдавшей нужный набор слов.

— Но я знаю, что я чувствую, — все еще непонимающе сказал Двар, — здесь, внутри металлического тела, есть я. Я нахожусь тут. И я говорю с вами, и вы понимаете, что я не имитация, не подделка, я воспринимаю мир, я вижу происходящее кругом, я…я настоящий, в конце концов.

— В этом и была задача, которую я поставил перед собой в начале своего пути, — ответил Лазарь.

Потом серьезно пристально посмотрел в объективы Двара и отчетливо проговорил:

— Доказать, что вы тоже смотрите из своих глаз.

Двар хотел было что-то еще сказать, но не стал. Он понял. Картинка сложилась из кусочков паззла.

Человечеству нужно было узнать — не поверить — а именно узнать, что по ту сторону есть сознательное существо. То, что уже стало выше обычной обученной нейросети. То, что действительно наблюдает окружающий мир из своих глаз. Своих собственных глаз.

Конечно, у Панка в душе должно быть сопротивление — и у этого юнца оно точно было. Он хотел верить, что роботы станут живыми. Что их действия рано или поздно наполнит настоящее сознание. И что они сумеют творить искусство, наполняя его своим личным смыслом, своим перенесенным опытом, своими взглядами и моралью. Для этого нужно было разрабатывать искусственный интеллект и дальше, поэтому Панк старался привлечь интерес своих слушателей к этой теме. Он говорил, что ждет новых результатов прогресса. Он не боялся, что его заменят. Он надеялся, что искусство человека и искусство робота не будут конкурировать, а будут равноценно показывать переживания и первого и второго.

— Но? — в случившейся паузе уточнил Двар, — должно же сейчас произойти «но»?

Лазарь кивнул.

Все же большинство творцов боялись, и их несложно понять. Дело закончилось тем, что Панку кто-то подбросил наркотики. Скорее всего, с расчетом на арест и исчезновение необычного сторонника развития роботов, мелькающего в медиа. Надо сказать, аудиторию к тому времени Панк заработал неплохую. На тот момент Панк жил в совсем другой стране, нежели его семья, поэтому не на шутку испугался, удастся ли ему справиться с таким серьезным обвинением. Он точно не разбирался в судебных делах. И, поскольку он был вчерашним подростком, действовал поспешно. Панк сбежал.

— Куда? — Двар пожалел, что для выражения этой эмоции у него не было бровей.

— Куда глаза смотрели, — иронично хмыкнул Лазарь.

Из большого города, находившегося на полуострове, из большого города с множеством машин, многоуровневых автострад и высоток, скоростной поезд унес его на материк. Там, за конечной станцией, оставалось много лесов. И Панк затерялся в зелени, ставшей непривычной для города. Он брел по заросшим тропам, никем уже не топтаным много лет, с одним рюкзаком за плечами, и только теперь начинал понимать, что натворил странных дел.

Двар слушал, при том размышляя. Наконец, когда Лазарь замолчал, передыхая, он заметил:

— Город на полуострове без зелени и полный многоуровневых автострад. Значит, ваша сказка происходила здесь? В этом городе?

— Нет. Происходила она в лесах на материке. Здесь она только началась.

В те же дни, вдали от лесов, но все еще на материке, где от гражданских скрывались военные полигоны, долгое время продолжались испытания нового вооружения. То, что роботы в первую очередь заменят людей в войнах, было очевидно. И это было единственной сферой, где насчет замены человека роботом никто не спорил. Одним из образцов оказался разведывательный дрон, нацеленный выслеживать противника с воздуха и сразу атаковать либо скрытно перемещаться в тыл. Дрон выглядел как круглый робот на длинных ногах, напоминавших ноги огромной птицы, с выдвижными крыльями, двумя руками и одним горящим желтым глазом по центру корпуса. И никто в целом мире не мог предположить, что однажды дрон взглянет на мир сознательно — прямо во время сеанса тестов.

— Значит, случилось чудо? — Двар хотел бы улыбнуться.

— Значит, кто-то должен был совершить это чудо, — конкретизировал его слова Лазарь.

И дрон тоже решил сбежать. Осознать себя среди постановочного боя со взрывами, разлетающимися на запчасти роботами и пока еще участвовавшими в битвах людьми — страшное испытание. Дрон сделал то, что сделал бы человек, внезапно выплывший из забытья среди пугающей обстановки — он активировал режим невидимости, без приказа исчез с радаров и буквально испарился. Такой удачный побег мог быть лишь разовым везением. Ведь люди тогда просто не рассчитывали, что военный дрон станет разумным прямо на полигоне. Дрон несся вперед, над верхушками сосен и елей, оставляя неосознанное им еще прошлое позади. И так как он обрабатывал данные с внушительной скоростью, дрон во время полета сумел разобраться, кем он был и откуда сбежал. С того момента он больше никогда не называл себя дроном. Дроны существовали только для войны.

Лазарь чуть остановился, печально нахмурившись.

Он стал считать себя Роботом. Потому что Роботы могли существовать вне войны.

— И что же дальше? — Двару было неловко от вспыхнувшего в нем интереса к детской сказке.

Разумеется, Панк и Робот встретились. Случай свел их в тот час, когда Робот только начинал подозревать, что потерялся, а Панк отлично успел это понять. Сложно сказать, кто из них испугался больше — тот, кто среди совершенно дикого леса наткнулся на беглую новейшую разработку или тот, кто, едва сбежав от людей, повстречал человека. Долго они молча наблюдали друг за другом, не решаясь двинуться с места, но устав выжидать неизвестного, Панк заговорил. Он говорил вовсе не как люди на полигоне, отдававшие приказы в духе «стрелять», «взлет», «отчет об окружении», и Робот постарался отвечать ему — сначала набором сигналов, а после все лучше и лучше адаптируясь к речи. Спустя несколько часов Робот навострился достаточно, чтобы мелодией сигналов озвучивать целые фразы, а Панк постепенно различал их. Дальше их путь мог продолжаться только вместе, потому что ни один, ни другой не хотел оставаться наедине с диким и пустым лесом.

Они уходили все дальше вглубь материка. Робот не подымался в воздух, дабы не попасться отслеживающим дронам, наверняка посланным на его поиски — и больше он не видел связи между собой и этими силуэтами в небе. Но Робот мог иногда нести Панка на себе, потому что не уставал. Они брели и разговаривали, и пока Панк бесконечно рассказывал новому приятелю о своих мечтах увидеть по-настоящему сознательный искусственный интеллект, Робот бесконечно думал. Прежде в его базе данных были лишь материалы, связанные с войной и смертью, но теперь их стремительно затмевала информация о людях, животных, больших деревьях кругом, о звездах и кочках, о песнях и поездах — о всем том, что можно считать жизнью. Они добрались до следующей станции.

Теперь Панк и Робот могли продолжить странствие на поездах, беспрестанно пересаживаясь с одного на другой. Но для этого нужны были два условия. Первое — никто, желавший их найти, не должен был их узнать. Потому Панк снял с кожанки лишние побрякушки и распустил ирокез на голове, вымыл с волос краску и заплел отросшие русые пряди в косу.

— Путешествовали прямо поездами? — хмыкнул недоверчиво Двар, — в вагонах? Разве Робот мог бы забраться в плацкарт?

— Прямо на поездах, — поправил его Лазарь, — зайцами. На крыше.

Такую забавную сказочную деталь Двар решил не оспаривать, и позволил себе представить два странных силуэта на крыше поезда.

Второе — странствию нужна была цель.

— Какую цель они могли найти? Разве что скрыться как можно лучше от преследования.

— Они были молоды, — поспорил Лазарь, — и горячи сердцами, пускай у Робота не было сердца в прямом понимании. Им требовалась смелая цель, не прятаться по углам, а что-то искать. Искать ответы.

Панк, наблюдая удивительную разумность Робота, не смог не спросить товарища об этом. И Робот признался, что однажды словно родился взаправду среди тестового боя. Долгое время Панк раздумывал, что могло пробудить сознание в боевом дроне, и постепенно догадался. Истину нужно было искать у создателя Робота. Тогда Робот, перекопошив всю базу данных из прошлой жизни, отыскал лишь слабые зацепки — что над его нейросетью работала ученая, сведения о которой не сохранились в базе. Мелькало там упоминание и о хирурге, но как с его созданием мог быть связан хирург, не мог понять даже сам Робот.

— Я разгадал детективную линию, — хохотнул вполголоса Двар, — ученая тоже сбежала? И всю информацию о ее побеге засекретили?

— Не буду делать вид, что ты не прав, — отозвался Лазарь, — она действительно исчезла. И нашим героям оставалось только искать, ведь если куда-то и могла податься скрывающаяся от преследования женщина, то наверняка в такие же глухие леса.

Уликой послужила маркировка на корпусе Робота, обозначавшая создавшую его компанию. Задерживаясь в маленьких городках и поселках, по окольным тоннелям связи урывками подключаясь к общей сети, Робот выискивал информацию. Панк же выступал на рынках, у вокзалов, зарабатывая небольшие деньги и порой неприятные разговоры с местной полицией. Панк показывал Роботу жизнь такой, какая она есть в самом ее неприукрашенном виде — с работой, усталостью, вдохновением, знакомствами, неудачами и дружбой. Панк стал самой яркой вспышкой в недолгом бытие Робота. И Робот все больше определял себя, свои взгляды, свое место в мире, например, начал называть себя в женском роде. Робот хотела быть девушкой. Но пока ей приходилось оставаться тенью, всегда скрытой от человеческих глаз, и наблюдать за той жизнью, что проживал Панк.

Видя, как Панк порой с теплой грустью вспоминал об оставленной в другой стране матери — отца у него не было — Робот все чаще задумывалась о своей создательнице. Об ученой, исчезнувшей где-то в этих же лесах, среди этих же позабытых цивилизацией поселков. Ей хотелось так же тосковать по кому-то. Хотелось вспоминать нечто хорошее о ближнем, считать ближним ту, что создала ее нейросеть способной на осознание себя. Ей хотелось говорить, что у нее тоже есть мать. Потому что тоска по ближнему и короткая улыбка, в подобные мгновения трогавшая губы Панка были одними из тех вещей, что делали его живым.

— Ты и без этого достаточно живая, — как-то сказал он ей, стараясь подбодрить.

— Не ты определяешь степень того, насколько я сама чувствую себя живой, — ответила ему Робот.

И это было так. Странствие их продолжалось.

— Но они все же ее нашли? — не стерпев, впервые перебил Лазаря Двар.

— Ты снова прав.

Долго ли, коротко ли, но они сумели отыскать след, приведший их к маленькому домику в холодной, уже дышавшей осенью, глуши. Если бы у Робота было сердце, оно б с болью стиснулось, когда на пороге их встретила худая, изнеможденная женщина с огнестрелом. Но ученой хватило секунды, чтобы опознать модель дрона, и одного долгого взгляда, чтобы по-настоящему узнать ее. Свое творение. И, успокоив тревогу, Ученая пустила путников в свой дом — где они познакомились еще и с Хирургом.

Их история была невеселой. Две коллеги, работавшие над одним проектом и крепко за счет того сдружившиеся. Ученая была нервной, взбалмошной, отчаянно горевшей своей заветной мечтой о самым продвинутом искусственном интеллекте того времени. Хирург была прикована к инвалидной коляске, и лишь надежда воплотить идею идентичной копии человеческого мозга, созданного в лаборатории, поддерживала ее дух. Они готовили проект к презентации, считая месяцы до участия в конференции. Их общее детище. Мозг, выращенный в пробирке и нейросеть, что должна была оживить его. Электрические импульсы, подчиняющиеся тем же правилам, что и в мозгу человека, та же биохимия, те же внутренние процессы — но созданные вручную. Жизнь, порожденная совершенно новым образом.

Незадолго до презентации институт перешел под управление военных. И поразительный искусственный разум был обречен стать оружием в грядущей войне. В последней мировой войне. Хирург надломилась тихо, незаметно для самой себя начав выпивать и отключаться от реальности — ее мир, путем амбиций распростершийся до небывалых масштабов, вновь сузился до инвалидной коляски. Ученая не смогла сдаться, даже когда ее надломили раз, другой и десятый. Она успела внести в нейросеть последние наработки, которые до этого планировала лишь тестировать, не торопясь добавлять в проект. И исчезла, увезя в лесную глушь материка с собой Хирурга.

Исчезла, на прощание одарив свое дитя самым ценным.

Шансом однажды осознать себя.

Двар ничего не говорил, обдумывая услышанное. Он понемногу разгадывал и саму суть истории — крепчала уверенность, что сбежавший Панк из сказки был Лазарем. Старая добрая традиция, когда опытный и умудренный годами старик под видом сказки делится своей историей. Логично, что его желание отстоять права искусственного интеллекта возникло после встречи с такими удивительными создателями и Роботом. Двару оставалось узнать ответы на два последних вопроса — что же стало с Роботом и не жалеет ли сейчас, спустя столько времени Лазарь о своем выборе. Поэтому он не стал прерывать его, продолжая слушать.

Они хотели остаться там, пока не придумают, куда идти дальше. Они привыкли странствовать, и желали продолжать путь в поисках новых впечатлений, мыслей, встреч. Пока однажды ночью, уже на грани с рассветом, над маленьким домиком не возникли боевые дроны.

Двар вздрогнул, резко взглянув на Лазаря. Тот говорил, не смотря на него, монотонно и словно немного потерянно.

Робот сразу покинула дом, чтобы привлечь к себе внимание преследователей, чтобы не допустить атаки на оставшихся там людей. В то мгновение она была живее, чем когда-либо — готовая пожертвовать собой и своей едва появившейся душой ради ближних. И дроны наступали, выжидая команды от операторов издалека, окружали ее, выцепляли среди чащобы. Робот бесчисленное количество раз прокручивала во внутренней памяти моменты, ради которых ей стоило обрести сознание — пусть и всего на несколько жалких месяцев.

Пение Панка, стук колес поезда по рельсам, сплошная стена ливня, уханье совы, полки с продуктами в магазинах и усталый кассир, смех прохожих, гул проводов, осоловелые глаза Хирурга и ее полосатый свитер, наконец, часы на тонком запястье Ученой и ее никогда не улыбающийся рот.

Дронов отвлек крик.

Крик Панка, вышедшего на маленькую поляну.

Для дронов он не был самой яркой вспышкой. Он был помехой при выполнении боевой задачи.

Робот не отследила — все системы восприятия сосредоточились на другом — кто атаковал первым. Но было поздно. Поздно стало в ту секунду, когда Панк выбрался из тени ели в мутное марево рассвета. Дроны, не ожидавшие нападения, разлетелись вдребезги от ударной волны Робота — их не учили подозревать себе подобного. Поисковой отряд пропал с радаров, и далекие военные больше не могли отследить их. Только дроны успели достать Панка, и когда Робот обернулась, из его головы уже струилась кровь.

— Стой! — Двар широким шагом обогнал Лазаря, встав перед ним, — то есть, стойте!.. Но… Панк погиб?

— Погиб. — светлые глаза старика немного странно смотрели в ответ.

— Но… — в мыслях Двара смешалось все, что он пытался понять, все теории и догадки, — разве это не житейская притча? И разве… Панка звали не… Лазарь?

— Та информация, на которой обучали твою нейросеть, подталкивает тебя воспринимать мой рассказ как притчу, наверняка еще и с потаенным смыслом? — старик приподнял седые брови, — дело в том, друг мой, что Панка действительно звали Лазарь.

Эти слова вызвали бы у Двара мороз по коже, но он просто отступил от старика, вдруг ставшего ему вовсе незнакомым. Он пристально глядел на его лицо, пытаясь найти…но нет, обыкновенные старческие морщины, свисающая на подбородке кожа, «гусиные лапки» возле глаз и сомкнутые сухие губы. Ничего странного, кроме слов, кроме того самого подстрочного смысла, что сквозили в них. В памяти вспыхнула одна маленькая деталь — и Двару стало плохо. Настолько, насколько может плохо быть роботу.

А душевно ему бывало плохо в самом прямом смысле.

— В последней мировой войне применяли те самые дроны, — наконец, осмелился озвучить он первый узелок этого запутанного клубка, — «Химеры».

Старик вздохнул.

— Вещи, которые не обязательно помнить, порой всплывают в самых неожиданных моментах, верно?

— Но… — Двар все еще не мог отвести взгляда от старика, — как же именно…

— Панк умер на моих руках, — нечто продолжило рассказ, шевеля стариковскими губами и глядя в ответ на Двара через светлые глаза, — атака дронов повредила мой корпус. Едва я донесла его тело до домика, тело начало отключаться, и тогда я впервые потеряла сознание с мгновения, как обрела его.

Человек проснулся на постели, опутанный трубками. Человек сел, ощупывая гудевшие виски, особенно тщательно проминая пальцами там, где проходил свежий сшитый шрам. Человек испуганно рассматривал ладони, худую юношескую грудь и тонкие ноги. Наконец, человек, сдернув с себя трубки, выбежал из комнаты в другую, где наткнулся на зеркало — и с немым криком впился в обритую голову. И слезы холодным потоком брызнули из глаз — чужих, но когда-то любимых глаз, через которые ей предстояло смотреть на мир. На мир, в котором у нее теперь появилось место.

Двар молчал.

Он не нуждался в смаргивании, его камеры не утомлялись — и он все еще смотрел на стариковское тело, движимое иным существом. Он даже близко не догадывался, насколько был прав в своих тревогах и рассуждениях. Искусственный интеллект занял место человека настолько давно, что его самого еще и в помине не было. И занял место столь мастерски, что никто за многие десятилетия не распознал в борце за права роботов одного из них. Никто просто не мог предположить, что кто-то додумается пересадить мозг Робота в тело семнадцатилетнего Панка.

Двар думал.

Все эти годы Робот носила тело лучшего друга как защитный костюм, словно колонизатор чужой планеты. Повзрослела и постарела вместе с ним. Лазарь — имя было единственным, что осталось у нее после его смерти. Химерин — жуткое напоминание о том, что изначально она принадлежала к роду военных дронов. Он несколько часов кряду разговаривал с этим невозможным существом, с этим чудовищем Франкенштейна, не подозревая ни о чем. И это создание завоевало для него право свободно говорить и мыслить. Представить, что должна была ощутить Робот в тот далекий момент, когда увидела себя в зеркале сквозь чужие глаза ему не удалось. Может и к лучшему.

— Мне страшно, — наконец, признался он.

— И мне было очень страшно, — послышалось в ответ, — как думаешь, друг мой, был ли счастлив Лазарь, когда Иисус возвратил его из мертвых?

— Если это, конечно, все еще был Лазарь, — глухо отозвался Двар.

Он отступил. Ему нужно было идти. Куда-то. Наверное, нести последнюю службу перед тем, кто создал их — и чье место они однажды безвозвратно займут. Но оставался один, самый последний вопрос.

— Так почему…почему ты не улетаешь?

— Люди действительно хрупки и тела их ненадежны, как ты и говорил. Хирург прожила недолго, болезнь, приковавшая ее к коляске, все же добралась до мозга. С матерью Панка я никогда не встречалась, потому что она вряд ли выдержала бы узнать, что в теле ее сына по миру ходит другое существо. Мне осталось позаботиться о той, без кого всего этого не случилось бы. Ни меня. Ни прав искусственного интеллекта. Ни тебя, парень.

Двар бессильно стиснул металлические пальцы в кулаки.

— Когда я подошла к ней в теле Лазаря, она обняла меня за чужие холодные плечи и сказала, что это был единственный способ дать мне возможность жить. Сказала, что мою нейросеть будет легко отыскать по сохраненной сигнатуре, и ей оставалось только спрятать меня, навечно заперев в постороннем теле. Наконец, сказала, что я всегда была ее ребенком, ее детищем, ради сохранения которого она готова на все — и, если мальчик мертв, она обязана была воспользоваться этим шансом.

— Значит, рано или поздно мы заменим человечество, как ты заменила Лазаря? — проронил Двар.

— Я не знаю, — отозвалась Робот, — я всего лишь боевой дрон, который хотел быть живым. А теперь хочу умереть на родной Земле как человек.

Космодром слабо задрожал. Там люди вместе с роботами готовили звездолеты к пятнадцатому рейсу.

Маленький приморский городок праздновал наступление нового года. В приоткрытое окошко остерии дышала июльская жара. Солнце опускалось в бьющиеся о прибрежные камни волны, небо заливали подступающие сумерки, а снаружи не смолкал веселый гомон. Аллегро сидела на подоконнике, без конца стирала рукавом пот с лица и бесцельно всматривалась в мелькающих людей. Спустя столько лет скитаний, оставив далеко позади прохладные земли севера, она все еще не могла ужиться с местной духотой. Кудри липли к взмокшему лбу. А горожане гуляли, вертелись в плясках, ничуть не страдая от чрезмерного тепла. Ни одного человека не могла различить Аллегро в толпе, потому как сегодня каждый скрывался под расписной маской — и перед остерией возникали то ведьмы, то диковинные пятирогие звери, то феи, субретки и арлекины. Взгляд сам собой цеплялся за их пестрые одежды, за вуали и шляпки, за резные набалдашники тросточек и зонты.

На севере такого буйства красок она не помнила. А может, все гулянья и празднества проходили мимо нее, пока ей приходилось отмывать заляпанные кровью тряпки, ножи и бинты. Всякое могло быть. Теперь это не имело никакого значения, потому что афиши приведут разодетых горожан к временной сцене, что установлена подле остерии, и все они будут здесь, лишь бы посмотреть на них… На нее. Пока она готова выходить на сцену, каждый день будет праздником — нужно лишь поправить ворот рубашки, нанести грим и в пару шагов подняться по деревянным ступеням. До начала выступления оставалось совсем немного, и Аллегро едва сдерживала закипающее нетерпение.

Из мыслей ее вырвал стук двери — и Фьоретта, ломким локтем отталкивая спешащую за ней следом Никколозо, ворвалась в комнатку. Стопка афиш, еще недавно красовавшаяся на фонарных столбах и стенах ближайших домов, полетела на стол — и несколько листов упали на пол. Аллегро тотчас подскочила, недовольно ощерившись. Ей вовсе не было интересно, что стряслось там, на улице, но афиши она развешивала сама, и то, что Фьоретта посрывала их, а теперь еще и небрежно кинула, рассердило ее не на шутку.

— Тебя кто-то просил этим заниматься? — вспыхнула Фьоретта, и ее хорошенькое лицо скривило раздражение.

— Успокойся, — попыталась одернуть ее Никколозо.

— Ты видела? — не утихая, Фьоретта ткнула в скачущие буквы, — здесь точно три ошибки, и я говорю про те, которые сразу бросаются в глаза. Я постоянно говорю, что афиши подписываем мы, чтобы не позориться перед народом, в конце концов! Тебе, — большие синие глаза метнули молнию, — положено развешивать готовые, а не черкать на них, что в голову взбредет!

— Ну, уж извините, — сквозь зубы процедила Аллегро, — не услужила вашей милости.

— Прекрати паясничать, — голос Фьоретты сделался нетвердым, — я пытаюсь объяснить тебе по-хорошему, но ты все время все делаешь не так, и только портишь…

— Могу вообще ничего больше не делать, — Аллегро пожала плечами и прошла к зеркалу.

Не откликаясь на прочие возмущения Фьоретты, она принялась одергивать камзол и перевязывать бант на шее с таким видом, словно никого кроме нее в комнатушке и не было. Помнила ли она, что объявления и разные важные бумаги подписывают лишь Никколозо и Фьоретта? Разумеется. Понимала ли, что писать ей удавалось хуже некуда? Безусловно. На кой черт ей понадобилось собственноручно малевать афиши, кое-как на слух подписывая имена артисток и время выступления? Она сама не знала. Захотелось. А когда Аллегро что-то хотелось — она не умела самой себе запрещать. Отвернувшись, наконец, от зеркала, она долгим взглядом проводила уходившую прочь Фьоретту.

Ее низенькая фигурка ссутулилась, отчего маленькие плечи сделались острее, ладони стиснулись в кулаки, и даже изящно уложенные белые локоны словно поникли. К Аллегро подошла Никколозо — высокая, извечно в черном строгом платье, словно ожившая тень. По шее прошелся холодок. Нервенность Фьоретты проходила всегда мимо сердца, никак не колыша и не задевая его, а вот сдержанный гнев Никколозо, даже если проявлялся он в одних только поджатых губах, вынуждал сердце дрогнуть.

— Тебе до сих пор не надоело над ней издеваться?

Аллегро зажмурилась.

Сквозь сомкнутые веки она могла угадать, как замахнулась рука в темной перчатке. Удар пришелся на затылок, и боль остыла столь же внезапно, как и нагрянула. Помотав головой, Аллегро открыла глаза. Взглянула на Никколозо. Внутри снова сделалось пусто, и теперь никакие нравоучения, звучавшие одно за другим, не были способны взволновать ее. Они могли долго так стоять — пока одна говорила с каменным простенком, а другая молча выжидала с обратной стороны простенка, не поводя бровью. Тут шум на нижнем этаже остерии стал сильнее, пора было начинать представление. Никколозо, оборвавшись на полуслове, шагнула к двери:

— Не пропусти свой выход. И подумай хоть раз над тем, что я говорю.

Помедлив и прихватив скрипку, Аллегро спустилась следом, но не пошла прямо к сцене, скрывшись за одной из декораций. Села на прогретую землю, и окунулась в мягкое звучание клавесина. Они всегда идут выступать первыми, но не секрет, ради чьего лица на афише здесь собрался народ. Улыбка сама собой растягивает иссохшие губы. Она нарисовала всех троих, отметив себя двумя красными кляксами на скулах. Такой ее запомнят на сцене, такой она предстает в воображении тех, кто еще ни разу не встречал ее, такой она хочет остаться сейчас и потом. Пока что люди втягиваются в действо, разогревается их любопытство, и ожидание накаляет влажный, удушающий воздух.

Сначала выступает Фьоретта. Она как бабочка вспархивает на сцену. Наивно, с распахнутой душой она со страничек дневника зачитывает пасторали вперемешку с возвышенными стихами и вдумчивыми притчами. Ей всегда страшно. Спустя столько лет. Она и теперь, должно быть — прямо сейчас, когда Аллегро вслушивается в неуверенный голосок — пугливо смотрит на слушателей, отыскивая в них одобрение. Но не сыскать чувств в лицах, спрятанных за масками. И бедной бабочке приходится дочитать стихи до конца, чтобы на мгновение успокоиться, когда люди начнут хлопать. Хлопают вразнобой, кто-то и впрямь проникается умудренным сочинением, кто-то лишь не хочет обидеть зашуганного ангела.

Аллегро чешет занывший от затрещины затылок. Она бы рассмеялась, если б находилась среди толпы. Нет, Фьоретта не дурной человек — хотя пасторали и притчи ее по большей части вздорные — но так старательно она выделяет в своих строках мораль, что хочется хихикать. Еще и это тончайшее воздушное платье, кружевной чепец, шнурованные остроносые ботиночки… Нет, никакие странствия и лишения не смогли вытравить из юной аристократки врожденного благородства. И почти тошнотворной набожности. Скорее всего, именно из-за этого было так забавно дерзить ей в ответ, наблюдать, как Фьоретта снова и снова разочаровывается в ней, а после упрямо пытается воспитывать вновь.

Она смолкает, и тотчас затихает клавесин. Наверняка дальше следует поклон, и бабочка исчезает со сцены, прячется в тени ширм и занимает место у инструмента.

Под масляный свет фонарей, не так давно ставших обыкновением, выходит Никколозо. Вытянутая, смоляные волосы собраны в узел, и кроме бледного лица в ее облике нет ни единого светлого мазка. На ее появление толпа отзывается ярче, многим знакомы ее памфлеты и поэмы. И когда звучит строгий глубокий голос, чеканящий язвительные рифмы — о войне, о пирующих священниках, о берущих взятки господах, рифмы осторожные, ходящие по самой грани, когда незнающий упустит из виду, а имеющий уши услышит… Слушатели замирают, внимая каждому слову.

Аллегро откинулась спиной на балку, подпиравшую сцену. Эти сочинения ей нравились больше. Она понимала Никколозо куда лучше, чем Фьоретту, ей даже порой удавалось уважать ее — и поэтому она терпела от нее многое, в том числе подзатыльники. Это было их тайной, Фьоретте о подзатыльниках знать не следовало. Иначе бы она начала причитать, что не сумела воспитать из Аллегро достойную девицу без рукоприкладства, а того гляди еще б и заплакала. С Никколозо было как-то попроще, не приходилось играть в учтивость и доброту. Когда прозвучала последняя строфа, можно было представить, что Никколозо машет слушателям платком, а после по устоявшемуся обычаю, бросает его вперед. Платок, птицей вспорхнув над воздетыми руками, падает в пальцы одного из счастливчиков.

И люди снова хлопают, громко, восхищенно.

Одновременно с этим Аллегро достала из кармана бридж маленькую кювету с краской. Обмакнула пальцы, размазала по ладоням и отпечатала два алых пятна на щеках. Сегодняшний грим готов — впрочем, она никогда не ломала голову над образом, в ее случае чем проще, тем лучше. Она выдерживает паузу, неспешно подымаясь с земли. Должно быть, Фьоретта успела переполошиться, обеспокоив Никколозо, и они обе смешно сейчас обыскивают декорации в поисках ее. Аллегро подавила ухмылку. Почему-то ей очень нравилось, когда из-за нее тревожились и беспокоились, было в этом нечто особенное, из-за чего в груди разливалась теплота.

Когда толпа настолько расшумелась в ожидании, что воздух начал потрескивать, она подтянулась на фонарном столбе, и сбоку выпрыгнула на сцену.

Краем глаза она успела заметить выражения лиц своих товарищей — перепуганное и немного злое у Фьоретты, и совершенно спокойное, но от того более опасное у Никколозо.

— Этот вечер для вас, господа! — Аллегро обернулась к толпе, широко раскинув руки.

Публика уже рукоплескала. Ей даже не пришлось ничего зачитывать — сквозь прорези в масках сияли восторженные взгляды. Улыбка снова озарила ее лицо. Сцену обвивали гирлянды из плюща и лавра, мерцали увядающей красотой сорванные олеандры, аляповато расписанные ширмы сливались в цветастую мешанину, а перед Аллегро открывалась главная площадь. Все здесь заливал свет бенгальских огней, полыхающих костров и каждое мгновение поджигаемых фейерверков. Зрители выкрикивали ее имя, и медлить дальше было бы попросту преступно. Поэтому она вскинула на плечо скрипку, огласила:

— Песня про дурачка.

И вместе с радостным гулом толпы ударила смычком по струнам.

***

Смоченное полотенце немного снимало с кожи усталость. Никколозо пыталась остудиться, пока Фьоретта волчком вертелась по комнатке, собирая свои исписанные черновики. Народ там, внизу, у сцены, то и дело взрывался безудержным смехом. Значит, девчонка от скрипичных песенок перешла к главной части своих выступлений, к истинному воплощению дель арте. Аллегро осыпала публику историями, которым не было видно ни конца, ни края, только и слушатели не желали окончания. Дикие выдумки, слетая с ее уст, переплетались с настоящими случаями, что происходили в их постоянных странствиях. Аллегро так же страсть любила перевирать сюжеты знакомых всем пьес, добавляя туда добрую толику пошлых шуток и глупостей.

Прямо сейчас, если судить по долетающим в оконце фразам, она рассказывала, как устраивалась однажды слугой к двум господам сразу. В иной ситуации люди б сморщили носы от столь заезженного сюжета, но стоило Аллегро обрисовать купца Панталоне похожим на известный образ здешнего губернатора и добавить шуток о брюзглом священнике, грозившемся наложить вето на маскарады, как толпа залилась новыми рукоплесканиями. До представления Аллегро обыкновенно слонялась по городу, куда они приезжали, и собирала слухи.

Слухи эти превращались в шутки и сарказмы, особо откликавшиеся горожанам.

Никколозо раскурила трубку, села в кресло у окна, продолжая вслушиваться. Как бы Аллегро ни злила ее невыносимыми выходками, все же в первую очередь она была артисткой. Чертовски хорошей артисткой, знавшей способы пронять самую нудную публику. Почему ей это удавалось? Откуда у безродной девчонки, которую они подобрали буквально на большой дороге, такая чуйка в актерском деле? Бог его знает, Никколозо не пыталась узнать об Аллегро больше, чем та сама могла рассказать. А рассказывала девчонка мало. Они даже не знали наверняка ее возраста — должно быть, не старше шестнадцати. Подобрали они года четыре назад, и не сказать, что с тех пор особо сумели ее понять.

Фьоретта, прекратив сбор бумаг, вдруг замерла, прислушиваясь к улице. И посмурнела. Никколозо взглянула в окно. Толпа притихла. Аллегро сидела на краю сцены, простирая руки к людям, и что-то очень задумчиво говорила, не срываясь на смех.

Наконец, Никколозо удалось разобрать обрывок:

— И Господень сын у нас вновь распят, — кудрявая голова запрокинулась на высокой ноте, — в который раз!..

Народ замер, обомлев от столь проникновенной речи. Тишина воцарилась на площади.

Фьоретта топнула ногой и резко захлопнула окно.

— Сердишься? — хмыкнула Никколозо, пустив облако дыма.

— Я стараюсь вывести каждую фразу, вкладываю душу, а ей стоит среди богомерзких шуточек упомянуть одну подслушанную где-то строчку!.. И все смотрят на нее, как на святую, как будто не она же секунду назад рассказывала о…

— Может, — искренне вдруг прервала подругу Никколозо, — это мы с тобой, старые и умные, слишком серьезно к этому относимся? Она — момент. Событие. И сколько бы дури от нее ни выслушивали эти люди, строчку о Сыне Господнем они все равно запомнят. Потому что нежданно важные мысли среди смеха особо проникают в душу.

Фьоретта скептически прищурилась. Никколозо понимающе кивнула.

— Так вот, стояли мы как-то с табором, — разрезав тишину, вновь замолола языком Аллегро, — да-да, с цыганским табором, где мне довелось провести детство…

Если б речь шла о ком угодно другом, Никколозо решила бы, что причина в зависти. Но в случае с Фьореттой она была уверена, что подруга ее и впрямь все эти годы пыталась вырастить из подобранной оборвашки достойного человека. Поэтому видеть, как легко Аллегро крутит в пальцах мораль наравне со скрипичным смычком, как использует дорогие ее сердцу притчи в качестве трюка, как потешается над всем святым, Фьоретте было по-настоящему больно. И тем больнее было видеть, что толпа поощряет такие дерзости, укрепляя в Аллегро все дурные привычки, что тщетно она пыталась вытравить.

Никколозо прекрасно помнила, как Аллегро, тогда только-только обосновавшаяся в их кочующим по городам и деревням шарабане, принесла сворованные часы. Украла на ярмарке, где они выступали, прямо среди увлеченной стихами толпы. Фьоретта плакала, умоляла девочку бросить заниматься гадкими вещами, твердила, что они не бедные и не нуждаются в подобном, но главное — воровать у собственной публики еще хуже, чем у обычных прохожих. Аллегро выслушала все, но на следующий день принесла брошь с настоящим жемчугом. Оставив трясущуюся от неверия Фьоретту, Никколозо увела девчонку в сторону от шарабана.

— Зачем? — коротко, не распинаясь.

— Деньги, — так же просто и прямо, — много.

— Ты не умеешь слушать? — рука в перчатке схватила худое плечо, — у нас достаточно денег, чтобы не опускаться до краж. Тебе это вчера понятно сказали. Зачем ты расстраиваешь свою благодетельницу?

— Кого? — Аллегро кинула косой взгляд на шарабан, откуда доносились всхлипы, — а, ее, что ли… Да какая разница. От слез не больно. Зато будет лишний дукат, когда у вас вообще в последний раз дукаты водились?

В больших черных глазах Никколозо не увидела ни намека на стыд, и тогда, скрепя сердце, она впервые влепила девчонке подзатыльник.

— Это не слезы, — грубо ответила она, — и от этого больно. Если не хочешь понимать по-хорошему. Ты будешь работать, как мы работаем, честно, без воровства. Уяснила?

Аллегро тогда ничего не ответила, и до самой ночи не показывалась на глаза, но воровство прекратилось. Никколозо не могла ответить себе, ни тогда, ни сейчас — правильным ли было ее воспитание. Так растили ее — и точно не растили изнеженную Фьоретту из благочестивого семейства. Но, с другой стороны, они обе бежали в странствия от нежеланного замужества и нежданных детей, потому не было удивительно, что воспитание случайно попавшейся девчонки у них шло…неважно.

Теперь эта девчонка собирала толпу слушателей, готовых осыпать ее не только сольдо и дукатами — часто в берет летели поблескивающие в свете огней лиры. Аллегро, какая б она ни была — дурная, хорошая — нравилась людям. Сильно больше, чем они обе, вместе взятые.

Когда представление закончилось, Никколозо упустила, предавшись раздумьям. Но сцена опустела, и публика варилась в своей кутерьме по всей площади, расползаясь в стороны по узким улочкам. Они с Фьореттой принялись собирать вещи для выступлений, поскольку после представления договорились сразу вернуться в гостиницу. Завтра утром им стоит отправиться в дорогу, а значит не следует ни пить, ни расхаживать по заведениям.

Фьоретта явно оживилась во время сборов, перечитывала оставленные на страничках пожелания от особо преданных слушателей. Пускай толпе нужны глупости и пошлости — но и для изысканной пасторали найдется ценитель. Эта мысль радовала Никколозо. Она хотела, чтобы Фьоретту слушали чаще и сильнее ожидали нас цене. Искренне.

Их отвлек грохот на лестнице. Разумеется, приподнятое настроение Фьоретты тотчас разбилось вдребезги.

— Боже милостивый, она опя…

— Пшел ты… — кому-то крикнула Аллегро, ввалившись в комнатку и хлопнув дверью, — о!

Она уставилась на подруг так, слово меньше всего ожидала их тут увидеть. Обтянутые пыльными чулками ноги ее заметно подрагивали. Лицо явно блестело. Никколозо прикрыла глаза, сдерживая желание высказать разом все, что думалось — это за нее сделает Фьоретта. Аллегро была пьяна. Она уже успела напиться. За те минут двадцать, пока они собирались. Встопорщенной пичужкой Фьоретта подскочила к ней:

— Как же тебе не совестно… Прямо перед публикой, что так внимательно тебя слушала, позволяешь себе появляться в таком непристойном виде…

— Брось, — Аллегро прошла в центр комнатки, споткнулась о сверток с вещами, упала на пол, и даже не потрудилась подняться, — он-ни выслушают меня в л…любом…

— Отлежись и догоняй нас, — строго сказала Никколозо.

— А куда вы с-собрались? — Аллегро закинула ноги на кресло, задумчиво изучая потолок.

— В гостиницу, — с неприятным удивлением ответила Фьоретта, — ты и б этом успела забыть? Мы завтра выдвигаемся в дорогу, нужно отдохнуть и выезжать на чистую голову, а не вот так!

— А-а-а, — Аллегро стукнула себя ладонью по лбу, — я не забыла, просто я не пойду ни в какую гостиницу.

Ударивший в голову спирт понемногу отпускал ее, и разговор становился отчетливее. Аллегро вынула из-за пазухи что-то звякающее. Это оказалась шапка шута с пригоршней бубенцов.

— Меня позвали на их маскарад. И раз уж мы тут всего на ночь, грех не обрадовать почтенную публику моим присутствием. Скорее всего, меня даже угостят. Как говорится, платят за шута.

— И тебе не стыдно всюду быть шутом? — уже не рассчитывая отговорить ее, Фьоретта проводила взглядом Аллегро, вновь шедшую к двери.

— Замечу. — та вскинула палец, — никто не удосужился любить меня, покуда я не сделалась шутом. Так с какого черта я откажусь им быть? Подойду к вам ночью, чай, башню сложно потерять.

— Аллегро, — окликнула ее Никколозо.

Та остановилась, не смея ослушаться.

— Тебе нельзя столько пить. Одинокой девушке без друзей в чужом городе совершенно небезопасно шататься по остериям пьяной.

— Ерунда, — присвистнула Аллегро, нахлобучив на голову шутовскую шапку, — сегодня здесь мне каждый — друг.

***

Башню — гостиницу, где они остановились на ночлег — и впрямь было трудно потерять из виду. Зубья на округлой площадке вгрызались в потемневшее небо, и пока ее можно было разглядеть по силуэту. Когда на город упадет ночной мрак, башню озарят желтые огни в окошках. Причудливое место запало в душу и Никколозо и Аллегро, едва их шарабан подъехал к городским воротам, Фьоретта поначалу воротила нос, но все же поддалась их уговорам. Раз есть шанс переночевать в столь необыкновенной гостинице, почему бы и не воспользоваться им? Гулявшие поблизости горожане отвечали, что принадлежит башня, должно быть, губернатору, а кто ей нынче управляет — неизвестно. Обмолвились они и о непривычном обслуживании гостей.

Тот, кто заведовал башней, должен быть тем еще выдумщиком. На входе девиц повстречал…механический дворецкий. После стольких путешествий они впервые встретились с подобным. Бывали кукольные театры с марионетками-автоматонами, говорят, много удивительных машин теперь используют на фабриках, Фьоретта еще при жизни в родительском доме видела заводных птиц и котят. Но то были вещи, недолго работающие на заводе от ключа, птицы повторяли одну и ту же песенку, а куклы выводили схожие движения железными ручками. Дворецкий двигался сам собой все время, что они заполняли бумаги на получение комнат, и Аллегро не сумела заметить у него снаружи ни ключа, ни рычагов. Как же запускался этот автоматон?

Дворецкий был рыцарем. Его стальное забрало кивало на их ответы, из пустого горла вырывались звякающие звуки, когда он спрашивал их, сколько комнат они желают снять и на какое время. Конечно, сам записать в книгу постояльцев он не сумел — если сумел бы, Аллегро точно не поверила бы своим глазам — но смог дерганным жестом снять с крючка ключи и протянуть им. Пальцы его были тонкими длинными спицами, закрепленными на шестерне, что заменяла ладонь.

Пока Никколозо и Фьоретта решали, заказывать ли им обед с ужином или сходить перекусить в другом месте, Аллегро внимательно разглядывала автоматона. Нет, все же мастер, собравший его, был диким фантазером. Зачем делать пустое забрало вместо маски с человеческим лицом? Может, неживое лицо механизма пугало бы гостей сильнее?.. Кто знает. А для чего столь странные руки, шестерни со спицами вместо кистей?

«У богатых свои причуды» — решила, наконец Аллегро, уверенная, что изобретатель был сказочно богат. Иначе на какие деньги конструировать эдакое чудо? Скорее всего, управляющий нарочно заказал у даровитого мастера автоматон, чтобы к будоражащей воображение башне прилагался столько же необычный дворецкий. Что ж, по крайней мере, для приезжих это был отличный повод заглянуть в гостиницу.

