Под вечер в заведении «У дядюшки Джо», как обычно, собрались завсегдатаи. Их было не так уж много (и стало еще меньше за последний год, унесший старого Тома Пибоди и обоих близнецов Квинсли, умерших с разницей всего в три дня — почти так же одновременно, как и родились), зато они были дружной компанией, не изменявшей своим привычкам уже не первое десятилетие. Кое-кто из них регулярно заходил сюда еще сорок лет назад, во времена, когда нынешний владелец заведения, в ту пору — двадцатишестилетний юнец, только-только унаследовал его у старого Джо Баскома, и в самом деле приходившегося ему дядей. Тогда название, таким образом, имело несколько иной оттенок, но уже давным-давно — по крайней мере, в последние двадцать лет точно — все, включая его самого, именовали «дядюшкой Джо» нынешнего хозяина, и едва ли кто уже вспоминал, что на самом деле его первым именем было «Натэниэл». Обстановка маленького, рассчитанного от силы на два десятка посетителей зальчика, некогда стилизованная под старину, а теперь уже и в самом деле старинная, напоминала о временах XIX столетия: грубо сколоченная деревянная мебель без всяких полировок и подсветок, на стенах — охотничьи трофеи в сочетании с экспонатами типа хомутов и тележных колес, камин с кованой решеткой (ныне, по летнему времени, не разожженный), даже керосиновые лампы по обоим концам стойки. Последние сейчас выполняли чисто декоративную роль, однако не были имитацией, и завсегдатаи помнили времена, когда, на пике кризиса — не самой эпидемии, а того, что началось позже — электричество пропадало на целые дни, а порою и на недели, и их ежевечерние встречи и в самом деле освещались керосиновыми лампами и свечами К счастью, те времена давно прошли, хотя кое-кто теперь находил, что и в них был свой особый уют.

Из антикварного антуража выбивался разве что висевший над стойкой телевизор — тоже, впрочем, достаточно древний, выпущенный лет тридцать назад — еще задолго до эпидемии — и до сих пор исправно работавший (заслуга Рона Данкворта, также одного из постоянных гостей «Дядюшки Джо», слывшего мастером на все руки по части всего электрического и электронного). Телевизор был настроен на Fox News — дядюшка Джо пронес через всю свою жизнь незыблемую уверенность, что это единственный канал, «говорящий правду», и даже события последних двадцати лет не смогли эту веру поколебать — однако звук был приглушен. Большинство завсегдатаев, занятые своей едой, напитками и неторопливыми разговорами друг с другом, не обращали внимания на говорящие головы на экране, но внезапно Стив Баттлер (вот уже двадцать лет исполнявший обязанности шерифа), который, щурясь, приглядывался со своего места к бегущей строке (очков он не носил принципиально, хотя давно в них нуждался), попросил:

— Джо, сделай-ка погромче.

Владелец заведения оторвался от задумчивого протирания очередного стакана, неторопливо кивнул, поднял с прилавка древний кнопочный дистанционный пульт и несколько раз нажал кнопку.

— ... в среднем на двенадцать процентов, — послышался бодрый и напористый голос ведущей, крашеной блондинки, которую со зрением Баттлера можно было принять за двадцатипятилетнюю, хотя легкая хрипотца в этом голосе выдавала ее истинный возраст. — Это самый устойчивый рост за последние двадцать лет. И у нас на связи Рой Кулвертон, аналитик компании Standard & Poor’s, бывший член Совета экономических консультантов при президенте. Здравствуйте, Рой.

Экран разделился надвое; лицо ведущей отъехало влево, а справа появилось лицо ухоженного, уверенного в себе мужчины лет пятидесяти с небольшим с безупречной, уложенной волосок к волоску прической, лишь слегка тронутой сединой у висков.

— Здравствуйте, Клэр.

— Так что скажете — двадцатилетней рецессии наконец-то пришел конец?

Кулвертон покровительственно улыбнулся:

— Это говорю не я — это говорят биржевые индексы, графики которых вы только что демонстрировали. Как видим, несмотря на яростное сопротивление безответственных демагогов, решение об окончательном упразднении государственной пенсионной системы было абсолютно правильным. Американской экономике давно пора было избавиться от этого бремени, как это сделали уже многие государства мира. В конце концов, уровень современной медицины позволяет большинству людей сохранять работоспособность, в той или иной сфере и степени, практически до последнего своего часа. Президенту, как мы знаем, 87, и он не только работает, но и, как мы видим хотя бы по процитированным вами сводкам с Уолл-стрит, делает это весьма успешно. Делал бы еще успешнее, если бы не контрпродуктивное сопротивление упомянутых демагогов из парламентского меньшинства, большинство из которых, кстати, намного моложе него.

— Однако сопротивление отмене пенсий оказывалось не только в Конгрессе. Как мы знаем, акции протеста проходили по всей стране, кое-где они сопровождались насилием и даже жертвами...

— Динамика биржевых индексов говорит сама за себя. Мы не должны обращать внимания на истерики, я повторяю, безответственных демагогов, которые до сих пор живут прошлым и попросту отказываются признавать реальность. Знаете, что мне это напоминает? Так называемые «кошачьи бунты». Где бы мы были сейчас, если бы не подавили их самым жестким образом? Если бы не остановили кошачью чуму теми мерами, какими только и можно было ее остановить?

— Все же, Рой, соглашаясь с вами по существу, замечу, что термин «кошачья чума» давно уже считается некорректным.

— Я финансовый аналитик, а не эпидемиолог, — пожал плечами Кулвертон. — Если хотите знать, у меня самого была кошка, и я отправил ее на утилизацию одним из первых, как и надлежит поступать сознательному гражданину. Потому что — и это универсальное правило, я подчеркиваю — в условиях кризиса надо действовать на опережение, а не плестись в хвосте событий, спохватываясь, когда становится уже слишком поздно. Кто боится принять радикальные меры вовремя, обречен все равно принимать их потом, только тогда они уже будут намного более болезненны и менее эффективны. В разгар пандемии мы действовали правильно, а вот с пенсионной реформой чрезвычайно затянули, позволив странам Юго-Восточной Азии, осуществившим ее раньше всех, занять лидирующие позиции в мировой экономике. Теперь нам придется догонять, и это будет очень непросто, но я смотрю в будущее с оптимизмом. Между прочим, упомянутые демагоги, которых следовало бы назвать попросту подрывными элементами, молчат о том, что одновременно с отменой пенсий и любых возрастных ограничений правительство снизило федеральные налоги. Предоставив каждому американцу быть хозяином своей судьбы и своих доходов, а не иждивенцем государства. Это и есть тот дух свободы и предпринимательства, который сделал нас великой нацией...

— Переключи-ка лучше на спорт, Джо, — брюзгливо проворчал Тим Вильямс. — Когда я слышу речи о величии, у меня вянут уши. О величии говорят только для того, чтобы ты задрал нос и не видел руки, шарящей в твоем кармане.

Кое-кто поддержал его одобрительным смешком.

— Но, — возразил Баттлер, — нельзя не признать, что они действительно не могли платить пенсии до бесконечности. Нам, конечно, может это не нравиться, но этот Кулвертон прав — нельзя отрицать реальность. Мир больше не такой, каким он был двадцать лет назад.

— Реальность такова, что такие хлыщи с Уолл-стрит при любых раскладах будут в ажуре, а простые люди — в заднице, — непреклонно ответил Вильямс.

— Но экономический рост все-таки...

— Экономический рост — это когда у богатых растут доходы, а у бедных — цены, — отрезал Вильямс. — Мы тут двадцать лет без ихнего роста обходились, и ничего.

— Да и без ихнего федерального правительства, почитай, тоже, — заметил Данкворт. — Только по телевизору его и видим, когда электричество есть. Так что есть эти пенсии, нет их, а все равно приходится запчасти по окрестным свалкам откапывать.

— Наладят когда-нибудь доставку и в наши края, как раньше, — Баттлер упорно был настроен на позитив.

— Жди, — усмехнулся Вильямс. — Двадцать лет уже налаживают. Думаешь, дальше лучше будет?

— Надо только извести всех носителей.

— Двадцать лет уже изводят.

— Да, — мрачно подтвердил Данкворт, — я по радио слышал, говорят — в наших краях опять их видели.

— Кто говорит? — обеспокоенно осведомился Баттлер. — Официально? Почему я не знаю?

— Да нет, признают они официально, пока их носом не ткнут, как же. Охотник один на коротких волнах передавал, что вроде видел.

— А что ж ты молчишь?

— Не люблю лишний раз сеять панику, — поморщился Данкворт. — Охотник этот сам не уверен, темно было. Вроде как пара их из ручья воду пила. Он стрелял, не попал. Точнее, наутро он там кровь на ветках разглядел, но никаких тел, а близко он без маски соваться не рискнул. Может, это и не носители вовсе, мало ли какой лесной живности сейчас развелось. Да и далеко это от нас, миль шестьдесят к югу. Сюда-то они не пойдут, что им тут делать — в озеро упереться? Они скорее дальше на юг пойдут, осень же на носу...

— Они не учили географию, — усмехнулся Вильямс.

— У них такое чутье, что никакой географии не надо, раз выжили до сих пор, — покачал головой Данкворт.

— Тринадцать лет! — произнес с глухой яростью Баттлер. — Нам нужно всего-то тринадцать лет после смерти последнего носителя, чтобы решить проблему навсегда и вернуться к нормальной жизни! Так ведь нет — регулярно находятся тупые ублюдки, которые заводят их снова и снова! Кишки бы выпускал этим выродкам! Своими руками выпускал бы кишки!

— Ладно, парни, — поспешно произнес дядюшка Джо, желая разрядить атмосферу, — давайте, правда, лучше баскетбол посмотрим, — он переключил канал.

Все и впрямь примолкли и некоторое время поглядывали на экран, по которому не так чтобы очень резво бегали игроки, преимущественно белые. Периодически то одной, то другой команде удавалось сделать бросок, иногда даже с середины поля, но мяч куда чаще отскакивал от кольца или щита, чем нырял в корзину. Преданные зрители на трибунах шумно подбадривали свои команды, но без большого успеха.

— М-да, — резюмировал, наконец, восьмидесятитрехлетний Крейг Делвин, ставший после смерти Тома Пибоди самым старым членом компании. — Баскетбол теперь уже не тот.

— Угу, раньше и трава была зеленее, и небо синее, — пробурчал себе под нос Баттлер, в глубине души согласный с Делвином, но не желавший признавать это из принципа.

— Ну, если уж говорить о цветах, — повернулся к нему сидевший рядом Том Гудмэн (до смерти Пибоди именовавшийся «молодым Томом», хотя ему было уже пятьдесят восемь), — то, может, кое-кого и порадовало, что большинство черных перемерло, но баскетбол от этого точно не выиграл.

— Да при чем тут раса? — раздраженно воскликнул Данкворт. — Как будто вы сами не понимаете. Не так-то просто показывать класс, когда самым молодым игрокам в команде по сорок лет.

Джо вновь поспешно нажал кнопку. На сей раз телевизор переключился на Animal Planet. На экране возник грациозный пятнистый леопард, широко зевнул, оскалив клыки, и сделал шаг в сторону зрителей.

— Тьфу ты! — возмущенно воскликнул Вильямс. — Совсем они, что ли, сдурели там — кошек показывать?!

— Так это же архивная запись, — терпеливым тоном пояснил Данкворт.

— Сам понимаю, что архивная! Но зачем ее на всю страну крутить?

— А что тут такого? — пожал плечами Данкворт. — Фильмы про динозавров же показывают.

— Динозавры передохли еще до нашего рождения.

— Да какая разница? Новые кошачьи бунты нам точно не грозят.

— А вот интересно, — произнес сидевший в углу Билл Мэйсон, — если бы где-то еще сохранились яйца каких-нибудь Т-рексов — ведь нашлись бы идиоты, которые тайком бы вырастили этих тварей?

— Как пить дать, нашлись бы, — кивнул Вильямс. — И плевать им, что монстры их бы первыми и сожрали.

— Кошек не должно было остаться, — покачал головой Баттлер. — Ни домашних, ни диких. Операция «Сафари». Уж мне-то можете поверить, я в ней лично участвовал, комаров с самолета распылял...

— Говорят, — заметил Мэйсон, — в правительственных лабораториях еще держат несколько штук живых и даже способных размножаться. Изучают, как на них вирус действует.

— Кто говорит-то? — презрительно скривился Баттлер.

— В интернете читал, пока он работал еще.

— Там напишут, — Баттлер издевательски покивал. — Сам посуди, что там двадцать лет изучать-то? Изучили давно все. Да и главная проблема не...

Дверь резко распахнулась, помешав ему договорить.

На пороге стоял Ник Харрингтон — самый молодой из присутствующих, ему было всего сорок семь. Это обстоятельство, а в особенности то, что он, в отличие от прочих, был в Спринг Спрингз человеком пришлым, перебравшимся сюда уже после эпидемии, вероятно, помешало бы ему стать своим среди завсегдатаев «У дядюшки Джо», если бы, в свою очередь, не два других обстоятельства. Во-первых, он приходился зятем — мужем овдовевшей во время эпидемии дочери — покойному Тому Пибоди, который и ввел его в компанию. А во-вторых, что было опять-таки еще более важно, автомехаником он был просто на вес золота, творя для дряхлеющего в условиях дефицита запчастей автопарка городка то же самое, что и Данкворт — для электроники и бытовой техники. Был он также и хорошим охотником, хотя как раз этим в городке могли похвастать многие — впрочем, его молодые глаза, слух и выносливость и тут были не лишними. Все это привело к тому, что он уже несколько лет исполнял обязанности помощника шерифа — карьера, в былые годы немыслимая для чужака в Спринг Спрингз — а в последнее время все чаще неофициально подменял и самого старика Баттлера.

Хотя на улице не было дождя (он шел ночью, но закончился утром), Харрингтон был облачен в длинный, почти до самой земли, наглухо застегнутый водонепроницаемый плащ с надвинутым и затянутым тесемками капюшоном; его сапоги, почти скрытые плащом, оставляли грязные следы. В руке он держал двустволку, и выражение его обтянутого капюшоном лица не сулило ничего хорошего.

— А, Ник, — приветствовал его дядюшка Джо, как ни в чем не бывало. — Как охота?

— Я видел следы носителей, — хрипло произнес Харрингтон. — Они здесь.

— Здесь, в городе? — переспросил владелец заведения, мигом утрачивая безмятежность.

— Прямо здесь, — Харрингтон нетерпеливо шевельнул ружьем, словно указывая на пространство вокруг себя. — Боюсь, Джо, что они в твоем курятнике.

Посетители повскакивали с мест. Все понимали, что такими вещами не шутят.

— Черт! — простонал дядюшка Джо. — Ник, ты уверен? Я же всегда запираю курятник от енотов!

— Эти твари похитрее енотов, — качнул головой Харрингтон. — Я не знаю, не заглядывал еще внутрь. Только следы заметил — хорошо, земля после дождя еще влажная... Вот как дернуло меня что-то на задний двор к тебе заглянуть!

— Охотничье чутье, оно да, — понимающе кивнул Делвин.

— Может, они и не там, конечно, — продолжал Харрингтон. — Может, уже удрали оттуда. Тогда хуже, по всему городу искать их придется, а курятник теперь уж по-любому пропал. Но вроде следы только туда, оттуда — не видел.

— Если они по земле уходили, — со знанием дела заметил Баттлер. — Могли и по крышам, а там дальше на асфальт...

— Могли, — согласился Харрингтон. — Я ж говорю — хитрые твари. Но мы теряем время. Давайте по протоколу. У кого нет защиты и оружия в машинах — дуйте домой, остальные берите все и на задний двор.

Дядюшка Джо поспешил в свою кладовку, остальные — к своим машинам.

Шесть минут спустя завсегдатаев заведения, собравшихся на заднем дворе, было не узнать. Все были облачены в длинные плащи — у кого прорезиненные из старых армейских запасов, у кого охотничьи, у кого простые дождевики, но в любом случае тщательно застегнутые — резиновые перчатки и респираторы опять-таки разных моделей, от армейских противогазов и шлемов до круглых хозяйственных в сочетании с лыжными очками и даже водолазными масками. Все были вооружены винтовками и дробовиками крупного калибра, разве что Мэйсон держал в каждой руке по револьверу (стрелять левой он не умел, но это была перестраховка на случай, если одного барабана окажется мало или случится осечка), а старый Делвин, прихрамывавший на правую ногу, решительно сжимал почти такой же древний, как он сам, но по-прежнему надежный автомат Калашникова. Экзотичнее всех вооружен был дядюшка Джо — огнестрел у него, правда, тоже имелся, но лишь в виде пистолета в расстегнутой кобуре на поясе, а в руках он тащил паяльную лампу и канистру со спиртом (последний бензовоз в Спринг Спрингз приезжал двадцать лет назад и здесь же, кстати, и остался, отрезанный карантином, вместе со своим водителем, пепел которого ныне покоился на городском кладбище).

— Вот, — Харрингтон, уже тоже натянувший полнолицевую армейскую маску, указал стволами ружья на влажную землю вокруг разлившейся лужи, где отпечатались следы по меньшей мере двух особей. — Видите?

Спорить с очевидным никто уже не пытался. Лишь дядюшка Джо, сокрушаясь о своих убытках, убито произнес: — И чего этих тварей в город понесло? Сидели бы в лесу...

— И тогда бы мы даже не узнали, что они здесь бродят, и не смогли бы их уничтожить, — жестко возразил Харрингтон. — Все к лучшему. Не стреляйте сразу, лишний раз их кровь разбрызгивать ни к чему. Но и не мешкайте, если рыпнутся. Они знаете как прыгать могут...

— Да уж знаем, знаем, — проворчал старый Делвин, не желая терпеть наставления от юнца, пусть даже и помощника шерифа. — Не учи ученых.

Восемь человек, держа оружие наготове, осторожно приблизились к курятнику, окружая его полукругом. Уже было ясно видно, что засов на двери открыт. Сам деревянный сарайчик, выстроенный на задворках заведения, выглядел куда менее солидно, нежели оно само и примыкавший к нему каменный гараж, хотя и был сооружен намного позже. В прежнюю эпоху, о которой теперь вспоминали все реже, все продукты для «Дядюшки Джо» закупались в магазинах, но после того, как карантинные кордоны разрезали всю страну на множество изолированных оазисов, практически все в городке обзавелись собственным хозяйством. Не то чтобы, конечно, каждый сам снабжал себя всем, просто экономическая сеть, некогда простиравшаяся по всей стране и за ее пределы, схлопнулась до размеров городка и окрестностей — что характерно, оказавшись при этом вполне работоспособной. Мясо и рыбу дядюшка Джо покупал теперь в основном у местных охотников и рыболовов (количество дичи очень увеличилось после эпидемии), молоком и сыром его снабжал Вильямс, картошку и пшеницу на своей ферме выращивал Гудмэн, спирт гнал Делвин, любивший рассказывать, что его дед занимался этим еще во времена Сухого закона (теперь, впрочем, алкоголь больше шел в баки, нежели в глотки), ну а кур дядюшка Джо разводил сам. К сожалению, со всем, что нельзя было вырастить на грядке или в стойле или добыть в лесу, дела обстояли не так хорошо. Хотя на федеральном уровне первоначальные карантинные строгости давным-давно отменили, местные власти — особенно в консервативной глубинке, перенесшей эпидемию куда лучше либерально-космополитичных мегаполисов, уничтоженных вирусом почти подчистую — в большинстве своем предпочитали не рисковать, пока по стране еще бродят недобитые носители, а значит, любая поездка за пределы округа, а уж тем более — штата, означала как минимум неделю карантина в пункте назначения плюс еще одну по возвращении домой. К тому же дальние поездки были небезопасны — ходили слухи о бандах грабителей, устраивающих засады на дорогах. Время от времени такие экспедиции за вещами, которые никак невозможно было ни произвести своими силами, ни починить, все же предпринимались, но лишь в случаях самой крайней необходимости. Все остальное время Спринг Спрингз — как и большинство подобных ему поселений — жил полностью самостоятельной жизнью, связанный с остальной страной разве что благодаря радио, телевидению и куда менее надежно работавшему интернету. По этим каналам, во всяком случае, вирус точно не передавался.

И вот надо же было случиться, чтобы проклятые носители добрались и сюда!

— Мы не знаем, сколько их там, — озабоченно произнес вдруг Мэйсон, останавливаясь. — Может, и не двое. Они могут сбиваться в целые стаи. В Джорджии четыре года назад накрыли стаю сразу из четырнадцати штук.

— Тот охотник видел только двоих, — напомнил Данкворт.

— Да он сам не знает, что он видел, ты ж сам говорил, — возразил Мэйсон. — И потом, может, это и не те вовсе. Далеко все-таки, шестьдесят миль. Может, это еще какие.

— Уж лучше бы те, — угрюмо констатировал из-под противогаза Баттлер. — Не хватало еще, чтобы мы этих грохнули, а те и дальше в живых остались.

— В любом случае, четырнадцать штук в этот курятник точно не поместятся, — усмехнулся Харрингтон.

— Четырнадцать-не четырнадцать, а пять-шесть могут, — гнул свое Мэйсон. — Эх, гранату бы сперва туда...

Позади них проревел мотор и коротко визгнули тормоза; из кабины своего внедорожника на огромных колесах выбрался Тед Блюберри, успевший сгонять домой за ручным пулеметом и, громко пыхтя через фильтры криво натянутого респиратора, поспешил нагнать товарищей.

Харрингтон бросил на него взгляд через плечо, буркнул: «Аккуратнее с этой штукой, Тед», а затем, держа свою двустволку наготове, резко распахнул дверь курятника и тут же на всякий случай отступил на шаг — а в следующую секунду, убедившись, что атаки не будет, решительно шагнул внутрь. Остальные последовали за ним.

Раздалось обеспокоенное кудахтанье, несколько птиц забили крыльями, взлетая с пола на жердочку или с одного насеста на другой; в потревоженном ими воздухе, остро пахнущем куриным пометом, закружились перья и пух. Но на кур никто не обращал внимания. Все взгляды были устремлены на две фигурки, сжавшиеся на загаженном полу в дальнем углу.

Это были мальчик и девочка, примерно десяти-одиннадцати лет. Босые, тощие, почти голые, прикрытые лишь остатками немыслимо грязных лохмотьев. На этом грязном фоне ярко выделялась лишь бело-красная полосатая повязка, перетягивавшая плечо девочки; очевидно, они сорвали с какого-то дома американский флаг — разумеется, не по идейным мотивам, а просто потому, что это была материя, до которой им было легко добраться. Правильное чередование полос нарушало темно-красное пятно на середине плеча.

Поняв, что их убежище обнаружено, девочка попыталась вжаться еще дальше в угол — без особого, разумеется, успеха — а мальчик, наоборот, выдвинулся вперед, закрывая своим телом сестру. Из-под черных волос, превратившихся в сплошной колтун, на вошедших злобно сверкнули два черных глаза. Он оскалил зубы и зарычал.

Но его злоба — злоба маленького затравленного звереныша — не могла сравниться с той ненавистью и отвращением, с какими смотрели на него через стекла защитных масок глаза разумных существ. Прекрасно понимавших, что в обличии двух этих маленьких тщедушных фигурок явилась в их город сама Смерть. Смерть не только для них лично, но и для тысяч, возможно — миллионов людей. Для всего мира, с таким трудом отстроенного после катастрофы. Эти двое самим фактом своего существования воплощали — в который уже раз! — крах мечты и надежды целой страны, да что там — всего человечества на возвращение к нормальной жизни. Носители! Проклятые носители! Да что ж вы никак не передохнете!

Дядюшка Джо угрюмо шагнул вперед. Лучшее, на что он теперь мог надеяться — это отделаться всего лишь потерей курятника вместе, разумеется, со всеми птицами. На то, что огонь не перекинется дальше... и, главное, что дальше не перекинется то, что пострашнее любого огня.

— Прикройте меня, парни, — буркнул он, ставя канистру на пол и откручивая крышку, не сводя при этом взгляда с носителя. Глаза мальчишки затравленно метались туда-сюда, но двенадцать стволов — включая три двустволки и два револьвера в руках Мэйсона, хоть он никогда и не стрелял левой — готовы были упредить любое его движение.

Дядюшка Джо, взяв канистру двумя руками, щедро и размашисто плеснул сперва влево и вправо от угла, где жались носители (вызвав новый переполох обреченных кур), а затем — на них самих. Закрутив крышку, он поднял с пола паяльную лампу, вытягивая руку вперед.

— Погоди-ка, Джо, — окликнул его Баттлер. Он повесил дробовик на плечо и поднес к лицу фотоаппарат — старый, но надежный, не то что давно передохшие, несмотря на все усилия Данкворта, смартфоны. — По протоколу, так по протоколу.

Шериф сделал несколько фото носителей, затем, не отводя глаз от видоискателя, а палец — от спусковой кнопки — дабы заснять сам момент ликвидации — скомандовал: — Давай, Джо.

Тот вновь поднял лампу.

— Не надо! — раздался вдруг тонкий голосок девочки. — Пожалуйста, не надо! Мы не ели ваших кур! Только яйца, честно! Мы только хотели укрыться от дождя! Пожалуйста, дайте нам уйти, и мы никогда не вернемся!

— Да давай уже, Джо! — крикнул Харрингтон.

Тот, словно очнувшись, повернул рычажок до упора. Длинный язык огня вырвался вперед, и пламя сразу охватило обе фигурки. Девочка истошно закричала, а мальчик, словно вырвавшийся из ада демон, бросился вперед на своих врагов. Но в тот же миг оглушительно загрохотали выстрелы, отшвыривая маленькое горящее тельце назад. Куры отчаянно метались и кудахтали, одна или две, на которых попал спирт, уже тоже оставляли за собой огненный след.

— На выход, быстро! — скомандовал дядюшка Джо. — И смотрите, чтоб ни одна не вылетела!

Пять минут спустя полыхал уже весь курятник. Девять человек наблюдали за этим снаружи. Истошные крики, все еще доносившиеся изнутри, их не интересовали — они, уже успевшие сменить оружие на шланги и ведра, следили за тем, чтобы огонь не перекинулся на гараж и само заведение. Но на этот раз дядюшке Джо повезло — ветер дул в другую сторону.