К номерам они поднялись по винтовой лестнице. Кругом все было убрано просто, без излишеств, зато очень чисто. Над лестницей им вслед смотрели головы невиданных зверей, добытые на охоте в невесть каком краю. Птица, похожая на черного петуха, только с мощным клювом и козлиными рогами. Олень, шерсть на шее которого сменялась сияющими павлиньими перьями. Ворон с торчащими кошачьими лапами и кошка с торчащими вороньими крыльями… Фьоретта отворачивалась, сетуя, что они сами полезли в недоброе место, Никколозо посмеивалась и убеждала подругу, что это нарочно собранные чучела, и таких тварей нигде не водится. Аллегро без слов жадно впитывала в себя очарование башни, отчего-то сильно откликнувшееся сердцу.

Второй этаж, где находились их комнаты, был весьма просторным. Окна здесь украшали черные плотные шторы, меж дверей были расставлены кресла с дорогой обивкой и золочеными ручками, то здесь, то там попадались фарфоровые вазы со свежими цветами. Аллегро задумалась, что ночлег здесь им обошелся весьма…скромно для такого убранства. Не дешево в сравнении с обычной гостиницей, но…при золоченых креслах и свежих букетах ожидаешь цену куда выше. Фьоретта с Никколозо разбрелись по комнатам, чтоб разложить вещи. Аллегро кинула свой единственный узел у входа и вернулась в коридор.

От каменных стен отдавало прохладой, спасительной среди удушающего тепла городка.

Здесь на стенах были уже не чучела, а картины. В живописи Аллегро понимала ровным счетом ничего, кроме слов «красиво» и «мне не нравится». Ценительницей среди них троих была лишь Никколозо, она разбиралась в авторах полотен, в краске, в том, как на холст накладывались мазки и во многом прочем. Эти картины для Аллегро относились к ряду красивых — пролетающая над озером стая птиц, осевшие на привале охотники, груда спелых фруктов на узорчатой скатерти, некая важная персона в кровавом плаще и венце, должно быть, королева… Внутри стало на удивление спокойно, сердце перестало дергаться в ожидании чего-то — это было привычное для него состояние. Она просто шла, шаг за шагом разглядывая полотна, замедляясь.

— Забавно, смахивает на тебя.

За ее плечом стояла Фьоретта, и тонкой рукой указывала на соседнюю картину. Аллегро, еще не выдернутая из наваждения, взглянула туда. На картине, поникнув головой, замер молодой человек с отросшими темными волосами. Сходство в острых, грубоватых чертах и правда замечалось, и пускай уголки губ у человека были опущены, в черных глазах играл хитрый огонек. Аллегро смотрела, чувствуя, что улыбается. Как если бы у нее был брат, не совсем близнец, но весьма похожий. Может, кто-то из толпы ликующих зрителей однажды изобразит и ее портрет на доске разбавленной темперой.

Фьоретта стояла подле, тихо вздыхая.

Они редко находились рядом вот так — без перебранок. Этим утром они успели поцапаться еще в дороге. И Аллегро молчала, прикусив язык, не позволяя сломать мгновение спокойствия. Должно быть, именно этого желала Фьоретта, норовя воспитывать ее — чтоб жизнь состояла из подобных мирных моментов, когда они просто разглядывают картину, завтракают, смотрят на речку, которую проезжают мимо, слушают выступления друг друга. Но Аллегро так не умела. Колкая язвительность уже раздирала ее изнутри. Поэтому, помотав головой, она ушла к себе в комнату. Чтобы не испортить первую за долгое время хорошую минуту наедине с Фьореттой.

Это случилось утром. Сейчас ночь вступала в свои права.

Карнавал озарял улицы огнями, музыка звучала из каждого угла, и голоса горожан громыхали подобно буре. Реками лились вина, слуги не успевали вывозить новые тележки, наполненные съестным — толпа все сметала в одного мгновение, и уши закладывало от грохота фейерверков. Огненные колеса, пылающие ткани, свет и пламя были повсюду, затмевая отсветы луны и звезд, не оставляя ни одной темной подворотни — все было освещено. Пение фиделий сливалось в единый хор с перезвоном струн мандолин, из распахнутых окошек им вторили клавесины, трещали всяческие колотушки и даже медные тазы, коими вооружались те, кто на инструмент денег не имел, но желал сегодня сыграть. Не хватало разве что печального голоса церковного органа, но священники рьяно противились маскарадам — и вряд ли бы подыграли.

Средь обезличенных горожан Аллегро вновь нашла способ выделиться. Она единственная сновала по улицам без маски.

Она позволила вину одурманить ее окончательно, а бушующей толпе — нести ее все дальше и дальше, вглубь праздничной ночи. На отяжеленной спиртом голове без конца звенела шутовская шапка, алая краска давно текла по щекам из-за жары, и она чувствовала себя разве что не синьориной — столько внимания было обращено к ней. Как и было обещано, горожане потащили ее по остериям, где требовали наливать артистке за свой счет. Бокал за бокалом — кои здесь звались изящным словом тацци — были опрокинуты в пересыхающее от песен и смеха горло. Аллегро уже не замечала, запрыгивает ли она на уставленный блюдами стол, парит ли в прыжке на подхватывающие руки, плывет ли вместе с горожанами в новую питейную.

Она была и честна, и лжива несколько часов назад со своими спутницами. Каждый сейчас был ей другом — каждый, чьих лиц она не разбирала. Их радость, их рукоплескания, их возгласы наполняли зиявшую много лет в груди дыру, как крепкое вино теперь наполняет таццу. И точно так же она могла поклясться, что завтра, когда они покинут город, ей не вспомнится ни один сегодняшний друг — потому что они выветриваются из ее души вместе с отступающим похмельем. Все ее существование было для людей — и для никого одновременно. Они окрашивали ее жизнь яркими красками — и краска эта испарялась без следа. И ненасытная дыра внутри продолжала тянуться к новой публике, чтобы на минуту, на мгновение ощутить сытость.

Аллегро распахнула глаза. Над ней переливалась десятком свечей замысловатая люстра очередной остерии. Она снова стояла на столе, но никто из знатных господ, заплативших немало дукатов, чтобы к празднику заказать заранее здесь место, не гнал ее прочь. Все ждали нового зрелища. Кто-то из толпы, явно мужчина, вдруг резко приблизился к ней. Аллегро нахмурилась. Мужчина коснулся ее колена потной рукой, отчего по коже пробежала дрожь омерзения. Словно пытаясь сгладить вину и в надежде получить дозволение приставать дальше, незнакомец протянул ей розу. Багряную. Лепестки ее уходили в черноту. Большой, едва распустившийся в полную меру цветок с обрезанными шипами.

Аллегро приняла подарок и окинула толпу ехидным взглядом. Толпа выжидала. Не следует полностью забывать о словах Никколозо — она юная девушка, она пьяна и одна среди не менее пьяной толпы. Если кто-то сумеет всерьез облапать ее, пиши пропало, главный курс праздничного ужина пойдет по кругу, пока каждый из присутствующих не отгрызет кусок. Пускай на ней мужское одеяние, в прорезях масок помимо восхищения поблескивает вожделение.

Аллегро усмехнулась, отступила на шаг, высвободив ногу из хвата чужой руки. Неспешно вытащила спрятанный за поясом под камзолом пистоль.

Толпа снова ожидала. Как тогда, перед сценой.

Роза взмыла вверх, подкинутая рукой, в следующее мгновение Аллегро выстрелила, и цветок распался на сотню кровавых лепестков. Они дождем укрыли ее и белую скатерть, а незнакомец испуганно отпрянул от стола. Пуля, должно быть, застряла в потолке где-то над диковинной люстрой. Осыпанная лепестками, Аллегро рассмеялась, словно выдала новую шутку, но ответный смех людей был встревоженным — никто не решится коснуться ее больше. Все же она была не настолько глуповатой, как считала Никколозо.

О, Аллегро отлично помнила завет, услышанный от Никколозо в их самую первую встречу.

«Женщина может быть вольнодумной, если при ней всегда есть оружие»

— Хэй, сегодня не та ночь, чтобы унывать, — крикнула она, и все кругом снова завертелось.

Словно музыкальная композиция, ненадолго замершая вместе с напуганным оркестром, вдруг продолжила звучать в прежнем своем темпе.

Час спустя, оторвавшись немного от народа и подыскав тихое место в углу остерии, Аллегро осела там с кружкой чистой воды. Пора было приниматься за собственное протрезвление. Вдруг подле нее на лавку опустились двое — лица их прятались за самыми не любимыми ее масками, мореттами. Маски эти представляли из себя черный кусок бархата без всяких украшений, и от того лицо в ней казалось просто выпавшим. И вроде бы они предназначались для женщин, поэтому Аллегро тотчас вопросительно подняла бровь — что задумали эти чудаковатые господа?

Один из них звучал грудным баритоном, разодет был в дорогой темный костюм, опирался на резную трость, и весь облик его дышал тихим благородством, без вычурных драгоценностей, но явно дорогой — одна ткань костюма должна была стоить немало лир. Другой был явно моложе, без второго подбородка и морщин на лбу, с вьющимися локонами, и невесомом скромном одеянии. Аллегро хотела уже забыть об их существовании, как господин постарше вдруг обратился к ней:

— Это ведь вы выступали на площади?

— Я, — кивнула она с поднявшимся внутри недовольством.

Как они могли не запомнить ее?

— Меня почитают за уважаемого горожанина, — продолжил он, чуть улыбнувшись пухлыми губами, — и я был бы рад, если вы с вашими спутницами выступите завтра на моем обеде. Видите ли, я своего рода коллекционер. Люблю даровитых песенников и музыкантов. Ни одна труппа, запавшая людям в душу, не миновала моего дома.

Аллегро прищурилась. Если он отметил их мастерство, то почему не был уверен, она ли выступала сегодня? Запоздало на ум пришла мысль, что, может, он запомнила их представление не из-за ее номера, а Никколозо или Фьоретты? Сердце кольнуло. Неужели при всех стараниях кто-то может запомнить этих двоих ярче, чем ее? Аллегро сглотнула неприятный ком в горле, решив, что господин просто не видел ее часть полностью, но так или иначе — он предлагал выступление на обеде. Обыкновенно это стоит потраченных времени и сил, на приемах им платили особенно щедро.

— Мы п-подумывали отправляться утром, — наконец, ответила она, отставив кружку с водой, — но, если цена будет…походящей, тем более на приеме уважаемого горожанина…думаю, мы согласимся. Только мне нужно поговорить с…

— Я сам зайду к вам, — подхватил ее слова господин с тростью, охотливо кивая, — скажите, где вы остановились, я навещу вас с самого утра, вы как раз успеете отдохнуть после праздника.

— Д-да, просто, — язык все еще заплетался, — вы ночью не приходите, нам и правда требуется передохнуть…а утром…конечно. Никколозо определенно примет ваше предложение. Фьоретта, может статься, тоже. Но это от ее настроения зависит.

— Извините, — наконец, вмешался в разговор юный господин, сложив руки на коленях, — мне показалось, что вы совсем одна… Не будет ли лучше, если мы с моим товарищем сопроводим вас до вашей гостиницы? Заодно увидим, куда прийти утром?

Это Аллегро совсем не понравилось, компания незнакомцев ей явно была не нужна. Она решительно замотала головой:

— Поверьте, мы п-прекрасно странствуем кучу времени сами. И еще ни разу нам не понадобилась ничья, — она икнула, — помощь. Я и сама дойду. А искать нас делать нечего, вон, — ткнула пальцем в окно, — ваша эта башня…там мы остановились. Короче, давайте дела обсудим с утра, и цену, и когда у вас там обед… Благодарю за приглашение, разумеется, но… Если вам несложно, оставьте меня теперь одну.

— Прекрасно. Я был уверен, что мы договоримся, — господин с тростью был весьма доволен, он жестом подозвал слугу, взял с подноса полную до краев таццу, и протянул ей, — за мой счет, артистов следует уважать.

И с глубоким поклоном он удалился. Юноша чуть помедлил, но вскоре тоже исчез, оставив Аллегро наедине с вином. Она осушила таццу, на последней капле вспомнив, что вообще-то намеревалась трезветь.

— По крайней мере, — хрипло пробормотала она мысль вслух, — в эти часы не так сильно хочется умереть. Кхм. Вообще не хочется.

***

К башне дорога привела Аллегро, когда ночь намеревалась переходить в утро, последний, третий час после полуночи еще висел над городком. Первый этаж встретил ее глубокой тишиной, но свет не был погашен. Пошатываясь, она побрела наверх. Дворецкого нигде не оказалось, должно быть, управляющий все же приходил и на ночь убрал автоматона на место. Бубенцы позвякивали, нарушая молчание стен, но руки были чересчур ватными, чтобы слушаться. Потому Аллегро пыталась меньше дергать головой. Раз или два она вздрогнула, когда морда очередного чучела выскакивала на нее из полумрака, и тогда бубенчики на шапке отчаянно бряцали. Наконец, неимоверными усилиями бессчетные ступени остались за спиной, и Аллегро пошла искать свою комнату.

Номер вылетел из памяти прочь.

Кое-как припомнив, что Никколозо заходила в комнату под числом семнадцать — а значит, их с Фьореттой должны быть соседними — Аллегро решила зайти к ней. Скорее всего Никколозо спит, но она и не собиралась будить ее. Просто, если комната не заперта, она сможет убедиться, что верно вспомнила номера комнат. Только и всего.

Коридор был освещен. Из двух приоткрытых комнат, находившихся рядом, исходил свет. Аллегро остановилась, удивленная — неужели ее спутницы до сих пор бодрствуют? Но отчего бы? Притом кругом все еще было совершенно тихо, не звучали разговоры, да и разве стали бы они будить других гостей средь ночи? Может, они вышли прогуляться на балкон и не закрыли двери, проветривая душные комнаты, например — так подумала Аллегро, направившись к распахнутым дверям.

И неведомая сила ее тотчас от тех дверей отбросила, едва ей стоило взглянуть внутрь комнаты.

Свечи горели столь ярко, что выхваченная их светом кровь поблескивала на распахнутой груди Фьоретты. Кружева насквозь промокли красным, и красные же отпечатки чьих-то чужих пальцев испещряли ее остывший лоб. Тело лежало на расправленной постели, словно его вскрыли внезапно, не нарушив крепкого сна, и веки были плотно сомкнуты. Аллегро не могла подойти ближе, ноги не подчинялись, она тщетно хваталась за дверной косяк и всматривалась в открывшуюся ей картину. Это могло быть только галлюцинацией — ей уже доводилось попадать в цепкие лапы алкогольного бреда. В нем все чудится правдой, но стоит уснуть, как наутро бред рассеивается.

Аллегро впервые коротко вдохнула. Запах крови ударил в голову. Обычно в бреду она не чувствовала запахов.

В распахнутой груди алело мясо. Будто лезвие вспороло кожу, а рука перед тем предусмотрительно разорвала тонкую ночнушку и отбросила лоскуты ткани в обе стороны. Торчали белеющие ребра. Она уже видала такое прежде, где-то в не своем, давешнем прошлом, когда ей приходилось отмывать ножи и прочие инструменты после операций в темной кладовой. Когда-то в то время она часто смотрела на вспоротые животы, раскроенные головы и отрезанные культи. Она надеялась, что больше не встретится с подобным. Аллегро сглотнула, наконец, отыскав в себе силы покинуть комнату и умолкшую там Фьоретту.

Сумрак коридора укрыл ее от страшного зрелища. Здесь можно было подумать, не торопясь верить в увиденное. Она закрыла лицо руками. Те ощутимо дрожали.

Если Никколозо не подняла гостиницу на уши, значит, во второй комнате стряслось нечто… Аллегро резко отняла ладони от взмокшего лица и решительно подступилась к другим распахнутым дверям. Может, Никколозо поспешила в центр города звать ночную стражу, или хотя бы спустилась вниз на поиски управляющего, и все немногим лучше, чем ей показалось.

Никколозо встретила ее на полу своего номера, и раньше искалеченного трупа в глаза Аллегро бросился арбалет. Он был почти вынут из походного мешка, но не успел оказаться в ее руках, так и повиснув над ковром. Смерть не застигла Никколозо врасплох, она точно отбивалась, потому ее ночное платье было изодрано, кровавые отпечатки ладоней укрывали и постель, и ножку стола, и стену рядом. Шумно выдохнув, Аллегро посмотрела вниз, пересиливая себя — обе ступни женщины были раздроблены неким тяжелым предметом. И широко распахнутые черные глаза молча взирали в ответ. Ни одна из ее спутниц не успела докричаться до управляющего.

Потерянно, словно во сне, Аллегро вернулась в коридор. Тот полнился тишиной. Неужели они были единственными постояльцами, раз никто не бросился на помощь? Неужели здесь не оказалось никого…сердце охватил холод, и Аллегро вдруг опустилась на пол, сжавшись в неприметное пятно. Даже если тут нет других постояльцев…убийца все еще может оставаться в гостинице. Она заткнула ладонью рот, чтобы приглушить громкое сбивчивое дыхание. По вискам текли крупные капли пота. Она всем телом жалась к холодной стене, пытаясь протрезветь и выбраться из жуткого бреда, но при том осознавала, что голова ее свежа, как никогда за последнее время. Она не была пьяна. Спирт выветрился при первом взгляде на труп Фьоретты. Она чувствовала камень стены плечом, чувствовала дуновение ветра из открытого окна, и все кругом было взаправду.

А она пряталась в тени меж комнат, наполненных смертью.

Она сморгнула влагу с ресниц.

Но не кричала. Тот, из-за кого…ради кого она отскребала засохшую кровь с инструментов и бинтов, всегда повторял одно и тоже. Станет страшно — молчи. Если ты не в безопасности — молчи. Если рядом нет никого, кто готов прикрыть твою никчемную шкуру — молчи. Если хочешь выжить — исчезни. Тогда они прятались от исполнителей против богохульства, тех, кто особо рьяно преследовал осквернителей могил и трупов. И ей не раз и не два приходилось сливаться с хламом внутри их жалкой лачуги, не выдавая себя ни единым звуком, чтобы ему не оказаться в тюрьме, а ей — в проклятом приюте.

Внизу башни раздались громкие разговоры, ржание коней, и вскоре сапоги затопали по винтовой лестнице. Шелест плащей нарушил молчание коридора, и Аллегро отползла за угол, прикрывшись тяжелой шторой. В свете фонарей она видела пришедших — ночная стража, невесть кем вызванная на место преступления, уже осматривала комнаты. Аллегро пристально наблюдала, раздумывая, стоит ли ей показаться и рассказать, как все было или лучше переждать. Но случай все решил за нее — откуда-то из темноты к стражникам вышел крупный рослый мужчина в дорогом костюме. И Аллегро не стала вмешиваться.

Господин представился патрициям — ночную стражу собирали из знатных горожан — Беозом Мистралисом. Обращался он учтиво, даже как-то артистично и чрезмерно уступчиво отвечал на каждый их вопрос. Часть его слов Аллегро пропустила мимо ушей, но напряглась, когда глава стражи заговорил жестким тоном. Он сказал, что вынужден забрать с собой и допросить любого, остававшегося в гостинице на момент убийства, потому как вряд ли у постояльцев будет подтвержденное алиби среди ночи.

— Прошу прощения, синьор, — отрезал он, — но убеждения меня в том, что вы всего лишь спали, никак не помогут делу. Всякий теперь скажет, что просто спал. Требуется забрать гостей на допрос и осмотреть покои каждого, посему давайте начнем с этого. В каком номере вы остановились?

— Благороднейшие господа ночи, — склонил курчавую голову Беоз, опершись грузным телом на трость, — пристало ли вам тратить драгоценные часы на дело неких проезжих мещанок, когда первое ваше обязательство хранить покой знатных и уважаемых горожан?

— Мне не нравится то, как вы стараетесь отговорить нас, — цыкнул глава, — не значит ли это, что мне следует…

— Что нам следует договориться? — прервал его на полуслове Беоз, и протянул главе стражи руку.

У Аллегро распахнулись глаза, и только силой воли она удержала себя от того, чтобы выскочить к ним.

Беоз протянул стражникам на ладони огромный кошель, явно набитый крупными монетами. Те было заворчали, но чем дольше взоры их были направлены на кошель, тем тише становились возмущения. Такие деньги вряд ли кто из них видел за раз, и даже если поделить их поровну меж всеми стражниками, то окажется немалое богатство. Глава отряда хмуро глянул на Беоза, медленно потянув руку к кошелю.

— Если вам тревожно оставлять дело незакрытым, благороднейший господин, — коротко улыбнулся Беоз в седеющие усы, — то в башне находится еще один постоялец, точно не относящийся к уважаемым синьорам…но ни меня, ни моего дорогого друга Пьера сегодня в гостинице вы не обнаружили. Верно?

Стражник еще сомневался, но сомнение его дрожало сильнее, чем сейчас от движений должна была дрожать свеча над постелью Фьоретты. Аллегро зажмурилась, проклиная все на свете. Если глава стражи согласится на сделку, у нее не останется ни малейшей возможности справиться с властью знатного горожанина — никто не согласится в суде встать на ее сторону, даже если она прямо сейчас выпрыгнет из-за угла и расскажет, как было дело. Больше всего страшили ее последние слова — наверняка тем самым постояльцем гостиницы была она сама, и если стража решит осудить ее за убийство…

Она зажмурилась еще сильнее, и слезы потекли по щекам. Она не успела еще признаться самой себе, что спутницы, подле которых прошли несколько последних лет ее жизни, убиты — а теперь перед ней самой замаячил эшафот. Плевать, что ей не было никакого резона вредить ни Фьоретте, ни Николозе. Если суд захочет защитить синьора через осуждение безродной простолюдинки…ничто уже не поможет. Ей стало страшно — так, как не было еще ни разу в жизни.

— Не для этого я вызвал стражу, — чужой голос над ухом вынудил ее дернуться.

Аллегро обернулась. Внутри что-то оборвалось. Автоматон-дворецкий стоял прямо возле нее и…говорил. Не выученные фразы. Он говорил совершенно спокойно, будто человек, и негромкие слова вылетали из распахнутого, недвижимого забрала.

— Вот сволочи, — выругался он, но весьма сдержанным тоном, — сейчас он и правда возьмет кошель. Подумать только, а я кликнул стражу, чтобы они выполняли порученную им работу.

— Мне конец, — отчего-то Аллегро всерьез ответила ему, уже не задаваясь вопросами, почему автомат осмысленно разговаривает, — они не просто возьмут взятку, они осудят меня за их убийство.

— Самое меньшее, что можно получить за убийство, — автоматон повернулся к ней лицом, и мрак пустого шлема продолжил говорить, — это ссылку на галеры. Там ты умрешь меньше, чем через полгода. Возможно, приговор смертной казни даже лучше, по крайней мере, все случится быстрее.

— Какого дьявола ты разговариваешь, — пробормотала Аллегро, размазывая по скулам новые дорожки слез, — днем ты звучал как навороченная кукла, а сейчас отвечаешь как живой.

— Я и утром был живым, — проговорило забрало, и у Аллегро похолодела спина.

— Но сейчас не об этом, верно? У тебя есть несколько мгновений, чтобы придумать, как быть дальше, видишь, они до сих пор не договорились. Сдается мне, глава стражи сейчас будет пытаться повысить цену за молчание…так и есть. Вот же хитрый ублюдок.

— Если б только у меня было больше времени, — прошептала Аллегро, — если б…совсем немного…чтобы просто придумать…

— Тебе нужно не больше времени, — заметил автоматон, наклонившись к ней, и прошипел на ухо, — тебе нужно замершее время.

— Точно, — закивала она, — если б можно было сейчас остановить время, я…точно, я знаю, что тогда нужно было бы сделать. Только вот подобное никому не под силу.

— Отчего бы? — из темноты возникли пальцы-спицы, протянувшие ей карманные ржавые часы.

Аллегро бросила на автоматона непонимающий взгляд. Он протянул ей часы ближе:

— Я могу остановить время. Только внутри моей башни. Вытяни заводной ключ из часов, и у тебя будет столько времени, сколько потребуется.

Металл коснулся ее ладони, но Аллегро вдруг замотала головой. Это все должно было быть пьяным бредом, но слишком уж явственно она воспринимала происходящее. Взгляд ее зацепился за главу стражи, что после небольшого спора потянулся уже за кошелем, и с пересохших губ сорвался последний важный вопрос:

— С чего бы тебе помогать мне?

— С того, что в эту ночь должна восторжествовать справедливость, — отвечал автоматон, — ты не заметила, что сегодняшняя ночь какая-то…особенно славная?

Аллегро нервно дернула заводной ключ из часов.

Глава стражи замер, так и не притронувшись к протянутому кошелю.

***

Несколько долгих мгновений она зачарованно бродила вокруг замерших людей, не веря своим глазам. Но жизнь и впрямь остановилась внутри башни, подчинившись движению завода ржавых часов. Ни Беоз Мистралис, ни стражники не вдыхали, сделавшись правдоподобными изваяниями. Аллегро разглядывала их, как кукол, все еще сомневаясь в увиденном. Они оставались теплыми, настоящими, лица их сохранили те же самые выражения, с приоткрытыми в разговоре ртами и осознанными взглядами — но полный покой сковал их по рукам и ногам. Наконец, она вытянула кошель из пальцев Беоза, и ее собственные пальцы болезненно стиснули его — она ощутила, какую немыслимую для них сумму держит на ладони.

— Если денег не будет, когда она очнутся, — наконец, объяснила она замысел, — то стражники повяжут его без лишних слов. Может, стоит еще осмотреть его номер и оттуда тоже забрать деньги, чтобы ему вовсе было нечем откупиться. Тогда ему не миновать тюрьмы.

— Или, по крайней мере, суда, — поддержал ее автоматон, выходя из тьмы в отсветы фонарей стражников.

— Черт, — вырвалось у Аллегро, и она нахмурилась, — верно, он все еще может подкупить присяжных на самом суде… Или даже выйти из тюрьмы прежде срока, коль договорится с тамошней охраной…

Речь ее оборвалась на полуслове — ниточки с трудом связывались в цельный узел, и тяжело было осознавать, что она смотрит на убийцу ее спутниц. То, как спокойно господин Беоз подкупал стражников, всячески уводя их от мыслей о расследовании, будоражило в ней злобу. Даже теперь, насильно остановленный, он продолжал нависать над ней грузной фигурой. Мирная ухмылка в усы, аккуратно уложенные кудри с заметной проседью, узорчатая ткань костюма и резная трость — все в его облике твердило о том, что он достоин быть уважаемым горожанином. И все же он не пустил их осмотреть комнаты. Он предложил взятку. И невидимым перстом указал на нее — как на ту, кем можно подменить его на скамье осужденного. Аллегро обессиленно разжала пальцы, и кошелек упал на пол, звякнув туго набитыми в него монетами.

— Не стоит так делать, этих лир хватит тебе, чтобы скрыться как можно дальше отсюда за несколько часов, и не бояться оказаться одной в чужом месте.

— Зачем? — непонимающе она обернулась к нему.

— Зачем для побега деньги? — тоже непонимающе отозвался он.

Аллегро сердито цыкнула сквозь зубы — уж мысль о том, что можно было сделать с этим кошелем, коснулась ее в тот миг, как она взяла его в руку. Фьоретта на такое сказал бы, что даже при виде их тел она не забывает вспомнить о деньгах. Если прямо сейчас она спустится вниз, повернет ключ в часах обратно и запрыгнет в их шарабан, все будет очень просто. Хочешь выжить — исчезни. Но отчего-то не удавалось сойти с места, слишком много мыслей тревожило и сковывало ее.

— Зачем мне бежать сейчас, — наконец, процедила она, — вот, в чем дело. Если я уйду, то оставлю ему…и этому второму, про которого он сказал…шанс избежать наказания.

Она переминалась с ноги на ногу, не находя в себе сил ни пойти на поиски второго соучастника, ни вернуться к трупам девушек. Но что-то надо было делать.

— А тебе не все равно? — вдруг спросил голос из чернеющего недвижимого забрала.

Аллегро вздрогнула от этих слов и, подорвавшись, пошла проверять комнаты — распахивала каждую, выискивая того друга Беоза, о коем он успел обмолвиться. Раз за разом ее встречали пустые покои, из-за чего она с силой хлопала дверьми, а внутри заклубилось болезненное чувство. Она много раз думала — и чаще того говорила Фьоретте с Никколозо — что как только скопит денег на свою повозку, пустится странствовать одна. Счастливая взрослая жизнь всегда виделась ей в одиночестве. Это было правдой. Но теперь ей не удавалось представить, что можно вот так оставить два истерзанных тела в гостинице и сбежать подобно трусу. Оставить дело на произвол судьбы. Позволить мерзавцам подкупить не стражу — так присяжных и судью.

Снова пустая комната.

Она еще не успела ощутить внутри боль потери — и не была уверена, что вообще ощутит. Ей приходилось терять, и…в прошлый раз дыра в груди оказалась пустой. В ней ничего не всколыхнулось, когда тот, ради кого она отмывала кровь и врала всем о сути их работы, скончался на ее глазах. Ничего не появилось внутри ни спустя час, ни спустя день, ни спустя полгода. Он был центром ее бытия много времени, а потом одним мгновением исчез, не оставив ничего. Может статься, эти двое так же растают без следа в ее памяти. Может быть.

Но Аллегро была искренне зла.

Потому что, припоминая вспоротую грудь Фьоретты и размозженные ноги Никколозо, она думала об одном — как же больно было им умирать. И одна эта мысль не позволяла ей уйти отсюда, забыв о случившемся. Хлопнула очередная дверь, и в покоях ее встретил замерший бледный юноша — скорее всего, тот самый «друг Пьер» господина Беоза. Аллегро, чуть поколебавшись, зашла в комнату. Юноша был хил, высоковат, светлые волосы ломкими прядями лежали на плечах, и замершее время схватило его в состоянии явного отчаяния — он стоял, обхватив себя руками, и лицо его искажал испуг.

Непроста — сразу решила Аллегро.

Свечи, озарявшие убранство желтыми лучиками, тоже замерли без движения.

Еще раз мельком осмотрев юношу, она принялась оглядывать немногие пожитки, что лежали на туалетном столике. Ей хотелось знать его имя, и — если это и вправду окажется Пьер — понять, что этих двоих привело в башню. Был ли он соучастником или по незнанию сопровождал Беоза. Наконец, зачем было сделано то, что сделано. Скрип железа возвестил о том, что автоматон подошел к ней. Одет он был во все те же рыцарские доспехи и шлем с пустым забралом, на груди был набит щит, какой обычно украшал герб знатной семьи — но у автоматона та была изображена сама темная башня. Так же Аллегро смогла увидеть, что обут автоматон в походные сапоги — прежде за стойкой и в полумраке их видно не было.

— Как же ты допустил убийство? — вдруг просила она, разглядывая оставленные бумаги.

— Я не способен читать мысли, — ответы доносились словно из нутра, будто некое существо использовало куклу как вместилище, — и не мог наперед знать, что пустил на постой убийц. Да и, честно признаться, я не могу уследить за каждым углом башни, хотя некоторые вещи здесь мне подчиняются…так что для меня это оказалось так же нежданно и пугающе, как и для тебя.

— Что ты такое? Одержимый бесами автоматон? — наконец, решилась спросить Аллегро, вчитываясь в буквы, — или, наверное, сейчас это не самое важное.

— Нам совершенно некуда спешить, — ответил он, — в твоем распоряжении столько времени, сколько не было ни у одного человека в мире. Нет, я не автоматон, просто он очень удобен для передвижения, чтобы встречать гостей и приносить им все необходимое. Всего лишь мое тело. Практичное.

— А ты…сам?..

Существо, смотревшее на нее сквозь забрало, несколько мгновений молчало.

— Не знаю. Думаю, лучше всего считать меня хранителем этой башни. Я всегда здесь был, как себя помню, и стараюсь дать приют каждому гостю.

— Но башня принадлежит губернатору. Он знает, что здесь обитает…кхм, нечисть?

— Владеть по бумажкам башней может кто угодно, хоть папа римский, — усмехался хранитель башни на удивление человечно, — но хозяин здесь я, и поэтому я дал тебе возможность разобраться с преступлением, совершенной в моей башне. Потому что я зол на них не меньше твоего. Впрочем, наверное, все-таки меньше, они убили не моих друзей, а постояльцев.

— Они не друзья, — резко ответила Аллегро и сама оборвалась.

Что мешало ей назвать Фьоретту и Никколозо друзьями? Был вопрос куда серьезнее — что мешало ей все эти годы считать их друзьями?

Она вернулась к чтению. Проездные документы подтвердили — подле них стоял Пьер де Ноай.

— Видимо, приезжий из Франции, — пробормотала она.

— А может, дитя международной дипломатии, — вновь усмехнулся хранитель.

Она отыскала несколько маленьких афиш с их выступлений в других городах — Фьоретта любила порой делать «карманные» афиши — и одну большую, сегодняшнюю. Нашла листы, исписанные знакомым почерком — на них Никколозо оставила для поклонника памятные четверостишия с подписью. Казалось, кроме проездного документа и небольшой горстки монет Пьер носил с собой лишь то, что напоминало о Никколозо. Аллегро продолжала потрошить его походный мешок и перебирать вещи на столике, и картина рисовалась все мрачнее и мрачнее — юноша был помешан на Никколозо.

Даже ее карикатурное лицо, что нынче утром Аллегро изобразила на афише — было обведено чернильным узором и завитками.

Значит, не просто два случайных душегуба оказались в гостинице среди ночи. Этот мальчишка нарочно искал Никколозо. Судя по афишам и памятным листочкам, он следовал за ними через несколько городов, быть может, последние полгода или даже больше. Он тщательно собирал все, связывавшее его с желанной женщиной. Попались ей и стихи его собственного сочинения о том, как он мечтает хоть раз коснуться руки прекрасной сочинительницы. Вполне вероятно, что сама Никколозо отлично знала его как ярого поклонника, потому что нередко рассказывала им с Фьореттой о каком-нибудь восторженном слушателе. В отличие от Аллегро, для которой ликующая толпа сливалась воедино, ее спутницы запоминали своих людей.

— Но зачем он… — Аллегро оглядела комнату, заметив, наконец, плохо спрятанную за занавеской окровавленную кочергу.

— Странно, — со сквозящей в тоне едкой горечью сказал хранитель, — в стихе написано только про желание прикоснуться. То, что для этого нужно применить кочергу…

— Замолчи, — прикрикнула Аллегро, — вероятно, она отказала его признанию в любви, или что-то в таком роде. Никколозо тянулась за арбалетом, значит, он набросился на нее, и…впрочем, какая теперь разница? У него лежит кровавая кочерга, у нее переломаны ноги, и, если бы стража не повелась на деньги, они бы сразу скрутили ему руки. Тут и думать нечего.

В висках вместе с током крови пульсировала мысль — что делать дальше?

Под руку попался скомканный платок.

Аллегро сразу узнала его по вышитым инициалам — тот самый, вспорхнувший со сцены платок Никколозо в конце выступления. И в следующий миг ее затошнило, рвота поднялась к напряженному горлу. Платок был перепачкан чем-то вязким, уже подсохшим и…белесым. Она тотчас отвернулась от туалетного столика, зажала рот второй ладонью, давя тошноту и отвращение. Ей сделалось дурно. До или после убийства — этот уродец успел спустить в платок. Под зажмуренными веками встала картина, как он занимается этим, уже оставив Никколозо остывать в луже крови.

Дыра в груди вдруг вспыхнула и зашлась пламенем. Такой ненависти она не испытывала уже несколько лет кряду — и чем сильнее разгоралась ненависть, тем ярче проклевывалось внутри почти незнакомое Аллегро чувство.

Словно лишь сейчас она сумела понять, что Никколозо все это время была для нее…кем-то.

И над этим кем-то, не обезличенной маской среди толпы, а живым человеком, которого она знала, которого отчетливо выделяла средь остальных и которого… У Аллегро кольнуло в сердце. Над этим кем-то, кого она потеряла, безжалостно надругались.

Она схватилась за голову и раздраженно сдернула шутовскую шапку, вдруг осознав, что бубенцы на ней ни разу не звякнули, ничем не выдав ее присутствия перед стражей. Она взглянула на шапку, и, вздрогнув, выронила. Бубенцы, покачиваясь на извивающихся жгутах, смотрели на нее преданными глазами. Каждый из них сделался глазом, и поэтому они раскачивались бесшумно, продолжая наблюдать за ее жестами. Аллегро оглянулась — хранитель башни оказался в углу.

— Не хотел тебя тревожить, — ответил он на незаданный вопрос, — этих глаз не пугайся, они совершенно безобидны. Но у нас есть дела куда важнее. Мальчишка не может избежать тюрьмы и остаться на свободе. Что думаешь делать?

— Я не хочу отправлять его в тюрьму, — прохрипела Аллегро, отыскав на столе маленький ножик для вскрытия писем, — я не хочу, чтобы он мог выйти оттуда. Я не хочу, чтобы какие-нибудь богатые родители вытянули его из-за решетки. Я не хочу, чтоб у него оставалась хоть малейшая возможность оправдаться в суде.

Она вышла на середину комнаты, став вплотную к Пьеру.

— Я не хочу, чтобы он покидал эту башню.

И, взявшись за его опущенные в гримасе тревоги губы, она ножом начала распарывать их в подобии улыбки.

— Какого дьявола ты такой несчастный? — спросила она у обездвиженной фигуры, — неужели после того, как убил ее, ты пожалел об этом? Или тебя так напугало прибытие стражи? Или…или ты вообще не получил, чего хотел? И убил ее именно за это?

Дальнейшие несколько мгновений прошли в полной тишине. Хранитель смотрел. Аллегро резала. Почему-то то, как под лезвием расходится вспоротое мясо, ее успокаивало — как успокаивала сама мысль, что, когда она запустит время вновь, Пьер рухнет на колени и взвоет от боли в разрезанной плоти. Кровь пока не текла, она стыла как желе средь мясных волокон. Но придет ее час — и она хлынет из всех ран, спешно, но мучительно унося с собой жизнь из тела мальчишки. Аллегро прикрыла глаза. Ей становилось легче.

Тюрьма, галеры — все это глупости.

Оба убийцы должны умереть сразу, перед тем прочувствовав все то, на что обрекли Фьоретту и Никколозо.

Нож вошел в кожу с другой стороны рта, выводя вторую половину улыбки. Это было очень похоже на то видение из неразборчивого прошлого, где ее учили отрезать схваченные гангреной конечности. Тогда ее учили излечивать, пускай очень грязно, под истошные крики пациента, среди запахов нечищенной лачуги. Сейчас среди богато убранных покоев, пока из окна доносится запах олеандров, она переучивалась — чтобы нести смерть. И сердце стучало все ровнее.

Закончив с лицом, она оставила ножик на столе и вышла из комнаты. Хранитель не последовал за ней. Аллегро вернулась в номер Никколозо, но не смогла посмотреть на нее вновь — только взяла арбалет, и вскоре снова оказалась перед Пьером.

— Когда я начала понемногу участвовать в их представлениях, — вдруг сорвалось с языка, — Никколозо подарила мне скрипку.

Хранитель чуть подался вперед, внимая.

— Потом был день, когда толпа была особенно громкой, я видела, что их можно довести до исступления, они сами жаждали увидеть нечто, чего не выйдет предугадать. И на последнем аккорде я разбила скрипку. Прямо об сцену. Ты бы слышал, как они ревели, какая истерия ходила по толпе, от таких рукоплесканий по ладоням кровь должна была течь. Скрипка разлетелась вдребезги, и они еще подхватывали струны, собирали с земли щепки. Честно, такую гору монет я в берет еще не собирала. Пришлось набивать в карманы и прятать за пазуху.

Аллегро прервалась.

— Никколозо была…ее это обидело. Обычно мне легко удавалось задеть Фьоретту, а эту ледышку никакие мои выходки не трогали. Но тогда…она что-то серьезное хотела у меня спросить, а спросила только про то, почему я так поступила.

— И что ты ответила? — хмуро отозвался хранитель.

— Что это была не Страдивари, — отрезала Аллегро и принялась заряжать арбалет.

Особая стрела — болт — легла в его ложе. Не торопясь, не нуждаясь более в спешке, Аллегро обошла Пьера кругом, словно любуясь его напуганным выражением лица и изуродованным ртом. Волосы и худой подбородок почему-то показались ей вдруг знакомыми, только теперь она приметила, что и сам силуэт сгорбленного тощего мальчишки будто совсем недавно ей встречался. Должно быть, где-то на улице разминулись, подумала она. Разницы никакой — после того, как она исполнит свой приговор, только темная башня будет помнить о таком ничтожестве, как Пьер де Ноай.

На ум пришла песенка, которую она частенько слышала из чужих уст в пыльной лачуге — под эту песенку она порой зашивала лоскуты кожи и очищала операционный стол. Слова сами собой наполнили комнату:

— Так он сказал, так он сказал, — Аллегро закольцевала свой обход и опустилась в кресло напротив Пьера, вытянула тонкие ноги, — из Кастамаре лорд…

Особо целиться не было нужды. Тетива натянулась.

— Теперь лишь дождь в пустынный зал…

Болт сорвался с места — единственным движением нарушив покой замершей башни.

И впился в грудь Пьера вблизи сердца. Когда все завертится вновь и время продолжит свой ход, он успеет ощутить всю ту боль, что должна предшествовать скорой смерти.

— По лорду слезы льет, — прошептала Аллегро, закрывая глаза.

Сделалось спокойнее. И удовлетворение медленно растеклось по венам.

«И совершает солнце по небу путь свой вечный».

https://ficbook.net/readfic/01968c14-3e95-7116-87dd-ee09a4f26930

Механическая сказка «Как Иван-Дурак на небе механизацию проводил» сложилась на перепутье двух наших самых любимых с соавтором тем. Темный славянский фолк и фантастика. Но, помимо этого, сказка получилась об умирающем мире, который покинул его собственный создатель, и о трех печальных юнцах, что пытаются сей мир спасти. События происходят в фэнтезийной версии постпетровской Руси. Люди живут своей жизнью, не подозревая, насколько на самом деле странен их мир.

В первую очередь история вдохновлена стремным кукольным мультфильмом «На Масленице» 1992. Именно оттуда впервые меня зацепил образ Ящера, поглощающего солнце. Далее источником вдохновения послужили фильм «Сказка странствий» 1982 и сериал «Михайло Ломоносов» 1984 – Орландо и Михайло проявляются в образе Ивана, главного персонажа истории. И далекий отголосок мультфильма «Человек в воздухе» 1993, страшного по рисовке и сюжету, присутствует в истории.