— Надо же, говорящая попалась, — с отвращением произнес Мэйсон, когда крики смолкли. Он бы сплюнул презрительно, но ему мешал респиратор.

— Обычное дело, — возразил Харрингтон. — Все они поначалу живут с родителями. Некоторые довольно долго.

— Все же, не могу я понять этих идиотов, — покачал головой Мэйсон. — Ну ладно — допустим, на всех остальных им плевать. Но как они могут не понимать, что носители рано или поздно убьют их самих?!

— Dum spiro spero, — пробормотал Харрингтон.

— Чего?

— Надеются, — пожал плечами Харрингтон, — что, если изолировать носителя достаточно тщательно, то удастся спрятать его не только от соседей, но и от вируса. Конечно же, это чушь.

— И ведь, главное, — продолжал кипятиться Мэйсон, — никто не запрещает им трахаться! Просто пользуйся презервативами, которые доставляют бесплатно в любую дыру!

Что да, то да — отдаленные поселения могли испытывать проблемы с чем угодно, но раз в месяц беспилотники федеральной почтовой службы доставляли в них упаковки презервативов так же исправно, как и пенсии. Отныне, очевидно, они должны были доставлять уже одни только презервативы.

— Причем все равно же все бессмысленно, — не останавливался Мэйсон. — Носители все равно сдохнут, как только сами начнут взрослеть. Но прежде убьют кучу народу. Ну как можно этого не понимать?! Все эти двадцать лет находятся все новые и новые дегенераты. С кошками мы же решили вопрос быстро, несмотря на эти дурацкие бунты. Которые быстро сошли на нет, когда счет жертв пошел на миллионы...

— С кошками вопрос тоже решили не столько благодаря сознательности, сколько благодаря генетически модифицированным комарам, — напомнил Харрингтон. — Распространяющим вирус, смертельный для них и безвредный для нас.

— Почему ученые до сих пор не придумают такую же штуку для носителей?

— Потому что кошки — это отдельный вид, — вздохнул под маской Харрингтон. — Точнее, семейство, felidae. Носители же... сам знаешь.

— Но почему просто не вывернут наизнанку природный вирус? Чтобы он убивал их, а не нас?

— Хотел бы я знать, — снова вздохнул Харрингтон. — Видимо, пока не получается. Или, может, боятся, что выйдет еще хуже. С кошками-то мы, по большому счету, тоже перестарались...

Вирус действительно изначально пришел от кошачьих — причем домашние кошки подцепили его от диких сородичей. Но кошачья версия вируса — как выяснилось уже позже — не представляла опасности для взрослого человека. Лишь попадая в организм ребенка, вирус трансформировался в смертельную форму, убивающую 99.4% зараженных (в среднем — негры оказались наименее устойчивы к вирусу, белые — наиболее, но перспективы выглядели вполне безрадостно и для последних, причем даже у чудом выживших не образовывался устойчивый иммунитет, что хоронило надежду на создание вакцины). Сами дети при этом не болели — до тех пор, пока не достигали пубертатного периода. Они были лишь носителями.

К тому времени, как была в рекордно короткие сроки разработана и проведена самая грандиозная в человеческой истории операция «Сафари», в результате которой из всех кошачьих на Земле остались только львы на гербах, она уже не имела практического смысла. Человеческая версия вируса уже вовсю жила собственной жизнью, разносимая ветром и водой по всей планете.

Времени на сантименты не было — как не было его и с кошками. Изначально, конечно, детей пытались просто изолировать — «временно, до появления лекарства» — в спешно обустраиваемых для этого комплексах с полной изоляцией от внешней среды, официально именовавшихся «убежищами» — хотя по сути это были убежища наоборот. Но смертность работников «убежищ» была колоссальной, несмотря на все защитные меры (в конце концов, человек не может находиться в скафандре круглыми сутками), а главное — очень быстро стало ясно, что мест в «убежищах», даже при самом плотном размещении в стиле трюмов работорговых кораблей и тюрем ГУЛАГа, все равно категорически не хватает и не хватит на всех, и даже на большинство. Ситуация требовала более радикальных мер. Что характерно — сопротивления им, подобного еще недавним «кошачьим бунтам», практически не было. Когда просочились первые, еще неофициальные сведения о том, что на самом деле все дети, прибывающие в «убежища», теперь просто немедленно уничтожаются, первой массовой реакцией было яростное отрицание. Эти утечки называли «конспирологическим бредом» даже те, кто еще недавно сами сутками сидели на конспирологических форумах в интернете. Истина была слишком чудовищной, чтобы ее признать — и, главное, слишком очевидной. А потом — потом отрицание как-то почти мгновенно, минуя промежуточные фазы, перешло в принятие, и даже не просто принятие, а столь же яростное, категорическое одобрение. Просто счет жертв эпидемии по всему миру к тому времени перевалил за миллиард. Сгоряча даже несколько перестарались, отправив под зачистку всех моложе восемнадцати, хотя дальнейшие исследования подтвердили, что достаточно было ограничиться лишь допубертатным возрастом (а попавшие в статистику случаи, когда носителями становились семнадцатилетние, были исключениями, вызванными задержкой развития и полового созревания) — но в данном случае уж лучше было перестараться, чем наоборот. На кону стояло выживание человечества, и обеспечить его можно было только одним способом. Те страны, которые так и не решились на этот способ — или не смогли его реализовать по причине технической и организационной отсталости — вымерли полностью, но их было меньшинство. Настолько мало, что ядерная бомбардировка их территории с целью уничтожения оставшихся детей оказалась приемлемым вариантом, не наносящим критического ущерба мировой экологии.

Точнее — уже не детей. Это слово ушло из употребления. Теперь говорили только — «носители».

Так или иначе, человечество в целом, и Соединенные Штаты в частности, выстояли. Лекарство, правда, так и не было найдено, но мир постепенно восстанавливался после катастрофы и приспосабливался к новым реалиям — во многом, впрочем, напоминавшим прежние, особенно в центральных (в социально-политическом, а не географическом смысле) районах. Те же политические партии и институты, те же телеканалы (пусть нередко и с другими лицами ведущих), те же логотипы крупных корпораций (которым пришлось изрядно сокращать и перестраивать свой бизнес, но, поскольку то же самое происходило и с их конкурентами по всему миру, не разорилась практически ни одна из них). Даже Нью-Йорк, в котором умерло восемь миллионов человек, был снова заселен уже спустя три года, пусть и не так плотно, как прежде (чему новые ньюйоркцы, избавленные от пробок и запредельной арендной платы, были только рады). Периодически, правда, то здесь, то там еще случались новые вспышки болезни, но без прослойки носителей они уже не были глобальной проблемой. Это была так называемая форма C — вирус, передававшийся от взрослого взрослому, смертельный, но короткоживущий вне организма. Вымирал один населенный пункт, как правило, небольшой (меры по быстрой изоляции очагов были уже хорошо отработаны) — и на этом все заканчивалось. Форма А, изначальная, ушла вместе с кошками. Самой опасной была форма B, передававшаяся между носителями и от носителя взрослому, или, как теперь все чаще говорили, от носителя человеку — устойчивая и способная переноситься на большие расстояния. Согласно подсчетам ученых, для полной очистки планеты от нее требовалось тринадцать лет. Тринадцать лет без единого носителя.

Удивительно, но поначалу большинство верило, что так оно и получится. Что через тринадцать лет после эпидемии жизнь вернется в прежнее русло. Ведь носители гарантированно не могли размножаться сами — вирус убивал их как раз в процессе обретения этой способности. А необходимость воздерживаться от деторождения в течение этого срока была слишком очевидной, об этом регулярно напоминали по всем каналам, для этого повсюду распространяли технические средства, за этим следили местные власти и бдительные соседи — неужели же могли найтись идиоты, которые, несмотря на все это, станут заводить детей?!

Нашлись. И продолжали находиться все эти годы. Они платили жизнью за свою глупость, но на их место неизменно приходили новые. Именно их отродья были первоисточниками локальных вспышек, до сих пор еще уничтожавших отдельные населенные пункты. И если поначалу люди утешали себя мыслью, что причиной являются носители, рожденные до эпидемии и сумевшие спрятаться где-то в глуши от общей зачистки, то вскоре факты доказали обратное. Рождались все новые. Иногда их удавалось выявить и ликвидировать еще до того, как они успевали подцепить вирус и погубить собственных родителей (которым, впрочем, в любом случае светила смертная казнь — что по федеральным, что по местным законам) и всех вокруг. Но не всегда, отнюдь не всегда. И тогда они, оставшись единственными выжившими — если у них уже хватало сообразительности не дожидаться команды чистильщиков с огнеметами — уходили в леса. Некоторых в страхе перед разоблачением и гибелью прогоняли туда собственные родители, малодушно не решавшиеся исправить последствия своей преступной ошибки и утешавшие себя мыслью, что вдали от людей носители могут быть не опасны. На самом деле, конечно, это тоже была чушь. Носители опасны всегда и везде, потому что они — носители. Да и не очень-то они старались держаться подальше от людей. Рано или поздно холод и голод снова гнали их к человеческому жилью, как это случилось теперь в Спринг Спрингс...

Курятник, наконец, догорел. С неба, кружась, медленно опускались обугленные перья

— Ладно, парни, — угрюмо констатировал Баттлер. — Теперь — мыться и молиться, чтобы на этом все кончилось.

Пешком, чтобы возможная зараза не попала в салоны машин, они отправились на автомойку Блюберри. В своих непромокаемых плащах, комбинезонах и масках они по очереди становились под мощные струи дезинфицирующего раствора, хлеставшие со всех сторон. Все оружие тщательно протирали антисептиком.

Харрингтон, на ходу стягивая респиратор, вышел из мойки следом за Баттлером.

— Сейчас в офис? — спросил он шерифа.

— Успеется, — брюзгливо ответил тот.

— Но надо же доложить, что у нас случай.

— Доложим, когда интернет заработает. Все равно фотки отослать надо. По протоколу.

— Он может еще несколько дней не работать.

— Ну и что? Что изменится?

— Стив, — понизил голос Харрингтон, — ты же не думаешь, ну, просто скрыть этот случай? Даже если у нас тут все обойдется, это же не значит, что они не принесли заразу куда-то еще.

— Да я все понимаю! — в голосе Баттлера звучала почти физическая боль. — Никуда не денешься. Все откладывается еще на тринадцать лет...

— Не так уж сильно откладывается, — напомнил Харрингтон. — Прошлый случай был в Луизиане всего пять месяцев назад.

— Да знаю, знаю... Но — что же будет с нами дальше, а, Ник? Со всеми нами, с человечеством? Об этом стараются не говорить, но через тринадцать лет самым молодым из нас будет за пятьдесят. И то если за эти годы не будет новых случаев. А если они будут?

— Наверняка будут, — уверенно сказал Харрингтон. — Но ученые работают над радикальным продлением человеческой жизни. Гораздо активнее, чем над лекарством, в создание которого уже никто не верит... В этом плане пандемия скорее даже благо. Конечно, она убила немало ученых, особенно медиков, зато заставила остальных бросить все силы именно на эту, самую важную задачу. Как знать, может, мы с тобой еще доживем до бессмертия, — «Ну ты-то уже вряд ли, а вот у меня шанс еще есть», добавил он про себя.

— Ты правда в это веришь? В таблетки вечной жизни? По-моему, это байка, которой утешают глупцов.

— Нет, — твердо возразил Харрингтон, — таблетки или не таблетки, но биологическое бессмертие в принципе возможно. Я об этом знаю не из бульварных статеек. Видишь ли... я вообще-то врач по профессии.

— Да уж, машины ты врачуешь изрядно, — кивнул Баттлер. — Но это не совсем то...

— Нет, я в буквальном смысле, — перебил Харрингтон. — Я доктор медицины. А реставрация старых автомобилей — это мое хобби, хотя в прежней жизни мне вечно не хватало на это времени...

— Ты? Доктор? — шериф с изумлением уставился на своего помощника. — То-то я думаю, откуда ты всю эту латынь знаешь... Но что ж ты никогда не говорил раньше?! Нам же тут врачи нужны еще больше, чем механики. Сам знаешь, старый МакРэй уже...

— Врач моей специализации вам не нужен точно, — с печальной улыбкой покачал головой Харрингтон. — Репродуктивная эндокринология. Проще говоря, я акушер-гинеколог, специалист по лечению бесплодия.

— Ты? — глаза Баттлера округлились еще больше. — Хочешь сказать, ты специально создавал носителей?!

— Тогда они еще так не назывались, — напомнил Харрингтон.

— Да, — смутился Баттлер. — Конечно, кто же тогда мог знать. Извини, Ник, не хотел тебя обидеть.

— Да, вот именно — кто же мог знать, — горько повторил Харрингтон. — Вершиной моего профессионального успеха стала моя собственная жена. Очень сложный случай, два выкидыша, но в итоге все-таки — нормальная доношенная беременность, даже роды без кесарева. Нормальный здоровый мальчик. Мы были так счастливы... Он убил ее четыре месяца спустя, — Харрингтон немного помолчал и добавил: — Теоретически, мне не в чем себя винить. Это было самое начало эпидемии. Тогда во всем еще обвиняли кошек, но у нас не было кошки, нам было не о чем беспокоиться... Однако, если бы я не был таким хорошим врачом, Джоан была бы сейчас жива. Как, кстати, и другие мои пациентки...