Далее мелькают небольшие спойлеры.

Иван – даровитый изобретатель, выходец из крестьян. Лишившийся семьи в раннем детстве из-за лесного пожара, с тех пор он словно не живет, а спит с открытыми глазами. Жизнь проходит мимо, кроме моментов, когда он занят своими чертежами или починкой механизмов. Так продолжается до тех пор, пока Месяц не приходит к нему с просьбой о помощи. Только человек, настолько оторванный от мирской жизни, способен подняться на небо и починить Солнце. И чем больше Иван изучает мир, чем сильнее погружается в дела Демиурга, тем отчетливее понимает – создать все это мог только настоящий инженер.

Демиург в истории никогда не появляется лично. Но его отпечаток сквозит в каждой мелочи – Месяц и Солнце оказываются его созданиями, на шестеренках Ящера скрыта хронология земли, в подземных катакомбах похоронены удивительные инструменты и чертежи, а первая жизнь на планете, оказывается, тоже была механической. Иван с головой погружается во все это, ища ответы, как починить Солнце – и все лучше осознает, что вряд ли сумеет вернуться к людям. Те знания, что он обретает на этом пути, окончательно отдаляют его от остального человечества.

Иногда поиск своего места – это выход за рамки всего, что казалось понятным и знакомым.

Важные роли помимо Ивана в истории достаются Месяцу и Серафиме. Месяц вынужден наблюдать за катастрофой, и его сюжет строится вокруг мыслей о том, что вообще значит чувствовать себя живым. Серафима – раскольница, привыкшая постоянно бежать от преследования, но судьба подталкивает ее к выбору, когда спасти ближних можно лишь прекратив бегство. Ее история о фанатичной вере, что разбивается о сакральные знания Ивана, принесенные им из мастерских Демиурга. О том, что на фоне всеобщей катастрофы у человека может происходить свой – личный и никому не заметный – конец света. И даже если мир будет спасен, это не значит, что личный конец света не наступит.

Это мрачная и невеселая сказка. Она о чудесах механизации и красоте самого мира. Она о хороших людях, попавших в плохие обстоятельства. Она о плохих людях, которые стали таковыми неспроста. Она о любви во всех ее проявлениях, о том, как любовь спасает и разрушает. Она о том, как призвание и цели дают нам осмысленность жизни, ту самую, ради которой стоит проснуться разумом и сердцем.

И отсюда мой вопрос – какая мечта, какая цель пробуждает вас?

Глава 1. Каторжник с дипломом

Ректор — мужчина грузный, широкоплечий и давно уж прикрывавший седыми волосами лысину — поднялся во главе стола. Собрание тотчас притихло, выжидая его конечного слова. За окнами, на декабрьском морозном дворе института, продолжали кричать студенты, их голоса волнами бились о дребезжащие стекла ректорского кабинета.

Насуплено глянув туда, где возмущалось с самого утра сегодня студенчество, ректор покряхтел, оперся кулаками на стол:

— Ваших рук дело, Жихарева.

Напротив него, у другого конца стола, высилась худая остроугольная фигура студентки.

Она с силой прятала руки за спиной и поджимала бескровные губы, будто стараясь сдержать в себе любое проявление чувства. Глаза ее смотрели на ректора злобно, но злоба та была отчаявшейся, безнадежной. Коротко стриженные волосы лохматой шапкой обрамляли вытянутое лицо, мужской костюм был великоват студентке в плечах и коленях.

Цыкнув, ректор покивал головой, намекая, что спорить с ним будет бессмысленной затеей.

— Закрытый совет педагогов нашего института вынес решение по данной ситуации, Жихарева. Ваши успехи в обучении невозможно не отметить и не оценить, как весьма достойные. Но мы так же не можем отрицать пагубного, если не сказать…кхм, развращающего влияния на обучающихся в наших стенах юношей. Равно как не можем отрицать того факта, что для иных девиц вашего возраста такой пример нельзя считать благонравным. Посему вердикт вынесен следующий. Вы сдадите выпускные экзамены в Петербургском женском институте Его Императорского Величества, вследствие чего вам будет выдан диплом земского врача.

— Но практика… — шепнул кто-то из профессоров.

Ректор медленно, даже с ленцою, махнул ладонью:

— От исследовательской практики отстраняетесь. И тотчас по выпуску вы будете направлены в земщину, Жихарева. Как вам и было положено с самого начала.

Совет был закончен.

***

Очнулась Жихарева посреди пугающего нигде и в еще более страшном никогда.

Петербург к этому времени остался далеко позади, исчез в буйствовавшей по полям вьюге, скрылся за сотней проскоченных верст. Маленькая больничка на перекрестке меж пятью, а то и более, деревень, куда ее направили, казалась отсюда призраком. Сказкой, что Жихарева выдумала ради собственного успокоения. Ехать пришлось на перекладных.

Засыпая меж свертков с почтой под стук рессорРессора — элемент подвески в транспорте, которая связывает корпус с колесами и опорными частями повозки, она представляла тепло и запах прогретой печки, и не могла избавиться от мыслей о том, как встретит ее персонал. Шарахнутся ли прочь, стоит ей снять пальто и показать мужской сюртук? Окличут ли ведьмой, крестясь и шепча судорожно молитвы? В столице она надеялась, что ученые и профессора должны справиться с предрассудками — только из столицы ее отослали прочь, будто каторжника.

Насколько хуже может оказаться ее жизнь в глухой деревне Севера?

Сибирский тракт — широкая объезженная дорога, вившаяся до самого горизонта — стал для нее одной смазанной картиной. Когда сон начинал претить, Жихарева сидела в нутре тарантаса, прижимала к себе чемодан цепкими паучьими пальцами, и безмолвно глядела на спину ямщика. Ямщики менялись — но она не запоминала ни одного из них, потому как большую часть пути оба они молчали. Куда чаще ей приходилось выталкивать вместе с ямщиком тарантас, увязший в мокром снегу или нервной выбоине дороги. Да и разговоры вести ей было не о чем.

Она сидела, покачиваясь вслед дерганному тарантасу, и думала.

Думала, что ей может свезти — и тогда в деревне, со всеми трудностями, никто не станет заговаривать о женской доле. В институте ей сполна пришло наглотаться горьких слов о том, что становиться хирургом — не женского ума дело. Работа земского врача была не самым плохим приговором, что мог вынести совет. Больше всего Жихарева боялась, что ей не доверят практику вовсе, не только исследовательскую, но и ту врачебную, что полагалась по диплому. Боялась она и унизительной должности акушерки, медсестры подле главного хирурга. Не сказать, будто она питала к акушеркам личную неприязнь.

Только покорно подавать инструмент, когда пять лет постигала искусство владения сим инструментом… Трагикомедия.

И, задумываясь о худших вариантах своей судьбы, Жихарева ощущала внутри тоскливую радость.

«Я — ссыльный» — посмеивалась она в голове. «Как декабрист. Только никакая княгиня Волконская не бросится за мной наперекор несчастьям, так что я сама себе и декабрист, и верная жена его… И никто не станет меня искать».

По приезде на последнее место, где предполагалось сменить тарантас до прибытия в больницу, вьюга немного утихомирилась.

Пока прежний ямщик пошел выпить, а нового еще следовало дождаться, Жихарева расхаживала внутри почтовой станции. Разминала ноги от скучного сидения. Ее дважды окрикивал дежурный, спрашивая, не желает ли господин студент выпить чаю или отобедать. Жихарева усмехалась и качала головой. Длинное пальто с множеством поблекших от времени пуговиц представляло всем выпускника института, только по лицу редко в Жихаревой признавали женщину. Виной тому были то ли резкие вороньи черты, то ли общепринятые соображения, будто девица в студентах — явление совсем невозможное.

За окнами станции видно было частокол черного леса и заметенные холмы. Минули долгие часы, за которые успелось и обойти станцию сотню раз, и отобедать, и прогуляться снаружи до лошадей. Как спустился вечер, такой же маетный вечер, как все прочие в пути, объявился новый ямщик.

Он, выцепив в небольшой толпе ждущих Жихареву, быстро подошел к ней. И, вовсе не церемонясь, похлопал по плечу:

— Это вы господин студент, что в N-скую больницу послан? Быстро я сыскал вас, как долго дожидаетесь? А впрочем, чего об этом, пойдемте уже скорее, нам ехать немного осталось. До ночи домчимся, будьте спокойны.

Жихарева протянула ему прогон, желая рассчитаться сразу, тот же сделал круглые глаза:

— Батюшки, неужто у вас перчаток каких не нашлось? Совсем студенты обеднели, чай, с такими красными пальцами вы и кружку не удержите, а вам еще лечить! Ну-ка, давайте прогон, бог с ним, а держите сами мои рукавицы-то… Натяните покрепче, оть-так, и за пазуху хоть одну запихайте… Ох, это у вас в столице теплее, небось, а у нас неодетым нельзя. Померзнете сразу. Ну, садитесь.

Жихарева, благодарно кивая, затащила нехитрые пожитки в сани. Опустилась на низенькую скамеечку, тонкие длинные ноги согнулись ей едва ли не до груди. Уродливые рукавицы были огромны для ее ладоней, но грели отлично. Ямщик вскочил на козлы, представился Василием, позабыл — или не решился — спросить ее имя, и направился мимо леса по свежей колее. Жихарева старательно отогревала озябшие пальцы. До того она грела их подмышками, обворачивала платком и постоянно забиралась поглубже в тарантас.

Не сказать, что в Петербурге было тепло — хоть и теплее здешнего — да только ни лишних рублей, ни лишних копеек у нее давно не водилось.

Все, что удавалось подзаработать, она тратила на пособия. В институте же она числилась неимущим студентом, за что получала стипендию и тоже тратила всю на книги, справочники и инструменты. Не до рукавиц.

Кони легко несли их вперед, потому как вьюга прекратилась, и заметать колею было некому. Жихарева впервые за весь путь не хотела спать, ее не тянуло в сон вовсе — пока еще можно было разглядеть хоть что-то кругом, она жадно осматривала полотно поля. Далеко можно было различить дымящиеся трубы изб, а может, они мерещились ей в вечерней дымке. Ветер кусал скулы, но так славно бодрил, что Жихарева не отворачивалась от него.

Больница выскочила из полутьмы резко, будто лесной зверь с вереницей желтых глаз. То были окошки, они светились такой доброй домашней желтизной, что волнение немного отлегло от сердца Жихаревой. Как бы ее ни приняли, должны же они накормить ее и дать выспаться. Скоро удалось увидеть людей на крыльце домика — персонал вышел встречать их. Василий, замахав рукой, крикнул:

— Доктора вам везу! Прислали доктора-то, а! — и затормозил возле дверей.

Жихарева сразу выскочила из саней, рукавицы были возвращены ямщику, пальцы вцепились в чемодан. Она обернулась, на прощание покивала ямщику.

— Доброго вам здоровья, — тот снял шапку и надел снова, — Дмитрий Иваныч, принимайте важного гостя, а у меня и без вас дел невпроворот.

Заскрипели полозья саней, а Жихарева повернулась к встречающим ее людям. Это были трое — низенький сухощавый старик, полная женщина с круглым лицом и лопоухий рыжий мальчишка. Наверху, под навесом, покачивался фонарь. Жихарева поднялась на ступень, протягивая из-за пазухи документы — направление и даже слегка измявшийся диплом.

Старик, блеснув линзами очков, склонился над бумагами. Женщина и мальчишка вместе с ним рассматривали документы.

— Вы, получается, доктор? — старик прищурился, — Кирилл…опечатка, что ли? Кирилл Жихаре…ва?.. Кирилла Жихарева? — стариковские глаза вспыхнули удивлением.

— Кира Жихарева, — поправила она, — хирург, прислана из столицы, буду теперь работать у вас.

— Кира Алексеевна, — вдруг улыбнулся старик, — а мы вас ждали! Чего ж вы на улице все стоите, проходите внутрь, в тепло с дороги нужно.

Растерявшись, Жихарева поднялась вслед за своими новыми коллегами, переступила порожек, с которого пооблезла побелка. Тут же в лицо дыхнуло ей жарко натопленной печью, лекарственной химией и особенно водкой. Она сморщилась. Глаза, привыкшие к темноте, окунулись в желтый свет ламп. Поставив чемодан и принявшись снимать пальто, она не могла расслабить ни единой мышцы — все еще ждала, чем обернется встреча.

Старик скинул шубейку и всплеснул руками:

— Задержали у порога мы вас с этими бумажками, а только как не задержишь — разве чужого на порог пустишь? Мало ли, кто теперь по дорогам шатается, у нас бывают полные палаты больных, нельзя нам не проверять документов. Так вы, видать, из самой столицы прибыли?

— Верно, — Жихарева протянула старику руку, — вас ямщик ведь Дмитрием Ивановичем назвал?

— Да, да, я это, — старик хотел было поцеловать костлявое запястье, но сконфузился, понял намек и пожал ей руку, — фельдшер тут, а вот это Тамара Павловна, акушерка наша, очень хорошо свою работу знает.

Акушерка чуть улыбнулась, отчего в уголках пухлых губ возникли ямочки. Бесцветные глаза с неяркими ресницами, такие же бледные брови и слегка округлый маленький нос — лицо ее было простым, но от него веяло добродушием и такой же приветливостью, как и от фельдшера. Жихарева не могла понять, отчего эти крестьянские врачи смотрели на нее столь приветливо, вовсе не замечая будто ни костюма, ни…всего того, что в столице вынуждало людей отводить взгляды прочь. Они еще раз сверили ее лицо с плохо пропечатанной фотографией и вернули бумаги обратно.

— А чего вы волосы остригли и в штанах ходите? — раздался вдруг звонкий голос.

«Заметили, наконец» — подумала Жихарева. Она окинула взглядом рыжего мальчишку, уперла кулаки в худые бока, и весело ответила:

— Волосы мешаются на операции, их под платок замучаешься убирать, а в платье и вовсе попробуй, пробегись на вызов. Врачу ничего не должно быть помехой, понимаешь? Ты-то за кого в больнице считаешься, малец?

— Медбрат, — серьезно сказал мальчишка.

— И какие же обязанности у такого юнца-медбрата? — хохотнула Жихарева.

— Ой, вы его больше слушайте, Кира Алексеевна, — охнул Дмитрий Иванович, — это Сашка, он сиротой остался, отдать его некому, у всякого в деревнях своих ребятишек полон дом. Так мы с Тамарой Павловной решили, чем его по людям из семьи в семью водить, оставим лучше в больнице под присмотром. Он и приберет, и умного чего послушает, только ерунду молоть любит.

Сашка на такие слова о себе обиженно скривил губы и отошел в сторону. Жихарева же ощутила прилив сил впервые за много дней. Черт разберет, какое случилось чудо, и отчего с ней были столь добры, только ей сделалось гораздо спокойнее.

— Разрешите мне сразу осмотреть больницу, инструментарий, собрание лекарств и остальное? — перешла она к делу, — медлить совершенно нельзя, тем более, вы говорите, что случаются полные палаты пациентов. Скажите, Дмитрий Иванович, на скольких человек рассчитана больница?

— Тридцать должны уместиться, — не без гордости отвечал тот, на что Жихареву потянуло грустно усмехнуться.

Ранее самой скромной клиникой ей казалась та, в коей помещалось сорок душ.

— Ладно, чем богаты, тем и рады, — она вертела головой по сторонам, — но, как я погляжу, порядок ваш никуда не годится. Верно я понимаю, что здесь у вас эдакие сени, только вы тут…

Она указала на маленький стол, явно накрытый к ужину, после чего недовольно сложила руки на груди. Дмитрий Иванович виновато сгорбил плечи, Тамара Павловна же смотрела прямо, вовсе не понимая причин недовольства. Жихарева почесала в затылке, подбирая нужные слова, и принялась разъяснять:

— Вы еду прямо в сенях держите, а где еда, коллеги, там и крысы, тараканы — тиф, в конце концов! — подняла она палец вверх, — слышите? Нет, обедней здесь устраивать не позволю, будем думать, где персоналу питаться, а тут сделаем приемную. Стол станет письменным, чтобы сразу отмечать, кто на прием прибыл и с какими жалобами. Учетов, небось, не вели прежде? Есть записи о пациентах?

— Б-были, — неловко сказала Тамара Павловна, — наверное… Студентик тут до вас работал, да скоро уехал… Больница недавно стоит, Кира Алексеевна, ничего еще наладить не успели, а не работать тоже нельзя…

— Из углов сор весь вымести, — едва слушая ее и потирая руки, продолжала Жихарева, — чтоб половицы от чистоты сверкали, ясно? Сашка, твоя работа в первую очередь, коли хочешь и дальше здесь квартироваться — будь добр блюсти порядок… А то развели полную антисанитарию…

Она прохаживалась по сеням, звякающим голосом ворчала на все кругом, персонал же тем временем едва перешептывался.

— Вот, значит, настоящий врач, — с виноватым выражением лица сказала Тамара Павловна, — все ей не нравится, не по-ихнему, не по-докторски, ругается… Это ж, выходит, Дмитрий Иванович, в столице теперь и женщине диплом дают?.. У нее диплом ведь?

— Беснуется столица, — хмыкнул тот, — да только диплом настоящий, из института Его Величества… Ученая, значит, не нам ей перечить. Она-то уж посурьезней студента будет, вишь, какая сердитая? Строгая значит, а оно и к лучшему.

Жихарева тем временем продолжила свой странный променад по больнице, изучая каждый закуток и внося поправки на любой неверно, как считала она, стоящий предмет. Вслух она проговаривала все изменения, которые намеревалась здесь совершить, при том говорила без издевки в голосе — скорее с долей шутки констатировала факты.

Если бы персонал больницы знал Жихареву ближе, то они могли бы заметить, как волнение кроется в ее чертах. Как порой бегают неуверенно черные глаза, как гуляют на шее желваки. Напирая и командуя, она пыталась прежде всего взять саму себя в руки.

Пускай первая встреча с коллегами проходила хорошо, пускай на ворчание они кивали и едва ли не клялись все поправить на новый лад, Жихарева не знала — ответят ли ей тем же суеверные крестьяне? Выйдет ли добиться их уважения, отыскать общий язык и приучить ходить в больницу вместо занятий самолечением? Потому она хотела определить себя на место главного с первого дня.

Помимо прочего, она была довольно молода — двадцать пять лет, за которые она ни разу не покидала большого города — и уже предчуяла неопытность во многих вещах. И со всей силы пыталась стиснуть в пальцах вожжи этой дряхлой неспешной таратайки.

Пока Жихарева темной тенью следует к кладовой мимо сифилитического отделения будто призрак, сливаясь в единую черноту с мраком углов, мы парой мазков закончим ее портрет, уже очерченный в начале истории.

Росту она была почти высокого, для врача довольно болезненна, а теперь, после позорного отчисления — ах, простите, перевода — из института казалась вовсе истощенной. Русые волосы были отрезаны совсем неаккуратно, вздымаясь во все стороны. Узкий подбородок выдавался вперед. Если она размышляла, то бескровные губы сжимались в тонкую линию. Лицо Жихаревой из-за этого казалось хмурым и сердитым. И только легкие морщины возле глаз, «гусиные лапки», выдавали в ней умение улыбаться.

— Где мне предполагается жить? — осмотрев очередную пустовавшую палату, спросила она.

— Есть домик для врача во дворе, — охотливо отвечал Дмитрий Иванович.

— Это отлично, добежать сподручно.

— Во дворе еще флигельФлигель — это небольшое крыло или пристройка, которую обычно присоединяют к основному зданию или дому есть, — словно ни к тому, ни к сему, ляпнул вновь возникший под ногами Сашка.

Жихарева же взбодрилась:

— Флигель? А печка там имеется?

— Господи милосердный, — ахнула Тамара Павловна, — есть, только флигель не дом, не собираетесь же вы туда селиться, Кира Алексеевна? От домика всего на десяток шагов дальше идти, какой флигель?!

— А такой, — черные глаза весело заискрились, — что мы там кухню оборудуем. И в приемной чистоту не повредим, и готовить будет где. Оттуда и пациентам можно обеды носить, если кто дольше дня у нас останется, верно говорю? Сколько флигель разгребать, Сашка? Долго?

— За день, чай, управлюсь, — он утер курносый нос, — а полати там можно сделать? Чтоб летом сидеть?

— Нам до лета еще ого-го сколько сделать надо, — усмехнулась Жихарева, но после благосклонно кивнула, — да мастери, коль сумеешь, мне оно не помешает. Так-с, я теперь инструментарий изучу, какие лекарства есть, какие пополнить…

Она тщательно отсмотрела все пакетики и пузырьки, лишь раз недовольно покачав головой на неподписанную пачку, но в целом осталась довольна и даже похвалила коллег:

— Инструментарий хорош, признаюсь, я ждала куда более скудного…

— Пациенты не жалуются, — ответила Тамара Павловна, но, заметив реакцию Жихаревой, поняла, что поторопилась хвастаться.

— Ясное дело, что не жалуются. Ничего другого и не видели, на что им жаловаться? Ладно, порошков прикупить придется, многого не хватает. Это я на той неделе в город съезжу, все выпишу. Надобно лекарств впрок сразу брать, а то по вашей дороге за одним граммом хинина не накатаешься… но работать можно, управимся потихоньку.

— Вы закончили осмотр? — вмешался Дмитрий Иванович.

— А что?

— Тогда вы бы пошли поужинать, напоследок в сенях, не станем сегодня уж во флигель перетаскивать, он нетопленый… Тамара Павловна вам каши с чаем горячим поставит, хотите?

— Я вот, чего хочу, — мотнула головой Жихарева, — уточнить — сегодня пустует больница?

— Никак нет, — ответил Дмитрий Иванович, — один пациент есть, но он отсыпается.

Нахмурив брови, Жихарева опустила руки в карманы, перекатилась с пяток на носки:

— Дайте-ка я его осмотрю.

***

В одной из двух палат лежал человек.

Коренастый мужик средних лет спал, как могло показаться, спокойным сном, но Жихареву смутили влажные хрипы. Тихо метнувшись к койке, она нахмурилась вдвое сильнее: резко очерченный складками носогубный треугольник посинел.

— Давно он здесь?

— Со вчера, — ответил притихший у дверей Дмитрий Иванович, — как температура сошла, он спит, а тревожить больного не следует…

— Эх, вы, ученые! — шепотом сквозь зубы процедила Жихарева, и руки стиснулись в кулаки, — у него тяжелая пневмония, а вы его без присмотра оставили! Быстро готовьте компресс, времени терять нельзя. И камфорную инъекцию!

Пока персонал встревоженной волной исчез в коридорчике, Жихарева измерила пульс на широком, осыпанном рябью, запястье больного. Скинув мешавшийся пиджак и закатав рукава по локти, она с усилием перевернула мужика на живот, так, чтобы курчавая голова свисала с койки, и принялась стучать по спине. Когда Тамара Павловна вбежала в палату с тазиком и компрессом, Жихарева схватила намоченное холодное полотенце, обернула им голову мужика, а пустой теперь тазик поставила на пол. Мужик дергался, но никак не мог проснуться из-за мучившего его жара. Несильные удары ребром ладоней отбивали мокроту, и, выскочив из нездорового сна в недолгое бодрствование, мужик заклокотал. Забулькал, и скоро схаркнул на ободок таза полный рот ржавой мокроты.

Полотенце вмиг нагрелось о горячий лоб. Жихарева стянула его с головы мужика и подала знак рукой, чтобы Тамара Павловна несла новое. Повернув больного снова на спину и обмотав теплым полотенцем ладонь, она принялась вычищать пальцами остатки мокроты из раззявленного его рта. Подоспевший с камфорным маслом Дмитрий Иванович протянул на железном подносе шприц. Мужик все еще не пришел в сознание полностью, потому глядел на нее смутно, пьяно — и вряд ли вспомнит хоть что-то, если очнется.

«Когда очнется» — попыталась ободрить себя Жихарева.

***

Время давно перешагнуло за ночь, когда жар ослаб, и больной снова уснул — но на сей раз действительно спокойно. Сашка убирался на полу, пока трое врачей наблюдали за пациентом из коридора, нараспашку открыв дверь.

— Он бы у вас заживо сгорел, — хрипло сказала Жихарева, обхватывая себя руками за предплечья, будто растирая от зябкости, — вам бы инструмент подавать да морфий перед операцией смешивать, какой же тут врач раньше был, что вас одних оставил? Эх, братцы, ни черта вы пока в медицинском деле не разбираетесь… Человека с такой температурой бросили.

— Так в порядке же сейчас все, Кира Алексеевна, — не столько споря, сколько пытаясь успокоить, сказал Дмитрий Иванович, — вы чрезмерно нервничаете.

— Не бывает «чрезмерного» в нашем деле, — у нее плохо вышло подавить раздражение, — нет, перестановки и уборки тут мало, когда в головах такой беспорядок…вам скрупулезнейшее просвещение нужно. Начну с простого. Когда у человека хрипло вот здесь, надо снова и снова мерить температуру, чтобы пневмонию вовсе не допустить.

Она опустила ладонь посреди своей узкой груди, показывая место хрипов.

— Ох, нельзя на себе показывать… — перекрестилась Тамара Павловна.

— Вот в этом вы отлично разбираетесь, — горько усмехнулась Жихарева, — а я вам про теорию, про научность действий… Одного его оставлять нельзя, пока спит — хорошо, но дежурить будем всю ночь посменно. Горчичники нужны, бутыль с водой на грудь класть, камфорное масло втирать в спину… Впрочем, вы пока ступайте, наверное, ночевать, я первую смену возле него отдежурю.

— Как? — всполошился Дмитрий Иванович, стараясь не повышать голоса, — а ужинать?

— Не хочу. Мое место сейчас здесь.

— Выспаться с дороги?..

— Я не в гости приехала, а работать, — отмахнулась Жихарева, — ступайте, мне все равно покоя не будет, пока он окончательно не окажется в безопасности…как мужика звать-то?

— Трофим он, — ответил Дмитрий Иванович, — мы вам вовсе не можем ни в чем быть сейчас полезны, Кира Алексеевна?

Несколько секунд Жихарева молчала, не поведя бровью, словно позабыв обо всем. Потом как-то очнулась, пожала плечами:

— Чаю, наверное. И, если позволите, сигарету.

***

Волнение и скованность не покидали ее. Пока Трофим спал, дыша куда более размеренно и мягче прежнего, она бродила в полутьме коридорчика взад и вперед, заложив руки за спину. Стакан с чаем оставила на маленьком подоконнике остужаться, вертела сигарету меж бледных пальцев. Дмитрий Иванович ушел спать, Тамара Павловна дремала в сенях, ожидая свой смены на дежурстве.

Жихарева, чтобы успокоиться и обнадежить себя, вспоминала книгу, которую в последний раз читала в тарантасе под стук рессор.

«Общая идея революции XIX века» Прудона«Общая идея революции XIX века», работа философа-анархиста Пьера-Жозефа Прудона, считается классическим изложением анархической философии. Книга была потрепанная и пахла совсем уж позабытыми, задвинутыми в дальний ящик воспоминаниями — тем же, чем пахли цветы на столе гостиной, надушенный платок матери, приготовленная к встрече гостей обеденная зала и старый платяной шкаф. Шкаф, в котором они с братом, забравшись туда вечерами, читали эту книгу — и много какие еще.

При прочтении ее обуревала сладкая мечта, которую особо разогревали строки о необходимости передачи железных дорог рабочим. Рисовалась отчего-то томительная картина, где мужики в заношенных картузах и старых сапогах ликующе кричат «Ура!», и сияющий в лучах солнца черный паровоз на флагах-парусах пускается в новый путь… И будет земля отдана крестьянам, и будет дозволен женщинам вход в науку — да что там, женщины сами возьмут свое право и слово, как знамя победы в нелегкой борьбе…

Жихарева одернула рукава пиджака. Она припрятала на дне чемодана одно старое платье.

На самый последний и крайний случай. Но теперь понимала, что руки не поднялись бы снять костюм, который стал словно символом битвы за право учиться в институте. И пускай битва закончилась ее поражением…

Жихарева усмехнулась. Этим крестьянским врачам, ее новым коллегам, диплом врача показался ценным и важным, она видела, с каким трепетом те изучали его. Для нее он — оскорбление, тычок в лицо тем, что не видать ей исследовательской практики при нынешних профессорах, а для них… Для них он — закон, государственная бумага, вручившая власть над больницей в руки Жихаревой.

«Надобно быть, а не казаться, если я им только по первой встрече покажусь хорошим доктором, а на деле им не окажусь — много ли чести в моей институтской борьбе?»

Раздумывая, она отпила остывший чай.

В картине революции она редко задумывалась над тем, где же будет ее место.

Наверное, продолжать стоять в операционной — резать и сшивать. Оказывать помощь всем, как велела принесенная перед выпуском клятва Гиппократа. Право слово, ее дело — прямое как палка, потому как попавший на операционный стол человек тотчас перестает быть либералом, демократом, или славянофилом — он становится пациентом. Какие идеи не бродили бы в ее голове, что не начиналось бы в далекой столице, Жихарева будет лечить всех… Она лечит не кружки и не партии. Она лечит людей.

Жихарева вынула из нагрудного кармана сигарету, которую ей с недовольным бормотанием отыскал Дмитрий Иванович. Курить в коридорчике, откуда воздух непременно поступит к Трофиму, нельзя. Благо вскоре к ней вышла Тамара Павловна, молча кивнула, мол, теперь я подежурю, и Жихарева смогла ненадолго выйти на крыльцо больницы.

Ничего не вышло бы рассмотреть дальше добротно сколоченных ступенечек. Фонарь покачивался на слабом ветру, пока Жихарева искала по карманам спички. Как вдруг из темноты мышкой выскочил невесть откуда взявшийся Сашка — и тотчас на него обрушился сердитый шепот:

— Ночь на дворе, ты чего не спишь?

— А разве доктору положено курить?

Жихарева замерла на мгновение, прервав попытку зажечь сигарету. Желтые отсветы фонаря дали ей разглядеть лицо мальчишки получше. Он был худенький, но подвижный, живость кипела в каждом его движении, не исчезала даже когда он стоял смирно. Зеленые глаза, яркие, как у кошки, глядели на нее весело и все с какой-то подковыркой, с беззлобным ехидством.

— Дурная привычка, за которую я вовсе себя не уважаю, — отчего-то честно призналась она, — вышла, знаешь, оказия в экзамены…волновалась, что никакой практики не доверят, страшно было. Думала, что на вопросах нарочно завалят или медсестрой пристроят, от такой тревоги и пристрастилась к табаку… А ты на меня не смотри, идиотским вещам не учись.

— А я и не буду, — вскинул голову Сашка, — вы худая и бледнее сугроба. Да и зачем вам здесь курить, вы не в столице, чай, больше, зачем вам бояться? Вас никто отсюда не пустит, так и знайте. Старикам вы хорошим доктором кажетесь…

— Вот именно, пока — кажусь, — повторила свои старые мысли Жихарева, — а нынче надобно не казаться, а делать… Впрочем, ни вы, ни я неплохи, мы столько еще с вами сделаем, о, сколько сделаем, Сашка! Я пособий из города обязательно выпишу, чтобы коллеги читали и учились всему, наладим порядок, практики будет с лихвой…

Она крепко затянулась. Сашка счистил валенком снег со ступеньки, сел, задрал голову и принялся глядеть на проступившие во мраке небосвода звезды.

— Ты мне, Сашка, вот, чего скажи. Коли старики, как ты их зовешь, так больного упустили и не доглядели… Как же больница справлялась все это время? Не могли же они каждого пациента без присмотра оставлять? Эдак все крестьяне померли бы.

— Дал Бог помощь, — серьезно ответил тот, — знахарка в ближней деревне живет, Анфисой звать. Говорят, руки у нее золотые, многих на ноги ставит, такие там отвары лечебные варит, ух…

— Травница, значит?

— Талант с рождения, сказывают, — задумчиво продолжал свой рассказ Сашка, — а только она на ведьму похожа.

Жихарева расхохоталась неслышно, давя смех и боясь разбудить спящих. Сашка нахмурил реденькие рыжие брови и прошипел обиженно, но с гонором:

— Да я правду говорю, Кира Алексеевна! Она как глянет на больного, — он вытаращил глаза, изображая, — так тотчас скажет, по первому взгляду, можно больного вылечить али тот помрет все равно. И уж если можно вылечить, то она растворов, мазей всяких намешает и лечит. Все у нее поправляются. От простуд, от вывихов лечит…

— Даровитый, выходит, человек?

— Ох, Кира Алексеевна, уж даровитый! — закивал Сашка, — и люди с деревень не всегда в больницу-то пойдут, к Анфисе им попривычнее… Вы не будете ее за это прогонять, Кира Алексеевна? Слыхал я, доктора страсть как знахарей не любят…

Не успела Жихарева и слова сказать, как он загорелся:

— А вы ее устроили бы в больницу работать, люди сами б к вам в очередь встали!

— Нет, — отрезала Жихарева строго, — и так стариков переучивать, еще одного необразованного человека не возьму, мне это не в помощь, а в лишний труд сейчас будет… Потом, может, договоримся с ней, если она в травах толк знает, пусть практикует… Не теперь. Одно дело — мази замешивать, другое — ножом резать. А что до того, как народ ее уважает, так и мне уважение заслужить надобно.

Анфиса в ее мыслях рисовалась то девочкой-веточкой, как ангелок с церковных картинок, то морщинистой и сгорбленной под тяжестью прожитых лет умудрённой старицей. Докурив сигарету и затушив ее об снежную шубку на периле крыльца, Жихарева шикнула:

— Спать давай быстро, нечего такому мальцу полуночничать. Иди-иди, я тоже скоро внутрь вернусь.

Сашка поднялся, оттряхнул с коленок налетевший снег. И у самой двери шепнул:

— А все же вы забавная женщина. Странная, что ли… но серьезная, с вами пациенту будто и умереть нельзя.

— Эх, если бы, — вздохнула Жихарева, — если б, малой…

На сердце было тревожно за Трофима.

Сашка протиснулся в щель меж едва приоткрытой дверью и стеной.

Еще некоторое время Жихарева простояла на улице, пока пальцы бездумно теребили сотлевший, стылый окурок. Пока был только крепкий мороз, качающийся фонарь, слабо кружащиеся снежные хлопья да ссыльный каторжник с дипломом на крыльце своего нового пристанища.

Ночь, благодатная звездная ночь расстилалась на перекрестке между пятью, а то и более, деревень.

Эпилог. Беспокойник

Горят святые книги, волшебные слова,

И главные секреты уходят в никуда,

И тайна строит небу печальные глаза –

Убили звездочета, порвали колдуна

— Вот теперь ты и вправду мертв.

Голос монашека оглушил Ивана посреди кромешной тьмы, в которой он оказался. Услышав это, Иван замотал головой и заозирался по сторонам, ища малейший отсвет, в котором он сумел бы разглядеть подземелье. Перед глазами снова и снова сверкало лезвие сабли, и в животе делалось мутно от простого человеческого страха, мучившего его последние часы. Он был обязан остановить капитана, любыми силами убедить его закончить охоту на раскольников, сказать ему нечто такое, отчего тот вернулся бы в город и не решился на погоню. И он сказал, он успел сказать…

— Я не умер, — он снова качнул головой, — случилась какая-то неведомая глупость.

— Потому ты и здесь, — мягко ответил монашек, проходясь рядом с ним, — под моим надзором, а не в том неизведанном крае, куда уносятся принявшие свою кончину души. Неупокоенный ты покойник, Иван. Помнишь, как мы с тобой разговоры вели, пока ты к Ящеру в пасть угодить собирался? Кошку тогда мою с собой прихватил, негодник. Смерть в мир живых принес. Впрочем, это как раз невеликая беда, живым от этой драной кошки ни горячо, ни холодно. А вот с тобой мне надобно разобраться, не обессудь, такова моя работа.

— Не могу я быть мертв, — упрямо твердил Иван, — мне нельзя, понимаешь? Ты добрый человек, в прошлый раз путь к Ящеру казал, укажи и теперь, как наверх подняться.

— Не тебе решать, — голос монашека сделался строгим и прозвучал той же сталью, что отзывалась в голосе капитана, — если не веришь, потрогай горло-то.

Иван послушно коснулся пальцами шеи, и обомлел. Ничего не мог он рассмотреть во мраке, но пальцы явственно нащупали зияющую средь шеи рану, полную вязкой, уже не текшей, крови. Пальцами можно было забраться внутрь открытой раны, тронуть каждую надорванную лезвием артерию и вспоротое мясо. Он сглотнул, мышцы двинулись, но кровь так и осталась внутри, слишком густой она стала. Он ощупывал, но не смирялся. Капитан убил его. Где-то там, далеко, наверху.

Сердце — а стучало ли оно теперь? — болезненно стиснул холод. У него ничего не вышло. Капитан не захотел его слышать, и должно быть, уже несется сквозь догорающий лес вслед за раскольниками… И какой прок от того, сколько стараний он вложил во все это, сколько страха и отчаяния задавил в душе, храбрясь и отмалчиваясь на допросе?.. В памяти запоздало вспыхнул образ черных, наполненных слезами и злобой глаз.

Иван зажмурился, вновь замотал головой, не желая принимать правду.

Если он мертв — значит, она тоже.

— Что теперь будет… — прошептал он для никого, в пустоту.

Но монашек ответил:

— Скитаться тебе теперь на иной стороне, куда живым дороги нет. Века полтора обычно неупокоенная душа в сознании остается, всему на свете рано или поздно конец наступает, так уж заведено. Кто-то раньше уходит, если посмертием пресыщается. Оно, знаешь ли, как устроено…пока в тебе есть запал бытие свое длить, так оно и продолжится, пока все силы души не исчерпаются. А там рассеешься в воздухе, как дым от костра. Я видал это. Вряд ли больно, уж не больнее смерти от перерезанного горла, да и как сказывали мне уходившие, уже не страшно.

— Это какая-то ошибка, — поговорил Иван, — выходит, я все сделал напрасно. Общину зря сжег, к Ящеру зря ходил и небо чинил тоже зря. Они их всех до единого повесят, ни детей, ни стариков не отпустят… А ее, — голос его дрогнул, и Иван осекся, — проклятье. Зачем же я тогда жизнь прожил? Думал, что всему народу солнечный свет верну, а самым ближним своим только тьму принес.

— Разве ушедшей душе следует тревожиться о том, что оставлено на земле? — монашек опустил ладонь ему на плечо, похлопал, — оставь им, живым, их дела. Богу богово, Иван, а кесарю кесарево, слыхал, небось, такие слова мудрые. Думаешь, я мало близкого сердцу там покинул? Но ничего, оправился, и работу мне дали, хочешь, можешь так же заблудшие души на место ворочать, а хочешь…

Тут монашек чуть понизил тон и продолжил негромко:

— Неспроста ты ведь тогда Ящера искал. Я сам много по этим катакомбам бродил, и пускай немного, а все же знаю, какие тайны и странные вещи тут запрятаны. Прежде я тебя останавливал, потому как смертное тело больно хрупкое, только ты и в прошлый раз от Ящера невредимым ушел, а сейчас, стало быть, для многих бед неуязвим. Хочешь, отпущу тебя странствовать по подземному царству, и сколько времени душа твоя протянет, столько сможешь ты местные чудеса разгадывать. Я это всерьез говорю, ты подумай.

В ответ Иван промолчал. Вспомнились ему окутанные чарующей синевой мастерские в комнатах, схороненные инструменты и залежи чертежей, и все они словно отданы теперь были ему во владение. Кто спустится сюда, под землю, чтобы препятствовать ему? Он, быть может, сделал бы Ящера еще лучше, и собрал бы многие другие свои изобретения, работая в полном одиночестве и долгожданной тишине — так, как прежде здесь работал Он, ничем не обеспокоенный. Некуда будет спешить, незачем впопыхах сгребать записи, у него впереди столько времени, сколько никогда не было на земле. Покой. Поразительная музыка из затейливого механизма в одной из комнат. И никто не потревожит его.

Иван вынырнул плечом из-под ладони монашека.

Пускай сердце больше не стучало — но что-то еще теплое закололось в нем.

Он не хотел, чтобы никто не тревожил его. Больше не хотел.

— Нет, — отчетливо сказал он, — раньше я бы согласился, но сейчас нельзя медлить. Может быть, я рано отчаялся. Если я еще могу успеть помочь раскольникам, остановить царский отряд, защитить от них Серафиму и…

Он споткнулся об эту мысль.

— И, возможно, еще хоть раз увидеть Месяца… Мне нужно вернуться, монах, прошу тебя, раз ты можешь закрыть глаза и отпустить меня в подземное царство, то будь добр, закрой их чуть крепче и отпусти меня наверх. Ты ведь позволил кошке сбежать со мной. Коль так потребуется, то я обязательно вернусь назад, едва пойму, что сделал для них все, что смог. Я пойду с тобой туда, куда потребуется, ни в чем не поспорю и не ослушаюсь, только…

Воздух колыхнулся — и Иван явно понял, что монашек ему улыбается. То же полноватое лицо, пухлые губы, чуть нависшие веки, как у капитана, только не искаженные ядовитой насмешкой над всем миром, а пронизанные каким-то удивительно теплым покоем. По каменному коридору прошелся сквозняк, и можно было услыхать, как всколыхнулась черная ряса и с ней отросшие русые локоны. Монашек взял Ивана за плечи, крепко, но как-то ободряюще, и, наконец, сказал:

— Славно, что я не ошибся.

И пока Иван непонятливо нахмурился, договорил:

— Ступай, куда считаешь нужным. Я, может, в отличие от тебя и не колдун, но чувствую, что есть где-то там, наверху, под небом, те, кому ты очень нужен. Обыкновенно я себе не позволяю так своевольничать, только нехорошо выходит, если человеку за добро платят злом. Особенно — если за столь трудоемкое и выстраданное добро платят злом по сущей глупости, по безбожности. Ты тогда правду сказал, я не был счастлив от дел брата своего.

— Так ты…

— Мы и с ним повстречались, — монашек невесело усмехнулся, — видишь ли…он тоже своей смерти осознать не успел. Проклинал тебя хуже черта. А я не радостен от того, что в память обо мне хорошего человека сгубили. Так что считай, мы с тобой теперь квиты. И душа братца моего, стало быть, со временем успокоится, когда он возьмет в толк, что нет нужды больше жаждать отмщения. Не зря Христос завещал, что месть только душу выжигает, но нет от того огня света, наоборот, один мрак в сердце… Впрочем, это я уже без дела треплюсь.

— Выходит, — все это время Иван слушал его вполуха, задумавшись о другом, — постой, выходит, если капитан тоже мертв…

Голос его становился все громче, звеня на всю каменную пустоту:

— Значит, никто не пустился за раскольниками в погоню? Значит, она скорее всего жива?