— Не вини себя, Ник, — сказал шериф. — Она могла подцепить заразу и от какого-нибудь другого носителя.

— Могла, — согласился Харрингтон. — Но вероятность все-таки намного ниже.

— А ты сам-то как уцелел?

— Чудом, — пожал плечами Харрингтон. — Вошел в те самые ноль шесть процента, которые перенесли болезнь и выжили. Словно кто-то специально захотел оставить меня жить и мучиться.

— Зато теперь у тебя есть Хелен, — напомнил Баттлер.

— Хелен... хорошая женщина, — медленно произнес Харрингтон, — но... — он замолчал, увидев подходящего к ним Мэйсона.

— Защитники города обсуждают меры безопасности? — улыбнулся тот.

— Да что тут обсуждать, — буркнул Баттлер. — Все, что могли, мы уже сделали. Теперь только ждать. Если за семь дней в городе никто не заболеет — ну, значит, обошлось. Надеюсь, что так, конечно. Все-таки они тут недолго были и не сильно наследить успели.

— Эти-то, может, и недолго... — произнес Мэйсон со значением.

— Ты к чему это клонишь, Билл? — нахмурился и без того невеселый Баттлер.

— Да я вот тут думаю про Питерсонов...

— А что с ними не так?

Роджер и Сьюзан Питерсоны были самыми недавними из обитателей Спринг Спрингз, переехавшими в город три года назад, уже после Харрингтона. Они же были и самой молодой парой в городе — ему 39, ей 38. Тем не менее, приняли их охотно, поскольку Роджер был дантистом, а город остро нуждался в этой профессии — тогда как раз внезапно, прямо во время приема, в свои всего-то 63 умерла от сердечного приступа Дайана Брукс (Кит Норрич просидел сорок минут с открытым ртом и закрытыми глазами, прежде чем понял, что с доктором что-то неладно), а доверить свои зубы восьмидесятидвухлетнему Доббинзу можно было только от отчаяния. Так что дантист, ранее практиковавший в самом Нью-Йорке (понятно, уже после эпидемии), но решивший сменить суету мегаполиса на провинциальный покой на южном берегу Онтарио, стал для Спринг Спрингз настоящей находкой. И, надо сказать, как профессионал он действительно не разочаровал. Правда, держались Питерсоны замкнуто, хотя и без столичного высокомерия — дружелюбные со всеми, но друзья — никому. Впрочем, если молодым супругам так хорошо друг с другом, что им не нужен больше никто, разве добрые соседи могут это осуждать?

Но Мэйсон, похоже, был иного мнения.

— Странноватые они, вам не кажется? Кто-нибудь из вас когда-нибудь был у них дома? Или знает кого-нибудь, кто был?

Баттлер и Харрингтон переглянулись.

— Нет, — ответил за обоих шериф. — Ну и что?

— Никого никогда к себе не приглашают, — кивнул Мэйсон. — Никаких вечеринок не устраивают, ни разу за три года.

— Они и не обязаны, — пожал плечами Баттлер.

— Зачем бы хорошему дантисту вообще переезжать к нам из Нью-Йорка, где два с половиной миллиона населения?

— Один и восемь, — поправил Харрингтон. — Два с половиной — это был максимум, достигнутый после эпидемии.

— Неважно, — отмахнулся Мэйсон. — Все равно там у него от клиентов отбоя не было. А у нас сколько? Он тут порою целыми днями без дела.

— Может, ему нравится больше отдыхать и проводить время с женой, — стоял на своем Баттлер.

— Но зарабатывает-то он теперь в разы меньше! А жена вообще не работает, все время дома сидит.

— Значит, им хватает. Да и расходы у нас тут не в пример меньше. Не все и деньгами-то пользуются — записали в тетрадки, кто кому сколько должен, в конце месяца посчитались, да и все.

К ним подошел вышедший из мойки Вильямс.

— Вот кстати о расходах, — довольно кивнул Мэйсон. — Тим, у тебя Питерсоны молоко покупают?

Тот наморщил лоб и почесал в затылке.

— Покупали раньше, как приехали, — припомнил он. — В последнее время нет, кажись. Сыр и сметану берут, это да.

— Во-от, — торжествующе поднял палец Мэйсон. — С чего бы это им раньше молоко было нужно, а теперь нет? А я тут свои записи тоже припомнил. И что-то мне кажется — многовато они еды на двоих берут. Причем все больше со временем. Хотя оба не толстые, и толстеть не собираются.

— Билл, — решительно произнес шериф, — ты к чему это ведешь?

— Вы прекрасно понимаете, к чему я веду.

Повисла пауза. Вильямс все еще недоуменно переводил взгляд с одного собеседника на другого, но Баттлер и Харрингтон молчали по другой причине.

— Нет, — наконец потряс головой шериф. — Не может быть такого. Он же врач! Пусть и дантист...

— Как раз врач-то и может думать, что он самый хитрожопый — сумеет обмануть не только соседей, но и вирус...

— Прецеденты были, — сумрачно подтвердил Харрингтон. — Некоторые врачи полагали, что если они кастрируют своих... носителей, то те избегнут полового созревания и соответственно смерти при взрослении. Хотя, разумеется, останутся смертоносными для окружающих. Это был бы наихудший вариант, конечно. Но эта теория оказалась не вполне верна — кастраты умирают реже, но тоже умирают, там не в одних половых гормонах дело...

— И кстати, — продолжал дожимать Мэйсон, — вам не кажется, что эта Сьюзан больно уж молодо выглядит? По документам-то ей 38, а я бы все 30 дал...

— Ты сам-то когда в последний раз тридцатилетнюю видел? — осклабился Вильямс. — На порносайте в интернете?

— Ты что же, Билл, — сдвинул брови Баттлер, — хочешь сказать, что она сама — из носителей?

— Ну да, из недобитых при зачистке, — кивнул Мэйсон. — Из ноль скольких там процентов, которые выживают после болезни. Она могла решить, что если она сама выжила, то и ее отродье...

— Статистически маловероятно, — усмехнулся Харрингтон. Он хотел сказать «... чтобы сразу двое выживших оказались в таком маленьком городке», но вовремя осекся, не желая делиться подробностями своей биографии с Мэйсоном. Впрочем, сказанное им вслух имело смысл и само по себе — версия о том, что потомки выживших получают врожденный иммунитет, подтверждения не нашла. Правда, насколько ему было известно, и экспериментов таких было чрезвычайно мало.

— Для женщины хорошо выглядеть — это не преступление, — упрямо возразил Баттлер. — Да и вообще — как они могли сюда носителя протащить? Они же проходили карантин, как положено. И трейлер их — санобработку внутри и снаружи, все по протоколу.

Перед въездом в городок уже почти 19 лет — с тех пор, как разобрали баррикаду, полностью перегораживавшую дорогу — высился огромный щит с надписью:

ВНИМАНИЕ!
Вы приближаетесь к городу
Спринг Спрингз
Сквозной проезд ЗАПРЕЩЕН
(используйте объезд →)
Если вы хотите остановиться в городе,
←следуйте по указателям в КАРАНТИН
Вы должны оставаться в карантине
7 ДНЕЙ РОВНО (168 часов)
Следуйте указаниям на щитах
Ведется видеонаблюдение
Нарушители карантина БУДУТ ЗАСТРЕЛЕНЫ

Отмеченная указателями дорога, с двух сторон обнесенная сетчатой оградой с колючей проволокой поверху (которая, впрочем, не послужила бы преградой ни вирусу, ни пошедшему на прорыв автомобилю), вела к зданию бывшей школы, где и был оборудован карантинный центр для всех новоприбывших (а также и для самих горожан, возвращающихся из дальних поездок). Их автомобили проходили обработку и карантин на отдельной стоянке. В последние годы, правда, на былые строгости уже во многом стали смотреть сквозь пальцы, буквы на ни разу не обновлявшемся щите обзавелись ржавыми подтеками и не все уже читались, школьный двор и парковка заросли травой, пробившейся в щели и трещины бетонных плит, и из всех грозно торчавших на столбах вдоль дороги и вокруг школы камер наблюдения все еще работала только одна. Но послабления касались только местных, чей маршрут был хорошо известен; прибывающие же (что происходило крайне редко) чужаки по-прежнему обязаны были следовать процедуре по всей строгости.

— Они летом приехали, — напомнил Мэйсон. — Могли высадить это за городом, оставили ему жратву, то-се. А как карантин кончился, ночью его забрали. Не сдохло бы оно в лесу за неделю.

— Если он был такой маленький, что в молоке нуждался, то вряд ли, — возразил Харрингтон. — Да и риск совсем уж безумный, что он бы за это время заразу подцепил — нас бы, скорее всего, уже никого в живых не было. Обычно те, кто носителей прячут, все же стараются максимально их изолировать...

— Ну, значит, изолировали, — легко перестроился Мэйсон. — Маленькое-то, ему ж много места не надо. Вот ты ж спец по машинам, сам скажи — разве в трейлере мало мест, куда такое спрятать можно? Вот ты бы сам куда спрятал?

— Я бы — никуда, разумеется, — неприязненно ответил Харрингтон, которому не понравилась такая постановка вопроса. — Но вообще, в принципе... там действительно есть, например, большой бак для воды... или для нечистот... можно приспособить ящик под днищем, который не будет бросаться в глаза... да и вообще, когда трейлер забит мебелью и вещами при переезде, никто ведь в каждую коробку не лазил, опрыскали дезинфектором и все... Но живого так можно на пару часов спрятать, а не на неделю!

— Так обкололи его чем-нибудь, чтобы оно всю неделю спало и только молоко через трубку сосало да в подгузники гадило. Да даже не обкололи, прямо в молоко и добавили. Я читал когда-то, в старину няньки так делали, настойку опия давали младе... носителям, чтобы те их не доставали своим нытьем. А Питерсон же доктор, ему всякую наркоту достать не проблема!

— Вы что — это серьезно? — воскликнул, наконец, Вильямс. — Что Питерсон прячет носителя?

— Кто прячет носителя?! — к ним, прихрамывая, подошел Делвин.

— Это всего лишь фантазия Мэйсона, — неприязненно ответил Баттлер.

— Не фантазия, а вывод из фактов! — оскорбился Мэйсон. — Шериф ты, а всю детективную работу я за тебя проделал!

— Ну, пока это лишь гипотеза, — заметил Харрингтон, — но в принципе да, реализовать подобное было возможно.

— Мне нравятся Питерсоны, — упрямо сказал Баттлер. — Они хорошие люди. Ну, не принято у них там в Нью-Йорке чересчур с соседями сходиться, так что с того. Не могли они всех нас так подставить. Сьюзан, так та на мою младшую сестру похожа, которая в Кэмбридж учиться уехала и там потом замуж вышла. Так они там оба и сгинули...

— Ты нам про свою сестру из МИТ[1]а еще тридцать лет назад все уши прожужжал, — откликнулся Мэйсон. — Гордость семьи и все такое, не то что мы, деревенщины. Ну и сильно ей это помогло? Сидела бы дома, жива была бы. Но главное — она-то тут при чем? Про Питерсонов речь, а не про твою сестру, мир ее праху. Ты шериф или не шериф? Вот и действуй.

— На основании чего действовать-то? Твои «доказательства» — это ж смех один. Едят они, вишь, много, тоже мне, диетолог. Просто у разных людей разный этот, как его, метабуллизм — Ник, скажи ему, ты же доктор!

— Он доктор? — удивился Мэйсон.

— Учился немного когда-то в юности, — небрежно бросил Харрингтон. — Но он прав, Стив. Может, все это и чушь, но проверить надо. Слишком серьезный вопрос на кону.

— Что проверить? — к ним подошел дядюшка Джо. Ему коротко объяснили.

— Идем! — тут же с мрачной решимостью потребовал он. Потеря курятника, едва не обернувшаяся и потерей всего фамильного бизнеса, настроила его на особенно беспощадный лад.

— Прямо сейчас, что ли? — вздохнул Баттлер.

— А когда же? Как раз мы все в защите и при оружии.

— Вот только представьте, — произнес Баттлер почти жалобно, — как мы на ночь глядя толпой с пушками к ним вломимся. Только потому, что Мэйсону чего-то померещилось. И какими глазами мы на них завтра смотреть будем, и они на нас?

— Ты ж сам говорил, что кишки выпускать готов тем, кто носителей заводит и прячет, — поддел его Мэйсон. — А теперь уж и потревожить их вечерний отдых боишься?

— Так это если прячет! А если нет?

— Если нет, они прекрасно поймут нашу обеспокоенность, — заверил его Харрингтон. — В конце концов, Питерсон сам врач.

— А может, правда, не надо сейчас? — прошамкал вдруг Делвин. — Он мне послезавтра протез ставить должен. Так уж пусть сначала поставит, а уж потом... Мы ж, выходит, опять без дантиста останемся.

— Ты соображаешь, что несешь?! — резко развернулся к нему дядюшка Джо. — Ради твоего протеза лишние два дня носителя в городе терпеть?! Мертвецам протезы не нужны.

— Так три года терпели, что уж два дня-то...

— Крейг, ты совсем из ума выжил! К нам сегодня в город два носителя заявились! И если они притащили вирус, который перекинется тому, что у Питерсонов...

Это был аргумент столь бесспорный и очевидный, что исключал дальнейшие обсуждения.

— Эй! — заорал во все горло дядюшка Джо, шагая обратно к мойке. — Кто там еще остался, выходите все! Все равно потом мыться заново...

Вероятность, что подозрение может и не подтвердиться, он, похоже, уже не рассматривал.

До уютного домика, где поселились Питерсоны, от мойки Блюберри пешком было всего восемь минут. Дом окружали деревья, выращенные, понятно, еще прежними хозяевами, ныне покоившимися на городском кладбище. В сгущающихся сумерках светились сквозь ветви и задернутые шторы окна на обоих этажах.

— Ишь, электричество жгут, — проворчал Мэйсон. — Деньги им девать некуда... Вот скажите мне, если их там, по-вашему, только двое, зачем им свет в стольких комнатах?

— Света, положим, и на троих многовато, — ответил Харрингтон. — Возможно, просто Сьюзан боится темноты.

— Сьюзан... или кто-нибудь еще, — ухмыльнулся Блюберри, поправляя тяжелый пулемет на плече.

— Вообще, — продолжал Мэйсон, — зачем на двоих двухэтажный дом, где одних только спален четыре штуки? Лично мне всю жизнь одной хватает.

— Все равно он пустовал, — сердито откликнулся Баттлер. — Что, было бы лучше, если бы он так и ветшал, заброшенный?

— Да уж лучше заброшенный, чем рассадник заразы! Может, оно там и не одно даже...

— Хочешь сказать, они могли двоих с собой привезти? — удивился Харрингтон. — Ну это уж ты хватил. Трейлер не безразмерный все-таки.

— Может, и не привезли. Может, здесь завели. Видят, что первый носитель им с рук сошел, ну и...

— Ну это уж точно чушь! — решительно заявил Баттлер. — Мы бы заметили, если бы Сьюзан... ну это...

— Да она неделями из дома не выходит! — стоял на своем Мэйсон. — Вы вот вспомните, прошлой зимой ее видел кто-нибудь?

— Ну так морозы какие были, — напомнил Баттлер. — Моя Мэри тоже, почитай, всю зиму у камина просидела. Я бы и сам, кабы не служебный долг... — важно добавил он и тут же был глумливо перебит Блюберри:

— Служебный долг пропустить стаканчик у дядюшки Джо!

— А если ей морозы не нравятся, — стоял на своем Мэйсон, — что ж она на север поехала? Катила бы себе во Флориду! Была бы сейчас не наша проблема...

Горожане подошли к дверям дома, на ходу надвигая на лица маски и респираторы. Мэйсон и дядюшка Джо, всю дорогу шагавшие впереди, теперь расступились, пропуская вперед представителя власти. Баттлер нехотя шагнул к двери, поднимая руку, чтобы постучать. Неожиданно Мэйсон сделал ему знак обождать и крадучись шмыгнул вдоль стены направо, к ближайшему освещенному окну. Ничего разглядеть сквозь плотную штору было нельзя, но он и не пытался. Сбросив капюшон, он прижался ухом к стеклу. Затем обернулся с торжествующим видом и поспешил назад.

— Я слышал это! — тихо, но при этом старательно артикулируя, объявил он. — Я слышал голос носителя! — и он решительно вновь натянул респиратор и вытащил револьвер, наставляя его на дверь.

У Баттлера уже не оставалось другого выхода. Приосанившись, он заколотил кулаком в дверь — не так, как стучат друзья и соседи, а так, как стучит власть, пришедшая покарать преступников.

Стучать пришлось довольно долго («ну да, разумеется, они прячут его там, внутри!»), и потерявший терпение дядюшка Джо уже потребовал: «Ломайте дверь!», а Блюберри занес приклад своего пулемета — но тут изнутри донесся голос Роджера Питерсона: «Кто там?»

— Шериф Баттлер, — официальным тоном объявил тот (голос звучал искаженно из-под противогаза). — Открывай, Роджер, есть серьезный разговор.

Дверь открылась. Дантист невольно отпрянул при виде вооруженной толпы в защитных облачениях. Сьюзан, стоявшая позади мужа, тихо ойкнула, прижимая руки к груди.

— Нам поступили сведения, что вы укрываете... — начал Баттлер все тем же официальным тоном, но был перебит дядюшкой Джо:

— Где он, Роджер? Лучше покажи сразу.

— Вы о чем? — дантист старательно изображал недоумение.

— О вашем носителе, Питерсон! — рявкнул Мэйсон, взмахивая револьвером.

— Вы имеете в виду мою модель авианосца[2]? — дантист попытался улыбнуться.

— Не прикидывайся, Питерсон! — Мэйсон наставил револьвер ему в переносицу. — Я сам только что слышал его писклявый голосок! Где он?!

— А! — дантист вздохнул с облегчением. — Вот в чем дело. Мы с женой просто смотрели телевизор.

— Сейчас не показывают фильмы с носителями, — покачал головой дядюшка Джо.

— Конечно. Это не передача, это запись. Мы любим старые семейные комедии. Это же не запрещено. И уберите, пожалуйста, револьвер, мистер Мэйсон. Вы пугаете Сьюзан.

— Мы должны проверить, — покачал головой Баттлер. — Где эта ваша запись?

— Конечно, — Питерсон отступил назад. — Проходите, джентльмены.

Быстрым успокаивающим жестом погладив жену по руке, он повел визитеров в гостиную. Там стоял огромный плоский телеэкран (несомненно, самая дорогая и самая новая модель во всем Спринг Спрингз), подключенный к компьютеру. На экране застыло изображение ехидно ухмылявшегося мальчугана, стоявшего на верхней площадке лестницы. Питерсон тронул клавишу на компьютере, и поставленный на паузу фильм пошел дальше.

— Отмотай на пять минут назад, — потребовал Баттлер, а затем обернулся к Мэйсону: — Этот голос ты слышал?

— Да, — после паузы вынужден был признать тот. — И слова вроде те же самые. Но это же ничего не значит! — поспешно воскликнул он, видя, что кое-кто уже потянулся снимать маски. — Мы сюда и без всякого телевизора пришли! А это... — он брезгливо указал на экран, — это же только подтверждает! Это как с насильниками — сначала они фильмы и фотки соответствующие смотрят, а потом им уже этого мало становится, им уже вживую хочется...

— Мы должны обыскать весь дом, — поддержал его дядюшка Джо.

— Да, — согласился Баттлер и вновь повернулся к Питерсонам: — Вас двоих прошу пока оставаться здесь. Под присмотром помощника Харрингтона.

— У вас есть ордер? — осведомился Питерсон уже более холодным и натянутым тоном.

— Здесь тебе не Нью-Йорк, — брюзгливо ответил шериф. — У нас тут ни прокуроров, ни адвокатов, двадцать лет без них прекрасно обходимся. А если вы никого не прячете, так вам и беспокоиться нечего.

— Просто я, знаете ли, не люблю вторжений в мое личное пространство. Особенно если там все перевернут вверх дном.

— Боишься, что мы что-нибудь... этакое найдем? — осклабился Блюберри. — Какие-нибудь плетки и ошейники?

Питерсон не удержался и окинул его презрительным взглядом, говорящим «ну и кто после этого насильник-извращенец?»

— Ничего мы переворачивать не будем, и ломать тоже, — примирительным тоном произнес Баттлер. — Просто отдай нам ключи от всех запертых дверей.

— Да нет, ничего тут не заперто, — пожал плечами дантист. — Зачем нам со Сьюзи друг от друга что-то запирать? Разве что сейф в спальне, там деньги и документы — но он совсем маленький, там даже кошку не спрячешь...

— Кошку? — прищурился Мэйсон.

— Это просто фигура речи! — раздраженно ответил Питерсон. — Никаких кошек больше нет, вы это знаете не хуже меня.

— Роджер Питерсон, в последний раз спрашиваю официально, — произнес Баттлер, — укрываете ли вы, или ваша жена, носителя «кошачьей чумы»... того или иного вида? Это ваш последний шанс смягчить вину признанием.

— Официально отвечаю — нет, не укрываем.

— Ладно. Тогда сидите здесь на диване, пока мы все осмотрим. А ты, Ник, не спускай с них глаз.

Восемь человек двинулись гурьбой в обход по дому, заглядывая во все шкафы, под мебель и за занавески. Первый этаж: гостиная, кухня (никакой компрометирующей посуды), хозяйская спальня (в сейф на тумбочке действительно не поместился бы даже новорожденный младенец), большая кладовка, ванная. Ничего. Мэйсон с особым тщанием обследовал ванную на предмет признаков наличия в доме третьего, но тоже безрезультатно — ни лишней зубной щетки, ни лишних полотенец. Второй этаж: ванная и три спальни. Одна из них — явно бывшая детская, с еще сохранившимися обоями с диснеевскими персонажами. Но — никакой детской мебели, одежды или игрушек, никаких признаков, что в последнее время она использовалась по былому назначению. Пустая, словно бы даже демонстративно пустая комната.

— Я вообще не понимаю людей, которые мечтают о возврате к прошлому, — бурчал Мэйсон, когда они вышли обратно в коридор. — По-моему, теперешний мир стал намного лучше, без всего этого визга и писка...

— И без школьных автобусов, — поддакнул Гудмэн. — Хуже нет, чем плестись за таким по дороге, где запрещен обгон, останавливаясь за ним у каждого дома.

— А сколько на все эти школы денег уходило, — припомнил Делвин, сам в свое время вырастивший троих. — Да и не только на школы...

— Вот-вот, — согласился Мэйсон. — Не понимаю тех, кто заводил этих, даже когда это было законно. А уж теперь-то...

Чердака в доме не было — крыша была слишком пологой, чтобы разместить под ней дополнительное помещение — и они снова спустились на первый этаж. Питерсоны по-прежнему сидели на диване, Харрингтон — в кресле наискосок от них, с винтовкой на коленях.

— Убедились? — холодно осведомился Питерсон.

— Теперь ключи от машин, Роджер, — потребовал Баттлер.

— В прихожей на гвозде.

Встроенного гаража в доме не было, обе машины — трейлер и приобретенная уже здесь легковушка (плод реставрационных усилий Харрингтона) — стояли на улице под навесом, где уже совсем стемнело. Последнее обстоятельство, впрочем, не помешало осмотру — у Баттлера был в кармане фонарик, да и свет везде исправно включался. Трудно было сказать, использовали ли трейлер три года назад для перевозки живой контрабанды (тем более что главный специалист по автотранспорту Харрингтон остался в доме), но, во всяком случае, непохоже было, чтобы в нем кого-то прятали сейчас. Да и, чтобы сделать это, Питерсонам пришлось бы выйти из дома еще до прихода визитеров, о котором они не могли знать заранее.

Горожане, предводительствуемые шерифом, вернулись в гостиную.

— Извини, Роджер, — смущенно начал Баттлер, — но, сам понимаешь, мы должны были...

— Погоди! — резко перебил его Мэйсон. — А подвал? Где вход в подвал?

— Да здесь нет здесь никакого подвала, — пожал плечами Питерсон. — И чердака тоже нет.

— Неправда, — подал вдруг голос Данкворт. — То есть про чердак правда, а подвал есть. Причем не простой, а оборудованный. Я вспомнил, как тридцать лет назад Кэррингтонам провода туда тянул, они там домашний кинотеатр сделать хотели.

Баттлер бросил полный упрека взгляд на Питерсонов и развернулся к Данкворту:

— И где вход, Рон?

— Да прямо под лестницей должен быть.

— Мы ж там два раза проходили.

— Возможно, мистер Данкворт что-то путает, — спокойно произнес Питерсон. — Все-таки, тридцать лет прошло.

— Ничего я не путаю! — окрысился Данкворт. — Нечего из меня старого маразматика делать!

— А может, они и сами потом передумали, — не стал настаивать дантист. — Решили, к примеру, что спуск слишком крутой и опасный для их лет, и заложили его досками от греха.

— Досками? — прищурился вдруг дядюшка Джо. — А ведь ты сразу после переезда доски у покойного Рика Квинсли покупал, и еще всякое разное для ремонта. Говорил, мол, кой-чего подлатать надо. Я помню, он мне это потому рассказывал, что предлагал тебе кого из местных для ремонта нанять, а ты, мол — сам справлюсь. Вот он и говорит, Рик то есть — надо же какой дантист необычный, не только в зубах ковыряться умеет...

— Ну да, дом несколько лет бесхозный простоял, нужен был ремонт, — подтвердил Питерсон. — Так и что с того?

— Мог бы и дать местным подзаработать чуток, — проворчал Делвин, но Баттлер уже решительно шагал к лестнице, увлекая за собой Данкворта:

— Давай, Рон, показывай, где был вход?

— Да вот прямо тут, где сейчас только ровный пол и ничего...

Шериф, кряхтя, присел и попытался поковырять широкие крашеные доски. Но, кто бы и когда бы их ни положил, ясно было, что прибиты они основательно и совсем не пять минут назад. Если бы они искали труп, наверное, стоило бы попытаться их выломать. Но никто живой в замурованном подвале (если Данкворт и в самом деле ничего не путал) находиться точно не мог.

Они возвратились в гостиную.

— Похоже, зря мы вас... — снова начал Баттлер.