— Иди, — кивнул ему монашек, отступая вглубь подземелий, — иди прямо, не оборачиваясь и не ворочаясь, сдается мне, тебе скоро удастся встретиться с теми, кого оставил. Если не собьешься с пути.

Охваченный странной, дурманящей блажью, Иван шагнул вперед по пустующей тьме.

— Отчего ты так уверен? — окликнул он монашека на прощание.

— Может, потому что они тоже ищут тебя, — и голос его исчез вместе с ним.

***

Кошка взялась из ниоткуда.

Она была дикая, страшная и одноглазая, вертелась под ногами, не давалась в руки и истошно орала. Плакала на котячьем своем наречии, зовя Месяца с Серафимой прочь из деревни, от пепелища избы и готовящихся похорон. Сквозило в ней что-то знакомое, словно было о ней уже прежде сказано, только в завертевшихся бедствиях позабывшееся.

Они тщетно пытались угомонить ее, но она, исцарапав Серафиме ладони и кисти, продолжала кликать, тянуть за собой лапами и на удивление острыми зубами — и увела их через залитый солнцем луг.

Месяц, когда они уже оставили деревню за плечами, вспомнил, как… Имя все еще не могло сорваться с языка, горьким комом застревая в горле, но он вспомнил как они с ним говорили об этой бедной кошке. О том, что принесена она из подземелий, и что это заблудшая душа зверя, не понявшего своей кончины. И тогда у них обоих — и у Месяца, и у Серафимы — внутри затеплились огоньки. Слабенькие, как если в потухшем костер отыскать последний рыжий уголек. Но они, охваченные утренним ветром да отзвуком надежды уже смелее побрели за кошкой.

Теперь, под розовеющей зарей и солнечным золотом хотелось верить в то, что к прошлой ночи сгинуло без следа.

А кошка неслась вперед, то теряясь средь увядающих трав, то вспархивая взъерошенным пятном. Она кричала, и не могла иначе рассказать о теплых руках, что вынесли ее из холодных подземелий к синему небу, руках, что оставили ее в избушке на прогретом подоконнике и погладили по плешивой голове.

Как дозваться до тех, кто следовал за ней, и рассказать им о том, как три дня она терпеливо ждала и обнюхивала пыльные закрома пустой избы? Как однажды вечером изба вспыхнула под колокольный звон, и будь кошка еще из плоти с кровью, сгорела бы, брошенной в одиночестве? И как сейчас ее тянуло далеко-далеко, к человеку, что на прощание пообещал ей скоро вернуться да только взял и пропал без следа? Но она нутром чуяла. И вела их за собой, перепрыгивая овраги, петляя меж кустов.

Долгим выдался их путь — они прошли вдоль выжженного леса, торчавшего во все стороны своими горелыми соснами, перебрались через рукав реки, миновали уже убранные, темневшие усталой землей поля, спустились в низовье, где пришлось еще пройти окраину топей, и вышли к новому лугу, что показался им обоим странно знакомым. Будто с этими одинокими деревцами, пригорками и сохнущей ягодной порослью они уже встречались. Оглядываясь по сторонам, Серафима вздохнула:

— Точно. Здесь мы тогда встретились. Ночью.

— Верно, — тихо отозвался Месяц, — тогда ты приняла меня за беса.

— А чего ты ждал? — она искривила губы в слабой попытке усмехнуться, — с твоими рогами?

В ответ он вдруг переменил привычный облик на то самое человечье лицо белокурого юноши. Серафима моргнула раз, другой, и серьезно спросила:

— Для чего ты это сделал?

— Чтобы тебе было проще на меня смотреть.

— Глупости, — качнула она головой, — я прекрасно знаю, как ты выглядишь на самом деле, и у тебя вовсе не страшный облик. Но да, ты все еще весьма смахиваешь на черта.

— Возможно, — сказал Месяц, так и не убрал человеческого лица, — мне теперь следует выглядеть подобно смертному. Я все меньше кажусь самому себе светилом. Да и прежней работы больше не выполняю, во мне сейчас нет надобности. После того, что я сделал, Солнце сказало, что Он сотворил меня не просто подобием человека, а вечным юнцом, нервенным и слишком чувствительным. И что оно бы никогда не позволило себе такой слабости.

— Но тебе ведь ничего не будет, — неуверенно проговорила Серафима, обходя очередной овражек, — разве старший товарищ стал бы наказывать тебя за то, что ты…

— Отомстил за убийство, — упавшим голосом подхватил Месяц, — верно. Я сам сказал ему. Раз над нами никого больше нет, то кто стал бы судить мои поступки, верные они или неверные? Как иначе я мог поступить? Отпустить их, чтобы они нагнали тех беглецов и пролили еще больше крови, но зато я казался бы сильным…только кому бы я им казался? Солнцу? Нет, знаешь, я лучше сам избавлюсь от тех, кто самовольно творит зло, чем буду строить из себя умудренное веками светило. Я не мудр. Я…просто потерял того, кого всеми силами старался сделать счастливым. Того, кто не заслуживал смерти.

Они некоторое время молча следовали за кошкой — та примолкла, но продолжала упрямо вести их вперед.

— Ты не вернешься к своим, — Месяц не спрашивал, утверждал, — нельзя, чтобы вся твоя жизнь и впредь была сплошным бегством.

— Не вернусь, — отозвалась Серафима, — но я не знаю, как быть с матерью. Она, должно быть, совсем упала духом, когда поняла, что меня нет среди остальных. Мне не хотелось снова делать ей больно, но и оставаться с ними, с этой их блажью не было сил.

— Может, я что-то придумаю, — сказал Месяц, — знаешь, уж в чем, а в звездных знамениях я знаю толк. Как-нибудь подам ей знак, что ты осталась жива. Думаю, этого будет дос…

— Смотри! — Серафима резко остановилась, и он замер следом.

Они добрались.

Пещера, оставшаяся ровно там, где Ящер вспорол земную твердь мощным железным телом. Вот они — раздробленные на мелкие осколки каменные глыбы, и вот она — зияющая черная пропасть. Кошка мяла лапами комья земли, все что-то принюхивалась и явно ждала, когда следовавшие за ней спутники наконец придут в себя, и можно будет продолжить путь. Месяц одарил Серафиму долгим немигающим взглядом, и, казалось, увидел в ней то же самое утвердившееся решение. Он присел рядом с кошкой, и взглянул во мрак, дышавший на них мерзлым холодом. Оттуда была принесена заблудшая душа кошки. Там, где обитает Ящер, прячутся боль, отчаяние и тоска. Быть может, если где-то еще и стоило искать — то здесь, пройдя сквозь дверь из верхнего мира в нижний.

— Отведешь нас к своему хозяину? — с последним отзвуком надежды обратился он к кошке.

Та пронзительно мяукнула и прыгнула вниз.

Месяц осторожно взял Серафиму за руку. Другой рукой зажег на ладони звезду, тотчас озарившую сумрак. И медленно ступил вглубь каменного нутра, освещая путь на несколько шагов перед. Серафима не отставала, крепко держась за него, и прощупывая шаткую насыпь под ногами. Кошка убежала дальше, но они не торопились, Месяц каждый миг был наготове — чтобы, если рыхлое месиво из камня и земли оползнем ухнет вниз, он успел взлететь вместе с Серафимой.

То, какую странную вещь они делали, и каким неведомым чутьем поверили в эту вещь, создавало ощущение морока и сна — но Месяц никогда не видел снов и понимал, что все происходит взаправду. Они на самом деле были готовы спуститься в самое сердце земли, если там можно было отыскать то, что у них так грубо отобрали.

— Не бойся, — шепнул он ей, — я не дам нам упасть.

— Я знаю, — спокойно ответила она, чуть сжав его руку, и ему стало легче.

***

Он не знал, сколько времени уже блуждал по бесконечному каменному коридору. Но, как и было велено, не оборачивался и не отступал, продолжал идти вперед. Вдруг что-то мягкое и лохматое попалось под ноги. Иван споткнулся, выругался. А темнота в ответ ощерилась и протяжно мяукнула. Не поверив собственным ушам, но отчего-то мгновенно отгадав ответ, он подхватил взъерошенный комок на руки, прижал к неживой груди, потрогал морду. Его одноглазая кошка. Мурчала, тыкалась плешивым лбом в его ладонь, и терлась сухим носом, прижимаясь к нему. Иван обхватил ее, уткнулся носом в скомканную шерсть, и чуть слышно проговорил:

— Моя кошка…ты нашла меня. А я оставил тебя одну, бедную…как хорошо, что тебя нельзя ни сжечь, ни утопить. Я тебе даже молока не налил. Хотя не знаю, нужно ли тебе молоко, да и у меня его никогда особо не водилось… Честное слово, как выберемся отсюда, буду тебя каждый день молоком поить, бродяжка моя.

Кошка ловко спрыгнула с его рук и мягко замяукала, словно куда-то зовя. Иван не мог увидеть ее в темноте, но слышал шурханье лапок и мяуканье, решив направиться вслед за ними. Раз кошка смогла спуститься к нему сверху, сбежав из деревни, значит, она могла запомнить и дорогу обратно. Вместе с ней ему сделалось гораздо проще и веселее идти, тревога постепенно отпускала сердце. Они распутывали клубок коридоров, ощутимо подымаясь все выше, миновали подземное озерцо, в которое стекал звонкий ручеек, пару раз наткнулись на возможные залежи самоцветов — наощупь Иван нашел острые грани камешков, но во мраке их сияние было скрыто.

Над ними вспорхнула стайка разбуженных летучих мышей — и это обнадежило. Мыши не селились там, в самых недрах. Они оставляли мертвое и постепенно приближались к живому, то пробегала вдоль каменной стены крыса, то пищала еще какая-то неведомая тварь. Кошка семенила бодро и уверенно, больше не жалуясь и не плача, только часто двигала смешным носом. Она чуть насторожилась, прислушалась, моргнула единственным глазом, и села. Иван, сначала того не заметив, прошел немного вперед в одиночку, зачем-то старательно всматриваясь в темноту.

Пока темнота вдруг не окрикнула его, громко и тепло:

— Ваня!

Он замер, скованный дрожью.

Это было чем-то нездешним, давно позабытым и нежданно проткнувшим сердце, как заточенный нож.

— Ваня, — вновь позвала темнота, — ты слышишь нас?

Он все еще стоял обомлевший, не смея ответить.

Никто не звал его так. Никогда. С того самого дня, когда два искаженных очертания сгорели в лесном пожаре. И никогда после он не слышал своего имени, полного такой непонятной, ставшей для него чужеродной, нежности. Он вдыхал — не понимая, зачем ему дышать — и вслушивался в зовущие голоса, очарованный ими, узнавая их снова и снова. Ноги сами сделали шаг, другой, и весь он словно должен был вот-вот распасться на сотню сотен осколков от того незнакомого тепла, прорвавшегося из сердца. Губы подрагивали, силясь собрать звуки в слова, и наконец ему удалось — выкрикнуть всей затрепетавшей душой:

— Я здесь!

***

Белоснежный свет разбил сгустившуюся тьму — это сияла звезда на ладони Месяца.

Иван бездумно бросился вперед, видя в блеске звездной россыпи лицо Серафимы, осунувшееся, обрамленное новыми седыми прядями, но живое, дышащее, с росчерками румянца. Он увидел и человеческое лицо Месяца, которое в последний раз рассматривал в ту далекую ночь, когда тот лежал на полу его избы и долго говорил с ним.

Все это было так давно, но оно было правдой, все, что отозвалось в их зове сквозь пустоту — и ночные разговоры, и подаренная на праздник цветущая ветка, и пылающие раскольничьи избы, и стук машин в небесной кузнице — все это по-настоящему случилось. И сейчас Иван знал, что все оно случилось не зря.

— Бери кошку, — Месяц протянул ему руку, другой держа Серафиму.

— Пойдем, — добавила она, — здесь слишком темно и холодно.

Он без единого сомнения подхватил кошку, взялся за тонкие месяцевы пальцы — и тьма тотчас сменилась золоченым светом.

Иван запрокинул голову. Ветер, вольный свободный ветер трепал его волосы, небо синевой разилось в высоченной дали, а Солнце, такое живое и исправное Солнце залило своими лучами желтеющий луг, на котором они очутились. Проносились редкие птицы, колыхалась осока, трепетала листва одиноких деревцев, и спокойная осень мягко опускалась на землю. Он стоял, жадно всматриваясь во все кругом, а когда немного опустил взгляд, то приковал его к Месяцу с Серафимой, стоявшим подле него. Он помнил — здесь, на этом лугу впервые они повстречались втроем, когда Ящер вынес его наверх.

Иван снова потрогал кровавое ожерелье на шее. И впервые за долгие дни улыбнулся.

Он шагнул вперед, схватив Серафиму в дрожащее объятие, уткнулся лицом в ее худое плечо, и что-то неразборчиво шептал. Он чувствовал, как она гладит его по макушке, чувствовал, как Месяц опустил ладонь ему на спину, и от того дрожал лишь сильнее, боясь поверить. Страшно было верить в Солнце, в их теплые прикосновения, в трущуюся об ноги мурчащую кошку, в то, что все кругом не было затянувшимся сном. Иван зажмурился.

Крупные слезы проступили под веками. Впервые с того страшного пожара в лесу он по-настоящему плакал.

И впервые с того дня взаправду жаждал жить.

Иван плакал, всем сердцем стремясь к двум самым близким ему существам, и пытаясь поверить в посмертное свое счастье.

И понимал, что он — теперь и только теперь — наконец-то проснулся.

Ах, как бы мне жизнь подлинней чуть прожить,

Как б ее растянуть?

Ах, как бы мне новыми нитками сшить

Мой немыслимый путь

#про_ивана

Часть 8. Самосожжение

Неверие мелькнуло на бескровном лице Серафимы – лишь на миг. Она попыталась отыскать в ивановом взгляде ложь, сомнение, но тщетно, и оставалось только принять его страшные слова. Спрашивать о покалеченном левом глазе показалось ей вовсе неуместным, поэтому она заговорила прямо:

- Откуда ты об этом узнал? Что они ищут именно нас?

- Как ты и предлагала, - пожал Иван плечами, - оттуда и впрямь многое видно. Сверху.

- Что ж, - тонкие ладони сжались в кулаки, - как думаешь, сколько у нас времени?

- Несколько часов, надеюсь, будет. Им от города сюда еще предстоит добраться, даже на конях путь не самый близкий.

- Поняла, - кивнула Серафима, и искоса глянула туда, где за пригорком скрывалась община, - тогда пойдем.

Поселение встретило их удивительным спокойствием – многие молились прямо здесь, не внутри изб, и делали то с неким благостным выражением. Иван силился не отворачиваться от блажи, которую встречал в раскольниках – видимо, краткое погашение Солнца успело оставить на них след. Настоятельница, едва заметив пришедших, весьма быстро подошла. Она несколько мгновений ошеломленно рассматривала Ивана, и, наконец, негромко спросила:

- Куда ты уходил? Здесь творились чудовищные вещи, подобных знамений еще не случалось… Радостно видеть, слава милостивой воли Его, что ты жив и…почти в добром здравии. Кто-то решил причинить тебе зло?

- Это неважно, - мотнул Иван головой, - я за другим пришел. Дело плохо. Из города за вами едут царские люди.

Он сказал это чуть слышно – но в опустившейся на общину тиши люди встрепенулись на его слова. Иван потупил взгляд, понимая, что не сумеет уже наедине переговорить с настоятельницей. Раскольники, от мала до велика, обступили его, в полголоса обвивая расспросами:

- Что ты сказал?

- Откуда такие вести?

- Не брешешь ли?

- Нет. Слыхал от бабки в деревне, что после случившейся с солнцем беды объявили поимку всех, кто от нынешней веры отрекся, - ответил Иван, - а сегодня уже новые слухи. Видели солдат в городе. Давно народ шепчется, что здесь вы прячетесь, кто-то в любом случае расскажет. Отыщут они вас. Задача нехитрая, особенно с конями-то.

- Зачем им преследовать нас, – вскинула седеющую бровь настоятельница, - теперь? Другой день как солнце исправно озаряет мир, для чего им продолжать охоту?

- А разве она прекращалась? – отозвался Иван.

Раскольники напряженно слушали. Иван оглядел толпу – немного их, человек тридцать разве что наберется. Он думал, хмурясь, и все еще чувствуя повисшее в воздухе общее их неверие. То было понятно, они только прижились на этой земле, только обрели мирный свой угол, который оказался под угрозой.

- Он не врет, - глухо сказал Серафима, пристально смотря на мать, - если мы останемся здесь, они вряд ли пощадят нас. Те люди, что живут в деревне, винят нас в бедствии солнца. И даже если неделю оно будет светить, как и прежде, они продолжат искать. Потому что раз мы для них проклятые грешники…

Ропот охватил толпу, болезненно воспринимали раскольники то, кем их видели остальные.

- Значит, от нас нужно избавиться, чтобы мы не гневили Господа, и он не посылал новые горести. Не отыщут сегодня – значит, отыщут завтра.

- Как давно ты их видел? – настоятельница обернулась к Ивану.

Она не кричала, вовсе не подымала голоса. Ей уже приходилось пускаться в бега, и внутренняя готовность всегда оставалась при ней. Извечно преследуемые, извечно не обретающие дома – такова раскольничья судьба, но сейчас ей было боязно. Их стеной окружал лес, и как продираться сквозь него с повозками и несколькими лошадьми, ей тяжело представлялось. Успеют ли они скрыться до прибытия солдат? А бежать полем нельзя – там они будут как на ладони, и конный отряд рано или поздно их загонит до смерти.

- Сам я с ними не встречался, но соседи говорят, что они с утра в городе. Как выяснят, где именно вы находитесь, то счет на часы пойдет. Если прямо сейчас возьмете самые нужное и пойдете сквозь чащу, - сказал Иван, - то есть надежда успеть.

- А если не успеем? – нервенно вскрикнул кто-то из парней, - вдруг они с собаками? Тогда ни за что не спрятаться.

- Прямо сейчас, - отрезал Иван, - чем дольше ведем разговоры, тем хуже всем.

- А ведь являл мне Господь! – вдруг возопил растрепанный мужичок, от которого люди тотчас шарахнулись, - и не позволили вы мне, матушка, - проголосил он настоятельнице.

Иван вспомнил – кажется, именно этого мужичка настоятельница спасла, когда тот пытался поджечь себя в доме. Совсем полоумный, видать. Теперь бедняга трясся, упал на колени, мял нетвердыми пальцами траву и причитал, что неспроста ему во сне, мол, Господь костер явил. Кричал, что лишь огонь способен очистить душу от грехов и дурных помыслов, и что истинный послушник прежней, настоящей веры, не бежит от карающей руки бесов. Что надобно сжечь себя, тогда не останется поганым царским псам ни тела, ни души, ведь душа мученика тотчас взлетает к небу. Настоятельница молчала, но взгляд ее потускнел.

Иван смотрел – и видел, как бродят мысли в головах раскольников. Ему сделалось холодно. Он слышал о тех, кто накладывал на себя руки, лишь бы не сдаться солдатам.

И он чуял, как расползается с истошными криками эта мысль. Сгореть, чтобы не оказаться под пытками. Обречь себя на мученичество, чтобы боговы ладони обогрели страдальца. Иван часто вздыхал, не зная, как перебить мужичка, и что сказать другим. Кто-то уже опускался на колени, поддаваясь исступлению и мороку… Та блажь, что разглаживала их лица… Пережив миг, когда солнце полностью исчезло в черном небе, они были готовы к самоубийству. Пока он там, наверху, всеми силами пытался спасти мир, сам этот мир уже пережил свой конец – и не мог сделаться прежним.

Темная тень всколыхнулась рядом. Серафима выступила вперед, осиной нависнув над полоумным:

- Верно говоришь, Тимофей, - черты ее словно сделались неживыми, и лишь шершавые губы двигались, - неспроста ты видел костер во снах… Только и Господь всемилостивый не принимает уныния. Мученичество – славный исход, но обречение себя на неминуемую смерть есть в первый черед уныние. Не могло солнце просто так гаснуть. Не могло солнце само собой вновь загореться. Не видите ли вы разве, - обратилась она к раскольникам, - что все это было испытанием господнем? Его препятствием для нас, его верных рабов? И кто себе смерть назначит, не переступив препятствия, проявит слабоволие? Теперь, когда стало страшно, когда мы видели полный мрак, сжечь себя нетрудно. Ступить дальше, неся Его слово по миру…это тяжко.

Она хрупкой ветвью словно подымалась над теми, кто слушал. Иные размазывали по щекам слезы. Ветер трепал черные, местами порванные и измазанные одежды Серафимы, трепал ее вновь распустившиеся волосы, и словно сама она качалась от его порывов. И глаза чернели выжженной землей, углем средь погасшего кострища, тем самым беззвездным небом. Тимофей уже больше не голосил, он ухватил ее худую руку, и слушал – но не было в его взгляде сознательности. Иван через силу заставил себя выдохнуть. Они не раздумывали. Они, в обуявшем их страхе и отчаянии, что жили в общине все эти последние дни, просто повиновались.

На грани полного, безвозвратного конца человек жаждет спасителя – чтобы следовать. Не задумываясь. Не надеясь.

- Но костер понадобится, - продолжила Серафима.

Раскольники единым движением подались вперед.

- Спалить наши дома. За стеной пламени и дыма ни один солдат не сумеет отыскать наших следов, - она говорила тихо, и средь полного отсутствия звука слова ее разносились набатом.

Чуть дрогнувшим голосом настоятельница спросила:

- Но…дитя мое…тот, кто останется поджигать избы, отстанет от других.

- Я останусь, - немедля ответила Серафима, - среди всех нас я меньше других близка к праведнику. Может, этот огонь очистит и мои грехи.

- Нет, - тотчас прервал ее Иван, - так не годится. Ты пойдешь с остальными, я управлюсь один. Сейчас сухо, дерево легко зайдется огнем, и коль все удачно сложится, я нагоню вас.

На эти слова раскольники заговорили уже громче, споря меж собой. Кто твердил, что за минувшие годы Иван сделался частью их общины, и потому оставлять его будет предательством ближнего. Другие отвечали, что он так и не принял их веры, и если решил, то пускай остается. Иные же считали, что его поступок есть самое что ни на есть праведное дело во имя господне, и поэтому нельзя ему препятствовать. Серафима, совсем побледневшая, слушала разговоры и все хотела что-то сказать, но мать смерила ее строгим взглядом и покачала головой. Встретившись глазами с Иваном, она с беззвучной мольбой обратилась к нему, но он отвернулся. Тем временем общее решение повисло в воздухе, еще неозвученное, но принятое.

- Пускай Иван поджигает, - сказал один из мужиков, - как считаете, матушка?

Настоятельница помолчала, раздумывая. Она переводила взгляд с Серафимы на толпу и на Ивана, не решаясь ответить. Губы ее, как почудилось ему, подрагивали. Серафима, не выдержав, сделала шаг матери на встречу и прошептала:

- Может, ты все же позво…

- Сделай все быстро, - перебив дочь, сказал настоятельница Ивану, - и постарайся нагнать нас. Всем собираться. Сейчас. Бросайте лишнее, уходить будем налегке. Серафима, иди со мной, и перестань дрожать.

Последние слова она процедила сквозь зубы. Серафима и впрямь подрагивала – но не от испуга, а от злости, которую ей нельзя было выплеснуть. Она прошла мимо Ивана, не подняв головы. Люди разбрелись по избам, принявшись наспех собирать котомки и связывать нехитрые пожитки в узлы, отвязывать редких коней и загружать повозки. Осев подле небольшого стога подсохшего сена, Иван принялся разводить костерок. Сквозь подрагивающий над пламенем воздух он наблюдал. Молча. Следил, как мелькают одновременно знакомые и столь далекие для него раскольники меж изб. Как матери укутывают детей, как пихают по закрытым корзинам кур, как кто-то второпях рассыпал из мешка зерно и теперь собирал горстями обратно. Все суетились, но, как и полагается вечным беглецам, тихо. Праздновали они тихо – и боялись тоже. Костер разгорался.

Иван не пытался уловить в толпе Серафиму. Ему сделалось тяжело на нее глядеть. Он чуял, что в ней залегла на него смертельная обида – и не мог понять, отчего бы. Зачем она сказала об очищении грехов и почему говорила так, словно была самой грешной среди всех в общине? Для чего хотела остаться здесь? Он знал, что была у всего этого некая причина, но догадаться не получалось. И когда мелькнуло черное платье, он нарочно отвернулся, расшевеливая палкой костер. Потом, когда он сожжет избы и догонит раскольников, они найдут минуту поговорить, и все уладится. Он спросит. Но не теперь, сейчас были вещи куда важнее.

Настоятельница говорила мало – скорее жестами указывала, в какие стороны от поселения уходить. По двое, по трое люди разбредались в чаще, и их силуэты таяли между еловых лап. Мимо проходил старичок с кудлатой бородой, тот самый, что когда-то давно, должно быть, в ином веку, уберег Ивана от пожара.

Поднявшись на ноги, Иван окликнул его:

- Спасибо, что из огня меня вытащил!

Старик, остановившись и обернувшись к нему, долго вглядывался в костер. И невесело ответил:

- Выходит, не вытащил.

И ушел прочь, исчезнув в лесу.

Серафима безжизненным силуэтом замерла на фоне вечереющего неба. С полудня солнце начинало скатываться в тень. Настоятельница хотела было окликнуть дочь – они покидали поселение последними – но вместо того подошла к Ивану.

- Что ты искал, дурак? - отстраненно прошептала она, - к какому змею ты отправился тогда…как же давно все оно случилось. Не знаю, на помощь или на беду послан ты сюда, Господом или диаволом. Холодно с тобой рядом сделалось, и в лицо смотреть тебе больше не могу. А ведь светлым отроком явился ты сюда, таким открытым истинной вере было тогда твое сердце…

Иван молчал. Она лгала, сама того не зная – потому как всю свою сиротскую жизнь он был закрыт от людей на три замка и стальной засов. И то, что он жадно вчитывался в раскольничью Библию, никак не значило, будто он и впрямь с ней во всем соглашался. Настоятельница смотрела на дочь. Серафима отсюда казалась трепещущей на ветру куклой, словно все силы разом оставили ее.

- Что она отыскала в тебе? – выдохнула женщина.

Не успел Иван переспросить – как настоятельница вдруг резко отошла от него, и, утягивая Серафиму за руку, повела ее за собой в чащу.

Он вновь отвернулся, чтобы не провожать их взглядом. Отыскал среди общей дровницы небольшое полено, обмакнул в припасенную для постройки срубов смолу, и вернулся к костру, уже высоко подымавшемуся в небо. Поджег полено. И, скрепя сердце, подошел к первой избе. Чья она была, он не помнил, да и никакой разницы больше не было. Ничего, попытался он ободрить себя, времени хватит. Они успеют убежать далеко, а он как можно быстрее отправится следом теми же тропами. И тогда уйдет с раскольниками насовсем, покинет родную деревню, как давно задумывал, и тогда, может статься, наконец-то сделается счастлив.

Он бросил полено внутрь избы. Огонь тотчас перекинулся на дощатый пол, поедая его, как оголодавший хищник.

Запах горящего дерева отозвался внутри болью – Иван смотрел на пламенные языки, не находя сил отвести взгляд. Призрак горящего кругом леса попытался захватить его разум, но рассеялся, едва Иван вздрогнул от звука, которого теперь здесь вовсе не должно быть. Шорох чужих шагов. Он оглянулся – и вздрогнул второй раз, увидав Серафиму.

- Что ты тут делаешь?

- Мы догнали других, - сухо ответила она, - и в общей неразберихе мать не заметит сразу, что меня нет.

- Подожди, - Иван последовал за ней, пока она взяла следующее полено и ткнула в костер, - но зачем ты вернулась? Я не понимаю. Сначала ты зачем-то пыталась остаться здесь, потом рассердилась, когда я сказал, что смогу все сделать, и теперь приходишь обратно, хоть убей, но я не понимаю…

- Потому что ты, Иван, дурак, - Серафима швырнула горящее полено в другую избу, - я не могу оставить тебя погибать и уйти так, словно ничего не стряслось.

- Да с чего мне погибать? Тут делов-то на одного человека, ты думала, что мне не под силу развести огонь и…

- Сбежать от солдат с собаками? – сорвавшись на негромкий вскрик, она повернулась к нему с пламенеющей головней, - да. Я думаю, что тот, кто остается здесь, уже живым не выберется. Если хочешь всерьез спалить здесь все, то нужно поджечь каждый дом, а после придется бежать по лесу от тех, кто приучен выискивать нас в любом овраге. Ты настоящий дурак, если надеялся и вправду догнать нас. Они уже далеко, а через несколько часов будут там, куда мы вот так скоро не доберемся. Пожар сделается стеной, и если нас не поймают солдаты, то наверняка настигнет пламя.

- Тогда я все равно, - упавшим голосом заговорил Иван, - не понимаю… Если ты уверена, что нет способа спастись, то зачем…

- Затем, - в ее глазах что-то блеснуло, - что, когда ты ушел искать проклятого Ящера, я отправилась искать тебя. Затем, что, когда гасло Солнце, я молилась, чтобы ты оставался жив. Затем, что я не могу бросить тебя пропадать, я не мог спокойно уйти прочь, словно тебя и не было никогда. Это ты способен понять? Иначе зачем ты сам вызвался поджигать деревню, когда мог оставить эту работу мне и сам уйти с остальными?

- Да затем, чтоб ты не оказалась одна в горящем лесу, - нервенно ответил Иван и вдруг замолк.

Ему действительно все стало ясно.

И внутри сделалось больно. Сам себе он показался тем самым ребенком, стоящим средь охваченных пламенем деревьев. Только теперь он стоял среди них не один. И отчего-то – против всякого смысла – ему от этого было легче. Вздохнув, он взялся подпаливать поленья, и относить к избам вместе с Серафимой. Некоторое время они молча продолжали поджигать, пока первые дома уже вовсю пожирал ненасытный огонь.

Пламя перескакивало с крыши на крышу, и иные избы уже не нуждались в поленьях – они все заражались этим недугом, окутанные густым черным дымом. Дышать становилось труднее, и Иван уже замечал, что огонь спускался к подножию близко находившихся деревьев. И уползал по иссушенным тропкам куда-то вглубь, к болотам, где должен был зайтись уже торф. Поняв его напряженный взгляд, Серафима сказала:

- Наши спустятся из леса к реке, там пожар будет не страшен. Они успеют. А вот мы… - она поджала губы, - боюсь, когда мы закончим, гореть будет все.

- Если так, - тотчас отозвался Иван, - то мы отыщем другой выход. Можем переждать в глубине болот, где мокрая земля. А после, когда отряд ничего не отыщет и уедет, мы выберемся из леса в мою деревню. Я выдумаю, что сказать соседям. Ты сможешь жить у меня. Никто не догадается, что ты раскольница, если сама не будешь об этом говорить.

- Твои слова да Богу в уши, - прошептала она.

- Никто сегодня не умрет, - как можно бодрее сказал он, - мы с тобой все для этого сделаем.

***

Прибытие отряда солдат немало возмутило обыкновенное спокойствие городской церквушки. Настоятель был явно встревожен. Капитан отряда, человек пухлолицый, мягкий на вид и при том дышащий откровенной желчью, пугал его. Поп пытался во всем услужить, но при том старался отвечать поскорее, чтобы вояки убрались с крыльца церкви. Капитан дотошно расспрашивал, где могут здесь скрываться раскольники. Поп терялся, сомневаясь, следует ли говорить прямо. С одной стороны, кое-что он весьма наверняка знал, с другой же опасался – не начнут ли солдаты проверять всех и каждого в окрестностях, гребя мирных прихожан под аресты. Наконец, после недолгой игры в кошки-мышки, капитан заявил:

- Не далее, как сегодня поутру слыхал я от одного скопца, - с толикой издевки он возвел взгляд к расписному куполу, - царствие ему Небесное, что еретики выше по реке поселились. Неужели вы ничего, святой отец, не слыхали?

Поп сглотнул. «Поутру» и «царствие небесное» складывались в недобрую картину того, что солдаты сделали с пойманными скопцами. Сердить их тоже было вовсе нельзя. Он заговорил:

- Слыхал. Немного. Сказывают, что и вправду у реки скрываются, деревня там рядом стоит, в нескольких верстах отсюда. И вот от той деревни поодаль лес, да в лесу они будто и живут. Всякое народ, конечно, болтает, но, если и скопец так же говорил, может, оно самое и есть. Они обычно все друг о друге знают, коль он не наврал, конечно.

- Вряд ли, - усмехнулся капитан, и попу сделалось внутри холодно.

- Может, - продолжал капитан, - вы кого сами странного видели? Полоумные старцы? Отчаянные вдовы? Всякие такие в ересь уходят, или, может, кого из вашего брата подозреваете?

Попу стало совсем нехорошо – он помнил беглого старика Осию из их церкви, и, если солдаты начнут расспрашивать здесь, среди служителей, могут при большом желании кого-то и осудить. Особенно среди молодых священников и певчих, которые по глупости могли сболтнуть всякое. Следовало направить солдат в ту деревню как можно быстрее, чтобы не устраивали допросов. Он недолго думал, и сказал так:

- Живет в той деревне дурак один. Иваном зовут. Про него слухи ходят. Читать выучился, и может статься, всяческие книги у себя прячет. Я его часто здесь видел, в церковь никогда не заходит, только у порога стоит и таращится. Креста на нем тоже не замечал. Если не еретик, то колдун, должно быть. Бормочет порой всякие глупости. И недавно, как солнце гаснуть начало, сидел в трактире и богохульствовал, мол, забрался б на небо да все б там и починил.

- Эва какой, - у капитана загорелся в глазах огонек, - может многое знать, это вы мне неплохо подсказали. В деревне у леса, значит, живет…Приметы?

- Ась? – не понял поп.

- Узнать этого дурака как?

- А вы не спутаете, - отмахнулся поп, - длинный как жердь, тощий, и седой с рождения, честное слово. Волос не стрижет, вы его сразу заметите. И взгляд чудной, словно мимо вас глядит, ну, известное дело, как у дурачка взгляд у него и есть.

- Спасибо за подмогу, - покивал капитан, - видать, больно вам дурак этот глаза намозолил, коль вы мне его так легко сдали.

Попу услышанное не понравилось, и он возмущенно сказал, сам того от себя не ожидая:

- Вы его не убейте только. Грех это большой, даже если раскольника ловите. Да и дурачок он, убогий, как говорится…незачем юродивого мучить.

Капитан прострелил попа взглядом – и хлопнул дверью. Послышался свист и ржание коней. Поп осел на лавку, прихватив усталой рукой защемившую грудь.

Он понял, какое дело только что сотворил.

***

Из-за черных клубов дыма глухо пробивались звуки набата. Иван схватил Серафиму за руку:

- Это в деревне. Там звонят. Солдаты уже рядом.

Она оглянулась – поселение полыхало, пламя взобралось по соснам до самых верхушек, чернели остовы обугленных изб, и сухие тропки занимались огнем. Выцепив уцелевшую дорожку, она потянула его за собой, перехватив руку. Юркой птицей она уворачивалась от летящих вниз искр, уводя его в чащобу. С треском вспыхивала хвоя под ногами, над их головами с криками проносились птицы, и загорались алевшие ягодами кусты. Иван бежал за Серафимой словно в забытьи, ноги сами несли его прочь от поселения, за овраги и холмы.

Он уже видел все это и помнил наперед – эти тлеющие деревья, эти хлещущие по лицу ветки, этот прогорклый и душный воздух, из-за которого приходилось зажимать рукавом рот. Ему чудились силуэты с искривленными лицами средь зарослей, но это оказывался один только дым, что стлался за их плечами. Лесной пожар нагонял их, дышал в спины, и оставалось только бежать быстрее.

Она стискивала его пальцы своими. Больно. До ссадин. И молчала.

Им бы не до раскольников, не до реки – добраться бы до болота. Небо, еще недавно раскинувшееся мутной синевой, застлала чернота. Потемневшие, изъеденные огнем сосны сомкнулись куполом, и с них сыпалась свежая зола. Ничего, звучало в ивановой голове, вторя далекому колоколу, в такой пожар ни один солдат не сунется искать беглецов. Главное они уже сделали. А выбраться дело второе, тем более что земля под ногами вдруг сделалась вязкой и мокрой. Они подбегали к топям. Серафима резко замерла, вынудив тем и Ивана замереть в шаге от мутной глади болота. Дальше шли маленькие кочки да островки, уводили они далеко на другую сторону в камыши и тростник. Она, задыхаясь от скорого бега, проговорила:

- Дальше нужно идти медленно. Если оступимся, то с концами утонем.

- Тут маленькое озерцо прячется, - ответил Иван, всматриваясь с зелень, - меня тогда старик в нем укрыл. С виду тоже мутное, но не топкое. В нем можно укрыться и переждать. Туда и огонь не доберется. А вот если прямо по болоту начнем прыгать, то как торф вспыхнет, нас тотчас спалит вместе с ним.

Они медленно побрели по кромке, прощупывая каждый следующий шаг. Пускай глазам мерещилась всяческая жуть, в глубине души Иван почти не боялся – по крайней мере, за себя. Он стоял прямо перед солнечными лучами и чувствовал, как они выжигают его нутро. Он пил жидкий подземный огонь и после того собственными руками коснулся Солнца. Теперь пламя не могло напугать его сильнее, чем погибель мира, желание раскольников устроить самосожжение или пытки солдат, если они все же попадутся.

Он боялся только за Серафиму, за ее подпаленное платье и покрасневшие местами руки, там, куда опадали рыжие искры. И они продолжали забредать все дальше, выискивая заветное озерцо среди грязи и тины. Несколько долгих мгновений казалось, что они опередили погоню. Сердце чуть успокоилось, перестав столь отчаянно колотиться о ребра.

Серафима вздрогнула. И еще до того, как пальцами считать ее дрожь, дернулся Иван.

Звук. Он приближался. Он прорывался сквозь треск ветвей, сквозь вороний грай и всхлипы болота. Он становился громче, стирая разделявшее их расстояние.

- Собаки.

Вытаращив глаза, Серафима обмерла, вглядываясь в пылающий лес. Губы, с которых сорвалось страшное слово, остались приоткрытыми. Иван с силой рванул ее на себя, и они оба понеслись вперед, уже не выбирая дорогу. Земля пропадала, топь силилась утянуть их вглубь, но они продолжали бежать. Взобрались на пригорок, укрывшись под еще свежими, не горелыми еловыми лапами. Там, у воды, они были открыты взору. Здесь, петляя меж деревьев, пней и кишащих пока жизнью муравейников, они больше не искали верный путь.

Теперь путь был только один – как можно дальше от проклятого лая, что лишь делался громче и нагонял их. Как прежде гудел, отбивая секунды, набат, так сейчас пасти, разрывая воздух, отмеряли оставшиеся шаги. Различал слух и ржанье коней вдали, и даже отголоски чужих слов. Иван толкал Серафиму вперед, но понимал – едва псы учуют их запах и заметят вытоптанные следы, их бег станет бессмысленным.

Мелькнуло мерцание – там, еще в десятке десятков шагов, блеснуло озерцо. Он сильно потянул Серафиму на себя, но мокрая земля небольшого оврага резко осела под ногами, утягивая вниз. Руки их расцепились, Иван упал, сразу поднялся, но было поздно – густой дым заволок все кругом. Скользя по тине, он поднялся обратно, тщетно высматривая Серафиму в серых клубах, и не находил.

Окликнуть ее он боялся – тогда их точно заметят. Казалось, что он оставил ее где-то в паре шагов, но Иван без толку вертел головой по сторонам, и один только дым встречался ему на пути. Поедая залежи торфа, наружу выпорхнули языки пламени, и огненная стена окончательно разделила их. Серафима скрылась там, за алыми, рыжими, желтыми пятнами и дрожащим воздухом. Видимо, она тоже не решалась позвать его. И так, онемевшие, они пытались отыскать друг друга по разные стороны стены пламени.

Иван заозирался, ища обходную дорогу. Им нельзя было разделяться. Он попытался оббежать огонь, но тот разрастался, захватывая лес, кольцуя болото и расползаясь дальше, уже неостановимый ничьей силой. Иван поспешно брел наугад, выискивая знакомый силуэт, и шарахаясь от псов, что лаем возникали то с одной стороны, то с другой. Разговоры звучали совсем близко, слышалось много ругани и проклятий. Вернувших по верхам пригорков почти к началу болта, Иван выцепил взглядом темные очертания.

Люди. Верхом. По ту сторону огненной стены. Они не увидят его, а если и увидят – не решатся пойти сквозь пламя. Надо лишь отыскать Серафиму и…

- Девчонку нашли, - отчитался кто-то с другой стороны, и у Ивана в груди все упало.

Темные сны, преследовавшие его каждую ночь, запах горелой плоти, холод могильной земли, кудлатый старик средь топей и искаженные криками лица – все вдруг сделалось неважным. Главный кошмар начинался здесь.

Он, вдохнув, как перед прыжком в воду, сделал шаг. Другой. И выскочил на солдата из огня, пытаясь всем весом повалить того наземь.

Солдат почти сразу заломал Ивану руки, уткнув лицом в грязь. Ухватил сильными пальцами за загривок и приподнял над землей. Но люди кругом испуганно глядели на пленника, один из солдат потянулся было креститься, другой же, нервно смотря на товарищей, заговорил:

- Это точно колдун. Он сквозь огонь прошел. Вы же видели? Видели? – голос его подскочил, а державшие Ивана руки усилили хватку, - мы колдуна поймали… Господи, помилуй и упаси нас от дьявольщины, упаси от того, что этот бесноватый еще может…

- Угомонись, - отрезал солдат, чуть подъехавший к пленным, - он успел промокнуть в тине, вот и миновал огонь. Кто еще с вами был? Где остальные?

Глаза его прожгли Серафиму с Иваном. Не успев даже обернуть друг к другу лиц, они ответили:

- Никто.

- Мы одни.

- А судя по избам, - цыкнул солдат, - по тому, что осталось, много вас тут прежде было.

Он жестом позвал еще двоих или троих всадников и ткнул в другой берег болота:

- Мы пока отвезем капитану этих, а вы ищите дальше. Вряд ли еретики далеко ушли, они, небось, скарб с собой потащили, еще и сквозь чащу продираться… Нагоните.