— Они что-то скрывают, Стив, — холодно перебил его Харрингтон, все это время наблюдавший за Сьюзан. — Я знаю, как выглядит женщина, когда она боится — даже когда она очень старается этого не показать.

— Да, — согласился Мэйсон и вдруг опустился на четвереньки, а потом и вовсе почти прильнул лицом к полу. В этот момент он очень походил на собаку, вынюхивающую след. (Собак, кстати, в Спринг Спрингз не было — их в городке, как и много где еще, истребили следом за кошками, когда на фоне по-прежнему ширившихся по всей стране смертей прошел слух, что они тоже могут быть носителями вируса. Слух впоследствии был опровергнут, когда стало известно, кто именно является истинными и самыми опасными носителями, но было уже поздно.)

— Встань-ка, Ник, — сказал Мэйсон.

Харрингтон поднялся, держа двустволку полуопущенной, но все же направленной в сторону Питерсонов (Роджер обнял жену за плечи; та, уже не контролируя себя, закусила губу). Мэйсон навалился на тяжелое мягкое кресло, где тот только что сидел, толкая его в сторону.

Взорам присутствующих открылся люк в полу.

— Ах вот как, — недобро кивнул Баттлер. — Открывай, Билл.

— Это не то, что вы... — начал Питерсон, приподнимаясь с дивана.

— Сидеть! — рявкнул Харрингтон, наставляя двустволку ему в грудь, затем — в грудь его жены. Тут же на Питерсонов уставились и другие стволы.

Шериф бросил взгляд на Мэйсона, полагая, что тот полезет первым, но тот явно желал уступить эту честь ему. Баттлер протиснулся через люк, чересчур узкий для его дородной фигуры, и, шумно пыхтя сквозь противогаз, полез вниз по крутой, почти вертикальной лестнице, держа в одной руке фонарик, а другой цепляясь за поручень (дробовик ему пришлось повесить на плечо). В подвале было темно, и беглый поиск выключателя лучом фонаря успеха не дал, но Баттлер не стал спрашивать Питерсонов, где включается свет. Им теперь уже нет никакого резона сотрудничать, того и гляди, назовут ему кнопку, которая устроит тут взрыв. Ничего, хватит и фонаря, только бы тварь не попыталась выпрыгнуть из темноты и столкнуть его с лестницы... Остановившись примерно на середине (следом лез дядюшка Джо с пистолетом), шериф посветил вокруг и понял, что подвал явно обитаем. С потолка свисали веревочные качели, а рядом еще пара подвешенных на веревках на разной высоте шин. Луч последовательно выхватывал из темноты маленькую кроватку, маленький столик, опрокинутый стул (вся мебель, очевидно, была перенесена из детской наверху), большой красный мяч, еще какие-то разбросанные по полу игрушки, которые он со своим зрением не мог рассмотреть, и даже, кажется, унитаз, оборудованный в дальнем углу...

И тут в луче метнулся какой-то невысокий силуэт, стремительно уходя со света снова в темноту. Баттлер успел различить только яркую рубашечку и короткие штанишки — в остальном же фигура была совершенно черной. Он чуть не выронил фонарь от неожиданности. Как бы ни подводило его зрение, перепутать черное с белым он никак не мог. Неужели негритенок?! В Питерсонах не было ни капли африканской крови, Сьюзан — синеглазая блондинка, как и его бедная сестренка Дороти, Роджер чуть потемнее, но все равно типичный северянин... Неужели эти чокнутые ублюдки мало того что укрывают носителя, так еще и даже не своего?!

— Я вижу его! — крикнул он. — Прикрывай меня, Джо!

Впрочем, насчет «вижу» он поторопился. Когда он повел лучом следом за носителем, то не обнаружил его там, где ожидал увидеть. Похоже, гаденыш проявил удивительную прыть — но куда же он делся? Успел юркнуть под стол или под кровать? Придется спуститься до пола, чтобы достать его наверняка...

Баттлер, перебирая руками и ногами с той поспешностью, с какой позволяли возраст и комплекция, добрался до низа лестницы и, пригнувшись, вновь обвел лучом вокруг, на сей раз светя под мебелью. Луч описал полный круг, заставляя разбросанные предметы отбрасывать длинные тени, но носителя нигде не было. Да что же это такое?! Из подвала прокопан тайный ход куда-то еще?

— Стив, сзади! — крикнул вдруг дядюшка Джо.

Баттлер развернулся так резко, что поясницу прострелило болью. Он по-прежнему не видел носителя, но этот острый импульс боли заставил его непроизвольно вскинуть фонарь вверх. И тогда шериф увидел его — в двух ярдах над полом, раскачивающегося на подвешенной шине. В свете фонаря блеснули глаза на черном лице. Шериф выстрелил — но в тот самый миг, когда он жал на спуск, гаденыш прыгнул и полетел на пол по направлению к нему, уходя и с линии огня, и из луча света. Боль, от которой перехватило дыхание, все еще не давала Баттлеру двинуться, и он продолжал бесполезно светить под углом вверх, так что дядюшка Джо принялся палить наугад в темноту, боясь, что гаденыш доберется до шерифа, и едва ли не рискуя при этом попасть в него самому.

— Не стреляйте! — донесся отчаянный крик Питерсона сверху. — Это не носитель! Не носитель!

У дядюшки Джо закончились патроны, а Баттлер смог, наконец, вздохнуть — и в подвале на миг наступила тишина. А затем вдруг вспыхнул свет, и шериф увидел прямо перед собой лежащего на полу в медленно расплывающейся луже крови, одетого в детский костюмчик шимпанзе.

∗ ∗ ∗

— В Африке их сейчас развелось много, — пояснял Питерсон. — Там же практически не осталось людей. Так что это сейчас, в общем, процветающий бизнес. Ловят детенышей и контрабандой везут в Штаты. Для тех, кто хочет иметь... некое подобие... нет, я прекрасно все понимаю! — заторопился он. — Мы бы с женой никогда... настоящего... мы же знаем, что такое носители! Но обезьяны — они не опасны. Это многократно подтверждено. Их специально пытались заражать «кошачьей чумой», чтобы испытывать на них лекарства, но она к ним не пристает. Но все равно — официально их ввоз в страну запрещен, как и всех диких животных. Только для научных лабораторий. Частным лицам — ни-ни. Дантисты неплохо зарабатывают, как вы знаете. Особенно в таких местах, как Нью-Йорк. Но мы выложили за него практически все, что у нас было...

— Рано или поздно он бы свернул вам шею, — жестко произнес дядюшка Джо.

В комнату вошел Харрингтон, стягивая на ходу окровавленные перчатки.

— Ну что там, док? — спросил с надеждой дядюшка Джо. То, что их автомеханик и помощник шерифа оказался еще и доктором, стало для него, как и для прочих, большой неожиданностью. Жаль, конечно, что не дантистом...

— Ну я, конечно, не специалист по пулевым ранениям, — Харрингтон бросил перчатки в мусорный ящик. — Но ему повезло, пуля прошла навылет, потеря крови не критическая. Думаю, будет жить.

— Слава богу! — с чувством сказал дядюшка Джо. — Совсем я не хотел, чтобы его смерть была на моей совести. Я же не живодер, как некоторые, — он вновь метнул презрительный взгляд на Питерсонов.

— Мы не живодеры! — протестующе воскликнула Сьюзан. — Мы его любили!

— Хорошенькая любовь! — возмутился Баттлер. Боль в спине, которая, как он знал, полностью пройдет лишь через несколько дней, делала его особенно раздражительным. — Украли живое существо из дома, посадили в подвал, обрядили в клоунские шмотки и сделали своей игрушкой! Вот вас бы какой-нибудь Кинг Конг похитил и заставил по-обезьяньи жить, с голым задом по деревьям лазить!

По глумливой ухмылке Блюберри можно было понять, что он был бы непрочь поглядеть на такое — во всяком случае, в исполнении Сьюзан.

— Что нам, однако, теперь с ним делать? — озабоченно спросил Мэйсон. — В лес ведь не выпустишь, погибнет он там. Даже на юге погибнет, не то что у нас. И даже зоопарков теперь уже почти нет. Лаборатории только эти — что ж его, на опыты отдать, что ли? Не для того мы его спасали. А обратно в Африку его и подавно никто не повезет.

— А вот почему, кстати, не повезет? — задумчиво произнес Харрингтон. — Если действительно бизнес такой мерзкий в моду вошел, это ж не единичный случай. Должны и другие быть. Так почему бы какому-нибудь фонду не заниматься возвращением освобожденных обезьян на родину? Надо поискать в интернете, когда он заработает.

— А если не найдем, так можем и сами такой фонд создать! — воодушевился дядюшка Джо. — Объявим сбор средств в том же интернете...

— Да не даст никто денег на такое, — скептически изрек Гудмэн.

— Почему не дадут? — возразил дядюшка Джо. — Как будто добрых людей на свете мало! Даже и после эпидемии.

— Политикам опять же на чем-то пиариться надо, — заметил Вильямс. — По мне так пусть пиарятся, лишь бы доброе дело делали.

— А нам теперь, выходит, опять дантиста искать, — вернулся к насущной проблеме Делвин.

— Да, — вспомнил Мэйсон, окидывая взглядом двух преступников, — с этими-то теперь что делать? Браконьерство и контрабанда животных — это федеральное преступление или какое?

— Вот только федералов нам тут не хватало, — поморщился Баттлер. — Сами разберемся.

— Нет, ну это перебор все-таки, — нахмурился Харрингтон.

— Да я не казнь имею в виду! Просто пусть убираются отсюда в 24 часа. А мы про них в интернете напишем, с именами и фотками.

— Так, может, пусть сначала все-таки протез мне сделают? — с надеждой предложил Делвин.

— Уж они тебе сделают на прощанье! — усмехнулся Блюберри. — Так, что рот потом вообще не закроешь.

— Нет, ну почему же, — уверенный тон вновь вернулся к Питерсону. — Я мог бы, действительно... и мистеру Делвину, и всем вам — следующий прием бесплатно, и мы бы просто забыли об этой неприятной истории. Нам, вообще-то, нравится Спринг Спрингз, и мы сожалеем, что... собственно, я пошел на это в большей степени ради моей жены, хотя ее тоже можно понять...

— Нет, мистер, — презрительно ответил шериф, выражая общее (ну, почти общее) мнение. — Мы не ваши браконьеры, вы нас взяткой не купите. Спринг Спрингз — добропорядочный город, тем, кто мучает животных, здесь места нет!

апрель 2020

Примечания

1. Массачусетский Институт Технологий, расположен в г.Кэмбридж, Массачусетс
2. По-английски и то, и другое — carrier

Автор: Ю. Нестеренко

Источник

Сайт автора

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

К сентябрю дачный поселок Заречье вымер не до конца, а только наполовину — как это и бывает в местах, где люди уверены, что еще успеют вернуться. У одних уже сняли воду, у других повырубили свет, третьи бросили на участках ведра, шланги и детские игрушки, будто уходили всего на день. Вечерами между покосившимися заборами тянуло сыростью, дымом и гнилыми яблоками. Соседские кошки ходили молча, как тени, а сторож Павел Ильич, человек старый и подозрительный, уверял, что по ночам в поселке стало слишком тихо.

Не так, как бывает в пустом месте. А так, словно кто-то прислушивается.

Первой пропала Лена Котова, дачница с участка 14Б. Женщина лет сорока, учительница химии, приехала закрыть сезон и, по словам соседей, вечером еще ставила банки в погреб и ругалась на протекающую крышу. Утром на веранде нашли перевернутый чайник, след от мокрой земли и сломанную садовую табуретку. Ни крови, ни одежды, ни тела. Только в палисаднике, возле забора, земля была взрыта так, будто там работал маленький экскаватор. Слишком глубоко для крота. Слишком ровно для барсука.

Павел Ильич сказал участковому: — Не зверь это.

Участковый, молодой и утомленный, ответил: — В смысле?

Сторож провел пальцем по царапинам на доске забора. Царапины были не рваными, не рельефными. Они были тонкими, аккуратными, как будто что-то очень твердое и очень острое дважды проверило дерево на прочность.

— В смысле, — сказал старик, — зверь не умеет так думать.

Через три дня исчез подросток Витька Трофимов, приехавший к бабке на выходные. Его велосипед нашли у колонки. В траве лежал фонарик с треснувшим стеклом, а на тропинке, ведущей к оврагу, — странные следы. Не копыта, не ботинки. Четыре лапы, слишком крупные для птицы - но трехпалые. Кое-где вообще шесть точек опоры, но несимметричных, будто существо переносило вес рывками, а передние конечности использовало то как руки, то как ноги. Следы обрывались у кромки черной, влажной земли, где кто-то, казалось, ушел вниз, в грунт, без всякой лопаты.

После этого люди стали запираться раньше. Но в Заречье двери и замки — понятие больше психологическое, чем практическое. Многие участки были старыми, щели между досками позволяли увидеть соседский двор, а заодно и то, что иногда движется вдоль забора не снаружи, а изнутри, под досками, как вода под льдом. На третью ночь Павел Ильич услышал это сам: сначала едва заметный сухой шорох, затем короткий удар снизу в металлическую лестницу, потом еще один, уже ближе к крыльцу. Он вышел с ружьем, хотя стрелять, по правде, не любил и почти не умел.

Свет фонаря выхватил из темноты только мокрую землю у ступеней.

А потом существо поднялось.

Позже Павел Ильич не сумел толком описать его милиции, а те, в свою очередь, списали стариковские слова на шок и переохлаждение. Он говорил о чем-то, похожем на одновременно древнего ящера и огромное насекомое, но это сравнение не подходило. У существа было гладкое, тяжелое тело, покрытое темной чешуей и блестящими пластинами, словно камень в жилках. Четыре ноги стояли низко и прочно, две передние были тоньше, подвижнее, слишком похожи на руки, чтобы не вызвать у человека первобытного отвращения. Голова была вытянутой, без привычной морды, но похожими на пучок корней щупальцами, с маленькими внимательными глазами, в которых не было ни ярости, ни звериной паники — только расчет.

Оно не бросилось сразу. Оно стояло и смотрело, словно оценивало дистанцию, свет, угол обзора, прочность крыльца и возможность обхода.

Потом — почти неуловимо — передние конечности коснулись доски. Один коготь лег на дерево, как стилус на бумагу, и существо провело им короткую линию. Доска раскололась.

Павел Ильич выстрелил.

Пуля ударила в бок твари с резким, сухим звуком, похожим на попадание в толстую резину и камень сразу. Существо дернулось не от боли, а от неожиданности. Оно исчезло вниз с такой скоростью, словно провалилось в собственную тень. Следующий выстрел ушел в пустоту. В ответ из-под крыльца вылетел ком земли, ударил старика в лицо и сбил с ног. Он успел увидеть лишь, как из-под дома тянется длинная, черная конечность, цепляется за ступень, а затем вся тяжесть уходит в грунт, разбивая глинистый комок на куски.

Утром Павла Ильича нашли на полу кухни. Он был жив, но двинулся рассудком за одну ночь. На правом предплечье — глубокие следы, будто кто-то пытался не разорвать руку, а отделить ее в суставе. Рана со следами какой-то засохшей слизи не кровоточила как обычно; кровь будто сама ушла вглубь, остановленная чем-то странным, сведенным спазмом сосудов. Он шептал одну и ту же фразу:

— Оно не ест быстро… Оно выбирает.

После этого в Заречье началась настоящая паника. Люди стали уезжать, но дорога в город проходила мимо оврага и старого песчаного карьера. На рассвете там нашли сожженный автобус и покалеченную собаку. Животное было не разорвано, а будто сломано: ребра треснули внутрь, лапы вывихнуты, на земле — отпечатки тех самых шести точек опоры, уходящие в мягкий песок.

Никто уже не сомневался, что существо не просто скрывается в поселке. Оно охотилось.

И охотилось умно.

Оно не нападало на всех подряд. Первым пропал тот, кто ходил по ночам проверять машины. Потом — мужчина, который любил сокращать путь через пустырь. Потом — две женщины, вышедшие к общему колодцу после темноты. Оно вылавливало одиночек, тех, кто задерживался у калитки, тех, кто уходил за дровами, тех, кто, услышав шум, выходил посмотреть без фонаря. Оно училось. Поняло, где люди держат свет, где — металл, где — собаки, где — тонкие доски настила. Перестало оставлять следы на открытом месте. Начало уходить под землю, под огороды, под старые фундаменты, под дорожки и пустые сараи. Иногда люди слышали его в грядках под ногами — не тяжелый бег, а деловитое царапанье, будто кто-то писал на обратной стороне земли.

Тогда к делу подключили двух охотников из соседнего района и районного следователя, который не верил ни в чертовщину, ни в старческие сказки. Они выставили засаду у дома Лены Котовой — последнего места, где существо показывалось открыто. Участок освещали прожекторами от генератора, на забор натянули проволоку, в кустах поставили ловушки, а у сарая разложили мешки с известью, чтобы видеть следы.

Следов не было.

Оно пришло сверху.

Не с дерева — с крыши, прямо через старый шифер. Раздался треск, осыпалась пыль, и на веранду с глухим, тяжелым стуком упало нечто темное и мокрое. Один из охотников успел крикнуть, второй — поднять ружье, но существо уже двигалось. Быстро. Не как зверь, а как инженерная ошибка, сделанная слишком умной природой. Оно ударило передней конечностью по стволу, и оружие со звоном улетело в темный угол. Затем коготь вошел в кисть человека у самого запястья — не просто пробивая, а разрывая контроль над рукой. Еще мгновение — и охотник уже кричал, смотря на собственные пальцы, которые больше не слушались.

Следователь выстрелил в упор и попал почти наверняка — в грудной пластинчатый участок. Существо качнулось назад, но не упало. Оно не отступило по-человечески, не завизжало, не заметалось. Оно просто исчезло вниз, проломив доски пола и оставив после себя дыру размером с люк. Из провала потянуло мокрой землей и каким-то острым, металлическим запахом, похожим на кровь, ржавчину и гнилые грибы.

Той же ночью в поселке отключился свет.

Оставшиеся люди собрались в самом большом доме, заперли двери и сели в темноте, слушая, как что-то медленно передвигается под полом. Иногда оно останавливалось прямо под комнатой, и тогда в тишине был слышен лишь тонкий скрежет, словно коготь осторожно чертил по нижней стороне досок. Не ломал. Не спешил. Изучал.

Утро не наступило сразу. Сначала было только серое небо, затем — крик на улице.

Это кричала женщина у колонки. Она стояла на коленях в грязи и смотрела в раскрытый погреб соседнего дома. Из темного прямоугольника поднималась земля, потом чужая рука, потом вторая. Существо выходило из-под земли, как будто дом был лишь тонкой пленкой над его миром.

Тогда люди побежали.

Кто-то к машине, кто-то к дороге, кто-то просто через огород. Следователь, хрипя и спотыкаясь, обернулся и увидел его целиком — в утреннем тумане, на линии между двумя заборами. Существо стояло неподвижно, и в этом было что-то еще хуже, чем нападение. Оно уже не выглядело потерянным. Не выглядело чужим. Оно выглядело освоившимся.

За ночь оно нашло воду, укрытия, ходы под фундаментами, слабые места в ограждениях, маршруты бегства. Оно поняло поселок так, как хищник понимает тропу добычи. Поняло, что люди боятся темноты, но идут к свету. Что они любят собираться вместе, но рассыпаются в панике. Что они всегда смотрят вперед, никогда — вниз.

Следователь успел заметить еще одну деталь. На передней лапе у существа была засохшая белая краска. Оно касалось когтем старой дощатой таблички у въезда в поселок. На ней когда-то висело выцветшее название: ЗАРЕЧЬЕ. Теперь под ним, начертанное аккуратными царапинами, было другое слово. Неровное, почти неразборчивое, но очевидное.

Оно училось писать.

Когда через неделю в Заречье приехала милиция, они нашли только пустые дома, вскрытые погреба и следы, уходящие под землю в сторону лесополосы. Ни одного тела. Ни одной ясной улики. Лишь в доме Лены Котовой, на внутренней стороне двери, было выцарапано несколько глубоких линий, похожих на буквы или знаки, которыми кто-то пытался отметить границы своего нового владения.

С тех пор дачники в Заречье больше не живут.

Но каждую осень, когда сырой ветер идет с оврага и листья липнут к заборам, там иногда слышат под землей тихое движение. И если в такие ночи кто-нибудь слишком долго стоит у окна, не включая свет, то в черноте под садовой дорожкой может блеснуть пара маленьких, неподвижных глаз — внимательных, умных и уже слишком хорошо понимающих людей.

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

На Февральске-Сортировочном сошли четверо: сам Слава и три старухи с авоськами в руках. Из авосек торчали мороженые рыбьи головы. Старухи дошли до края платформы, помогли друг другу спуститься и направились по дороге в сторону Карачарово. “В центр катались”, — подумал Слава. — “Только чего так рано?”

Турникетов на выходе не было. Поезд подождал еще с полминуты, потом грохнул дверями, натужно дернулся и уехал. На дальнем пути ржавела пропановая цистерна. “Февральск-Пассажирский” маячил вдали вытянутой серой коробкой. Поезд миновал его на всех парах: пассажиров там не брали.

Слава спрыгнул с платформы, проигнорировав лесенку, подтянул лямки рюкзака и огляделся. Параллельно путям тянулась раздолбанная дорога с пробивающимися то тут, то там пучками желтой травы. Грунтовка на Карачарово шла вперед, потом утыкалась в плешивый фруктовый садик и поворачивала направо. Саныч обещал подъехать к Сортировочной в восемь утра. Слава поежился от сырого воздуха, застегнул толстовку и посмотрел в телефон. Восемь ноль восемь. Он открыл чат “Экспедиция” — последним висело сообщение от Сергея про паспорта.

— Сигареты не будет?

Слава вздрогнул и обернулся. На лесенке стоял светловолосый пацан в синей олимпийке и смотрел прямо на него. Откуда только взялся? “Карачаровская гопота”, — промелькнуло у Славы. “Хотя не, какая гопота. Тут народу-то три калеки”. На плече у парня висел рюкзак из военторга. В колечке на лямке болталась игрушка — красная собака с грустной мордой. Таких у сестры была целая коллекция — их, кажется, все дошкольники собирали. Увидев собаку, Слава почему-то расслабился.

— Будет, — он достал пачку, и парень соскочил со ступенек к нему навстречу. — Огонь есть?

— Угу.

Глядя, как блондин прикуривает, сложив горсточкой ладони, Слава вдруг догадался, что к чему.

— А, так ты тоже с политеха! От Саныча? А как ты…

Пацан поднял голову, и Слава осекся. Вблизи оказалось, что его глаза голубые, как у лайки — светлые и сумасшедшие. Белки были розовыми. Он медленно моргнул, улыбнулся и протянул руку:

— Лёха. Чуть не проспал остановку, прикинь. Че они не объявляют?

— Приятно, Слава. Так а для кого объявлять-то? — интерн пожал ему руку и тоже достал сигарету. — Дальше до самого Кировца без остановок. Тайга. Февральск — объект, а деревенские сами в курсе, где слезать.

— Ну да, логично. Что, еще кто-то будет?

— Должны бы уже... О, слышишь?

Они синхронно посмотрели на дорогу, которая терялась среди частокола сосен. Оттуда приближался звук мотора. Вскоре показалась и сама машина: трехдверная “Нива” газонного цвета. За рулем маячило круглощекое лицо Сергея. Саныч, профессор кафедры, сидел рядом вполоборота и что-то увлеченно вещал. Слава замахал им рукой.

— Как добрались, молодые люди? Вячеслав Валерьевич, а что вы так налегке? Вечером будет холодно, — Саныч выбрался из машины и, приветливо улыбаясь, зашагал к парням.

— Дык до вечера уже уедем, Пал Саныч. Сегодня ж малый круг по объектам, дел на три часа потолок, — пропыхтел Сергей, отодвигая переднее пассажирское. В образовавшемся проеме тут же возникло круглое личико Дины.

— Славка! — радостно позвала она и полезла наружу. Бодрая, как всегда, с аккуратным пучком на макушке, и совсем не сонная. Глаза у нее горели — явно не терпелось скорее попасть в город. Они обнялись, а потом Дина повернулась к Лёхе и протянула ему руку.

— Алексей? Я, знаете, вас не помню, — с обычной прямотой заявила она и улыбнулась. — Вы с какой кафедры?

— С нашей, Дин Нурлановна, с нашей. Третий курс, — встрял Саныч. — У Алексея помимо научного еще и свой интерес есть. Правда, Лёша?

— Есть такое, — парень улыбнулся. — У меня же бабка с дедом отсюда, из Февральска. А Пал Саныч мне как-то сказал, что один из объектов как раз под их квартирой. Я сам там не бывал, только видел на фото. Там объект еще такой интересный… как его… — он замолчал и покосился на профессора. Тот кивнул.

— Очень интересный, еще и, как сейчас считается, самый первый в городе. “Глаз-один”. Нам предстоит проверить его сегодня. Что ж, — Саныч потер ладони. — Сергей Михалыч, парковать в селе не будете, тут оставим? Ну, хорошо, пойдемте тогда.

— Подождите! — вдруг сказала Дина. Она смотрела на дорогу, по которой им предстояло идти. — Это тоже наш, что ли?

Под длинными стрелами сосен шагал человек. Увидев компанию, он остановился, а потом поднял руку и призывно помахал. Дина растерянно оглянулась на Славу. Тот пожал плечами, но все же помахал незнакомцу в ответ.

— Это еще кто? — нахмурился Сергей. — Пал Саныч, мы разве кого-то ждем?

— Местный житель, наверное. Схожу-ка узнаю, чего хочет. Вы пока проверьте аккумуляторы, товарищи. Будьте готовы стартовать, — велел Саныч. Он аккуратно пристроил свой рюкзачок на капот “Нивы” и пошел по дороге к незнакомцу.

Проверять аккумуляторы, естественно, никто не стал. Все наблюдали, как профессор подходит к мужчине — оказалось, что тот невероятно высокий, головы на полторы выше Саныча. Они пожали друг другу руки, и незнакомец что-то сказал. Саныч застыл, а потом вдруг часто закивал, обернулся и помахал рукой.

— Э-э… похоже, все в порядке, — неуверенно сказала Дина. — Ой, он что, сюда идет?