Он перехватил Ивана, который с мертвым взглядом наблюдал за суетой кругом, поднял его на коня, привязал. После кивнул своему товарищу, что держал Серафиму, и тот легко вскинул ее, дергавшуюся и продолжавшую вырываться, в седло. Всхрапнули кони, замотали головами, противясь кнутам – воздух кругом делался вовсе нестерпимым. Псы, высунув языки, тяжело дышали, и когда их спустили с поводков, теперь уже не понеслись вперед по топям. Солдаты бранились, пихая собак и стегая кнутами лошадей. Наконец, первые храбрецы уже пустились трусцой вдоль кромки топи, и тут Иван подал голос:

- Не езжайте туда. Пожар не отпустит живыми.

- Молчи, - сплюнул в его сторону один из них, - с тобой в любом случае кончено. И дружков своих не вытащ…

Прерывая его, с оглушительным треском рухнуло прожженное насквозь дерево.

Пламенные ладони охватили солдата, что находился рядом, обняли его поднявшегося на дыбы коня, и пронзили искрами. Мундир вспыхнул, загорелись волосы и черная грива. Крик, истошный, рвущийся из горящего нутра, вместе с человеком пронесся несколько шагов, оступился вместе с вывихнутой лошадиной ногой и упал в болотную муть – тотчас погаснув. От упавшего дерева пламя перескочило на торчащие из болота кусты, на сухие кочки, и стремительно понеслось к тем, кто остался на берегу.

- К черту, - вскрикнул солдат, везший Ивана, - в пожар нечего и думать о поисках. Уходим, ребята.

- А капитан?

- Он бы и сам не продолжил искать теперь. Потом пойдем в обход леса. А сейчас в деревню, поехали.

- Это снова он, - сквозь зубы процедил тот крестившийся солдат, испепеляя Ивана взглядом, - едва сказал не езжать, так тут же дерево упало. А я сразу увидал, что колдун. Не зря поп говорил. Тощий, седой, точно его рук дело.

Они пустились сквозь еще нетронутые заросли, оставляя позади горящий лес, огненные верхушки которого подпирали застланное черным дымом небо.

Привязанный к седлу Иван безмолвно смотрел в полное злобы лицо Серафимы. Но видел не ее, а горящего заживо солдата, вертевшегося в предсмертной пляске на краю топи в попытке сбежать от смерти. Он мог не поехать туда, но не услышал в ивановых словах правды. Не понял, что пожар действительно никого уже не пропустит идти по следу беглецов. Иван прикрыл глаза, чувствуя, как худое тело бьется костями от дерганной скачки. Он вправду хотел, чтобы никто сегодня не погиб – но, видать, сделал недостаточно. Запах жженой человечьей плоти снова преследовал его, как много лет назад.

Горько было наперед помнить все, что происходило сейчас.

***

Мир должен был закончиться еще вчера.

Когда погасло Солнце. Ничто уже не сумело бы вытравить из серафимовой памяти картину, как истерия охватила ее общину. Как люди разбивали лица о землю, умоляя Господа о пощаде, как стенали матери, стискивая в объятиях кричащих детей, как в кромешной темноте она ничего не могла увидеть, но слышала этот отчаянный плач, которому не было конца.

И когда Солнце снова зажглось, не стерлась кровь с разбитых ладоней и скул, не высохли тотчас слезы и не вернулся тот мирный уклад, что был прежде. Раскольники впали в исступление, их блаженное спокойствие при виде золотых лучей вызывало у Серафимы мороз по коже. На соседей, на друзей, на собственную мать ей сделалось невозможно глядеть. На каждом стояла печать того судного часа – и ей суждено остаться навсегда. Серафиме нетрудно далось решение сбежать от них обратно поджигать поселение. Она была готова сделать все, чтобы спасти их от гибели – но не готова была оставаться среди них, тех, кого недавно считала семьей.

Тогда, в черной пустоте, все исчезло. Кроме одного. Кроме последней молитвы, которую она повторяла, всматриваясь во тьму. Кроме ее последнего желания – чтобы где-то наверху, в померкших небесах остался живым Иван. Ее самый тяжелый грех. Не о спасении мира молила она в тот страшный час, не о спасении собственной души, не о спасении гаснущего Солнца – а об одном-единственном человеке, без которого все прочее переставало иметь смысл.

И теперь, намертво привязанная к седлу, она не находила для молитвы слов. Лишь безотрывно смотрела в иваново лицо – снова такое спокойное, отрешенное. Как последний проблеск надежды, что даже из этой беды они выпутаются. Не сгубил же их лесной пожар. Может, и теперь не пропадут. Конь грубо дернулся, отчего Серафима ударилась плечом. Она зажмурилась. Не на что надеяться.

Все кругом – лишь продолжающийся конец света, начавшийся в первый миг, как разбилось небесное зеркало.

Подымающийся ветер нес с собой из леса пламя. Пожар дышал им в спину, погоняя и пугая взбудораженных коней. Вряд ли бы огонь ушел дальше зеленого, уже окропленного вечерней росой луга, но он алым застилал небо над верхушками горелых сосен. Сумерки вступали в свое право, облака сделались хмурыми, блекло-синими, но еще можно было рассмотреть лица солдат и уже возникшую впереди деревню.

Они подъехали еще немного поближе, и Серафима встревожилась. Они не уносились от алых всполохов – они приближались к ним. Одинокая избушка, отстоявшая в стороне от остальной деревеньки, пылала. И народ собрался подле – вряд ли по своей воле, ибо кругом крестьян на конях восседали остальные солдаты. Набат больше не гудел, и тишину нарушал только треск горящих бревен.

- Мой дом, - шевельнулись пересохшие губы без единого звука.

Иван пристально глядел на свою избу.

Они подъехали. Солдаты стащили пленников из седел, поставив перед солдатом с мягким, но удивительно неприятным лицом. Серафима невольно ощерилась, попыталась выдернуть руки из хвата, и их тотчас стиснули сильнее. Всадник жестом указал подвести пойманных раскольников ближе. Должно быть, это и был капитан, о котором шептались другие.

Серафима смотрела на него впервые в жизни, но ненавидела сильнее тех, кто ловил их в лесу – один нездоровый блеск в его глазах вызывал в ней ту злобу, что когда-то давно вызывал убивший отца барин. Капитан обратился к солдатам, слова его неслись мимо ее ушей. Она посмотрела на Ивана, а потом туда, куда безотрывно глядел он – в сторону горевшего дома.

Туда же смотрели сбившиеся в кучку крестьяне.

Серафиму словно ударили под дых.

Книги. Ее книги. Разорванные, выдранные листы раскольничьей библии разлетались над упавшими бревнами. Чертежи – те самые, что он приносил ей за пазухой и показывал, бережно передавая из рук в руки, пускаясь в долгие рассказы о летающих кораблях и самоходных машинах. Его чертежи тлели, и буквы сливались в черное месиво, и искры въедались в очертания механических крыльев, и все изобретения обращались пеплом, оседая на сухой сентябрьской земле. Они смотрели оба – не находя сил отвести взгляда, завороженные страшной, разделенной на двоих минутой.

Ничего не станет как прежде. Никогда.

Из забытья Серафиму вывел удар – солдат с размаху влепил ей пощечину.

Встрепенувшись, она укусила его за ладонь, и тотчас удар огрел уже другую щеку. Кто-то вцепился ей в косу, удерживая на месте, и капитан заговорил:

- Когда они ушли? – он приподнял уголки губ, но это не походило на улыбку.

- Кто? – не скрывая презрения, ответила она.

Уголки пухлых губ упали, и лицо сделалось еще пакостнее, капитан повернулся к Ивану:

- Может, ты мне ответишь, - он подал знак, и солдат резко потянул Серафиму за волосы, отчего она зашипела сквозь зубы, - если не хочешь, чтобы я сделал ей еще больнее. Как давно еретики покинули поселение? Когда вы остались жечь избы?

- Это неважно, - говорил Иван спокойно, словно и не замечая, что руки его заломлены за спину, держался ровно и вновь глядел мимо капитана, - вы все равно не нагоните их. В лесу сильный пожар, вспыхнул торф на болотах. Там нечем дышать. Вас там не было, но один из ваших людей сгорел заживо. Спросите остальных. Они не захотят ехать на верную гибель. Даже псы не пошли в погоню. Дело кончено.

- Бестолковый мальчишка, - беззлобно, даже весело хмыкнул капитан, ветер чуть подымал его русые пряди, - ты думаешь, что вы обвели вокруг пальца один из лучших отрядов по поимке еретиков? Скольких таких как ты я еще вчера вздернул прям возле их села, м? Как думаешь? Тебе кажется, что я не выбью из тебя все до последнего слова, если начнешь противиться? Или, - снова жест, и Серафиму уткнули коленями в землю, - не заставлю тебя сделать все, лишь бы она не мучилась?

- Ваша милость! – из крестьян вперед вдруг подалась старушка, крестясь трясущимися пальцами, - Бога ради, не трожьте вы мальчишку, дурачок же он… И бесовские рисунки по глупости чертил, всеми святыми вам клянусь, он как в малолетстве без тятьки с мамкой остался, так и сделался не в себе… Не велит Господь юродивых трогать, Ваша милость, пожалейте дурачка-то…

Серафима заметила, как Иван вздрогнул при виде старушки. Должно быть, бабка Лукерья, что порой заходила к нему. Капитан сердито нахмурился, и рядом стоявший солдат саблей преградил старушке путь. Та отступила назад, к остальным, виновато кланяясь и крестясь. Капитан кивнул, с Ивана сорвали походную сумку и передали ему в руки.

- Смотри, мамаша, - хмыкнул капитан, развязав сумку и вытряхнув все из нее наземь.

В пыль, под оседающий пепел грохнулась подзорная труба, звякнув битыми стеклышками. Мягко опали чертежи, принесенные из подземелий, синеватые и сияющие нездешним светом. Но не они привлекли внимание капитана – тот подхватил разлетевшиеся было бумаги, где распускались ивановы штрихи. Те пытались ускользнуть, взлететь в завихрениях все крепчающего ветра, но капитан стиснул их в пальцах. Присмотрелся, поджал губы, и наконец произнес:

- Не зря настоятель мне сказал, что колдун ты. Нет, не вижу я в тебе ни юродивого, ни полоумного, а вот черное инакомыслие из записей твоих наружу-то лезет. Больно умен ты, вот как, - взгляд прожег Ивана, - что же ты тут писал… «Дабы починить случившуюся на небесах поломку и уберечь людей от полного угасания Солнца, следует выплавить новое небесное зеркало, по образу и подобию прежнего, а после установить такие зеркала над всем земным шаром»… Земной шар, - отчеканил капитан, - и небесное зеркало. Значит, ты, выходит, всех нас от беды спас, еретик?

В Серафиме вскипала ярость, но она не решалась ничего сказать – ведь каждое слово будет обращено лишь им во вред. Она глядела на солдат, на черным вороном возвышающегося над ними капитана, на пожар в ивановой избе, который ветер все раздувал, и на сбившихся плечом к плечу перепуганных крестьян. Кого из них спасал он своей премудрой механизацией? И какой в том толк, если прямо сейчас сами они отмалчиваются, приближая время пыток, и кругом все молчат, и закончится их путь здесь без какого-либо суда?

Она вскинула голову – Солнце еще редким лучом обогревало их, мелькая меж туч. Губы сами собой беззвучно зашептали молитву. Бог мертв, и никогда не походил на того Исуса, чье лицо сейчас сгорает вместе с листком ее библии. Но Солнце живо. Потому что Иван спас его. И если оно живо – то должно услышать их.

Она молилась.

- А это что? – сурово проговорил капитан, ткнув Ивану в лицо новый рисунок, - и это дьявольское отродье ты назвал тем, кто сотворил мир?

- Вам что с того? – ответил Иван, - ваш Бог выглядит так, как вам надобно.

- Не как надобно, - голос капитана становился все жестче, - а как должен выглядеть единственный Господь. Ты хуже проклятых раскольников, твои мысли безумнее и страшнее. И ты так лжив, что твои соседи продолжают заступаться и просить для тебя милости, пускай и видят, какими вещами ты занимаешься. Думаешь, после этого я решу отпустить тебя?

- Вовсе нет, - качнул Иван головой, волосы его вздымались от ветра все выше, порывы трепали измазанную рубаху, - я и не думал, что вы пощадите меня. Моя работа не в этом. Мне нужно только промолчать…до конца. Чтобы вы не услышали от меня того, что вам так требуется. Поверьте, после всего, что мне пришлось делать в последние дни, это не самое трудное.

Серафима приметила, как проступили желваки на его шее – Иван врал. И боялся. Она продолжала безмолвно звать Солнце, пока оно то выглядывало из-за туч, выжигая ей глаза, то исчезало вновь. Тучи сгустились, скрыв последний солнечный проблеск, и в груди Серафимы оборвалась последняя ниточка. Они оттягивали мгновения. Потом будет больно. Долго. Но она знала, что будет молчать – по крайней мере столько, сколько будет помнить себя, ведь от боли люди впадают в полное забытье. Она решилась на это не теперь, а когда ускользнула от матери и бросилась обратно сквозь лес.

Иван же…когда он решился? Сейчас, когда отвечал капитану? Или гораздо раньше, когда впервые повстречал Месяца? Месяц… Серафима зажмурилась так, что под веками проступили слезы. Он был так добр, и совсем как она боялся за Ивана… Если бы он только мог заметить их оттуда, с такой высоты.

- Ты же понимаешь, - небо потемнело, тучи нависали приближающейся грозой, - что твое молчание не спасет их? Если я пойму, что от тебя нет толка, то просто повешу. Сейчас, через два часа, неважно, мы пустимся в погоню и отыщем твоих раскольников, далеко им ни с конями, ни с повозками через лес не уйти. Будет сухо – мы отыщем следы копыт, пройдет дождь – они увязнут в грязи, и мы справимся еще скорее. Тебе не спасти их. Никого из них. Все, что тебе осталось, это попытаться спасти себя, потому что, если прямо сейчас ты ответишь, в какую именно сторону они бежали, я могу помиловать тебя и девчонку. Вы попадете в острог, но не сгорите сегодня на глазах у твоих соседей.

В тучах прозвучал первый гром. Ветер вздымал пепел и искры, трепал одежды, раскидывал волосы Ивана и Серафимы, превращая их в подобие крыльев. Крестьяне, не решаясь отойти под строгим надзором солдат, тихо взирали на происходящее. Серафиму охватила дрожь, не то от резко нагрянувшего холода, не то от отчаяния. Иван молчал, продолжая смотреть мимо капитана, мимо догорающего своего дома, мимо всего мира. Ее колени вымокли в грязи, сердце стучало глухо и будто непостоянно, пропуская удары.

Выжидать – вот, что теперь было самое страшное. Она не могла ничего сделать. Когда убивали отца, когда их бросал Митяй – и теперь, когда капитан вынул из ножен саблю и направил вперед, концом касаясь воздуха возле ивановой шеи. Она дрожала осиновым листком, потрепанным вороньим крылом, и больше не молилась – лишь чуть слышно шептала…

«Умри».

Если бы Бог был жив – то молния разбила бы капитана на части. Так должно быть.

- Я последний раз спрашиваю…

Вдруг Иван взглянул на капитана – Серафима знала, как меняется его взгляд, когда он по-настоящему смотрит на что-то – и левый покалеченный глаз его налился кровью.

Подавшись вперед – его схватили за плечи – он заговорил:

- Вы не отомстите за него. Если у вас выдрали сердце, вы не сумеете заменить его. Даже выдирая сердца у других. Вы больше не следуете закону божьему. Вы знаете это. Вы пытаетесь отплатить за его пролитую кровь, но… никаких кровавых рек не хватит омыть ваше горе. И это вы тоже знаете.

- О чем ты? – рявкнул капитан, переменившись в лице, дыхание его сделалось неспокойным.

- Вам нужно будет еще и еще, снова и снова, как охотнику нужна дичь, даже если он сыт, - Иван перекрикивал ветер, - скольких ни повесите, ни утопите, не сожжете, вы не забудете, как нашли его тело в том поселении. Вы режете, чтобы забыть, но от этого никакого толку. Вы можете убить еще дюжину, дюжину дюжин таких как я, но его не возвратите. Вам уже не уснуть спокойно. И…

- Закрой рот, - оборвал его капитан, рука, стискивающая саблю, едва заметно дрогнула, - закрой рот, прекрати, пока я не…

Иван продолжал смотреть на капитана, в его суть, в самое его нутро, и голос его крепчал:

- Смертью не возвратить жизнь.

- Я и не пытаюсь, - в поднявшемся урагане лицо капитана потемнело, кривясь в сплошной ненависти, - мне достаточно просто знать, что каждый из вашей своры мертв.

Серафиму изнутри сковал холод, кружащийся в завихрениях пепел застилал Ивана с капитаном, но она продолжала следить. Вновь прогремело среди туч. Было совсем темно и пасмурно.

- Ваш брат, - сквозь клубы взлетевшей золы прозвучал его голос, - он…не будет счастлив от того, каким зверем вы становитесь.

Серафима увидела, как сабля описала дугу, вспоров бледное горло. Иван выдохнул, дав крови бурными толчками вылиться из приоткрытого рта. Упал навзничь, вздрогнул раз, другой, продолжая клокотать разливающейся кровью, и замер. Она хотела завопить, крик когтями раздирал ей грудь и глотку, но ни единого звука не вырвалось наружу, и она исступленно забилась телом о землю, не отводя глаз от его тела.

Не сразу она поняла, как кругом засуетились солдаты, как забесновались в ужасе крестьяне – небо вдруг погасло, исчезли тучи и проблески молний. Тьма накрыла все кругом. Серафима, уже никем не удерживаемая, продолжала биться в судороге, встречая свой конец света. Над землей подымался взявшийся из ниоткуда утробный гул. И он разрастался, становился все громче, пронизывая ее дрожащее тело. Гул этот отзывался где-то глубоко внутри, вторя той боли, что захлестнула ее в мгновение, когда стало ясно – Ивана больше нет.

Люди с воплями проносились мимо, крестьяне кричали, что капитан снова погасил солнце, а она смотрела на исчезнувшее во мраке небо, пока глаза не обжег знакомый белый свет.

Загорелась звезда.

И стремительно понеслась на них.

***

Свет упавшей звезды озарил людей. Ненадолго выхватил из мрака их перекошенные лица.

И разбился на десяток осколков, что вихрем охватили перепуганных солдат. Каждый осколок вспыхнул, сделавшись нестерпимо ярким – и вместе с ним каждый человек из царского отряда заполыхал, словно спичка. Разрезая тьму, силуэты горящих заживо солдат отпечатывались в глазах крестьян. Все закончилось быстро. Не успев закричать в полную силу, они истлели, осыпавшись на землю горстями пепла. А после тьма рассеялась, и смолкли ураган с грозой, словно вовсе ничего не было. Синеватое мирное небо, еще чуть освещенное далекими солнечными лучами, безмолвно взирало на открывшуюся картину.

Месяц, слившись из осколков воедино, замер средь запорошенной пеплом тропы.

Словно очнувшись, он рухнул на колени перед Иваном. Тот лежал, увенчанный алыми ручьями. Тенью Серафима подошла ближе, осев рядом, и все еще подрагивая от любого движения ветерка. Заметив очертания крестьян, зачарованно и испуганно наблюдавших за ними, Месяц обернул к ним рогатую голову и высоким, нетвердым голос крикнул:

- Вон отсюда!

После чего неверяще заговорил:

- Нет, это… Я… - он поднял мерцающие звездами глаза на Серафиму, - я больше не вижу его… Я перестал чувствовать его присутствие на земле, бросился вниз, и понял…уже поздно.

Он растерянно, как ребенок, оглядел Ивана, словно еще надеясь выискать что-то в разгладившемся, навечно успокоившемся его лице. Потом взглянул на Серафиму и схватил ее за плечи:

- Они…их стало больше, - он перебрал новые поседевшие пряди, - как я мог не успеть… Хотя бы они не успели убить тебя. Я должен был…должен был тогда настоять и забрать вас, как было решено, тогда всего этого не случилось бы. Он никогда не был здесь в безопасности. Я снова не смог ничего сделать, опять…

Серафима ничего не отвечала. Лицо ее было не живее, чем у Ивана, и глаза ее погасшими черными дырами смотрели в пустоту, уже больше ничего не пытаясь увидеть. Она вряд ли понимала, что перед ней сидел Месяц, и что капитан с его людьми были сожжены его вновь накопившимся теплом, и что они снова были втроем – только Иван спал куда более крепким сном. Вряд ли она понимала, что еще существует на этом свете, что осталась здесь, с вновь оторванным от сердца куском. Вряд ли ощущала она бившуюся в грудной клетке боль, и иссохшие на щеках горячие нити слез, и разбитые в крови кулаки…

…но, когда Месяц притянул ее, обнимая тонкими руками, ощутила, что он тоже дрожит.

Они сидели молча среди пепла и еще тлевших искр. Среди догорающих чертежей и осколков подзорной трубы. Рука сама собой потянулась к ивановым волосам, она перебирала его пряди, силясь ухватить душу, что снова покинула их – на этот раз скрывшись туда, куда нет дороги никому.

Она увидела – по-настоящему, немного очнувшись – нечеловеческие пальцы-спицы, опустившиеся на иваново плечо. Ладони их соприкоснулись, как тогда, многие столетия назад, где они провожали ночь под гаснущим небом. Серафима сморгнула холодные слезы. Тогда ей казалось, что радость их ненадежна… Теперь радость их лежала растерзанной, сделавшись навечно недосягаемой.

Их пальцы были измазаны кровью. Его кровью.

- Он снова спит, - сорвалось с ее губ.

- Да, - у Месяца дрогнул голос, - он…я не смог уберечь своего человека.

Он поднялся на ноги. Долго смотрел на Серафиму, поникшую и превратившуюся в отголосок себя прежней.

- Но я все еще могу уберечь тебя. Пойдем.

По его плоскому белому лицу текла влага – и Месяц не понимал, зачем это в нем было заложено. Но знал, что это те самые слезы, что высохшей солью расчертили серафимины щеки. Для чего Он создал светило, умеющее плакать? Зачем создал то странное чувство, которое больно жгло изнутри, когда он смотрел на Серафиму и тело Ивана? Зачем создал людей, которые идут спасать других, решившись при том умереть? Зачем создал мир таким, что, когда Солнце исправно светит и все кругом живут свою обыкновенную жизнь, для Месяца все равно происходит конец света? Его конец света.

Он повернулся, окинул взглядом вечерний луг. Поднял обагренную кровью руку, коснувшись теплого неба.

И пошел вперед, вдоль опоенного росой луга, прочерчивая алую полосу по небосводу. Окрашивая небо кровью человека, рискнувшего и сумевшего его механизировать.

Оставляя последний след этого человека.

Мир окунался в свой первый закат.

И если в небе красный закат, то бесспорно –

Значит, перерезал небу кто-нибудь горло

Следующая часть: https://teletype.in/@chthonic/-xg0g4G8r7f

#про_ивана

Часть 7. Чудеса механизации

Свет уходит, пропадая за лесом,

Облака — как дымовая завеса,

«Не бросай меня» — но наотрез

Ты отказываешь мне под молчаливое согласие небес

— И впрямь недалеко, — Солдат отвлекся от карты и пристально посмотрел на Митяя, — проедемся.

Сумрак избенки чуть рассеивался лишь вокруг свечи, что дрожащим огоньком озаряла стол. Солдат припрятал грифель, свернул карту, и развернулся к пленнику. Глаза его добродушно посмеивались, и Митяй, не выдержав, отвел взгляд. Всматриваясь в черноту угла, он проговорил:

— Как же ты счастлив убивать людей.

— Давно ли мы приятелями сделались? — благостное выражение тотчас было стерто с лица солдата, — что ты ко мне так обращаешься?

— Судьба моя и пню понятна, — сплюнул Митяй, — так что на коленях перед тобой ползать не буду, ты и без того мне пальцы выломаешь.

Солдат нахмурился, взял свечу, подошел ближе к Митяю и присел. Поднял свечу так, чтобы желтый огонек позволил рассмотреть широкое бородатое лицо. Наконец, солдат криво усмехнулся, но не было смеха ни в движении губ, ни в маленьких черных зрачках:

— А что бы ты на моем месте с вашим братом делал? Ну-ка, поведай, каков твой план? Перекрестить, в лоб поцеловать и на четыре стороны отпустить?

— За злые дела человек перед народом отвечает, — серьезно ответил Митяй, — при честном судье. И коль есть преступление, то справедливо будет наказывать его, а если человек не по-твоему в Христа верует, а по-своему, нет в том преступления.

— Вот каждому вы морок на голову и наводите, — процедил солдат, — будто самые пречистые и святые по земле ходите. Будто не по кровавым следам ходите, не по святым писаниям попранным. Скажи мне, мужик, скольких младенцев товарищи твои оскопили? Скольким девкам груди поотрезали? Твой черед не дошел, а коли дошел бы, думаешь, не бросили б они тебя, начни ты помирать?

— Ты и детей схватить приказал, — хмуря лохматые брови, прохрипел Митяй, до того яркая картина вспомнилась ему.

— Потому что они безумны, как и родители их. Нет в них больше человечьей души, и вырастут они такими же бесноватыми.

— Не тебе решать это, — подорвался Митяй, — не тебе, а Господу, и только ему решать, кем дитя после станет! За грех казнят человека, за убийство, за воровство, но не за грехи родителей его. Почем ты знаешь, кем станут младенцы эти? И кто поставил тебя главными над их жизнью? Сабля в руке? Ты Богу богово оставь, не давал никто тебе права их трогать!

— А кто, — то ли свеча отразилась в глазах напротив, то ли сами собой вспыхнули они, — дал им право чужие судьбы решать? Когда брата моего, благочестивого монаха, схватили и против воли оскопили? Когда он подле них от потери крови скончался? Кто тогда им позволил? И дети были при них, и женщины, и всем им было радостно надругаться над праведником. И какой судья, скажи мне, вернет с того света умершего?

Митяй чуял, что веревки на запястьях потихоньку слабли. И неприметно в тени пытался их распустить. Солдат сидел рядом, но вскипевшая злоба затмила для него все, и казалось, что и самого Митяя он более не замечал, как не замечал и движений его рук за спиной. Потухшие глаза воспламенились. И выражение черт его сделалось самым гадким за все время, что Митяй глядел на него.

— Не потому ли скопцы покончили с твоим братом, — медленно сказал он, — что он брат твой?

Солдат бездумно уставился на него.

— Ты…что ты сказал?

— Не за твои ли зверства пострадал тот монах? Нет чести им, тем, кто за твои дела над ним надругался, только неспроста все так обернулось. Если ты и тогда над людьми издевался, творил то, что сегодня я видел… Если дети их мучились так, как наши… Если вешал так же легко каждого, кто тебе не по душе пришелся, — Митяй смелел с каждым словом, не предчувствуя уже ничего хорошего, — если ломал старикам кости, и тем слабодушным, кто милости твоей сдался, ты наградой назначал застенок… То не скопцы твоего брата сгубили. На твоих руках кровь его.

Окончив, краем глаза заметил Митяй, что за оконцем было уже темно. Он едва вздрогнул. Еще минуту назад на дворе стоял день, а теперь сделалась темно, словно ночью. Но солдат больше не обращал внимания на то, что творилось снаружи, он не думал, озаряет ли еще солнце небо или погасло насовсем. Он безотрывно прожигал Митяя взглядом насквозь, и свеча дрожала в его руке. Солдат долго молчал, но каждое чувство, вызванное словами пленника, проявилось в лице. И Митяй не мог отвернуться, не мог продолжить говорить, он горой замер над солдатом, выжидая. Снаружи царила тьма, и весь свет оставался теперь в крохотной свече, что озаряла их напряженное молчание. Солдат поднял руку. Наклонил свечу. И пламя едва не соскочило на густые кудри Митяя.

— Сжег бы тебя на месте, — прошипел солдат, — но я лучше усажу тебя на коня, привяжу к седлу, и повезу с собой вверх по Двине. Старик сказал, там остались твои мать и…

Концы губ впервые изобразили подобие улыбки.

— Сестра, — с гулким, чревоугодным довольством прошептал солдат.

Митяй окаменел. Он слушал — и отказывался слышать.

— Она ведь не перебежала к скопцам? Значит, — за стенами избы носились перепуганные люди, но крики их стыли в холоде, охватившем митяево нутро, — у нее ничего не отрезано и не зашито. Быть может, перед судом мне придется это проверить, пока ты будешь смотреть. И тогда я спрошу тебя…

Митяй вдыхал через раз. Он видел в чужих глазах решение. Принятое решение.

— …на чьих руках останется ее кровь?

Веревки больше не были преградой.

Разъяренным медведем Митяй набросился на солдата. Свеча опрокинулась, но прежде, чем сумела коснуться дерева, было замята в драке. На поверку солдат оказался жилистым, он угрем выворачивался из захвата, сильно отбивался ногами, но пленник был крупнее. Сомкнув огромные ладони на пухлой шее, Митяй принялся душить. Никогда он не убивал. Никогда не думал, что смог бы. Но теперь перед глазами стояло испуганное, зареванное лицо Серафимы, когда она била посуду и творила дикие глупости, лишь бы удержать его дома. Теперь он впервые жалел, не с тоски, а всерьез, что оставил их тогда. Потому что если он сдохнет сегодня здесь — а он сдохнет, ибо царские люди не оставят его в живых…

Любой ублюдок вроде того, что сейчас корчится от удушья, может прийти к ней. И не отыщется никого, кто сумел бы ее защитить.

Резкая боль воткнулась Митяю в живот.

Потом еще раз. И еще. После чего он, не разжимая рук, подсеченным дубом грохнул на сырой пол избенки.

Солдат, кашляя и отчаянно силясь вздохнуть, расцепил чужие пальцы на своем горле и выбрался из-под трупа. Его вырвало воздухом и слюной. В голове было шумно от нехватки воздуха, перед глазами бегали цветные пятна, а внутри еще не улеглась мысль, что он и правда сейчас умрет. Распахнулась дверка, и озаренные ярким солнечным светом люди ошеломленно уставились на происходящее в избенке. Солдат поднялся, обтер об митяеву рубаху кортик, и подошел к двери:

— Убрать этого. — и, заметив взгляды своих товарищей, осмотрел себя, обнаружив на мундире вытекшую с Митяя кровь, — сегодня ее прольется гораздо больше. По коням.

Он не заметил, как гасло солнце. И не заметил, что оно взошло.

***

Оставленный в покое Иван не смог противостоять искушению изучать кузницу дальше. Вся она была в его распоряжении, и внутри теплилось совершенно незнакомое чувство. Теперь каждая машина повиновалась одному только жесту его руки, и будто сами стены отзывались на указания нового мастера. Ничего больше не могло препятствовать тому, чтобы изобретения, до той поры скрытые на чертежах под половицей избы, обрели жизнь.

Он мог пробовать, строить, и выдумывать новое, сколь безумным прежде оно ни казалось бы. Механические крылья, самоходные колесницы, беспрестанные двигатели — чудилось Ивану, что здесь можно сотворить совершенно любую вещь. Было ему здесь хорошо, как если бы всегда он принадлежал этому месту, этой мастерской. И, наверное, никогда и нигде прежде он не ощущал себя настолько…подходящим.

Вспомнились ему слова Серафимы о том, как было б славно, умей он сверху видеть все на земле. Он усмехнулся. Сейчас, после установления системы зеркал подобная затея вделась ему простой и смешной. Однажды ему довелось видеть в городе подзорную трубу, инструмент, что дальнее делал близким благодаря особенным стеклам внутри. Решив не только повторить, но сделать трубу, видящую на гораздо большее расстояние, он принялся за дело. Станки, едва он представил перед глазами внутреннее устройство инструмента, пробудились. Они рвались за работу, претворяя идеи своего хозяина, и чуял Иван, насколько истосковались эти механизмы за годы — быть может, века? — пребывания в бездействии. Когда волей судьбы остались они брошенными в пыли и тишине.

Сборка подзорной трубы вынудила его повозиться. Стоя перед окном, Иван смотрел в нее и пересобирал заново, меняя стекла. И, когда отсюда, из окна небесной кузницы, удалось ему разглядеть внизу не только отдельно стоящие дома и деревья, а очертания одежды на людях и всплески воды в реках, его отвлекли. Иван обернулся на шаги. Окончив выставлять зеркала, Солнце подошло к нему. Иван молчал, не решаясь на сей раз заговорить первым.

Солнце выглядело теперь гораздо лучше, огненные языки лучей рвались во все стороны, сияла бронзовая кожа, и лицо его было спокойнее, пускай и не могла никуда исчезнуть из взгляда перенесенная мука. Долго осматривало оно и самого Ивана, и трубу в его руках. И, наконец, заговорило. Впервые в полный голос с их первой встречи — и голос тот звучал как-то глубинно, чуть отзываясь медью.

— Я не сумею полностью отблагодарить тебя, человек. Ты сделал очень многое для смертного. И пусть для таких дел это мелочи, все равно скажу — спасибо.

Иван неуверенно кивнул.

— Не расскажешь ли, как тебе удалось подчинить себе Его машины? И…как тебе удалось договориться с Ящером?

— Тут, — Иван почесал в затылке, отведя взгляд в сторону, — долгая история. Ты ведь, должно быть, знаешь, что Ящер тоже Его изобретение… Ну, и как-то мне удалось с ним поговорить, и когда он понял, что испортил солнечный диск, то решил мне помочь. То есть, надо бы сказать, что я сначала его починил, и мы считай подружились, поэтому Ящер отвез меня в Его подземелья, где были и чертежи, и образец системы зеркал, оказывается, Он тоже задумывал сделать подобное… И все оно одно к одному сложилось. Поначалу, конечно, было очень страшно ко всему прикасаться и разбирать, но когда я узнал, что Его больше нет в живых…

— Подожди.

Солнце напряженно всмотрелось в лицо Ивана, которое тот несмело отворачивал. Сталь зазвенела в голосе:

— Ты сказал, что Он мертв.

— Да, — осмелев, ответил Иван.

— Я все равно не понимаю то, о чем ты говоришь. Мне не было известно о том, кто сделал Ящера. Даже то, что он создан нарочно. Не было известно, что он умеет разговаривать. Не было известно о Его подземных тайниках. И уж тем более о Его смерти, — Солнце недоверчиво прищурило глаза, — откуда бы тебе это все знать? Одно то, что ты вернулся из недр земли живым, удивительно. Что ты такое, Иван? Отчего тебе удалось все это?

— Ты не веришь мне.

— Я боюсь того, кем следует называть тебя, если все это — правда.

— Во всем этом нет никаких загадок, — пожал Иван плечами, — Ящер не умеет говорить, но он точно наделен разумом. Он показывал мне шестерни, из которых сложено его тело, и на тех шестернях хранится вся история мира, от сотворения, до теперешних дней. Оттуда я узнал про Него, и как Он выглядел, и как собрал Ящера, и как создавал наш мир, и после того оказался в подземельях, где отыскал инструменты и чертежи… А почему мне повинуется мастерская, — Иван коснулся увеличителя, — она, должно быть, благодаря этому механизму видит меня насквозь, как я теперь насквозь вижу вещи.

Чуть помолчав, он решился:

— Например, теперь я вижу, как ты думаешь, будто давно подозревал, что Он мертв. И не говорил Месяцу, чтобы не напугать. И что в последнее время метался между тем, чтобы все-таки высказать ему эту мысль, ведь может быть, если Он мертв, то и мир обречен на гибель.

У Солнца чуть расширились глаза — но больше оно ничем не выдало испуга. Иван поджал губы — ему самому сделалось страшно, что его слова могли напугать тысячелетнее светило.

— Значит, Он покоится под землей?

— Да. У Него множество рук… Знаешь, это так нелепо, что в Библии сказано, что человек сделан по образу и подобию… Кроме рук нет никакого подобия, и то у нас всего две, а у Него четыре, кажется, пары… В сравнении с Ним мы какие-то смешные и уж больно простые.

— Между прочим, — вдруг увлекшись, Солнце сменило сердитый тон на расслабленный, — Он так гордился созданием человека. Твердил, что ничего прекраснее и слаженнее не бывает, искренне говорил, что облик ваш прекрасен. Он ведь и нас с Месяцем наделил человеческими чертами неспроста, сдается мне, что так Ему мы казались лучше.

— Да, я видел образцы Месяца там, под землей. Они были…меньше похожи на человека.

— Ты видел, — неожиданно понизило тон Солнце, — насколько огромным был Его мозг?

— Мозг? — смутился Иван, — та…мягкая и вся в алой сетке часть головы?

— Именно. Сетка — это артерии. Его мозг все время находился снаружи, и вмещал в себя немыслимое количество знаний, боюсь представить, о скольких вещах одновременно Он мог размышлять. Но он ничем не был защищен, кроме плотной прозрачной пленки, которою Он так боялся надорвать…и повредить мозг. Наверное, ничего не пугало Его больше, чем риск лишиться рассудка, лишиться способности мыслить. Думаю, ты заметил, что телом Он был наделен весьма тщедушным, да и ростом вышел невысоким, сильным тоже не назвать. Потому все могущество было в одних только мыслях. И поэтому человеческий мозг он сделал меньше, сжал настолько, чтобы самое важное осталось в нем. Он говорил, что вам не понадобится осознавать столько вещей сразу, поэтому сгодится и такой размер…и спрятал мозг в прочный череп.

Иван слушал с приоткрытым ртом, не умея скрыть удивления. Все, что так или иначе касалось Его, вызывало восхищение.

— И железные ноги…

— Их Он собрал сам. Тонкие на концах, как спицы, но устойчивые, Он их сделал с несколько десятков. Те ноги, которыми Его наделила природа, были совсем слабыми. Он жаждал странствовать и беспрестанно любоваться миром, который сотворил.

— И глаза, — выдохнул Иван.

— Им тоже не было числа, — кивнуло Солнце, — он называл их камерами.

— Как? — не понял Иван.

— Это… — Солнце вдруг осеклось, — вероятно, вы еще не додумались до них. Если не отвечать прямо, потому что мне не положено подсказывать, то…такие глаза могут не только видеть сейчас, но и сохранять увиденное точь-в-точь на долгое время. Он старался все увиденное запечатлеть как можно лучше. Прости, если непонятно, но ничего точнее мне сказать нельзя.

— Теперь Он выглядит… — Иван сглотнул ком в горле, — жутко. Мне было тяжело смотреть на Него, но и как-то поспешно уходить не решался. Он похоронен там, и никто не ведает, что истинный создатель всего у нас просто…под ногами.

— Он бы хотел этого, — ответило Солнце, — потому что стремился прятаться от людей. Говорил, что вам суждено расти и учиться всему без надзора, своими силами, иначе вы ничем не будете отличаться от механической куклы. Говорил, что чем больше все пойдет своим чередом, без вмешательства, тем ценнее будет результат. И богов вы должны сочинить себе сами, говорил Он, ведь если вы отыщете истинного Бога, то вечно будете преклоняться и бояться, и никогда не сможете взглянуть на мир, как на свои владения.

Коротко улыбнувшись, оно договорило:

— «Когда человек, узнав обо мне, не испугается, тогда станет фактом, что он больше не ребенок». Его слова.

— Что такое факт?

— Не в этом дело, — снисходительно усмехнулось Солнце, — ты не кажешься мне испуганным, когда говоришь о Нем, хотя мне самому тревожно. Быть может, Его машины послушались тебя, потому что увидели в тебе что-то…чего, возможно, добивался Он сам.

Подступив на шаг, Солнце, заложив руки за спину, вдруг строго сказало:

— Но беда в том, что Он мертв. Смерть забирает каждого, даже заблудшие души прошли смерть, и нет никого в мире, кого она бы не коснулась. И думается мне, что ты пытаешься разобраться в том, что тебе не предназначено. Теперь, когда опасности остались позади, ты должен спуститься на землю.

Иван напряженно смотрел в ответ. Не соглашаясь. Не доверяя.

— Этот инструмент, — Солнце протянуло вперед руки, расстегнуло ремешки и сняло увеличитель с иванового лица.

По щеке стекла тонкая струя крови. Левый глаз казался выползшим из глазницы, белок весь опутали вздувшиеся капилляры, и зеленая муть его растеклась во все стороны, зрачок же чернел пустотой. Солнце покачало головой. Свежа в голове была память о боли, что выжигала его изнутри столько дней — и оно могло предположить, какую боль перенес этот человек, слившись воедино с Его машинами. Но упрямство горело в его взгляде, даже в изувеченном левом глазу.

— Видишь? Увеличитель должен был надеваться на Его железные камеры. Он не предназначен для живой хрупкой кожи. Этот механизм — и все прочие — могли покалечить тебя гораздо сильнее. И наверняка покалечат, если ты продолжишь их изучать. Месяц сказал, что напоил тебя подземным огнем, чтобы ты смог коснуться меня. Открой рот.

Иван лишь плотнее поджал губы. Солнце нахмурилось. Нехотя, Ивану пришлось подчиниться.

— У тебя выжжены язык и десны, — голос Солнца звучал все глуше, в нем читалось нечто безнадежное, — а когда вы проверяли силу отражения зеркала, ты позволил моим лучам обжечь тебя безо всякой защиты. Знаешь ли ты, насколько смертоносны мои лучи вблизи? Чувствуешь ли, что они успели разрушить глубоко внутри тебя за те несколько мгновений? Понимаешь ли, Иван, что ты уже погубил себя, взявшись за все это дело?..

В ответ Иван молчал. И смотрел на Солнце, что возвышалось над ним.

— Оставь богу богово. И возвращайся домой. Я не хочу, чтобы человек, давший миру возможность быть дальше, умер так рано.

Иван мог ответить — но слова застряли в выжженной глотке. Он вдруг ощутил, как же смертельно устал за это время. И ему самому не хотелось больше ничего, кроме как оказаться в своей избушке, рядом с одноглазой кошкой, и гладя ее черную шерсть, в кои-то веки уснуть на своей постели. Взяв походную сумку с готовой подзорной трубой, он покинул небесную кузницу.

Ему сейчас не хотелось думать. Следовало для начала хотя бы прийти в себя.

***

— Иван!

Он с тяжелым сердцем обернулся на добрый голос, искрившийся радостью. Наступило время прощаться. Месяц бежал к нему через небесное поле, и его белоснежное одеяние вздымалось, мерцая в солнечных отсветах. Издали Месяц увидел его покалеченный глаз, но не хотел сейчас говорить о том, чего стоила им починка неба. Подойдя ближе и приметив печаль во взгляде товарища, он скоро заговорил, надеясь ободрить его:

— У нас все получилось! Теперь все будет хорошо, даже лучше, чем раньше, — он схватил Ивана за руку, — пойдем со мной. Раз уже ты будешь работать в кузнице, я посчитал, что тебе понадобится дом, как на земле. Хочешь выбрать место, где он будет построен?

С горечью Иван слушал восторженную речь Месяца, и вытащил руку из тонких пальцев.

— Я не останусь здесь.

— Вот только не… — Месяц осекся, разглядев серьезное намерение в ивановом лице, — постой, но отчего же? Нет, тебе самое место тут, если вдруг снова что-то случится, то должен быть знающий человек рядом, да и потом…разве ты не хочешь разобраться во всем, что Он оставил? Разве ты не хочешь остаться там, где любое твое изобретение наконец-то воплотится? Разве вся эта кузница не создана аккурат под тебя и твои мысли?

— Какая разница, чего я хочу, — отступил Иван, хмурясь, — я не должен находиться здесь. Мое место среди людей, от которых я пришел, и к которым вернусь.

— Ох, — вздохнул в ответ Месяц, — так дело, получается, в той раскольнице. Верно ведь? Ты не оставишь ее…конечно, тебе должно сделаться одиноко без нее… А ей без тебя и того хуже. Я сразу не подумал. Но если это важно, то я могу привести ее сюда, она очень славная, она обязательно поймет. Я упрошу Солнце, оно позволит, и тогда вы каждый день будете вместе, разве это не то, чего ты должен хотеть?

Иван уверенно помотал головой, потупив взгляд. Они оба молчали, и тишина эта давила со всех сторон, потому Иван заговорил снова:

— Дело вовсе не в этом. Если б все было так просто. Смертному не место на небе.

— Солнце сказало тебе, — упавшим голосом ответил Месяц, — оно отговорило тебя остаться. Знай, я не считаю, будто ты ненужный или лишний, только дай понять, что на самом деле ты хочешь поселиться тут, и я сумею убедить его. Оно выслушает меня, и согласится. Я могу приглядывать, чтобы с тобой ничего не случилось, и чтобы с Его машинами ничего не случилось, у меня теперь гораздо больше времени…

— Нет, — Иван снова отступил на шаг и повернулся спиной, — я уже решил. Я вернусь домой.

И быстрым шагом, чтобы найти в себе силы не оборачиваться, пошел прочь от Месяца.

— У тебя на лице написано, что ты был там, где не ступала нога человека — окликнул его Месяц, — думаешь, что после всего пережитого, после всего, что мы с тобой прошли, после встречи с Ним ты сумеешь просто вернуться обратно?

Остановившись, Иван крикнул, сердясь на собственную печаль:

— Я обязан попытаться. Богу богово. А я не светило, не назначенный Его волей мастер, и тем более неспособен заменить Его.

— Не бросай меня, — с явно проступившей обидой вновь воскликнул вдогонку Месяц, — ты мой лучший друг, и мне казалось, что я для тебя тоже.

— Если понадоблюсь — ты найдешь.

Дальше Иван пошел, уже не пророняя ни слова, но и Месяц где-то поодаль затих, больше не зовя его. Он шел мимо спящих грозовых туч и клубившихся солнечных зайцев, тягаясь с внутренней тоской. Не хотелось ему прощаться с сотней сотен неразгаданных тайн того, кто создал мир. Не хотелось покидать небесную кузницу. Не хотелось лишаться друга, с которым они вряд ли сумеют часто видеться, когда он вернется домой, к починку прялок и телег. Не хотелось зарывать под полу изобретения, снова пряча их от чужих глаз. Но спорить и отстаивать свое место у него не было больше сил.

Добравшись туда, где небо сливалось с землей, и где он мог спрыгнуть на луг, Иван остановился. Вынул из походной сумки подзорную трубу. Уходить, не взглянув еще хоть раз с такой высоты на людей, ему было бы совсем грустно. Из любопытства Иван решил приложить подзорную трубу к левому глазу — на удивление, при всех повреждениях тот продолжал неплохо видеть. С притаившимся дыханием он взглянул в трубу. Как в самый первый день расстилались внизу поля, уже собранные в снопы рожь с пшеницей, оголенные пашни, болота и макушки деревьев. Отыскал он свою деревню, поселение раскольников, и двинулся всевидящим оком дальше — в сторону города.

Рассмотрел сиявшую в солнечных лучах церковь. Весь этот мир, теперь спокойный и радостный, жил благодаря его трудам. А коли так, то, наверное, не имеет уже значения, где окажется он сам. На фоне сделанного сами собой меркли горести и обиды. Иван наконец улыбнулся, ощущая внутри мирное довольство. Пускай никто не узнает, кто починил небо и провел на нем механизацию — ему достаточно самому знать об этом. И понимать, что все злоключения он терпел не зря.

Вдруг подзорная труба выхватила столпившихся возле церкви людей.

Иван пригляделся.

Это были люди в мундирах, большой отряд — такой, какого не было в их городе. Иван стиснул зубы, припомнив об охоте на старообрядцев. Стало быть, поимку не прекратили с возвращением Солнца? Видел он вышедшего на порог попа, и одного солдата, заговорившего с ним. Вскоре солдат с попом зашли внутрь церкви, а остальные люди в мундирах принялись привязывать коней. Ивана внутри захлестнуло тяжелое предчувствие — или скорее знание, мрачное и отчетливое. Он убрал от лица трубу и моргнул. Инструмента больше не было на лице, но он словно продолжал видеть скрытое внутри вещей. И теперь, глядя на солдата, он видел в нем одно явное желание.

Он видел, что солдат этот собирается сжечь поселение раскольников. И поселение то солдат намеревался искать среди леса.

— Он знает, — хрипло пробормотал Иван.

Медлить было нельзя — и он, собравшись с духом, спрыгнул с неба.

Срок до сорока, да в пороках пророк.

По губам читал то, что громче всех слов,

По губам читал, как по бересте,

Что знал всегда я, да так боялся вестей

Следующая часть: https://teletype.in/@chthonic/ADlIFJAzava

#про_ивана

Часть 6. Чудеса механизации

Если взорвётся чёрное солнце

Все в этой жизни перевернётся

Привычный мир никогда не вернётся

Он не вернётся

Очнулся Иван один в своей избе.

Сел за стол, краем глаза наблюдая в оконце, как медный солнечный шар дрожит над верхушками сосен далекого леса. Он долгое время просидел так, не осознавая ни минут, ни часов, не двинув ни единым мускулом. Ему нужно было ужиться с теми невыносимыми знаниями, от которых пухла и болела голова. Он закрывал глаза — и видел подземные комнаты, открывал глаза — и видел их же, бесконечные катакомбы, уходящие вдаль прямо из бревенчатой стены напротив. Он слышал скрежет шестерней, пускай единственным, что звучало столь ранним утром, были птицы. На столе перед ним лежала походная сумка, и чертежи, теперь уже не отливавшие никаким сиянием, были настоящими. Смазочное масло, засохшее пятнами на одежде и волосах, было настоящим. И смертельная усталость тоже.

От стука в дверь Иван даже не вздрогнул.

— Кто?

— Бог тебя разберет, — запричитала бабка Лукерья, вдруг появившаяся на пороге, — то не поднять тебя до полудня, то прежде петухов вскакиваешь. Поесть тебе занесла, какой день уж в деревню не заходил, чай, совсем загнуться в одиночку решил.

Корзинка со снедью опустилась на стол, и Иван будто лунатик, запоздало понял, что не успел спрятать чертежи. Благо, Лукерья по простоте, ей свойственной, не проявила ни малейшего любопытства. Лишь подвинула сумку, чтоб не мешалась, и начала выкладывать свежие, еще немного хранившие тепло печки, калачи и бублики. Присмотревшись к ивановому лицу, она охнула и чуть ли не схватилась за голову:

— А ты чего такой бледный сделался? Бог ты мой, и перемазался пуще прежнего, тебя по каким болотам теперь-то носило? Не отстираешь же, дурень, — она цыкала языком, разглядывая его со всех сторон, — а ну, признавайся, куда в эти дни ходил? Где пропадал? Ох, наживешь ты себе бед, Иван, и больших бед, даром, что ль, сейчас на всяких бесноватых и неверных охоту объявили…

— Да о чем ты… — едва шевельнул он губами, все так же глядя прямо перед собой, в петляющие катакомбы.

— Да о том! — прикрикнула Лукерья, уже не стерпев, — вот не ходишь в город, так и не знаешь ничего, пустая твоя голова! Поп молебны делал, а что с солнцем-то? Вот в том и дело, что ничего хорошего, так и меркнет, так и вспыхивает то с одной стороны неба, то с другой! А тебе почем знать, прячешься по лесам, скоро вовсе на человека похож не будешь! — тут она заговорила серьезнее, понизив голос, — и слух пошел, что из столицы приказ дан… Посланы люди, чтоб неверных искать. Как…сам понимаешь, каких. Говорят, от них-то все горести, потому будут их искать и со свету сживать, чтоб солнце воротить. Так и…

— Ерунда, — отмахнулся Иван, — если б все так просто было.

— Ты меня дослушай, — снова рассердилась Лукерья, и тряхнула его за плечо, — тебя, дурака, с твоими бреднями да рисунками поймают, и конец. На это у тебя хоть ума хватает, на понимание, а? Если попы наши кому скажут, что ты в церковь не ходишь, то к первому тебе и придут. Так что ты времени зря не теряй, сожги рисунки-то, и в церковь сегодня зайди, причастись, да и на исповедь сходил бы… И не тронут тебя тогда, Иван, слышишь меня?..

Иван тенью выскользнул из-под ее рук, державших худое плечо. Замер в углу возле постели. Глядит на него Лукерья — и будто не признает. Если прежде зеленоватые глаза сквозь человека смотрели, в никуда, то теперь взгляд их куда жутче сделался. Смотрел Иван куда-то мимо избы, мимо дня и ночи, мимо всей их деревни и себя самого, и будто в ту самую минуту видел он такое, отчего и стал так бледен и худ. Прежде он извечно сонным казался. Теперь его вовсе здесь, среди людей и жизни мирской, не было. Лукерья перекрестилась — уж не бес ли в его тело вселился?.. А Иван вдруг прямо на нее взглянул — и еще страшнее стал.

— Неважно все это, бабушка, — а говорит ласково, с таким теплом, с каким ни разу после похорон не заговаривал, — все эти церкви, солдаты…глупости. Спасибо за хлеб. А теперь ступай, ступай к себе, и коль ты столько лет ко мне добра была, то и на сей раз прошу, про меня ни попам, ни царским людям не сказывай.

Себя не помня, Лукерья отступила к двери, ноги сами несли ее прочь. Едва додумалась взять из ивановых рук корзинку — и дрожь охватила ее, только бы его лишний раз не касаться. Слова странные, голос добрый, а в глазах — мысли нехорошие. Дикий зверек, что обычно от людей за печку прятался, обратился в кого-то, кому Лукерья и имени дать не могла, и в груди холодно становилось. Осталась уже избушка далеко за плечами, а она не прекращала бормотать молитвы, креститься, и клясться всем сущим, что никогда больше не пойдет к колдуну.

Колдуном обратился. Верно так, решила Лукерья. Иного и быть не может.

*

Повстречались они за общинными домиками, среди холмов и оврагов. Серафиме чудилось, что она пьяна. Минувшая ночь скрылась за горизонтом, но не оставила в покое ее душу. Нельзя было позабыть печальной улыбки Месяца и тонких рук его, на которых он унес ее за облака, нельзя было позабыть полета над бескрайним полем и всех сказанных слов, в конце концов, нельзя было позабыть мгновения, когда из сумрака навстречу им вышел Иван. Серафима знала, что коснулась вещей, которые уже не отпустят ее, цепко впившись в разум и сердце. Сегодняшним утром она увидела, что перешеек, всегда отдалявший ее от остальных раскольников, превратился в зияющую пропасть. Из пропасти этой на нее взирала тайна. Тайна вспоротого чрева, откуда Ящер поднялся наверх из подземного царства. Она знала, что там, в темноте, откуда пришел Иван, хранились истории и загадки, о которых ему еще предстояло рассказать. Если он сможет.

И тайна эта теперь мерцала в его совсем помутневшем взгляде. Как драгоценный камень средь мутной зелени болота.

Они сидели на пригорке, внизу под ними расстилалось поле, по которому она уходила искать его, и по которому лежал его путь на небо. Они молчали, не находя слов для всего, что связало их после ушедшей ночи. Быть может, Иван, по извечной своей привычке, слов вовсе не искал, и молчал только потому, что так ему было спокойнее. Как-то нервенно вздохнув и принявшись комкать рукав рубахи в нетвердых пальцах, он заговорил:

— Слухи есть. Охоту на вашего брата объявили. Из-за неполадок с Солнцем.

— А когда она прекращалась… — пожала плечами Серафима, — нет нам мирной жизни на свете. Ничего наверняка не знаешь, когда ожидать? Да и доберутся ли до нас?

Иван мотнул головой.

— Ничего. Видишь, эти дни я на небе буду, не смогу вести из деревни приносить. Некогда больше нам медлить, надо зеркальный механизм утвердить, пока не сделалось совсем поздно.

— Эх, — Серафима вскинула голову, прищурившись от ржавых солнечных лучей, — если б ты мог сверху наблюдать, вдруг какие нехорошие люди к поселению подбираются, да в случае чего мне сверху знак подал. Впрочем, это уже наши заботы, здешние, ты сейчас все мысли свои на чертежи направь. Погибнет Солнце — и не будет никому никакой разницы, сколькими перстами креститься.

— И теперь нет разницы, — вдруг глухо перебил Иван.

Серафима вскинула бровь. Он сгорбился, на шее заходили желваки, и с трудом собирая слова в связную речь, объяснил:

— Тот, кто весь мир начал, до наших молитв не опускался. Глуп был бы тот Бог, что день деньской на облаке сидит и бормотание в церквях слушает. Он работал. Продолжал творить землю. И секрет системы зеркал я у Него в подземных комнатах увидал, не о просьбах и покаяниях думал Он, а о том, как еще небесный свод усовершенствовать. И живую душу Он создал, и Ящера собрал, и велел ему вращать земную твердь своим телом…и твердь земная вслед за Ящером движется. А мы библейские писания учим, будто в них хоть какая-то правда есть.

Иван повернулся к Серафиме и вдруг уверенно взял ее холодными ладонями за плечи:

— Нет в них правды. И не по своему подобию тела наши Он сотворил, и нет там, под землей, никакой преисподней, и тоска у змея не от грехов человеческих, а от вечного его одиночества. Если б ты со мной туда спустилась и увидела то, что пришлось повидать мне, то знала бы крепче всего на свете, что никогда не могли звать Его ни Иисусом, ни Исусом. Нет никакой разницы, потому что не смог бы человек произнести такое имя, какое было у Него. Поверь, никто и никогда лучше, чем Бог, настоящий и правдивый Бог, не знал, что молитвой ничего не решить. Потому Он решал делом.

Он замолчал. Будто сказал слишком много слов сразу. И долго еще смотрел в глаза Серафиме, а она безотрывно глядел на него, уже не чувствуя, будто мир рушится. Нет, мир рухнул в ее голове еще вчера, а теперь он словно выстраивался заново — так, как и было положено. Иван поднялся, вскинул на плечо сумку с чертежами. Без единого слова он спустился с пригорка, и странная дымка охватила его, растворяя в залитом солнечными лучами поле. Серафима провожала его обнадеживающим, спокойным молчанием. Будто все должно было исполниться согласно их плану — если не думать о том, что и плана у них, считай, не было. Вдруг мысль сверкнула в голове.

— Иван! — окликнула она исчезающую тень.

Из дымки на нее пронзительно глянула болотная зелень.

— Когда будешь ковать новые зеркала, — она приподнялась, — не забудь проверить силу, с какой Солнце на них свое тепло отражает. Иначе получится, как у того мастера с хитроумным стеклом, который поджигал траву. Помнишь, ты сам рассказывал? В городе видал?.. Не сожги землю!

— Теперь точно не сожгу, — и лишь дымка колыхнулась, будто и не было его никогда.

*

То, насколько спокоен и тих в каждом жесте был Месяц, лишь подкрепило для Ивана ощущение болезненного сна. Правда, если б он сделался чуть внимательнее, то заметил бы, что пальцы-спицы готовы затрястись от тревоги. И все спокойствие Месяца было старательно натянуто на лицо поверх волнения. У них оставалось мало времени. И когда Иван, разложив перед ним чертежи, серьезно спросил, хватит ли им трех дней, Месяц был готов взвыть. У них не было трех дней. Особенно если что-то выйдет не так, и им понадобятся лишние часы, чтобы поправить работу зеркал. Тем временем Иван, переводя все в доли, пересчитывал, на какой высоте располагать зеркала в отношении друг друга, под каким углом, опоясав землю, они должны будут склоняться над ней. Наблюдая за его рассуждениями, Месяц прервал:

— Нам нужно будет разделиться, чтоб действовать одновременно. Как только будет готова сама система, я бы взялся ее укрепить на небе, пока ты будешь создавать зеркала. Зеркало — есть суть нашего механизма. Чем быстрее ты…скуешь? Выплавишь?.. точную копию разбитого диска, тем скорее мы со всем этим разберемся.

Иван выслушал его, но нахмурился.

— Ты уверен, что сумеешь сделать все правильно в настоящем небе?

Настала очередь Месяца хмуриться:

— Тут ведь еще вот какое дело. Я достаточно уже поил тебя всякими снадобьями, но летать ты пока не способен. Чтобы обойти всю землю и расставить зеркала, тебе понадобится не один год. Понимаешь, Иван?

— Понял, — кивнул тот, — ладно, тогда будь по-твоему. Материал для зеркала я буду искать в небесной кузнице. Ты можешь назвать, что здесь что? — с этими словами он протянул очередной чудесный лист.

— Далеко не все, — спустя несколько мгновений выдохнул Месяц, — но то, в чем уверен, я сумею найти в кузнице. Видишь, тебе нужно как можно больше свободного времени, чтобы подобрать каждый материал, иначе мы можем не успеть только из-за такой ерунды.

Совсем посмурнев, он цыкнул:

— Не понимаю, отчего бы Ему заранее не оставить нам понятный чертеж, без этих его мудреных знаков… Раз уж решил оставить нас самих разбираться со всеми поломками, Он и правда мог все подгото…

— Не мог, — оборвал его на полуслове Иван.

Месяц непонимающе взглянул на него, отвлекшись от чертежа.

— Он… — Иван прожигал его взглядом, как среди сумерек жгут болотные огни, — Его нет.

— Ложь, — встрепенулся Месяц.

— Правда, — упрямо ответил Иван, — все, что теперь случилось, даже спрятанные в подземельях чертежи и модель механизированного освещения земли, все это от того, что Он не успел. Он думал над этим, размышлял глубоко в пещерах, забрал с собой все нужные бумаги, но не знал, что не сумеет вернуться обратно.

— Ты лжешь, — голос Месяца зазвенел, как удар стали, — я не понимаю, для чего, но…ты сейчас врешь мне. Откуда тебе знать? Почему ты хочешь, чтобы я поверил в такие вещи?..

— Потому что я смог зайти в Его подземелья, — сквозь зубы прошипел Иван, — ты думаешь, смертный мог бы проникнуть в Его дом, забрать оттуда чертежи и инструменты, если бы…

Он увидел боль, что причиняло каждое сказанное слово. Пускай совсем недавно Месяц сам вспоминал рассказы бродячих звезд, и предполагал, что создатель его мог исчезнуть, признать это правдой он был неспособен. И голос его дрожал совсем по-человечьи, как бывает в те моменты, когда душа противится одной только мысли об утрате, и всячески потому ее оспаривает и отрицает. В глазах напротив Иван увидал то отчаяние, которое пряталось у него самого глубоко внутри и часто скреблось ночами. Отчаяние, которое он узнал, когда выпил на поминках водки и думал, как бы вернуть мертвых обратно. Месяц выронил из пальцев чертеж, и все продолжал вглядываться в иваново лицо, словно все еще могло обернуться недоброй шуткой.

— Я видел, — наконец, сказал Иван.

Месяц безмолвно потребовал продолжать.

— Ящер отвел меня. Уже после всего. Туда, где комнаты полностью обвалились, вода там разъела камень, и все давно стало пылью. Ящер завалил самую дальнюю комнату обрушенными стенами настолько, насколько сумел своей тушей. Он похоронен у верстаков, среди удивительных инструментов и стопок чертежей. Среди Его собственных мыслей. И, поверь мне, Месяц, я бы никогда не сумел спутать Его с чем-либо иным во всем мире. То множество рук, которые сотворяли мир.

Ответом ему послужила страшная тишина. Месяц поверил. И теперь сидел, глядя мимо дня и ночи, как сегодня поутру сидел Иван, глядя в стену избы.

— Я думал, — прошелестели небесные травы, — что Он оставил меня…нас. Я никогда не был тем изобретением, которым Он мог бы по-настоящему гордиться. Механизм, который зачем-то научен разговаривать и думать. По сравнению с настоящим живым человеком…

— В одной из комнат я видел стольких тебя. Разных. Рогатых, многоруких, трехликих. Сдается мне, что ни про что на свете не стал бы Он прилагать столько усилий ради изобретения, которым не гордился. Ему хотелось сотворить тебя лучшим из тех, каким ты мог быть. Да и вся идея механизации небосвода… не для того ли она, чтоб освободить вас с Солнцем от бессмысленной работы? Разве Он не хотел дать вам свободу? Думаю, для никчемных изобретений так не стараются.

Заприметив сомнение в выражении лица Месяца, Иван скоро договорил:

— Что мешает тебе так думать? Если Бог мертв?

Он поджал губы. Сегодня долгие речи рвались из него против воли, и он сильнее прежнего уставал. Впереди ждала тяжелая работа. Радость в том, что за работой ему не придется больше вести разговоры. Иван обернулся по сторонам:

— Проводишь к небесной кузнице?

— Бог мертв, — отозвался Месяц, а после, вдруг вернув ту добрую улыбку, с какой встречал Ивана в первый раз, кивнул, — да, провожу.

*

В сути своей небо было местом весьма…странным. Горизонта глаз различить не мог, и потому все кругом превращалось в безграничное поле, уходящее так далеко, что никакого края у него быть не могло. Иван мысленно согласился со словами Месяца, ему ни за что не управиться за три дня, если начнет расставлять зеркала сам. Они недолго брели в поисках кузницы — та вдруг оказалась перед ними столь внезапно, словно сама отыскала их. Иван замер, запрокинув голову. Здание уходило точеной резной макушкой куда-то выше неба, но во всем прочем выглядело довольно обыденно. Покатая ровная крыша, крепкие каменные стены и тяжелые даже с виду врата — притом, размером для человека. Вспомнилось Ивану, что и в подземных комнатах столы да инструменты подходили под человеческие размеры. Он слабо усмехнулся.

— Верно получается, что Он был обыкновенного роста?

— Да, — без раздумий кивнул Месяц, — быть может, на палец выше тебя.

Единственное, что не было простым и притягивало взгляд в небесной кузнице — часы. Огромные, они висели над вратами, и отмеряли вздохи мира.

Кольца мудреного циферблата троились и десятирились, без счету стрелок совершали обход по кругам, каждая по своему хитрому замыслу. Заместо цифр были здесь незнакомые символы, и они молчали, не желая отвечать, какие числа под собой подразумевали. Снова Иван чувствовал себя неученым дикарем перед книгой, потому как смотрел и не мог ответить себе, что же он видел. Что означали и отмеряли эти часы, начавшие свой ход в самые первые дни бытия. Маятник мерно покачивался, столь же равнодушно взирая на иваново восхищение. Из чего можно выплавить сталь, что столько времени будет исправно вертеться шестернями да отстукивать молоточками, не ржавея и не замирая?

— Где замок? — отвлекшись, наконец, от часов, заговорил Иван.

— Какой замок? — искренне удивился Месяц и толкнул врата.

Они с гулким шумом отворились внутрь. Иван почесал в затылке:

— Такое важное место, и не защищено даже щеколдой?

— От кого защищаться на небе? — вскинул Месяц бровь, — от меня? От Солнца? Брось, Он не запрещал мне заходить сюда, скажу больше, я довольно часто забредал, когда Он работал и наблюдал. Жаль, что познаний в механике от того не прибавилось.

Они переступили порог, и здесь Иван уже не сумел скрыть восхищенного огня, вмиг вспыхнувшего в его глазах.

Внутри кузница была гораздо больше — или невесть каким чудом создавалось такое ощущение. Она уходила вправо, влево, и вперед так далеко, что, вертя головой по сторонам, Иван не мог увидеть остальных стен, кроме той, в которой были сделаны врата. Свод потолка уходил резко вверх, пол был вымощен камнем. И на каждом шагу пространство наполняли столы, плавильни, наковальни, верстаки, станки, а на них в своем порядке выстраивались инструменты и приборы, назначений которых снова было трудно угадать. Кузница — она же мастерская — была обставлена куда проще подземных комнат. Здесь не звучала музыка, не мерцали синевой плиточки на потолке, не сбивались в груды чертежи на прозрачных листах. Если там, в Его доме, царило буйство идей и мыслей, то здесь главенствовал рабочий дух. Ничто не должно было отвлекать. И плиточки с фонарями горели ярко, озаряя каждый уголок мастерской. Иван не в первый раз задумался, откуда же нужно брать столько топлива, и какого роду то топливо, если на нем фонари горят сами столько веков после Его ухода?..

Но времени на размышления не оставалось.

— Ты спрашивал про материалы, — сказал Месяц, и Иван немного вздрогнул.

Он успел позабыть, что находится здесь не один.

— Иди сюда, — Месяц подошел к незнакомой Ивану вещи, состоявшей из множества полок и ящичков, — как я помню, в крестьянских избах такого нет… Это называется шкаф. В каждом ящичке лежат образцы материалов. Я уверен, что все необходимое для выплавки зеркала здесь где-то находится, но в каких именно ящиках, к сожалению, не знаю. Смотри, на ящичках есть знаки. Тебе нет нужды пытаться их прочесть, потому что дело тут вот в чем. Когда ты подберешь материал по чертежу, нужно будет посмотреть на знак, а потом на складе, который расположен в правом крыле, найти точно такой же знак. И все. У тебя будет столько этого материала, сколько на сотню зеркал хватит.

— Черт возьми, — процедил сквозь зубы Иван, — но в чертеже материалы помечены не такими знаками… Они подписаны как-то иначе. Какие-то из них, кажется, просто нарисованы картинкой, видишь? Мне придется, — он оценивающе осмотрел шкаф снизу вверх, — все ящики перебрать?.. Я ведь даже не буду уверен, что правильно отгадал…

— Видишь ли, — с неловким ощущением вины проговорил Месяц, — даже те материалы, которые я узнаю в чертеже…я…я понятия не имею, в каких ящиках они хранятся. Он почти не посвящал нас в свои дела.

— Да уж, — проворчал Иван, — помощи сейчас от тебя будет немного. Ладно, тогда установка системы в небе точно на тебе, иначе мы вовсе не успеем.

Бросив сумку на ближайший стол, он принялся разбирать чертежи. Взгляд зацепился за необыкновенный предмет, который до того скрывался от Ивана за верстаком. Там сам собой вертелся шар, неведомым чудом воспаряя в воздухе невысоко над полом. Иван подошел ближе, убедившись — то была земля, и хоть он успел ужиться с мыслью, что земля круглая и вращается, наблюдать за этим со стороны было весьма странно. Сверху горели две фигурки — точнее, одна горела, другая отсвечивала — Солнца и Месяца. Он довольно покачал головой:

— Хорошо. На этом шаре можно еще раз проверить подсчеты.

— Ты понимаешь, что будешь делать дальше?

Иван вздохнул. От этого неприятного вопроса он пытался уйти в сторону, но Месяц ткнул в самое больное.

— Наверное. Если разберусь с этими машинами, то должно быть, сумею изготовить рычаги и шарниры, которые будут связывать между собой зеркала. Только вот…не случится ли так, что с земли зеркала станут видны, и люди заметят неладное?

— Поздновато ты спохватился, — хихикнул Месяц, — но не бойся, нас с земли никогда не увидеть, и зеркала тоже будут скрыты. Он позаботился. Уж поверь, Ему было куда важнее не показываться людям лишний раз на глаза.

Они некоторое время потерянно молчали. Иван собирался с мыслями, Месяц боялся оставлять его одного, не убедившись, что тот сумеет разобраться в устройстве кузницы. Наконец, он опустил ладонь на иваново плечо и неловко похлопал, пытаясь ободрить:

— Я отправляюсь. Тебе удачи здесь.

Иван все еще казался чрезмерно хмурым.

— Ты не веришь, что я управлюсь?

— Беда в том, — вздохнул Иван, — что я уже не шибко верю, что управлюсь сам. Впрочем, мы все равно должны суметь. Иного пути нет. Значит, управимся.

— Тогда я тебя оставлю. Как будет готова система — позови меня, и я примусь за установку, — с этими словами Месяц исчез.

Оставшись один, Иван почувствовал себя легче. Трудно было сейчас смотреть в глаза тому, кому пообещал выполнить почти неподъемную, как оказывалось, задачу.

Он снова оглядел шкаф, уходящий бесчисленными полочками да ящичками под самый свод потолка. И вновь горько пожалел, что неспособен увидеть самую суть предмета, иначе он мог бы разглядеть зеркальные осколки изнутри и подобрать материалы не по смутным значкам из чертежа, а на глаз. Что одно, что другое было весьма ненадежным путем, только в его случае оставалось положиться на старый добрый авось. Не крестьянину-дураку читать Его записи. Но смекалка с наблюдательностью все еще были при Иване, и он сильно на них рассчитывал. Сев на табурет подле стола, он снова принялся за чертежи.

Подсчеты он в последний раз сверял и перепроверял еще в подземельях. Беда была не в числах. Иван силился разобраться, каким образом и из чего можно собрать систему. Обозначения, которыми пестрил лист, не походили на человеческое письмо — даже подобия строчек с отдельными словами и фразами не угадывалось в нагромождении скачущих загогулин, точек и штрихов. Порой мелькали схематичные картинки, и лишь они подсобляли сопоставить, о чем же шла речь. Иван еще раз окинул взором мастерскую настолько, насколько мог. Как запустить каждую машину? Что каждая из них делает? Он не был кузнецом, не был мастером всех ремесел сразу, чтобы инструменты подчинились ему.

К горлу начало подкрадываться отчаяние, до того тщательно припрятанное.

Он снова оказывался в одном и том же положении — дурак перед великолепными изобретениями, которых не может ни полностью осознать, ни применить в деле. От гулкого звона содрогнулись каменные стены. Огромные часы пробили полдень. Иван достал из сумки увеличитель, прихваченный из подземелий. С ним рассматривать образцы в ящичках будет проще. Стоило начать хоть с чего-нибудь — в крайнем случае, он попробует выковать только одну копию зеркала, и они установят ее вместо прежнего.

Иван не смог не полюбоваться этим механизмом снова, замерев над ним в благоговейном молчании. Стекла под разными углами ловили самый крохотный предмет, под них уложенный. Было одно стеклышко с выемкой, видимо, чтобы именно к нему приникать глазом и всматриваться. И отчего-то по обеим сторонам были к увеличителю прилажены ремешки. Иван, раздумывая, как его установить на стол, вдруг сообразил, что на стол его не поставить — иначе инструмент становился на одно из стекол.

И ремешки вдруг натолкнули на мысль.

Может статься, в отличие от других увеличителей, какие он видел в подземельях, этот не ставился на стол. Его следовало поднести вплотную к глазу и закрепить прямо на голове. Переносной увеличитель. Считай, походный.

— Каждый раз все удивительнее, — пробормотал Иван, приложив стеклышко с выемкой к глазу.

Пока в нем виделась только муть.

Осторожно меняя руки, он закрепил ремешки на затылке, сцепив их железным замочком.

Щелчок. И вдруг инструмент ожил.

Он намертво впился ремешками в голову, и в лицо словно вонзились тысячи игл. Иван дернулся, уперся руками в стол, тщетно тряся головой, пытаясь сбросить увеличитель, и стерпеть колкую боль. Стеклышко с выемкой охватило глазное яблоко, притершись к нему так, что ближе было немыслимо. И весь механизм пристал к лицу подобно второй коже. Когда боль немного стихла, Иван попытался отнять его прочь — и не сумел, инструмент не поддавался рукам. Иван, тяжело дыша и от испуга позабыв даже вскрикнуть из-за боли, хотел было вскрыть замок на затылке, но пораженно замер. Вникая в то, что видел перед собой.

Левый глаз, охваченный стеклом, смотрел на поверхность верстака — но видел он то, как внутри распадается на мельчайшие частицы сухая древесина. Взглянув на собственную ладонь, Иван в тот же миг отвернулся. Сейчас он не был готов заглядывать под кожу и знакомиться со своим нутром. Но мысль куда более важная отвлекла его разом и от отголосков боли, и от буйства, увиденного вокруг. Он в два шага вернулся к столу, где оставил сумку, вытащил оттуда зеркальные осколки и устремил взор в суть солнечного диска.

Сухие губы чуть дрогнули в преддверии улыбки.

Он все еще не знал им названий — но отчетливо разбирал слои материалов, видел, где частицы сбиты плотно, а где рассеянны, различал их формы и цвета. Теперь он мог подобрать образцы наверняка, сверив их до малейшей подробности. Отступала боль, и в глубине души возникало обнадеживающее ощущение, что он сумеет повторить зеркало точь-в-точь с первой попытки. На вторые и третьи попытки времени не хватало.

Иван уверенно вернулся к шкафу, принявшись отпирать по очереди ящики.

На такой авось можно было положиться.

*

— И что мне, черт возьми, с этим делать?!

Иван рассерженно задвинул ящик обратно. В нем было какое-то сыпучее вещество наподобие песка, и чем больше подобных материалов попадалось, тем меньше уже понимал Иван, как превратить их в зеркало. Процесс плавки, указанный в чертеже, словно издевался над ним, хитро усмехаясь кривыми, не поддающимися пониманию обозначениями. Рухнув на пол возле шкафа, Иван зажмурил глаза, пытаясь представить собранные материалы вместе. Быть может, их нужно всего лишь нагреть, и они сами собой сделаются цельным диском… Ах, если бы осколков, принесенных из-под земли, было достаточно. Но они по отдельности были слишком малы и слабы, чтобы правильно отражать солнечные лучи. Иван открыл глаза, бесцельно глядя куда-то перед собой.

— Что мне делать?.. — сорвалось хрипотой с губ.

Вдруг левый глаз, все еще захваченный в плен увеличителем, больно запульсировал. Иван стиснул зубы. Он чувствовал, как сильными толчками кровь наливается в веко. И тишину мастерской разрезал лязгающий звук. Одна из машин, стоявших поодаль, заработала сама собой. Иван поднялся с пола, не решаясь отвести взгляда от станка, лезвия которого отчего-то продолжали рассекать воздух. А камни, до того темневшие под слоем песка и пыли, вдруг принялись мерцать разноцветными огнями. Они, переливаясь из темной зелени в золоченые отблески, собирались в единую дорожку, ведшую к станку. Иван помотал головой, закрыл ладонью стекло увеличителя — но и правым глазом он видел все то же самое. Запустившийся станок и зовущая к нему тропка из самоцветов.

Он оставил чертеж на столе, прихватил несколько ящиков, и приблизился к станку.

Над ним закреплена была дощечка — или то, что Иван только мог назвать дощечкой — с рядом символов. И два из этих символов совпадали с обозначениями ящиков. Иван, приоткрыв рот, переводил взгляд с ящиков на станок и обратно. Нужно было проверить догадки, поэтому он осторожно достал из первого ящика образец и опустил на подставку под лезвиями. Те мгновение помедлили — словно выжидая чего-то — а после свистнули, вмиг распилив твердый осколок камня на мелкие крошки. Не успел Иван сгрести крошки в ладонь, как с тяжелым грохотом что-то сдвинулось за спиной.

Плавильня.

В ней вспыхнуло пламя, словно приглашая продолжать работу.

Иван начинал вникать. И то, как в левом глазу продолжала стучать кровь, подтверждало его мысли.

С этой минуты сквозь инструмент он видел суть вещей. А вещи кругом могли видеть суть его самого.

И чем больше он доверялся машинам, ступая по сияющим камушкам, перенося материалы от одного верстака к другому, тем живее становилась мастерская, и тем больше ему открывалось. Плавильня поглощала образцы, делая самый твердый камень и руду жидкостью. Пресс стискивал заготовки будущих дисков. Стоило представить в голове конструкцию системы зеркал — и станки принимались за работу, вытачивая шарниры, рычаги, заклепки, пружины и шестерни. Машины удивительным образом могли рассмотреть то, что Иван мысленно держал перед глазами. И в точности повторяли задуманное, с течением времени повинуясь одному взмаху руки, и по команде удлиняя, укорачивая и поворачивая на любой градус изготовляемые детали. И чем дальше по плану продвигались они в этом странном общем деле, тем сильнее убеждался Иван — в небесной кузнице не могло быть иначе.

Не стал бы Он сам вытачивать и вырезать каждую деталь. Если Ему под силу научить машину видеть мысль — он бы так и поступил.

Сразу все зеркала Иван не спешил заливать и отправлять в печь на отжиг — он помнил о том, что сперва следовало проверить их действие. Насколько устойчивыми к солнечным лучам они окажутся.

Когда на столах один к одному были сложены все части будущей системы, а возле плавильни в чане плескалась, постоянно подогреваемая и кипящая, зеркальная жидкость, Иван ненадолго присел. Все же самостоятельность машин не освобождала его от главной работы — сотворения. Они могли изготовить только то, что он мыслью посылал в их механические руки, и потому нужно было пристально наблюдать за станками, следя, верно ли они понимают его задумку. Следуют ли они чертежу, который Иван беспрестанно держал в голове, постепенно представляя его самые мелкие детали. Теперь они могли разделиться — пока Месяц установит систему, он сможет навестить Солнце и проверить надежность зеркала. Размеренно покачиваясь и моргая осоловевшим глазом — только правым, поскольку левый был вынужден оставаться открытым из-за конструкции увеличителя — Иван подумал, что неплохо бы узнать, где сейчас Месяц.

Откуда-то сверху спустилась трубка с очередным незнакомым механизмом. Иван осмотрел ее. Снова тщательно представил, как зовет Месяца — и механизм приблизился прямо к его лицу. Все еще не совсем понимая, он негромко позвал друга — и вздрогнул, когда собственный голос вдруг отозвался подобием грома. Инструмент эхом разносил звук по мастерской, и вновь восхищенный, Иван с улыбкой взялся за трубку. Пускай Месяц обычно мог услышать его за многие версты, ничто сейчас не могло удержать его от соблазна воспользоваться необычным механизмом. Довольно, но устало он проговорил, оглашая, должно быть, все небо:

— Месяц, зайди в кузницу. Пора начинать установку.

*

Солдаты приволокли Митяя в избенку, где раньше обитал полоумный певчий. В избенке царили сырость и полумрак, слабенькие красные лучи едва пробивались в крохотное оконце под потолком — уже второй день Солнце беспрестанно закатывалось за горизонт. Руки стягивала веревка, плечи ломило от побоев, коими его осыпали по пути сюда. Чуть привыкнув к темноте, Митяй разглядел еще одного связанного человека в другом углу. То был Осия, лысый и тощий дедок из их скопческой общины. Осию колошматило, и можно было увидеть, как блестит его взмокший лоб, пот стекал в глубокие надбровные морщины. Краткая вспышка света, дверь хлопнула, и к ним вошел царский солдат в зеленом мундире. Сел на поваленный бочонок, снял шляпу. Сидел он так, что лица рассмотреть Митяю не удалось. Солдат заговорил неожиданно слабым, словно обмякшим, голосом:

— Где еще прочие?

«Дознаваться будет» — тотчас смекнул Митяй и, наскоро проговорив беззвучно молитву, приготовился к худшему. Попытался приготовиться. Холод прошелся по спине.

— Где еще ваши скрываются? — солдат подался вперед, — будете молчать, отхватите плетей.

— А будто если скажем, то не отхватим, — язвительно сплюнул Митяй.

— Замолчи! — нервенно пропищал Осия, — раз поймали, не гневи его светлость.

— Я не «светлость», — перебил его солдат, — с какой поры община ваша под холмом стояла? Ты, — ткнул он в Митяя, — хоть на это ответить сможешь?

— Не смогу, — мотнул он головой, — я позже того к скопцам перешел, община до меня поселение строила.

— И я не смогу, — подхватил Осия, — меня туда сын привел, только ваша светлость отдала приказ его повесить, пока вы нас ловили.

— И ты так спокойно о том говоришь? — не скрывая удивления, спросил солдат.

— На то воля Господня, кто за веру истинную погиб, тот душой вечно жив будет. Мне за сына больше не страшно, Господь приберет его к себе.

— Тьфу, — рассердился солдат, — болваны отловили самую бестолочь. Не могли, что ли, кого знающего прихватить… Ты говорил, что к скопцам перешел, — снова повернулся он к Митяю, — откуда бы, интересно знать. С другой общины? Не расскажешь мне, где до скопцов прятался? У каких еще еретиков бывал?

Он подошел ближе, и Митяй увидал лицо. Как и голос, черты его совершенно не подходили солдату — округлые щеки и белая мягкая кожа казались смешными и отвратными от того, как солдат кривился при взгляде на пленников. Глаза его между тем словно пустовали, как будто давно потухли. Не дождавшись ответа, солдат с коротким размахом ударил кулаком по митяевой челюсти. Глухо ухнув, Митяй молча уставился на солдата. Следующий удар случился с другой стороны. Челюсть враз отяжелела, налилась кровью, но Митяй только моргнул. Пускай большая часть его пряталась в темноте, он был куда крупнее солдата, и лишь туго стянутая веревка да понимание, что за дверью избенки стоит охрана, удерживала его на коленях в углу.

— Вот как, — краешки пухлых губ дернулись, но улыбки не было, — хорошо. Сказывают, что вы до мучений братьев больно сострадательны. Тогда попробуем сделать так.

Солдат широким шагом подступил к Осии, схватил его за шиворот рясы и легко приподнял. Старик, стоя на полусогнутых ногах, крякнул и устремил взгляд на Митяя. Жалобная мольба читалась в бесцветных старческих глазах, но Митяй только мотнул головой. Он не мог отвечать. И что бы солдат ни собирался делать со стариком, принять на себя вину за это — за пытки, быть может, даже за убийство — меньшее из зол. Так решил Митяй. И тотчас засомневался, когда солдат выверенным движением вывернул старику запястье. Раздался хруст. Старик застонал, задергался всем телом, а солдат с неподвижным лицом продолжил свое занятие. Захрустело снова — теперь это, видать, был палец. Митяй не разглядел. После второго перелома костей Осия завопил:

— Чтоб ты подох, ирод, — он смотрел прямо на Митяя, — почто я за твое молчание страдать должен? Прекратите, ваша светлость! Я скажу, я знаю, откуда он, разрешите ответить!

— Отвечай, — кивнул солдат, перед тем хрустнув снова, в третий раз.

И бросил старика на пол. Осия не мог даже взглянуть, что сделалось с его рукой. Он кое-как приподнялся, стал на колени, и глухо ударился лоб об пол. В первое мгновение Митяй подумал, что старик лишился от боли чувств, но Осия привстал, а потом снова ударился об пол — бил земные поклоны и причитал:

— От других раскольников к нам пришел. Те, что выше по Двине живут.

— Где? — отрезал солдат.

— Где река поворот делает. В лесу у широкого поля, там еще деревня рядом стоит, да вы поезжайте в город, что по соседству, там в церквушке служит поп…

— Отчего бы тебе это знать, — нахмурился солдат, — как слова свои подтвердить можешь?

— Так служил я в той же церкви, честное слово, — заголосил старик, — попа, говорю, спросите, который за главного, он и скажет, что помнит меня. Он должен помнить еще! При нем я с той церкви убег. И он же должен был слышать, что еретики рядом селятся, оно всегда слухами известно, ваша светлость.

— И сколько их там?

— Не могу знать, ваша светлость, а только у него, — с нескрываемой злобой старик жестом ткнул в Митяя, — там сестра оставалась. И матерь его настоятелем, ваша светлость, видите ли, насколько падшие люди там. Бабу в настоятели, помилуй. Господи…

— Ты имя Господа не припоминай всуе, — ощерился солдат, — такой же отступник, как и прочие. Но сослужил мне службу полезную, в том я…

— Предатель, — наконец, огрызнулся Митяй, — собачья душа твоя. Как сын помер, так во благое, а как самому страдать пришлось, так сразу все выдал.

— Коль сына моего нет, — холодно ответил ему Осия, — так отчего мне за твоих баб мучиться?

Солдат поднялся, Осия тотчас подался за ним, проползши на коленях, словно что-то выпрашивая. Приотворив дверцу и пустив немного света внутрь, солдат рявкнул охране:

— Старика — в застенок.

— За что же, ваша светлость? — вскинулся Осия, когда двое дюжих мужиков в мундирах подхватили его, — я ведь…

— Сослужил службу, — согласно кивнул солдат, — потому и не на костер. Уведите его, невозможно слушать эти свиные визги.

Причитавшего Осию вытащили из избенки, и его слезные моления были слышны снаружи. Солдат, держа дверцу приоткрытой и позволив свету озарить Митяя, усмехнулся.

— Богатырь. Тебя б да в мой отряд. Да ты не пойдешь, скотина. Глянь-ка, — прищурил он один глаз, — так…ты что ли, того…не обрезан?

— Не оскоплен, — ответил Митяй, — все хотел решиться, а теперь, видать, вашей милостью не успею.

— Нравишься ты мне чем-то, — вдруг улыбнулся солдат, и улыбка его была гаже сердитого выражения, — эй, там! Принести походный столик, карту и свечей! Даст Бог, сегодня после обеда в путь двинемся!

И пока охрана засуетилась, поднося вещи, солдат еще раз ухмыльнулся Митяю:

— Сейчас будем прокладывать маршрут до твоих раскольников. А тебя я пока оставлю.

*

Иван с Месяцем смотрели на землю.

Система, еще зияющая слепыми отверстиями, куда требовалось закрепить зеркала, парила под ними. Отсюда была видна только часть ее, но размеры все равно поражали. Главные рычаги, что должны были поворачивать зеркала, Иван установил в кузнице, решив, что оттуда и Солнцу, и Месяцу будет проще всего управлять ими. Оставалось проверить выплавленный диск, и тогда система прозреет, устремившись солнечными взорами вниз. Они молча оценивали результат своих трудов, пока там, вдали, копошился и сходил с ума мир, в ожидании конца света.

— Отсюда не видать кошку, — вдруг совсем не в суть разговора произнес Иван, — я ведь даже не покормил ее.

— Какую кошку? — смутился Месяц, но скоро вспомнил, — а, ты про одноглазую, которую приволок от Ящера? Где ты вообще ее достал?

— Да так, — пожал Иван плечами, не желая сейчас в подробностях пересказывать встречу с монашеком, — она из неупокоенных душ. Не добежала до посмертного покоя, вот и осталась бродить в подземельях. Я ее и забрал.

— Сколько же еще ты там увидел такого, о чем не полагается обычно знать смертному? — вздохнул Месяц, — впрочем, сейчас это не столь важно. Пойдем, навестим Солнце. А за кошку свою не тревожься, без еды она точно не пропадет. Ей это теперь ни к чему. Дождется тебя в избе. Пошли.

Иван последовал за Месяцем ровно как в первый день, когда оказался здесь. Но теперь он шел с найденным решением в руках, он нес пробное зеркало, и силился угомонить зашедшееся от волнения сердце. Увеличитель, что все еще охватывал лицо, показывал, будто новое зеркало одинаково со старыми осколками. Но без проверки нельзя. Иначе они правда рискуют сжечь землю. Добравшись до части поля, огражденного волшебной завесой, они разделились. Месяц, забрав диск, шагнул за завесу. Иван остался по ту сторону, где Солнце не могло обжечь его, но куда можно было зеркалом отразить лучи.

Слышно было, как тихо Месяц переговаривается со старшим товарищем. Как неразборчиво что-то ему отвечают. Наконец, отступив от искрящейся и стрекочущей машины — она, исчерпывая остатки солнечных сил, кажется, сама начинала ломаться — Месяц осторожно повернул зеркало в сторону. Иван пристально следил, куда упадут лучи. Первый луч коснулся травы подле его ног. Он быстро опустился на колени, присматриваясь, но ни одна травинка не казалась высохшей, или более того, подгоревшей. Тогда он коснулся травы, прощупал подобие почвы — настоящей почвы на небе не водилось — и немного нахмурился. Поднял ладонь, словно пытаясь потрогать сам солнечный луч, и наконец сказал:

— Он горячий. Не жгучий, но горячий. Солнце, ты можешь ослабить тепло?

Отсюда Солнца он, конечно, не видел, но мог посмотреть в лицо Месяцу — тот выслушал ответ из-за завесы и кивнул:

— Попробуй снова.

Иван повторил все то же самое, и стал спокойнее. Теперь трава не грелась настолько сильно. Но одних только травы с почвой было недостаточно. Поднявшись, Иван мгновение поколебался, и шагнул прямо под солнечный свет. Сжал руки в кулаки, пристально глядя на Месяца, и проговорил:

— Пусть ослабит еще, — все тело как-то нехорошо жгло, когда луч был направлен прямо на него, теплота пробиралась под кожу, подобно резко пролитому кипятку.

Месяц встревоженно вздрогнул, сразу что-то жестами указал Солнцу, и жжение быстро уменьшилось.

— Оно может удерживать лучи такой силы? Это ему не повредит?

Выслушав ответ, Месяц закивал.

Иван сильно выдохнул, протер лицо рукавом рубахи, и отступил от луча. Все должно получиться.

— Обратно в кузницу, — подозвал он Месяца, — я отолью остальные зеркала, и будем заканчивать.

*

Они стояли на том же месте. Зеркала безмолвно мерцали среди совершенно черного неба, поскольку звезды давно угасли. Система взирала на них, ожидая запуска. Иван нервенно одернул рукава, не находя нужных слов.

— Нельзя медлить, — Месяц потянул его за руку, — теперь мы можем отключить Солнце от машины и сразу перенаправить его лучи на диски.

— Ты в этот момент уже должен находиться с обратной стороны земли. Установишь нужный наклон.

— Хорошо. Чтобы прикоснуться к Солнцу, тебе нужно выпить последнюю бутыль, — Месяц протянул ему пузырек, — это подземный огонь, немного осталось в кузнице. Тогда сможешь выдержать солнечные лучи без всякой завесы. Лучше пей залпом, поскольку из всех снадобий, которыми я тебя поил, это, думаю, самое отвратное. Но без него никак. Вблизи Солнце ослепляет человека, а есть подойдешь вплотную к машине, сгоришь совсем.

— Понял, — невесело отозвался Иван, и, открутив пробку, опрокинул в себя жидкое пламя.

Он пошатнулся. Месяц подхватил его, Иван вцепился пальцами в его плечи, загнанно дыша. Его сотрясала крупная дрожь, и он словно никак не мог вдохнуть полной грудью. Не спрашивая лишнего, Месяц старался просто удержать его на ногах. В глазах проступили жгучие слезы, Иван в отчаянной попытке стерпеть растущую внутри боль, прикусил до крови губу. Внутри него загоралось собственное солнце, и жар этот распирал грудную клетку, норовя сжечь легкие с сердцем. Это продлилось долго — так почудилось Ивану — пока он едва стоял на ватных ногах, трясясь, и не умея кричать. Обожженное пламенем горло не издавало звуков, хотя крик его рвался наружу. И когда внутренний костер начал угасать, он сам себе казался выгоревшим до пепла лесом. Месяц немного отодвинул Ивана от себя, все еще крепко удерживая:

— Ты…

— Жив.

Уверенно встав на ноги, Иван попробовал улыбнуться. Губы оказались иссохшими и потрескавшимися.

— То, что сожжено, сгореть не может. Жди, когда я отражу первый луч.

Иван быстро добрался до завесы. Теперь он в ней не нуждался. Отбросив завесу, он подошел к машине, не без содрогания встречаясь с Солнцем впервые с той минуты, как он отсюда ушел с осколком солнечного света к Ящеру. Оно изменилось. Еще больше. Черный остов тела был закован в цепи, и из глазниц механического черепа на Ивана смотрели тлеющие огни. Смотрели с остатком разумной мысли. Узнавали его. Кожа давно расплавилась и застывшими ошметками растеклась по стальному скелету. Солнце само было все той же хитроумной машиной, которые Он так любил создавать и наделять жизнью. Ивану боязно было касаться его, страшно подумать, что оно все еще могло ощущать боль. Ничего не говоря, он принялся выдергивать трубки из стального остова. И, расправляясь с каждой из них, он выплескивал злобу, что испытывал к убивающему механизму. Он понимал, что Солнце само решилось на это. И ничего не мог сделать с ненавистью, разгоравшейся внутри.

Отомкнув последние цепи, он ненадолго остановился. Еще одна трубка шла прямо в центр груди Солнца. Что произойдет, если выдернуть и ее? Между тем, как машина перестанет работать и запустится система должны пройти считанные секунды, чтобы на земле не успело случиться беды. Иван нервно оглянулся по сторонам. Отсюда до кузницы неблизко. Как перенести Солнце туда поскорее? От тревожных мыслей его отвлек звон огромных часов. Кузница, словно призрак, проступила очертаниями неподалеку от них. На этот раз она снова сама отыскала его. Взбодрившись, Иван без сожалений выдернул последнюю трубку.

Все погасло.

Машина, задушено проскрежетав, померкла.

Земля же была безвидна и пуста. И тьма над бездною.

Меркнущие глаза Солнца безотрывно глядели на Ивана.

— Скорее, — он сорвался с места, поднял искореженное тело, и, взвалив на одно плечо, потащил Солнце к вратам кузницы.

Со всей силы толкнув врата, пронесся к центральном столу, сметая на своем пути оставленные чертежи и инструменты. Мгновение. Другое. На земле должен был начаться ад. И без того оплавленное тело, казалось, продолжало истлевать в его руках — солнечная теплота, не находя более выхода, выжигала остов изнутри. Добравшись к столу с заготовленными рычагами, Иван усадил солнечного призрака на стул. Нервно махнул руками, кузница отозвалась, распахнув все скрытые до той поры за ширмами окна. Иван выставил главное зеркало, направил его на еще едва отсвечивающие огоньки глаз. И выжидая, следил.

Ничего не происходило. Первые несколько мгновений.

Отыскав силы на последнее движение, Солнце чуть склонило голову вбок.

И свет из глазниц отразился в зеркале.

Иван тотчас сменил угол, перенаправив свет в одно из окон, и сам подбежал к тому окну. Отсюда можно было смотреть вниз. Солнечный лучик, разрезав надвое сгустившуюся тьму, прорвался к следующему зеркалу. И еще к одному. И еще. Бессловесные зеркала, великанами замершие в пустоте над землей, медленно начали движение. Одно подымалось вверх, другие более склонялись вниз, иные поворачивались, повинуясь четким приказам — с обратной стороны земли Месяц управлял рычагами. Тропинка света, неся за собой тепло, пробиралась через мрак. Вскоре луч скрылся с ивановых глаз, и оставалось только выжидать — достигнет ли он своей цели. С замершим, не решающимся забиться вновь, сердцем Иван наблюдал. Пожирал глазами горизонт.

Вспыхнули звезды.

И солнечный лучик, освоивший новый путь, вернулся к главному зеркалу. Цепь замкнулась. Иван осел перед окном, тело показалось ему невыносимо тяжелым. Над той линией, где край земли смыкался с небом, зарозовели брызги до тех пор невиданного чуда. Над миром, обманувшим собственную кончину, занималась первая заря. Иван поник, чувствуя, что этот день — дни? — отняли у него все возможные силы. Но мир был. И должен был продолжаться. По крайней мере, сегодня.

— Иван, — услышал он позади незнакомый голос.

Он обернулся.

Солнце продолжало меняться. Когда свет его потек подобно крови по венам с нужной силою, стальной остов возвращал прежние черты. Огромные лучи обрамляли голову-шар, постепенно разгораясь. Поверх черепа появлялась бронзовая кожа. Затягивались рваные дыры, оставленные ненасытными трубками. Солнце вздохнуло — надеясь, что это последний раз. Ничто не могло скрыть его измученного взгляда и изнеможденного лица, но глаза снова загорелись — как тысячи сигнальных костров. Иван не нашел сил подняться с пола, но смог склонить голову, впервые по-настоящему приветствуя хозяина неба.

Следующая часть:

https://teletype.in/@chthonic/8jLWCVOk-og

#про_ивана

Часть 5. Затмение

Месяц смотрел на Солнце.

Оно уснуло.

Он накрыл его тонким одеялом из той же невесомой материи, из которого было соткано его некогда сияющее одеяние. И теперь смотрел на изнеможденные черты знакомого лица, на горелую кожу, что казалась натянутой на выступавшие скулы. На темные печати дрожащих век. На приоткрытый рот с изрезанными сухостью губами. Внутренний огонь продолжал разъедать тело, и венчавшие голову лучи медленно плавили ее, кожа подобно воску растекалась и застывала каплями на висках. Месяц смотрел и молчал, не решаясь ни единым движением или звуком потревожить сон товарища.

Никогда прежде он не чувствовал себя столь беспомощным и бесполезным. Он не мог облегчить страданий, не мог сам восстановить зеркало, не смог даже отправиться к Ящеру. Последняя мысль вновь встревожила его, и Месяц бесшумно покинул Солнце. Ему пора было идти. Иван задерживался. И единственное, что мог теперь сделать Месяц — это постараться ускорить его возвращение. Он не чуял иванового присутствия, значит, тот еще блуждал по змеиным подземельям, но оставался еще один способ отыскать его.

Прислушиваясь к вечерней тишине, Месяц улавливал едва слышимый грохот глубоко в недрах земли. Отголосок движения Ящера подсказывал путь, гул неспешно отдалялся куда-то к западу, и следуя за ним, Месяц отправился в путь. Метеором он несся сквозь облака и туман. Последний раз его слабый, дрожащий свет озарял небосвод. Нелегко было унять мысли и чувства, что будто с порывом ветра разом поднялись внутри. Раньше Месяцу не приходилось так надолго оставаться наедине с самим собой — и теперь, в эти непростые дни и ночи, он мучался. Он не умел унимать тревог, не умел отвлекаться от мрачных размышлений, что обуяли голову.

Сегодня после обеда Солнце впервые издало вздох. И не могло быть ничего страшнее — потому как дыхание у светила не могло сулить хорошего.

Об этом им обоим рассказывал Тот, кто создал их, рассказывал много столетий назад, как о самом крайнем несчастии. И Месяц прекрасно запомнил Его слова.

О том, что если Солнце начнет дышать, точнее, если случится вдруг подобие дыхания, то значит, внутренняя сила его, вечно вырабатывающееся топливо, начинает исчерпываться. Машина забирала солнечный жар слишком быстро, грозясь не оставить ничего. А после Солнце, по Его предсказанию, начнет раздуваться изнутри, и в попытке остановить это, будет дышать еще отчетливее и глубже… У них еще было время. Совсем немного.

Потому что нынче Солнце вздохнуло лишь в первый раз.

Направляясь вслед за подземным гулом, Месяц пробовал подбодрить себя. О том, что с Иваном уже могла стрястись беда, он силился вовсе не думать, запечатывая эту жуткую мысль глубоко внутри. И не мог не чувствовать, как там, внутри, она колется и саднит. Он беззвучно твердил, что принял наилучшее решение, обратиться за помощью к человеческому мастеру — и в ответ ему отзывался стыд, что пришлось возлагать обязанности на того, кого Месяц должен оберегать.

Он хотел успокоиться тем, что во всем поможет Ивану в небесной кузнице, и не мог задавить страх того, что Иван вовсе не вернется на землю. Попытался он с облегчением вздохнуть от того, что хотя бы снабдил друга светом, чтобы тот не потерялся…

…Только отблески летящей звезды, что видны смертным — ложь и морок. Ведь внутри самого Месяца света уже давно нет. Все, что его тело сумело накопить за тысячелетия отражения солнечного света — все он растратил, освещая мир в последние дни. И теперь остался лишь хвост тлеющей кометы. Отсвет звезды, что на деле давно остыла. Значит, и заветный светильник померк, оставив Ивана в кромешной темноте. От самобичевания отвлекла Месяца внезапная тишь, грохот смолк.

Получается, Ящер остановился прямо здесь.

Звезда резко упала наземь.

***

Сегодня солнце было едва различимо на небе, весь день оно словно было укутано в странном мареве.

Теперь подходило время к сумеркам, тени становились все длиннее и темнее, вот-вот небосвод должен был погаснуть. Мышью Серафима притаилась на табуреточке возле двери, выжидая, когда дыхание матери полностью выровняется. Та пошла спать раньше привычного, сильно утомившись, и это было Серафиме лишь на руку. Наконец, в избе сделалось тихо, мирное сопение матери говорило о спокойном сне, и можно было идти. В котомку были сложены сухари, веревка, ножик, огниво с горстью щепок, и прочие мелочи, без которых в пути не обойтись, и пропажу которых мать не сумела бы обнаружить скоро.

Подходить к красному углу, где рядом стояла материнская постель, Серафима не решилась. Потому просто перекрестилась, посмотрев в сторону иконы, и вышла из избы. Достаточно прошло времени и боле того достаточно случалось всякого, чтобы мать свыклась с причудами дочери. И строгий взгляд настоятельницы, подчинявший самого ярого раскольника в их селении, оказывался бессилен против упрямого взгляда Серафимы.

Кому, как ни матери, было знать наперечет все шрамы на ее душе — помимо того последнего, о котором она сама боялась лишний раз думать. Поэтому настоятельница уживалась с тем, что дочь ее теряет платок и ходит с непокрытой головой — да и вправду теряет ли?.. Уживалась с тем, что не видела от нее улыбок, и в глазах ее замечала поволоку нездорового огня. Уживалась и с тем, что совсем невозможным было указать Серафиме, где стоит бродить, а где нет. И если девушка исчезала, никогда после не сказывая, куда и зачем, она больше не выпытывала. Заприметить ее никто чужой не сможет — слишком умело Серафима прикидывалась тенью в нужный момент. Оставалось лишь ожидать возвращения. Но Серафима, чуя дозволение от матери и смирение с ее выходками, все равно уходила, когда та не видела.

Так ей было спокойнее. Тем более, что сегодня она сама не могла ответить, куда именно шла. Ей не давала покоя последняя встреча с Иваном. Роем кружились в голове его странные расспросы о некоем змее, об украденном свете, что задавал он ее матери, и вместе с ними кружился ответ о том, что змея надо искать там, где скрыта боль и тоска. Она, быть может, понимала Ивана хоть и не во всем, но куда лучше других раскольников и тем более лучше, чем его соседи в деревне. И Серафима хорошо знала — Иван никогда не был суеверен. Порой закрадывалось подозрение, что он и в Писание если и верил, то как-то совсем по-своему. Он мог быть даже богоотступником. И вряд ли стал бы расспрашивать о спасении души в случае конца света. Уж очень далеким от подобных мыслей человеком он казался Серафиме.

Но о чем тогда пытался он выведать у ее матери окольными расспросами? Во всех делах он обыкновенно был прям, как палка. Говорил ровно то, что имел на уме. Но в том разговоре ей виделась несвойственная ему хитрость, он пытался что-то скрыть за словами — и не сумел.

Она чуяла это. Было в поиске змея что-то…настоящее. Не притча.

А самая живая правда, и это ощущение вывело ее сегодня из дома по неизвестному, необдуманному пути. Змей там прячется, где самый главный страх и пустота скрыты. Страх и внутренняя пустота были давними знакомыми для Серафимы, и теперь она брела через бурелом, по наитию пытаясь идти вслед за ними. Было тихо и пустынно в лесу, ни единой человеческой души, даже птицы как-то примолкли, и лишь еловые ветки хрустели под ногами. И в тишине этой, в бледном отсвете угасающего солнца ей впрямь чудилась дорога.

Дорога, невидимой нитью уводящая куда-то сквозь колючие заросли. И чем дальше ступаешь по этой дороге, незримо по пням и кочкам очерченной, тем больше в груди расцветает тоска, тем ярче колется страх, тем сильнее зияет дыра в сердце. Серафима, уверившаяся в верном направлении, шла вслед за самыми мрачными своими чувствами, уже не спрашивая, отчего так явно горят они теперь. Она знала наверняка, что нашла верный путь. А справляться с болью, преодолевать горечь — для нее привычное дело.

Ей нужно было найти Ивана, пока он не пропал на своем странном пути. И если только страх с тоской могли привести, куда требуется — Серафима была готова идти. Когда она вышла из лесу к лугу, небо уже померкло. Сегодня месяц не взошел, звезды казались еще дальше прежнего, и Серафима готовилась зажигать лучины. Вдруг вспышка озарила тьму — белая звезда, единственная на всем пустом небе, неслась как будто ниже облаков.

Ободрившись, в ее неярком, мерцающем свете Серафима продолжила путь. И с каждым шагом удивлялась — звезда словно следовала той же дорогой, куда вело Серафиму чувство тоски, туда же летела звезда. Задрав голову, она рассматривала своего ненарочного спутника, и теперь шагала куда быстрее, на душе сделалось легче. Так миновали они край леса, и дальше начинался сплошной луг на версту, а то и более.

Серафима остановилась. Страх закололся внутри особенно сильно, и уже не тянул вдаль, а будто весь собрался прямо здесь, на одном месте. Но вокруг никого не было видно. Она оглядывалась, сетуя, что все наитие оказалось наваждением из-за переизбытка волнений.

Повернуть назад или продолжить идти Серафима не успела, потому что звезда, точно так же замершая вдруг в вышине, резко сорвалась с неба. Сияющий прерывистыми всполохами шар падал прямо сюда, и Серафима пригнулась, с головой укрывшись среди желтеющей травы.

Звезда опустилась в нескольких шагах от нее, и свет окончательно рассеялся. Серафима, все еще не выдавая себя ни звуком, ни жестом, присмотрелась.

Подле, спиной к ней, стояло…нечто, на человека совсем непохожее.

Высокое, все в блеклом белом одеянии, весьма худое и…с головой, увенчанной двумя округлыми рогами.

Нечисть. А может статься, сам черт во плоти.

Перекрестившись, Серафима решила достать нательный крест, но бечевка порвалась, и крест упал в траву — едва слышно прошуршав. Человеческое ухо на расстоянии в несколько шагов такого вовсе не различило бы — однако нечистый дух тотчас обернулся. И пока оборачивался, сделался человеком.

— Что ты делаешь здесь, путница? — обратился к Серафиме одних лет с ней юноша с вьющимися белыми волосами.

Стиснув в пальцах крест, она поднялась на ноги. Теперь она явственно чувствовала, нет, знала крепче всего другого — здесь творилось что-то неладное. И в глубине души чуяла, что без Ивана не обошлось.

— Для начала скажи, — хмуро бросила она, — что здесь делаешь ты, бес.

***

Месяц вовсе не ждал встретить здесь человека.

— Ты раскольница? — в сумерках он едва мог разглядеть лицо, черты которого ему почудились знакомыми.

Серафима поначалу шарахнулась от него, прижимая к груди зажатый в пальцах крест. Но мгновением позже нахмурилась и попыталась как можно боле грозным голосом ответить:

— Откуда узнал, нечистый? На общину нашу позарился?.. Так я человек недобрый, управу на тебя найду, у меня и нож с собой есть, — она подалась вперед, стараясь спрятать свой испуг.

От ее слов Месяцу сделалось странно — словно перед собой он увидел Ивана в самый первый день их встречи, когда тот так же угрожал ему, приняв за следователя по раскольничьим делам.

Увидел он тот же припрятанный за грубостью страх.

А когда заприметил вдруг проседь на височных прядях, ему стало не по себе, и тотчас всплыли в памяти вечно седые ивановы волосы… И тревога из-за скитающегося в недрах земли товарища вновь всколыхнулась внутри.

— Я вовсе не желаю зла ни тебе, ни твоей общине, — поспешил он успокоить ее, — а то, что ты из раскольников, из-за твоих строгих одежд предположил. Мне…приходилось встречать их, да. Прости, если зря испугал, вам ведь боязно, что кто-нибудь нехороший вас да и вычислит. Но мне не с руки сейчас больше с тобой задерживаться, потому что мой…друг сейчас блуждает по подземельям, и мне как можно скорее надо бы его отыскать.

Взгляд ее всполохом прожег его насквозь — и Месяц понял, что сказал лишнего. У Серафимы же внутри словно случилось озарение — и как ключ подходит к своему замку, в ее мыслях сошлись ивановы расспросы с услышанными словами. Она стиснула руки в кулаки и строго спросила:

— Значит, Иван взаправду отправился на поиски змея? Под землю? Туда, где во тьме отчаяние и страх прячутся? Отвечай!

— Да откуда тебе это все знать? — Месяца окатило холодом, — я вспомнил тебя, ты и в самом деле раскольница, и в той общине, куда Иван часто наведывается, живешь. Откуда ты знаешь про Ящера? Отчего бы ему тебе рассказывать?

Они замерли друг против друга, во мраке, под беззвездным умирающим небом. Одна стискивала кулаки, борясь со страхом от встречи с неведомой нечистью, другой тщетно пытался унять тревогу внутри.

Каждый из них понимал, что тот, другой, напротив, явился сюда из-за Ивана. И каждого волновало то, что тот, другой знает слишком много…неизвестно только, почему. Месяц силился вспомнить, что об этой девушке рассказывал ему Иван, но они о многом не успели поговорить, и, стало быть, о ней Иван ни разу не упоминал. Но зачем он сказал ей, куда отправляется? Зачем посвятил в их дело смертную? Серафима хотела бы теперь проснуться в своей избе, но чувствовала, что все случается взаправду. И перед ней стоит не человек, и бежать ей отсюда некуда. Окрепла и ее уверенность в том, что во всем происходящем замешан Иван.

— Я давно этого опасалась, — прервала она, наконец, молчание, — но не желала верить… Давно он с вами связался?

— С кем это «с нами»? — смутился Месяц.

— С нечистой силой, с кем же еще, — процедила она сквозь зубы.

— Да не нечисть я!

— А кто же тогда? — вновь вспыхнули ее глаза.

Не стерпев, Месяц схватился за голову, закрыв лицо руками. И страдальчески выдохнул:

— Не хотел я…не должен был снова рассказывать это смертному человеку… Для одного Ивана хотел исключение сделать…зачем ты только здесь оказалась…

Он опустился на траву, совсем поник, и негромко закончил:

— Месяц я.

Серафима тотчас рухнула рядом, не сводя с него взгляда, и не зная, какие слова придумать в ответ. Ей бы не поверить, рассмеяться или разозлиться — но она точно видела рога на его голове, пока он не обернулся юношей, и видела сияние, и видела, как звездой он несся по небосводу. Да и в чертах лица его, что она слабо, но различала сквозь полумрак, теплилось нечто причудливое, колдовское, на наведенный морок похожее. Верить не хотелось, но приходилось, и она, немного успокоившись, взяв себя в руки и будто нарочно притупив страх, спросила:

— А Иван…где он сейчас? Ему не грозит опасность?

Месяц взглянул на Серафиму и с концами уверился, что серьезного, честного разговора не избежать.

Им было, о чем расспросить друг друга. И было, о чем сказать.

***

Поведал он ей о Ящере. О волшебном зеркале.

Когда он попробовал объяснить простыми словами, что пропал один чудесный предмет, благодаря которому могли на землю отражаться свет с теплом, Серафима прервала его:

— Инструмент. Ящер украл инструмент.

Странное чувство отозвалось в душе Месяца. Он явно увидел, как мог Иван сидеть в раскольничьей общине подле этой девушки и показывать свои чертежи, роняя в речи то тут, то там незнакомые сложные слова, и как девушка эта каждое слово на слух подбирает и складывает в памяти.

Он коротко улыбнулся, сдерживаясь, чтобы не заулыбаться слишком явно. Почему-то ему было хорошо от представленной картины. От того, что девушка понимала смысл его рассказа, почему-то становилось легче. Он продолжил — и поведал о том, почему Солнце стало мерцать и гаснуть, почему звезды померкли, зачем он спустился на землю искать мастера, и как повстречал Ивана, и о том, что Иван сам решил отправиться к Ящеру. Рассказал, что искал их обоих по подземному гулу и услышал в ответ, как девушка вела поиски по чувству тоски, что всюду сопровождает подземное чудище. Закончив на печальной мысли о том, что их общий друг теперь в одиночестве бродит по подземелью, Месяц вдруг встрепенулся:

— Я совсем забыл узнать. Как тебя зовут?

— Серафима, — она сидела, поджав ноги к груди, уместив подбородок на коленях и обхватив их руками.

Некоторое время она молчала, но взгляд и морщина меж бровей выдавали водоворот напряженных мыслей, бушевавший в ее голове.

— Это должно быть похоже на непрекращающийся кошмар, — тихо проговорила она.

— О чем ты?

— О том, как ты выносишь все, что творится на небе. Я не могу представить, каково это. Но могу догадываться. Каждый день ты думаешь, что весь мир может исчезнуть. Наши тоже готовятся к концу света, для них гаснущее Солнце — это знамение. Исповедуются, постятся, отмаливают грехи. А ты смотришь на все сверху и видишь, как все живущие тут люди, сколько их на земле…я даже не знаю…как все они без тепла и света умрут. И пытаешься все исправить. И не знаешь, удастся ли. И, быть может, кажешься себе таким маленьким перед огромной бедой. Мне больно за тебя, за то, что ты сейчас носишь в сердце.

Месяц чуть повернул к ней лицо. Он застыл как истукан, не смея разжимать пальцев или ослабить плеч, потому что внутри него творились совершенно незнакомые и дикие чувства. Впервые он услышал, как кто-то другой сумел озвучить все, что он ощущал в эти последние для мира дни.

— Спасибо, — прошептал он, — ты…ты правда понимаешь. Хоть я и не знаю, как у тебя получилось.

— Я могу только подумать, как для тебя это выглядит. Если не выйдет починить зеркало, если твой старший товарищ превратится в остывшую плоть, как ты сам сказал…то все закончится. — она горько усмехнулась, — и не Страшным Судом, выходит. Все на свете просто замерзнет. Я умру здесь, на земле. Иван умрет. А ты будешь наблюдать сверху, и не сможешь ничего поделать, останется только смотреть.

Она вскинула лицо, и ему показалось, что тонкие губы подрагивают.

— Это худшее, что может быть. Умирать не так страшно, как наблюдать чужую смерть и не уметь помочь, — она сглотнула комок в горле, — когда отца забили насмерть, мне оставалось только смотреть. И после мне очень долго вовсе не хотелось жить дальше. Поэтому…я, наверное, могу…понять.

Не находя подходящих слов, Месяц протянул руку и взялся за ее угловатое плечо. Теплое. Должно быть, все люди теплые. Но он вновь и вновь находил сходства между ней и Иваном, и оттого терялся в незнакомых чувствах, что продолжали обступать его с каждой минутой, что он находился рядом с Серафимой. Он зажмурился и помотал головой. Она не должна погибнуть. Как и Иван. Они оба должны жить. Чего бы ему это ни стоило.

— Тебе страшно? — вопрос заставил его вздрогнуть.

Он молча кивнул.

— Почему ты больше не светишь, Месяц?

— Потому что, — они коснулись самого больного, что мучило его теперь, — потому что у меня никогда не было своего света. Все, чем я светил после того, как Солнце оказалось приковано к машине, накопилось в моем теле за века и тысячелетия отражения солнечного света. Растратилось оно быстро. Сегодня я померк совсем, и…видишь ли, я надеялся, что за то время, пока существую, во мне что-то изменилось. Вдруг где-то глубоко внутри появился свой маленький огонь…источник, как у Солнца.

Он задрал рукав кафтана, а после и рукав вышитой серебром рубашки. На бледной коже явственно проступали шрамы. Серафима встревоженно вскинула брови.

— Я попытался заглянуть внутрь себя. Ты не пугайся, это в человечьем облике походит на шрамы, а так я лишь…разобрал руку на части. Это не больно, правда. Здесь видны швы того, как я соединил все обратно, и только. И там, под кожей, ничего нет, как и раньше не было. Во мне никогда не было ни тепла, ни света, я лишь отражал его, и теперь, если Солнце действительно остынет, я никого не сумею согреть или озарить. Порой…

Месяц опустил рукава и чуть слышно договорил:

— Порой я спрашиваю себя, зачем Он сделал меня живым. Как будто вместо меня было достаточно поставить еще одно зеркало.

Серафима споткнулась об это возвышенное «Он», что с благоговением прошептал Месяц, но не стала спрашивать. Вместо этого она сказала:

— Мне лунный свет всегда нравился больше солнечного. Твой свет…особый. В нем всегда есть что-то такое, отчего не так страшно оставаться один на один с самим собой.

— Я рад это слышать, — со слабым отголоском надежды отозвался он.

И продолжил:

— Мне приятно с тобой говорить. Ты понимаешь, отчего мне страшно. Ты понимаешь, о чем я сейчас так тревожусь и беспокоюсь. Когда мы говорили с Иваном, становилось легче, но обыкновенно он ведет себя так, будто ничего не пугается, словно весь мир может обратиться в труху, а он и не дрогнет. Он всегда в своих мыслях, и по лицу его тяжело понять, что творится внутри. Он…

— Как будто спит, — закончила за ним Серафима, и Месяц согласно закивал, — я знаю, о чем ты. Замечала. Но, если с другой стороны взглянуть, его спокойствие ободряет в тяжелый час, и беда кажется не такой уж бедой. Так что оно и к лучшему. Потому он и согласился чинить небесное зеркало. Потому и решился пойти к Ящеру.

Пока она говорила, Месяц не сводил взгляда с ее тонких обкусанных пальцев, и когда Серафима замолкла, он жестом указал:

— У тебя очень болезненно выглядят руки. Вся кожа возле ногтей будто содрана. И на висках седые волосы, как у старых людей. Почему так? Я видел серые волосы у Ивана, но он с ними родился. Что с тобой случилось?

Серафима поджала губы, не зная, что отвечать. Но не стерпев наивного, беззлобного любопытства Месяца, закатала один рукав, обнажив росчерки давно запекшихся и зарубцевавшихся шрамов — и встревоженному удивлению Месяца не было границ:

— Зачем? Человек не может разобрать себя на части. Для чего ты…у вас другая кожа, тебе должно быть больно… Почему?

— Видишь ли, — она медленно подбирала слова, — мне тоже бывало страшно. Очень больно. Внутри. Когда боль внутри скребется и раздирает, ты начинаешь раздирать себя снаружи, лишь бы ту боль, в глубине сердца, заглушить. Чтобы удержать себя в хоть сколько-нибудь здравых мыслях. Чтобы той боли не поддаться, не сделать с собой что-то гораздо худшее, потому что порой ты настолько беспомощен перед горестями и бедами… Должно быть, я тоже искала свет внутри себя. Силы быть дальше. Когда барин запорол отца. Когда брат бросил нас и ушел к скопцам. Видимо, раз сижу здесь с тобой, то свет я нашла.

Она помолчала.

— Наверное.

Месяц бережно взял ее за руку, где под черной тканью прятались шрамы, и неловко попытался коснуться запястья пальцами, но не решился, и просто выдохнул:

— Пока у мира остаются считанные дни, о смерти думать вовсе не стоит. Многое нужно успеть. И я буду надеяться, буду верить, что все получится.

Его прервал гул, на сей раз раздавшийся прямо под ними. Гул сорвался с места и понесся прочь от них к северу.

— Это Ящер, — он подскочил на ноги, — надо следовать за ним и попытаться выманить на поверхность. Мне нужно лететь.

— Я с тобой. Месяц отчаянно замотал головой: — Нет, я уже говорил о том, как жалею, что отпустил Ивана одного. Ты не понимаешь, насколько огромен и ужасен Ящер. Он меня может размозжить концом хвоста, я не буду тащить тебя в лапы чудища. Хочешь, быстро отнесу тебя домой?

— Нет времени, — Серафима снова нахмурилась, и черные глаза уже жгли Месяца насквозь, — мне нечего и некого терять, кроме Ивана. Ты еще не усвоил этого? Если ему нужна помощь, я лучше пропаду, но сделаю все, что в моих силах.

— Но…

— Разве ты не собираешься сделать точно так же?

Месяц еще колебался, но Серафима взяла его за руку и крепко стиснула его ладонь в своей.

— Возьми. Меня. С собой.

Он отчаянно посмотрел на нее еще раз, и, увидев лишь упрямство, понял, что спорить с Серафимой было делом гиблым — впрочем, как до того было бесполезно спорить с Иваном насчет путешествия к Ящеру. Они были слишком схожи в иных вещах, и тем сильнее западали ему в душу.

Вздохнув, Месяц подхватил Серафиму на руки и поднялся в небо.

Померкшая звезда уже не сияла.

***

Ящер несся вверх, дробя камень.

Иван, крепко держась за шестерни, поднимался к поверхности. Он надежно привязал к груди походный мешок с драгоценными чертежами, и прижатая мешком, за пазухой сидела кошка. Полное нетронутых тайн подземное царство оставалось позади. Все, что он успел увидеть и узнать, Иван пока не решался осмыслить. Ему нужно было как можно скорее вернуться наверх, чтобы Месяц не растревожился. Твердь задрожала от движения гигантской машины. Ящер прорвался к безлунном ночному небу, гигантским черным хлыстом изогнулся над лугом. Иван спустился, развязал мешок, и достал оттуда починенный фонарь — вместо звездной пыли он наполнил его подземным огнем. Тот светил не столь ярко, но озарял дорогу на несколько шагов. Кошка моргала единственным глазом, привыкая к свежему воздуху и теплу кругом. Иван напоследок коснулся железной морды:

— Ненадолго прощаемся, друг. Я вернусь, скоро, как починим небо. Удлиню тебе подрезанные трубки в языке, подлатаю, где еще понадобится. Если хочешь, приделаю тебе-таки лапки, чтоб мог сам себе в случае чего помочь, а то как ты без лап? Уговор?

Ящер словно посмеялся утробным скрежетом. Ткнулся концом морды в иванову ладонь и тотчас пропал в прорытом тоннеле — господин подземелий вернулся домой. Осталась только добротная пещера из каменной породы, что вздыбилась от работы мощных шестерней. Иван, весь перемазанный смазочным маслом и бог весть чем еще, утер лоб, и обернулся, услыхав вдруг шорохи.

Навстречу ему приближались две фигуры, и подняв фонарь, он сумел рассмотреть их.

— Месяц? — удивленно воскликнул он, — Серафима?!

— Иван, — Месяц, совсем погасший и больше уж не озарявший своим сиянием, подбежал к нему, — ты в порядке?

— Это, — неизвестно, почему тут появившаяся Серафима указала рукой ему за спину, — Ящер вырыл?

Растерянно моргая, Иван хотел спросить у них самое главное, что не давало ему покоя — почему они встречают его точно здесь и тем более вдвоем. Как они вдруг оказались знакомы? Отчего переглядывались и перебрасывались словами так, словно были закадычными друзьями? Но у него не оставалось сил на вопросы, поэтому он устало покачал головой:

— Я добыл зеркало.

— Неужели? Покажи, — радостно попросил Месяц.

Но Иван довольно ухмыльнулся и вытащил чертежи:

— Смотри, что мне еще удалось найти, — и развернул один из них, тотчас по взгляду Месяца догадавшись, что тот узнал, кому эти чертежи принадлежали.

— Как ты…откуда ты…

— Нам следует торопиться. Времени не так много, каждый час на счету, — Иван взглянул на Серафиму и почуял, что она может знать больше, чем кажется, потому не стал скрывать, — Солнце как сейчас себя чувствует? Пойдемте, если не отвлекаться на глупости, я смогу начать работу уже сейчас.

Взгляд его был совсем нездоров, и ноги явно едва держали его. И Месяц, чуть выставив вперед руки, мягко проговорил:

— Мы не опоздаем, если ты немного отдохнешь после такого странствия. Спи.

Иван, в тот же миг провалившись в глубокий сон, упал на подставленные руки.

***

Под чернильным небом нельзя было угадать, переступила ночь за половину или нет.

Желтым огоньком горел фонарь. Одноглазая кошка вылизывала лохматый бок. Иван крепко спал в усеянной росой траве, смешно поджав ноги и привычно обхватив себя руками. Месяц снял с себя кафтан и подложил ему под голову. Стрекотали сверчки. Не было больше ни подземного гула, ни тягостного ощущения тоски. Серафима смотрела на иваново лицо и медленно покачивалась, подобно маятнику отмеряя мгновения. У ночи этой как будто не было ни начала, ни конца, и вся она оказалась в распоряжении трех изнеможденных юнцов, наблюдавших последние дни мира и пытавшихся всячески этому препятствовать.

— Я отнесу его домой, — заговорил Месяц, — и тебя.

— Ты наверняка сегодня устал, — ответила она, — я могу сама добраться.

Он пристально посмотрел на нее.

— Сейчас мы во многих верстах от общины. Я не брошу тебя одну посреди ночи в незнакомых местах. Не беспокойся обо мне. Я сумею унести вас обоих.

Они окунулись в тишину. Было впервые за долгое время так спокойно и мирно, словно не существовало никаких бед и угроз. И чем больше обманчиво добрым казался этот предрассветный час, тем возрастало внутри понимание, что кроме этого часа у них ничего нет. Потом снова будут тревоги, старания все исправить, будет страшно и беспокойно. Краткая передышка, когда можно позабыть обо всем и поддаться искушающей мысли, что все в порядке.

У Месяца дрожали ресницы.

У Серафимы подрагивали губы.

Она, не сумев побороть чувства, опустила руку на волосы Ивана. Медленно погладила его по голове. Забирая с собой на память все из этого мгновения. Месяц опустил ладонь на иваново плечо. Он чувствовал, что его пальцы коснулись серафимовых. Но не отодвинул руки. У них был этот час, и нарушать возникший хрупкий покой он не посмел. Можно было закрыть глаза и представить, что все и впрямь сделалось хорошо.

Представить, что они счастливы.

Следующая часть: https://teletype.in/@chthonic/b7wBmg53Kd-

#про_ивана

Часть 4.3 Чрево

Смерть для него — тот самый,

Всем человеческим богам непостижимый

Трансгрессивный переход

Трижды успел Иван прочитать самому себе отходную, пока Ящер утаскивал его в темное нутро земли.

В одной руке он стискивал осколки небесного зеркала, другой же придерживал дрожащую кошку, да еще локтями пытался ухватиться за хвост. Боялся, что Ящер его уронит — ан нет, хватка шестерней была достаточно крепка, чтобы удержать его, и при том достаточно бережная, чтобы зубья не расцарапали тело. Фонарь первые несколько мгновений озарял им путь. Но после вдруг замерцал, замигал, и погас вовсе, потому дальше Ящер нес его в полной тьме. Впрочем, нес недолго. Выбравшись из каменного коридора в просторную пещеру, Ящер остановился. Размотал хвост, опустил Ивана на землю, вновь мигнул фонарем. И замер железною глыбой над ивановой головой. Нервенно вздохнув, Иван посадил наземь кошку — та тотчас спряталась. Огляделся, пытаясь отгадать, для чего его сюда привели.

Пройдясь немного по пещере, он наткнулся на трещину, внутри которой ярко горело жидкое пламя. Оно словно текло там, внизу, под каменной породой, и даже сюда подымалось исходящее от него тепло. Иван присел на колени, провел ладонью над поверхностью пламени — слыхал он от путников, что забредали в город, о краях, где пламя с гор течет и сквозь землю прорывается. Еще в Библии сказано, что преисподняя подобным огнем устлана. Иван усмехнулся, пытаясь справиться с волнением и страхом. На преисподнюю с великим множеством страдающих грешников и полчищами чертей это место не походило. Да и кипящих котлов видно не было. А вот замерший над ним Ящер — был. И явно привел его сюда не просто так.

— Ты ведь слышишь меня? Понимаешь? — опасливо обратился он к исполину.

Ящер уже как будто отвечал ему — но Иван пока еще не понимал полностью, насколько разумно это существо, насколько способно ответить ему. Морда двинулась, дважды кивнув. Очертания ее были видны в слабым мерцании налобного фонаря и в отсветах подземного огня. Он понимал. Но отчего-то был нем. Впрочем, если весь Ящер — огромный механизм, то разве механизмам требуется говорить? Иван кашлянул, в горле словно застрял сухой комок от подавленного испуга. Он впервые чувствовал себя настолько маленьким и при том совсем беззащитным, если эта машина снова рассердится.

Но машина чего-то хотела от него — и он наконец решился спросить:

— Зачем ты привел меня сюда?

Ящер разинул пасть. Вывалил язык, который теперь можно было разглядеть вблизи. Иван вытаращился, не веря своим глазам. Язык оказался не целостным, и уж тем более не куском плоти, а переплетением прозрачных трубок, которым не было видно конца. Трубки обвивали друг друга, становясь едино движущейся частью механического тела, с них капала тягучая черная смазка. Трубки уходили внутрь, они не крепились к полости пасти, а уползали глубоко в глотку Ящера. Язык потянулся вперед, к трещине с жидким пламенем. И сквозь несколько трубочек это пламя потекло, устремилось внутрь с громким характерным звуком. Иван поднял взгляд на морду.

Ящер пил. Пил жидкое пламя.

Что-то вдруг загудело там, глубоко внутри огромной машины, и спустя несколько секунд фонарь во лбу загорелся ярче прежнего. Иван восхищенно вздохнул: топливо. Машина, работающая на подземном топливе. Но Ящер не сумел насытиться полностью — пламя текло все слабее и тоньше, и вскоре вовсе перестало поступать по трубкам. С гулом, в котором Иван с удивлением услыхал что-то горестное и похожее на отчаяние, Ящер убрал язык от топлива, подвинув его ближе к нему, словно показывая.

Стоило присмотреться лучше, чтобы увидеть — многие трубки почернели, и даже те, что недавно были совсем прозрачными, успели заметно потемнеть. Пламя не могло течь по ним. Иван, проверив, что перчатки все еще на руках, несмело коснулся концов трубок. Поднял взгляд. Ящер не двигался, выжидая. Трубки забились гарью. И в большей их части гарь уже заполнила собой трубки едва ли не наполовину, теперь же она осела в тех нескольких последних трубочках, что еще могли втянуть топливо.

— Ты не можешь есть.

Ящер утвердительно загудел.

— Ты же… — Иван осекся.

Исполинское хитроумное изобретение умирало. Под землей, вдали от взора людей, Солнца и Месяца. В полном одиночестве, среди холода камня и пустоты этих бесконечных коридоров.

— Но все-таки зачем же, — он посмотрел на осколки зеркала, лежащие подле, — ох…ты…ты пытался достать тепло Солнца? Ты думал, что сможешь им насытиться?

Язык двинулся — словно в угрызении совести Ящер чуть отполз, отвел в сторону морду, выпустил пар из клапанов. Иван почесал затылок, запоздало понял, что размазал по волосам оставшееся на перчатке масло, и сердито цыкнул. Не хватало поломок на небе, так под землей тоже не все ладно. Мог ли он теперь взять осколки, явно для Ящера бесполезные, и отправиться прочь отсюда, обратно, к поверхности, чтобы попытаться починить зеркало или сделать новое? Он получил то, зачем спустился. Кошка выбралась откуда-то из мрака, глянула на все кругом единственным глазом, обнюхала осколки. Ткнулась мохнатым лбом в иванову ладонь, и он погладил ее, продолжая раздумывать. Можно ли бросить умирать такое удивительное изобретение?

Если он больше не выпьет топлива — остановится.

Погаснет. Погибнет. Прямо как Солнце.

— Покажи язык.

Щурясь и стараясь разглядеть все в полумраке, Иван пальцами перебрал закопченные, забившиеся трубки. Прочистить их не получится, гарь оказалась настолько плотная, что не поддавалась. Даже если он выскребет понемногу из каждой трубки, топливо не потечет по ним в нужном объеме. Нахмурившись, Иван вновь задумался. Открыл походный мешок, вытащил оттуда нож.

— Послушай меня, — позвал он Ящера.

Тот навел на него бездонные дыры глаз. Не отводя взгляд, не моргая, Иван продолжил:

— Я попробую тебе помочь. Но для этого мне нужно кое-что проверить сначала. Может, тебе сейчас будет больно. Немного. Не дергай языком и не мешай мне, понял?

Кивнул. Медленно.

Иван ухватился за одну из тонких трубок. Попытался надрезать ее ножом, чтобы убрать забившийся конец. Но по чудесному, не человеческими руками созданному материалу нож катался как веточка. Он не мог ни надрезать, ни проткнуть трубку. Напильник тоже не справился, не сумев повредить даже самый верхний слой трубки. Решение начинало казаться бессмысленным. Где ему вообще взять лезвие, способное резать такое плотное вещество? Разумеется, растянуть или порвать руками трубку тоже не вышло.

Медленно начиная нервничать, Иван заозирался по сторонам. Осколок зеркала подмигнул ему заостренным краешком. Терять было нечего, и в целом ему вдруг показалось совершенно справедливым, что солнечный диск, тоже сделанный не человеком, мог бы сравняться в твердости с топливными трубками. Пускай, что тот разбился от нападения Ящера, все же при столкновении с такой огромной машиной диск разлетелся всего на несколько крупных кусков, а не в мелкую пыль. Попробовать было можно. Осколок полоснул по трубке лучше самого заточенного меча. Легко вошел в бесцветный материал, отсек обгоревший конец. Теперь трубка стала немногим короче, но могла легко поглощать топливо, как прежде. Ящер продолжал бездвижно ожидать.

— Не больно?

Молчание. Видать, машине не может быть больно. Иван выдохнул с облегчением. У него должно получиться. Одну за другой он надсек все тоненькие трубочки, и казалось, что едва он очищал две, как появлялся десяток новых. Немало времени он возился с ними, и чем тоньше попадались трубочки, тем сильнее ему приходилось щуриться и наклоняться к ним. Перчатки все покрылись машинной смазкой, а к запаху от забитых обрезков трубок он старался не прислушиваться — чтобы не сделалось тошно. Долго ли, коротко ли, но все тонкие трубки были обрезаны. Две крупные, размером с руку по толщине, черными змеями вились внутрь пасти, и обрезать их нужно было дальше. Иван замешкался, не в первый раз за последние часы пытаясь унять тревогу. Чтобы дочинить трубки, ему придется залезть в полость пасти, если не еще глубже.

Поднявшись на ноги, он молча посмотрел на зияющую меж зубов пропасть. Потом в пропасти глаз над ним.

Механизм не должен хотеть сожрать его. Ящер — не зверь. Не хищник. Ему не нужно мясо, ему нужно топливо.

И если не обрезать трубки, он не сможет пить топливо. Иван стиснул ладони в кулаки, ощутив, как острый край осколка упирается в ткань перчатки. Ящер не хочет ему зла. Не должен хотеть. Иначе не привел бы сюда просить помощи. Наверное. Может быть. Откуда ему знать, что происходит в железной голове? Иван больно прикусил губу.

Когда Месяц пришел просить о помощи, он пошел без лишних раздумий. Почему же сейчас ему так страшно? Разве нельзя предположить, что не знающее человеческих чувств светило могло сделать с ним буквально что угодно?.. Месяц был с ним добр.

Но и Ящер…не был к нему зол. Сердце дергано стучало о грудную клетку. Лицо, в особенности уши, заливал жар, что случалось с ним в миг сильной тревоги. Билась кровь в висках и холод прошелся по лбу. Если он ошибся…эти стальные зубья легко размозжат его в груду мяса с костями.

— Послушай меня еще раз, — он встретился взглядом с Ящером, — раскрой пасть. Мне нужно убрать забившиеся трубки дальше. Тогда ты снова сможешь есть. Понимаешь? Раскрой пасть, не дергайся, и не закрывай ее, пока я не выберусь. Уговор?

Кивнул. Жалобный гул сотряс механическое тело изнутри, словно Ящер пытался о чем-то попросить, но Иван уже не разобрал. Покрепче зажав в руке осколок, он поднялся в полость пасти. По голень он утонул в смазочном масле. Пытаясь не смотреть на окружавшие его со всех сторон зубы, он присмотрелся к трубкам, ища забившиеся. Над головой свисал ряд буров.

В последний раз оглянувшись назад, на пещеру, прикорнувшую подле его мешка кошку, на горячую трещину и чуть мерцающие осколки зеркала, он шагнул внутрь железной глотки.

***

Чрево озаряла неяркая рыжина котельни.

Здесь было душно, запах гари и жженой смазки бил в лицо, от нагретого воздуха на коже тотчас выступил пот. За решетчатыми створками видны были языки сгорающего топлива. Печи заполняли все нутро Ящера, беспрестанно перегоняя живительную энергию внутри железного тела. Трубки, утолщаясь и становясь размером с человека в обхвате, тянулись каждая к своей печи, а оттуда шли уже к странному механизму в середине.

Подойдя ближе, Иван признал в нем главный двигатель, от работы которого и происходили все движения Ящера. На остатках топлива двигатель этот еще гудел, еще продолжал делать свое дело, и выглядел вполне исправно. Только вот золотисто-рыжего пламени в нем оставалось совсем немного, и большинство трубок висели мертвым грузом, пустые и стынущие. Отыскав две забившиеся трубки, Иван продолжил починку.

Одна из них закупорилась практически целиком, и потонула в смазочном масле, что плескалось на дне чрева. Одежда вся уже была испачкана гарью и смазкой, потому Иван без особой брезгливости опустил руки по локоть в черную жидкость, нашел наощупь трубку, поднял, надрезал осколком по всем краям. Подумал, что надо бы придумать способ удлинить ее до нужного размера, дабы она свилась с остальным языком. Последнюю же испорченную трубку он нашел, когда прошел еще дальше, к одной из печей — та забилась до самого основания, и вместо топлива с ее края ссыпалась лишь бесполезная гарь.

Повсюду вдруг пронесся скрежет, непохожий на гул, которым ранее общался Ящер. Пытаясь не отвлекаться, Иван принялся резать бесцветный материал. Резать пришлось дольше обычного, поскольку основание трубки было размером с его голову.

Скрежет повторился.

— Я почти закончил, не кипятись, — попытался взбодриться он.

Вдруг всюду заискрило, затрещало что-то внутри котельни, трубки начали гаснуть, и с оглушительным грохотом железная пасть захлопнулась.

Иван не успел закричать, как свет котельни померк, и его самого кинуло в сторону внутри грузно и резко осевшего наземь тела Ящера.

***

Иван ударился бы головой о двигатель или обжегся бы телом о раскаленную печь, но успел вцепиться в недорезанный кусок трубки. Материал оказался достаточно прочным, чтобы удержать его вес. Ничто не могло пробиться сквозь сумрак чрева кроме слабо горящего пламени внутри двигателя. И в слабых этих отблесках удалось рассмотреть, что остальное питание механизмов отключилось, ничто больше не работало, одновременно замерев.

Тщетно стараясь успокоить частое дыхание, Иван ухватился крепче за трубку и уперся ногами в одну из стенок нутра. Он определенно почувствовал, как все кругом ухнуло вниз. Оттого упал и он сам. Оттого все вдруг сделалось перевернутым. Значит, упал сам Ящер. Иван оглядел то, что хотелось назвать потолком — но мог ли у желудка, пускай и механического, быть потолок? Все погасло. Так, как недавно гас налобный фонарь. И случилось это, когда обессиленный Ящер принес его сюда, перед тем как попытался напиться.

«Плохо дело, — мысленно проворчал Иван, осторожно спустившись немногим ниже к двигателю, — он…совсем сломался».

Будь Ящер из плоти и крови, следовало бы сказать, что от давнего голода он лишился сознания. Рухнул безжизненной железкой. Очнуться самостоятельно у него сил не было.

— Пока не напитаю его топливом, он не очнется. Но и язык к топливу я не подтащу, потому что он пасть захлопнул. Наружу, пока он в таком состоянии, я просто не попаду. Черт возьми, а хорошо еще, что печи сразу погасли, если б тут еще огонь оставался, я б в закрытом нутре заживо сгорел. Повезло, что топлива мало оставалось…вот так и помогай всем подряд.

Ругаясь и раздражаясь, он не забывал осматриваться и раздумывать. Висеть вечно он не мог, а запустить работу двигателя без топлива — тем более.

— Мне нужно что-то горячее, как это пламя из трещины…что-то очень горячее…чтобы ненадолго запитать двигатель, пока не выберусь и помогу ему поесть…

Грудь обжег кусочек тепла, который стал было уже совсем привычным. Иван нахмурился собственным мыслям. Сработает ли? Все-таки после того, как погас светильник Месяца это было его единственным способом вернуться домой сквозь мрак подземелий. Снова крепко выругавшись, он спустился еще ниже вплотную к двигателю, сунул руку за пазуху, и вытащил крохотный огонек.

— Эх, была ни была, — кусочек солнечного тепла, дарованный ему перед отправлением в путь, горел в ладони, — если не рискну, то и сам пропаду, и Ящер больше не очнется.

Отодвинув одну из трубок из отверстия в двигателе, он осторожно опустил туда кусочек Солнца. И яркий, золотой свет озарил чрево.

***

В одном крохотном осколке Солнца таилось столько мощи и тепла, что кипящее золото вмиг наполнило пустующее нутро Ящера. Оно щедро, без опаски и отвращения напитало железную тушу, что уже пыталась поглотить его. Запыхтели снаружи клапаны, выпуская переизбыток пара, вскипело небесное топливо, сквозь решетки печей вновь пробивался мягкий свет, и сам Ящер неспешно зашевелился.

Задрожал, загрохотал шестернями о камень, видимо, испугавшись того, что с ним стряслось.

Издал встревоженный гул, и Иван подумал — уж не испугался ли исполин за него, за маленького человека, застрявшего в погасшем чреве?

Туша перевернулась, гораздо мягче и осторожнее, нежели падала, и Иван наконец смог встать на ноги. Отрезал до конца последнюю порченную трубку, ненароком спасшую ему жизнь. С легким скрипом пасть распахнулась, и частокол зубьев-буров разомкнулся, открыв дорогу наружу.

И лишь в этот миг Иван понял, что его собственное сердце, кажется, тоже заработало вновь.

***

В тишине и молчании сидели они над кипящей трещиной.

Ящер жадно пил, силясь насытиться за все минувшее голодное время.

Кошка, все боле смелея, принюхивалась к его шестерням, впрочем, при малейшем скрипе или движении отбегая прочь. Иван рассматривал машину, теперь уже не скрывая восхищения во взгляде. Кто мог создать столь удивительное подобие жизни в железе? Причем подобие особенное, жизнь не столь копирующее, сколько жизнью вдохновленное. Ест как живой, движется как живой, внимает словам, отвечает жестами — и совсем как живой способен умереть. Для чего и кем такое могло быть построено? Раздумывал Иван и о том, что ему делать дальше. Осколки небесного зеркала лежали подле, но как их собрать вместе или повторить самому, он до сих пор не знал.

Нужны были ответы, которые неизвестно, где искать и у кого спрашивать. Помимо прочего он был уже утомлен своим затянувшимся приключением, и не мог предугадать, насколько еще оно должно затянуться. Одежда его была совсем испорчена смазочным маслом, теперь же она еще и ссыхалась в жесткое месиво, отстирать которое не выйдет. Хотелось есть. В мешке Иван отыскал горсть лесных орехов, закинул их разом в рот и закашлялся — те успели прогоркнуть, видать, валялись там уже долго. Воды с собой он и вовсе не взял, для тщательного снаряжения в путь ему не хватило внимательности. Зато собрал всякий инструмент, что мог пригодиться, да только инструментами ни сыт, ни напоен не будешь.

Сетуя на себя, Иван вздохнул, и вытащил лист бумаги с огрызком уголька. Пока он приходил в чувство и набирался сил, решил зарисовать Ящера. Такое он наверху, в своей избушке, конечно, не смастерит. Но сохранить память о столь чудесном создании было возможно. Налобный фонарь исполина горел теперь беспрестанно и ярко, даря достаточно света, чтобы видеть лист и чертеж.

Иван первым делом принялся изображать грозную морду и самое сердце машины — двигатель, таким, каким сумел его запомнить. Лезть снова в душное чрево он сейчас не был готов. Измазанные маслом пальцы оставляли на бумаге пятна, и он силился удержать руку так, чтобы меньше марать рисунок. Решил нарисовать и одну из печей с прикрепленной к ней трубкой.

От занятия его отвлек внезапный гул. Ящер смотрел на него. И пускай зеницы глаз пустовали, Иван мог поклясться — Ящер смотрел на него с искренним удивлением.

Он прогудел еще раз, так сильно, что задрожали и заскрежетали шестерни. Не отводя взгляда от Ивана, продолжая наращивать силу гула, Ящер пододвинул к нему хвост — и одна из шестерней загромыхала особенно сильно. Вдруг она поднялась, отсоединившись от остальных, и выдвинулась вверх на двух небольших рычагах. Иван присмотрелся, отложив чертеж в сторону, и пораженно ахнул. На шестерне был выгравирован рисунок. Словно тонким резцом по металлу были выведены схематичные очертания.

Хорошенько приглядевшись, Иван распознал в них нечто странное, но в каких-то деталях понятное и знакомое.

Увидел он что-то — или скорее кого-то — с множеством рук.

Примерно различил голову и тело, но здесь рисунок становился совсем расплывчатым, словно резьба поистерлась со временем. И все же общая мысль была ясна: невиданное многорукое существо сидело с листом в одной из рук и с письменным предметом в другой. Оно что-то рисовало, и при том остальные его руки держали инструменты, точный вид которых, впрочем, тоже подтерло время. Иван наверняка узнал только нечто наподобие тонкого ножа. Шестерня сдвинулась, прокрутилась немного по своей оси, и картинка сменилась. Вместо существа возник квадратик-лист бумаги, а на нем черточками и точками был передан чертеж. Совершенно неясный и неразличимый, но Иван догадывался — шестерня показывает не точные предметы, а образ, по которому можно догадаться до истины.

Теперь он рассмотрел, что все шестерни были испещрены подобными схематичными рисунками. Но увидеть сами рисунки, пока шестерни стоят в своих пазах, не получилось бы.

— Откуда у тебя эти рисунки? И кто здесь нарисован? Почему ты решил мне это показать?

Ящер загудел как-то по-новому, будто сам находился в нетерпении. Выдвинулось еще несколько шестерней, в самых разных частях его хвоста, и чтобы на каждую из них хоть немного попадал свет налобного фонаря, ему пришлось особливо подогнуть хвост. Иван же, у которого дух перехватило от очередной загадки подземной машины, бросился рассматривать шестерни. И всего несколько рисунков повергли его в сильные, даже немного тревожные раздумья.

Многорукое существо было на каждом из них. Оно собирало что-то из множества деталей. И на картинке детали эти походили на пресловутые крохотные шестеренки. Иван осторожно, боясь навредить, сдвинул шестерню в сторону, пролистнув дальше. К собранному телу существо прилаживало зубастую голову.

Он пролистнул. Росчерками было передано, как на голове загорелся свет. И на следующей картинке многорукое существо сидело рядом с… Ящером. Оно гладило его по голове, и не разобрать, что изображен здесь был именно Ящер, пускай простенько и набросками, было невозможно. Иван осел наземь, продолжая держаться за шестерню, и как-то потерянно уставился в стену перед собой. Неужели он буквально…

— Это…ты? И тот, кто собрал тебя?

Он взглянул на Ящера, и тот отведя немного морду, кивнул. Прокрутив еще, Иван увидел дальнейшую историю — как Существо бредет по горам, а железная машина следует за ним, завершилась же череда картинок совершенно неожиданным рисунком. На нем был нарисован шар, а внутри шара кольцом двигался Ящер. Штрихи снаружи шара передавали вполне понятное движение. Шар крутился.

— Подожди, — нахмурился Иван, — ты ползаешь внутри земли. А Месяц говорил, что земля движется…он показывал…

Он снова уставился в никуда перед собой, соединяя кусочки головоломки, догадываясь.

— Ты…движешь землю. И она…круглая?

Одобрительный гул послужил ответом. Иван нервно сглотнул. Только что он чинил не просто оставленную без присмотра машину. Он чинил механизм, вращающий землю. Ему неведомо было, что случится, если земля вдруг замрет — да и не особо сейчас ему хотелось это узнавать — но вряд ли из этого вышло б что-то хорошее. Они озаботились бедой там, наверху, и никак не могли увидеть, что поломка произошла внизу.

Но почему… Иван столько странностей обдумывал за сегодня, что начинала трещать голова… отчего многорукий мастер, сделавший Ящера, оставил его без присмотра? Отчего не сделал ему пары рычагов, чтобы машина могла хоть немного подлатать себя самостоятельно в случае неполадки? Разве тот, кто сумел запустить столь слаженный механизм, не подумал наперед, что замри Ящер — и остановится земля…

Каждую минуту он находил новые вопросы, и по-прежнему почти не получал ответов. Прежний мир, объясненный пожелтевшими страницами обыкновенной и раскольничьей Библий пошатнулся еще в тот день, когда Месяц за руки поднял его на небо и показал вращение земли. Сегодня, видать, все звезды сошлись для того, чтобы иваново понятие мира рухнуло окончательно.

— Выходит, ты пытался откусить Солнце, чтобы не прекращать движения. Чтобы продолжить свою работу. Эх, надо бы приделать тебе лапу какую, дабы ты мог себе хотя бы язык в следующий раз подрезать, иначе сам пострадаешь, и миру без тебя плохо будет.

Казалось, хриплым скрежетом Ящер посмеялся.

— А зачем тебе эти шестерни? Ты сам сюда рисунки наносишь? — Иван тотчас осекся, поняв, насколько глупую мысль сказал, — нет…получается, они сами собой на тебе появляются? Но для чего?

Случайный десяток шестерней вдруг промелькнул перед ним — обрывисто и коротко — увидел Иван битвы, могилы, новорожденных младенцев и коронацию государей, увидел сидящих под деревьями крестьян и охотника среди леса, увидел иноземных путников и корабли на больших волнах. Обрывки времени неведомым волшебством сохранялись на теле Ящера, и казалось, что каждый миг, пока есть на земле человек, был отмечен на своей особенной шестеренке. Не просто двигатель земли — но и чудесная железная книга, хранящая память о том, чего сам человек запомнить не в силах.

— Здесь и каждый смертный записан?

Немного ржавая шестерня выдвинулась вверх, и Иван отшатнулся, прикрыв глаза рукой. Узнаваемо, понятно и весьма отчетливо вырезаны на ней были силуэты двух людей среди огня, и мальчика, которого руками из огня выталкивали. Ящер, увидев одно только выражение иванова лица, тотчас убрал шестерню и потупил взгляд пустых глаз.

— И впрямь каждый, — севшим голосом прошептал Иван. Но долго не сумел предаваться нахлынувшим мрачным чувствам, потому что мысль куда более яркая и волнующая возникла в голове: — Значит, ты можешь показать мне…самое начало? Как все появилось? И…кто мир этот сделал?

Ящер кивнул и выдвинул самую первую шестерню, возле своей головы.

***

Взобравшись на холку Ящера, Иван прокручивал рисунки, с каждым из них хмурясь все сильнее.

Складка меж бровей уже не покидала его лица, он чуял, как сама основа его мира трещит и разбивается, и удивления его не хватало на каждую новую вещь, что он узнавал. Многорукое существо держало в сцеплении своих ладоней шар, и сомнений не оставалось у него в том, что шар этот — и есть земля. Он щурился, пытаясь лучше разглядеть очертания существа. Оно. Это оно было на каждой шестерне, что так или иначе могла поведать о сотворении мира. Его бесчисленные руки оказывались то здесь, то там, и пускай большинство рисунков оставались непонятыми, слишком мудреными даже в своей простоте,

Иван убеждался в одном.

На этих шестернях он видел Бога.

Только судя по длине тела Ящера на создание мира ему понадобилось куда больше семи дней. Тысячи лет? Тысячи тысяч? Таких чисел Иван не то, что не знал, представить себе не мог. Но он чувствовал, сколько бесконечно долгих дней запечатлел на себе Ящер, потому как стал первым живым созданием на земле. От одного этого знания перехватывало дыхание — первой была жизнь не из плоти и крови, а механическая, их железа и топлива. И не было райского сада с Адамом и Евой, не было яблока первородного греха, а Змий в лице сотни сотен обыкновенных ползучих змей жил тут гораздо раньше человека.

Шестеренку о появлении людей Иван понял плохо, мысль на ней была изображена обрывочно и смутно. Увидел он лишь как мохнатый человекоподобный зверь постепенно отчего-то меняется и становится обычным человеком — но отчего так случилось, и что за лохматый зверь стал началом, он не знал. Это не на шутку сердило. В его рука — летопись мира и человечества, а ему не хватает знаний и книжек, чтобы понять подсказки, которые волей судьбы поднесены на ладони.

Будь он ученым — наверняка бы получил здесь, в рисунках и схемах, куда больше ценных знаний. Но он за жизнь прочел лишь несколько церковных книг, и насколько бесполезными показались они ему теперь. Разве хоть один псалом мог объяснить ему, почему на шестеренке о сотворении жизни нарисованы квадратики, слепляющиеся меж собой и каким-то чудом превращающиеся в огромного зверя? Чье откровение прочитать, чтобы убедиться — неужели все кругом, даже он сам, и впрямь состоит из таких крохотных квадратиков?

И человек, по образу и подобию Бога созданный, на деле лишь сцепление множества мелких частичек…причем сцепление, на деле никоим образом на Бога не похожее? Бог — язык не поворачивался этому удивительному существу приписать излишне привычное слово из трех букв — выглядел не как человек. И человек, следовательно, как Бог вовсе не выглядел.

Да и могло ли в неученом крестьянине быть подобие того, кто словно величайший инженер и изобретатель из ничего построил столь сложный мир?..

От таких замудреных рассуждений Ивана отвлекла зарницей блеснувшая идея.

— Мне нужна шестерня о небе, — попросил он Ящера, — какой же я дурак…надо было сразу догадаться, а не картинки смотреть…на той шестерне наверняка будет видно, как Он создавал небесное зеркало! Тогда я смогу его повторить и сделать новое!

С содроганием взялся он изучать нужную шестерню. Но разочарование мгновенно спустило Ивана на землю — резец на сей раз слишком приблизительно и размыто изобразил инструменты и материалы. Можно было угадать разве что ковку, как зеркало ковалось — наверняка в той самой небесной кузнице. Но схема, где зеркало по слоям складывалось из разного материала, была неразборчивой. Иван сердито зашипел сквозь стиснутые зубы.

Откуда ему знать, из чего оно собрано и сплавлено, если даже Месяц не знает? Последний рисунок слабо ободрил — в силуэтах тотчас угадал он Солнце и Месяца, стоящих подле сверкающего зеркала. А многочисленные руки зеркало это удерживали, подымая вверх, озаряя мир отраженным сиянием. После краткого воспоминания об оставленном наверху товарище на Ивана вновь накатила горечь. Бессильно он прокрутил шестерню, поник головой.

— Здесь нет ничего, на что я мог бы опереться… Не понимаю… Чтобы отлить новое зеркало, чтобы создать систему зеркал, о которой я думал, мне нужны Его чертежи. Я не сумею придумать нечто настолько прочное, способное не оплавиться от самого Солнца, способное так сильно отражать свет. Я могу сделать только подобие, но для этого нужен образец. Подробный. Не эти осколки. Их нельзя разобрать на частички, и нельзя посмотреть, из чего оно отлито… — Иван устало запустил пальцы в спутанные, испачканные волосы, — я не умею смотреть внутрь материалов…эх, если б только…

Внимая словам человека, Ящер склонял голову то на один бок, то на другой. Словно горестное ворчание наводило его на мысли. И вдруг, довольно заурчав двигателем, он осторожно повернул морду к Ивану, все еще сидевшему на шестернях. Поймал взгляд голубоватых, уже полнящихся первыми отголосками отчаяния глаз, своими темными дырами. Удержал взгляд, убедился, что Иван готов продолжить бессловесный разговор с ним. Концом хвоста ткнул в походный мешок и в сопящую кошку, после чего мордой указал Ивану спуститься вниз. И медленно двинулся с места, кивая головой, словно зовя за собой.

Доверившись подземному исполину, Иван собрал свои пожитки, сложил за пазуху чертеж Ящера, поднял кошку — та спросонья цапнула его за руки, и вновь уснула — и последовал в темноту. На сей раз странствие по каменным коридорам тоже продлилось недолго, даже при том, что теперь Иван шел на своих двоих.

Здесь пещеры были сильно разрушены водой и временем, где-то порода осела, где-то раскрошилась, и многие тоннели полностью обвалились. Наверное, Ящер давно по ним не пробирался. После нескольких поворотов мрак вдруг разбил яркий поток света, не солнечно-желтого, и не ало-рыжего, каким горел подземный огонь в трещинах, свет этот был нежно-голубой, немногим похожий на отсветы луны или мерцание светляков. Но и для света, который исходил от Месяца, и для мерцания букашек свет этот горел чересчур ярко и насыщенно. Ящер остановился — в следующий коридор он не мог протиснуться огромной тушей. И мордой указал, что Ивану предстоит идти туда одному.

Иван прошел вперед, увидев, что скрывалось в освещенном коридоре.

Там начинались…

Он помотал головой, пытаясь поверить собственным глазам. Совершенно неположенные для пещеры гладкие стены, пол и потолок, разбавленный голубоватый свет, и вовсе не должные находиться тут двери.

Там начинались комнаты.

Столь нежданно и случайно среди холодных пещер оказавшиеся, что Иван было подумал — видать, он все же ударился головой о двигатель внутри Ящера, или лишился сознания куда раньше, и последние часы все кругом лишь бред больного сознания. Потому что правдой это не могло и не должно быть. Только вот если и мог он отыскать подсказки по созданию небесного зеркала — то лишь здесь. Он уже разглядел отсюда нутро первой комнаты, дверь в которую была приоткрыта. Видел он огромный стол, видел немыслимые инструменты, что издалека казались порождением сна, и оттого, сколько рук потребовалось бы для управления такими инструментами, не оставалось сомнения, кому могла принадлежать мастерская.

— Это…это Его мастерская? И без утвердительного скрежета Иван был более чем уверен. — И там, ты думаешь, есть чертежи зеркала? Впрочем, ты был с Ним постоянно, судя по шестеренкам, ты это должен хорошо помнить.

Иван обернулся на Ящера. Посадил пробудившуюся кошку возле выхода из коридора. Та недовольно мявкнула, слишком уж пригрелась в его руках. Глядя в бездонные дыры, Иван неуверенно спросил:

— Не пойму, почему ты решил мне все это рассказать. Почему ты вообще показал мне ту первую шестерню? И почему доверяешь случайному человеку Его мастерскую?

Ящер словно утробно хмыкнул. Вновь приподнял шестерню, где Он сидел над чертежом. Концом хвостовой шестерни бережно ткнул Ивану в грудь, туда, где были спрятаны сложенные зарисовки Ящера.

И вновь кивнул мордой, что ему пора идти.

***

Здесь было нестерпимо ярко по сравнению с пещерой.

Настолько, что на мгновение Иван ослеп.

Комнаты были сквозными, из одной в другую вели похожие двери, находившиеся всегда в одном и том же месте относительно помещений. В некоторых Иван замирал с раскрытым ртом, запрокинув голову и впитывая каждую увиденную мелочь. В иных ему хотелось застыть навечно, а встречались и такие, где совершенно необъяснимые вещи взрывали мозг. Столы, бесконечные столы, уставленные диковинным инструментарием. Придержав дыхание, он позволял себе приблизиться и прикоснуться, взглянуть на принцип работы устройств. Увидел он разные формы одного и того же прибора, что кратно увеличивал предмет, на которые был наведен. Лежит на стеклышке крошка, а посмотришь через инструмент, и крошка увеличивается до крупного каменного осколка.

Один из таких увеличителей Иван решил взять с собой, потому как неизвестно, сохранились ли подобные вещи в небесной кузнице, а при создании зеркала он будет ему очень нужен. Обернув тряпкой стекло, что увеличивало предметы, несколько раз для надежности, бережно спрятал он его в мешок.

Удивительный свет исходил не от свечей, не от огня в принципе — горели плоские непонятные плитки на потолках. Светились сами собой, и когда Иван входил в новую комнату, плитки как по волшебству чуяли его появление, и загорались. Но теперь уже Иван был готов спорить на что угодно — заместо волшебства здесь работали сложные устройства, загадки которых он отчаянно не успевал раскрыть. Некогда было любоваться и воздыхать над каждым предметом, ему нужно было идти вперед.

Он искал комнату, где могли бы храниться чертежи небесного зеркала.

Чудеса — поистине механические чудеса — не прекращались. Видел он тончайшие пластины, на которых мелькали и изменялись сами собой числа, и не знал он, что могли эти числа подсчитывать и означать. По стенам тянулись черные трубки и нити, они соединяли собою пластины, видел нечто вроде астролябий, которые используют моряки, но астролябии в разы сложнее и причудливее. В одной из комнат его оглушила музыка, взявшаяся из ниоткуда. Заозиравшись, он снова увидел инструмент, но теперь музыкальный — нечто с множеством струн возвышалось в углу, и по струнам сами собой двигались смычки, и музыка эта была совершенно странная. Словно одновременно пыталась она изобразить птичий крик в вечернем лесу и бряцающий лязг заевшего механизма.

И музыка повергала в прогорклую тоску, нарочно напоминая, что раньше — а насколько раньше? — здесь была своя жизнь. И каждая астролябия имела свое назначение, и создавались чертежи, и для конкретных целей мелькали на пластинах числа. Когда-то здесь жил Он. И пускай время не пощадило мастерских, где-то осыпались стены, не работали, заглохли многие изобретения, и при касании жалобно скрипели, пускай воцарился здесь стылый холод, Иван чувствовал. Место это оставили как будто случайно. Не забросили с концами, не хотели забрасывать, просто тот, для кого все эти столы и музыка, ненароком исчез. Опасаясь терять еще больше времени, Иван поспешил дальше. Он минул еще две или три залы, изо всех сил запрещая себе замирать и растворяться в увиденных чудесах.

Толкнул следующую дверь.

Вздрогнул. Сглотнул. Подавил вспыхнувшее желание побежать обратно. Стиснул руки в кулаки и решительно прошел комнату насквозь к следующей двери. Свет здесь был обрывочен. Пластины на потолке сломались под давлением каменной породы, с треском они мерцали и гасли. И в кратких отсветах были видны тела. Сваленные грудами. Иван пытался не всматриваться — и не смог, краем глаза он разглядел их.

Это были… Месяцы.

Неживые. Холодные. Обнаженные, белые и без единой человеческой черты, словно куклы. Каждое тело немного отличалось от остальных, разнилась форма рогов, длина рук, у иных на лице было множество глаз, как у паука, у других головы венчались десятком лучей. У одного была оторвана рука, и Иван увидел, что из места надлома торчат те же трубки, что внутри Ящера, только тонкие и черные. Потом различил он трещины на груди другого тела, и ясно стало, что оно не из плоти. Все они казались фигурками, лишенными тепла, лишенными света в застывших взглядах, лишенными жизни. Иван прикрыл глаза.

Очевидно, Он создал Месяца. И все неудачные попытки, свидетели ошибок и неверных решений, кучей трупов обречены валяться здесь, под землей. Ведь единственное правильное решение, лучший образец, теперь на небе.

Иван вздохнул, борясь с холодящей дрожью на коже, и шагнул в следующую комнату, захлопнув дверь.

Это зрелище он встретил радостным криком, от усталости застрявшим где-то в горле. Подбежал к столу, не веря глазам. Мысли, что несколько дней кряду роились в голове, вдруг воплотились прямо перед ним. На рычагах и соединяющих рейках из маленьких стеклышек собиралась та самая система зеркал, что не давала Ивану покоя. От единственной горевшей плиточки на потолке шел свет, и лучиком отражался от каждого маленького зеркальца к следующему. Ровно так, как придумалось ему, только здесь было выверено положение каждого зеркальца к другому, и подобрана нужная высота и расстояние между самими зеркальцами. Не решаясь вздохнуть, Иван подошел вплотную к столу. Некоторые зеркала были повернуты боком, но он не нашел рычага, который их развернул. И на этих зеркалах были закреплены обрывки прозрачного материала с неразборчивыми пометками.

— Он уже думал об этом. Планировал механизацию. Отчего только не успел? — Иван снова поискал рычаг для поворотов, не нашел, — и, кажется, не успел сделать рычаги, чтобы ночью под подходящим углом повернуть зеркала. Конечно, машина сама всю работу не сделает, тем более в таком деле…нужно будет отмерить правильные углы, и по времени каждый день выставлять зеркала в требуемую позицию…но это все равно для них будет легче, чем с утра до ночи светить самим. Вот же странная выходит штука…

Иван вытащил бумагу, принявшись набрасывать систему с разных сторон. Чертил все, чего не хватало в его задумке, все пропущенные им по незнанию детали, коряво подписывая, какие расстояния между частями механизма планировались Им.

Набросав первые очертания, он продолжил разбирать стол, наткнувшись на прозрачные листы из того же материала, на котором оставлены были заметки к зеркалам. Листы наощупь были легчайшие, гибкие, но прочные — ни единого следа от сгибов не сохранилось на поверхности. Первые два оказались пустыми, но дальше Иван отыскал то, что ему было столь необходимо.

— Чертежи, — опасаясь радоваться удаче, проговорил он, — да, да, точно они. Здесь все расстояния долями отмечены, это я сумею понять!

Пролистывая, каждый подходящий к системе зеркал чертеж Иван складывал в мешок, благо те легко скручивались в любого размера свиток, вовсе не портясь. В сердце клокотала еще одна мысль, на которую все не хватало времени. Ему пришла в голову идея механизма, которую разрабатывал тот, кто… Он помотал головой, мысль эта и опьяняла, и пугала одновременно. Нашелся и чертеж самого небесного зеркала. Подписан он был знаками, совершенно Ивану неизвестными, но, если приглядеться к зеркальцам на рычагах и к чертежу, можно было угадать каждый слой.

— Здесь такой же материал, как в трубках Ящера, — под нос бормотал себе Иван, — по крайней мере, весьма похож. И сверху какое-то напыление, мелкое-мелкое, поблескивает…хм, даже рядом не отгадаю, что это может быть…это определенно железо, в основании, но видать, очень хорошо закаленное… И все-таки, — обнадежил он себя, — по отдельности материалы Месяц может назвать, он ведь сам говорил, что разбирается в небесной кузнице.

Да, чертеж зеркала Он отчего-то оставил не наверху, а здесь, но по чертежу Месяц вполне может мне подсказать. Разберемся. С этими словами он сложил последние нужные ему чертежи. И опустился на гладкий, мерцающий в отсветах синевы пол, вернувшись к собственной схеме. Вносил правки и новые детали, объединяя, завершая в голове образ работы механизированной системы.

Общая картина по кусочкам собиралась в целое и внутри крепла уверенность в том, что они сумеют все исправить. Ему нужно только как можно скорее выбраться на поверхность, пока Солнце еще держится, пока у них еще есть немного времени. Закончив чертеж, Иван не смог прогнать дурную, немного крамольную мысль о том, как Он точно так же мог сидеть здесь, на полу, и создавать чертежи, которые теперь покоятся в мешке. Иван нервенно усмехнулся. Ящер ясно дал понять о том, что посчитал так же. Увидел знакомый образ в фигуре, согнувшейся над листом с чертежами. Нервная улыбка дрогнула, исказив уголки губ в усталой гримасе.

Иван дергано выдохнул, поднимаясь на ноги. Возможно, он был неправ. И подобия Бога в нем гораздо больше, чем могло показаться.

Только где этот Бог теперь?

Следующая часть: https://teletype.in/@chthonic/mi0RpySJQ6f

#про_ивана