Мужчина оказался бородатым, как лесник. Одет он был в камуфляжную брезентовку и убитые берцы. Он быстро скользнул взглядом по Славе, чуть задержался на Дине, которая тут же подобралась и почему-то сделала шаг вперед. Потом уставился на Лёху и вдруг тяжело вздохнул.

— Давид.

Голос у него оказался низкий и густой.

— Добрый день, товарищи.

— Давид? Очень интересно, — Сергей протянул ему руку. — Вы как добрались-то сюда, на перекладных?

“На каких, блин, перекладных”, изумился Слава. “Тут только на тачке или на поезде. Или через тайгу…”

— Из Карачарово пришел. Помогаю матери с домом, — медленно проговорил мужчина. — Вы извините, я опоздал.

— Бросьте, товарищ! Давид — младший сотрудник из другого вуза, — пояснил Саныч. — Из Уральского, правильно я говорю?

Младший сотрудник медленно кивнул. Слава покосился на Дину. Та сделала большие глаза. Сегодняшняя “экспедиция” была секретной. Чужие сотрудники и какие-то студенты явно сюда не вписывались. Саныч нарушал закон, впуская их в Февральск: для входа на объекты нужно было специальное разрешение. Но профессор водил дружбу со всем КПП, и интернов иногда пускали просто так. Его тут любили и считали чудаком: в Февральске не было полезных объектов, а он все равно приезжал, водил молодежь, сочинял новые исследования. Саныч явно доверял новеньким — оставалось надеяться, что это не встанет ему боком.

∗ ∗ ∗

Лет двадцать назад, еще до выбросов, от Сортировочной к городу вела мощеная дорожка. Теперь она поросла хилым поколением зубастых сосен и стала непригодной для ходьбы. Пришлось срезать через поселок.

Карачарово выглядело грустно. Тут еще жили, но делали это как-то невнятно, словно по инерции. Грунтовка тащилась мимо блеклых заборов, которые иногда прерывались, являя гараж или синюю колонку с облезлым клювом. Во дворах между яблонь были натянуты бельевые веревки, на них без движения висели тряпки — утро выдалось безветренное. Машин нигде не было.

Возле пожарного прудика в конце улицы стояла, притулившись к сараю, лавка. На лавке сидели две старухи — те самые подружки из поезда. “Интересно, где третья”, — подумал Слава. На земле у их ног лежали подтаявшие авоськи с рыбой. Саныч помахал старухам рукой, но те не двинулись. Слава близоруко прищурился. На секунду ему померещилось, что никаких старух там нет — просто кто-то свалил на лавке кучу дров и прикрыл их тряпьем. Но потом одна фигура ожила и медленно подняла правую руку. Вдалеке сипло забрехала собака.

Когда последний сарай уже скрылся из виду и дорогу плотно обступила кривая сосновая поросль, впереди показался забор из рабицы и будка охраны. Саныч повернулся к интернам.

— Паспорта при себе? Если спросят, покажем, но вообще-то не должны… Да, — он помахал рукой кому-то за стеклом будки. — Это Витя там сидит, все в порядке. Так, главное. СИЗы у всех есть? Комбинезоны запасные? Фильтры?

— Саныч, да брось, они ж не дети, у нас не экскурсия, — проворчал Сергей. — Все взрослые специалисты.

— Разумеется. Но, ребята, вы все-таки тоже не расслабляйтесь. Некоторые думают, раз город законсервирован и изучен, то в нем не опасно. Мол, раз объекты интереса не представляют, значит, можно спустя рукава… — научрук мрачно окинул компанию взглядом. — Ну, хорошо. Пойдемте.

— О чем это он? — спросил Лёха. Слава вздохнул.

— Да все о том же. Романтик у нас Пал Саныч, нравится ему тут. Он ж диссер по городу написал, пытался Февральск пропихнуть, как объект федерального значения. Ты не читал?

Блондин помотал головой.

— Ну и зря. Как роман залетает, — Слава покосился на парня и еще тише добавил, — А ведь над ним за эту работу еще и угорали потом.

— С чего это?

— А с того, что романтиков у нас в стране не любят, — Слава машинально достал из кармана сигареты, заглянул внутрь, потом убрал. — Фигня все. Саныч считает, что здесь есть что-то важное, что-нибудь такое, что еще только предстоит открыть. Даже называет Февральск колыбелью аномалий — только это, я тебе не говорил, понял? И, знаешь… я думаю, он прав. Голова у него… Да что я тебе рассказываю, взять вот хоть тот же Глаз. Он же здесь первым появился, это потом уже другие пооткрывались. Воргашорский, Ачинский…

— Проходим, коллеги, не отстаем, — позвал Сергей. Все остальные уже были по ту сторону КПП и теперь ждали на дороге. Слава кивнул усатому охраннику в будке. Тот лениво помахал рукой: проходи, мол. Шлагбаум он поднимать не стал.

Оказалось, что сразу за пропускным пунктом начинается сквер, гордо именуемый Парком Железнодорожников. Мартовские деревья стояли голые и неподвижные, как декорация. В глубине парка темнела стела, окруженная коваными скамейками. Славе подумалось, что раньше тут, должно быть, было уютно. Он представил, как по прозрачной березовой рощице прогуливаются парочки, а в деревянной беседке, еще целой, сидят старики — играют в шахматы, пока не стемнеет. Когда аномалии полезли одна за другой, людей стали эвакуировать целыми городами. Теперь по стране было раскидано много таких мест, похожих друг на друга: в каждом люди жили, любили, работали. А потом ушли.

Сергей достал из папки бумажные карты города — их оказалось всего две.

— Чего это я больше не взял, а, — смущенно проворчал он, вручая Славе карту. — Придется делиться, прошу прощения.

— Можно? — тут же спросил Лёха и заглянул Славе через плечо. Ткнул в одну из нарисованных маркером точек. — Тут Глаз, да?

— С топографией у тебя, я смотрю, не очень. Это ж Балтийская улица, — Слава посмотрел на студента и ухмыльнулся. — Не помнишь, что ли, где предки жили? Смотри, вот тут твой Глаз.

— У нас сегодня, как Сергей Михалыч уже отметил, так называемый малый круг, — начал профессор. Все подняли головы, и Саныч улыбнулся. — Нет, вы не на меня глядите, а в карты. На контроле сегодня пять основных объектов. Такие обследуются дважды в квартал. Остальные, помеченные пустыми точками, мы обходим раз в полугодие. Нас они пока не интересуют. Дина Нурлановна, напомните-ка нам порядок исследования.

— По каждому объекту предусмотрен индивидуальный регламент, — тут же начала Дина. Она отдала свою карту Давиду — наверняка все рассмотрела еще в машине. — Я сняла на кафедре приложение к плану, чтобы работать по пунктам… Тут у нас перечень средств индивидуальной защиты, особые предписания по каждому объекту, и, собственно, сам регламент. Нужно убедиться в сохранности консервации, произвести отбор проб, зафиксировать результаты в журнале, который хранится в сейфе на пропускном пункте вместе с паспортами объектов. Я видела, вы их уже взяли, Павел Александрович, — она кротко улыбнулась руководителю. Саныч кивнул.

— Все так, Дина. Спасибо. Обследованием объектов обычно занимаются сотрудники контроля, но я люблю делать это сам — допуск позволяет. Ну, что ж… добро пожаловать в Февральск, товарищи! Приступим?

Компания обогнула сквер и свернула на улицу Калинина. Дорога пошла вдоль пяти- и семиэтажных корпусов из одинакового серого кирпича. Асфальт тут выглядел получше, чем на Сортировочной, но общее запустение угадывалось и по неровно стоящим у дороги столбам, и по разросшимся посадкам. Весь первый этаж одного дома занимала длинная витрина — кто-то разнес ее подчистую. Среди желтых клочков травы, растущей из дыр в асфальте, поблескивали осколки. Справа показался забор, за ним путаница деревьев. Среди ветвей виднелась жестяная двускатная крыша. Ворота чуть приоткрыты, на левой створе — облезлая синяя табличка с гербом и надписью “Детский сад №2”. Со стороны садика вдруг дохнуло сыростью. Деревья зашевелились.

— Павел Саныч, сначала объект “Подвал”? — спросила Дина, и только тут Слава понял, как вокруг тихо.

— Да, давайте с него. Сейчас повернем налево, там пройдем через дворы, и уже минут через пять на месте, — ответил Саныч и улыбнулся. Слава удивленно покосился на него: научрук выглядел так, словно гуляет не по кластеру аномалий, а по Саяно-Шушенскому заповеднику. Чудак он все-таки.

— А там… тоже что-то есть? — негромко спросил Лёха и показал на детский сад. До этого он шагал в первых рядах, но потом по-тихому сместился и теперь шел рядом со Славой. Лицо у него было встревоженное. “Боится”, — с умилением подумал интерн, а вслух сказал:

— Да можно сказать, что нет. Вон, вход даже не опечатан, и проверяют там раз в сто лет. Пал Саныч писал как-то про этот объект. Ерундовый даже по его меркам. Что ж там было, ща… — он задумался, а потом вспомнил и фыркнул. — А. Там спорадическая материализация в столовке.

— Материализация? Чего?

— А сам как думаешь, Лёх? Манной каши и рассольника, — тут Слава не выдержал и улыбнулся. Белобрысый вытаращил на него глаза. — Ты что, думаешь, я угораю? Допматериалы надо читать. Ладно, не дрейфь, это же вторичный объект. Правда, кто-то там должен наливать в тарелки этот рассольник. А вот кто это делает…

— Кончай студента кошмарить, — оборвал его Сергей. — И вообще ты, Славик, антинаучную ересь городишь. Объекты — они на то и объекты, что статичные и зацикленные. Разумных форм жизни там по определению быть не может.

— Ясен красен, Сергей Михалыч, — в тон ему отозвался Слава. — Разумная форма жизни продукты переводить не станет.

Они свернули во двор и пошли через полупустую парковку. Тут было грязно. На асфальте встречались смятые банки от напитков, выцветшие тряпки и прочий хлам. А еще тут стояли машины. Проходя мимо вишневой “гранты”, Слава зацепился взглядом за надпись, которую кто-то нацарапал вдоль багажника — наверно, гвоздем, — прочел и передернулся. “ПОХОРОНИТЕ”. Дурацкая шутка каких-нибудь подростков. Дурацкая и неуместная.

За парковкой располагалась длинная серая пятиэтажка. Саныч первым подошел к одному из подъездов и обернулся.

— Дина Нурлановна, а зачитайте-ка нам, пожалуйста, протокол по объекту.

Дина уже достала из рюкзака папку с тесемками и теперь перебирала в ней какие-то бумаги.

— Секундочку… Ага, вот. Знаете, я же сняла вторую копию… давайте передам ребятам, пусть сами почитают.

Она отдала один лист Давиду, а второй протянула Славе. Тот взял копию так, чтобы студент тоже видел, и начал читать.

“Объект «Подвал-1»

Экипировка: респиратор с фильтрами класса П3, защитные перчатки.

Регламент контрольного обследования:

1. Осуществить пересчет подобъектов («Игрушки»). Установленное количество — 7 (семь) единиц. Несоответствие количеству подлежит немедленной фиксации с последующей передачей по линии надзора.

2. Произвести осмотр трубопроводов и стен на предмет выделения посторонних жидкостей. Допустимое состояние — отсутствие выделений либо наличие воды (прозрачной или с белесым оттенком).

а) При обнаружении жидкости иного цвета или консистенции, вне зависимости от объема, работы прекратить. Помещение подлежит немедленному опечатыванию. Передать сигнал с кодом 4-П в надзорный орган. Контакт с жидкостью не допускается.

б) При отсутствии отклонений произвести соскобы. Образцы поместить в стерильные пробирки с последующей маркировкой установленным порядком.

3. Проверить состояние дверного проема в торцевой части помещения. Нормативное состояние: внутри расположено подсобное помещение малых размеров, содержащее инвентарь для уборки. В случае, если дверца ведет в протяженный коридор с визуально фиксируемым сужением перспективы, работы прекратить. Помещение подлежит немедленному опечатыванию. Передать сигнал с кодом 7.2-П в надзорный орган. Дальнейшее продвижение запрещено.

Особые указания

На объекте «Подвал» воспрещается:
— курить;
— напевать;
— говорить в рифму;
— производить повторный пересчет «игрушек»;
— перемещать подобъекты относительно друг друга.

При возникновении ощущения постороннего присутствия, не сопровождаемого однозначной визуальной фиксацией, считать его нерелевантным текущей задаче”.

Слава поднял глаза от копии и поглядел на Саныча. Тот терпеливо ждал около двери, заложив руки за спину. Лицо у него было безоблачное.

— Почему напевать нельзя? — спросил Давид.

— Изнашивает барьер, — невнятно отозвался Сергей. Он уже надел респиратор, и его голос звучал глухо, как из ящика. — Его раз в год подновляют, вообще-то, хватает за глаза. Но давайте все-таки по протоколу.

— Само собой.

Когда все натянули респираторы и перчатки, Саныч достал из рюкзака длинный фонарь-дубинку, потянул на себя подъездную дверь и шмыгнул внутрь. Именно что шмыгнул: пожилой ученый вдруг стал двигаться проворно, как обезьяна. “Горит он этой фигней”, — подумал Слава, пытаясь отогнать от себя какое-то неуловимое и неприятное чувство.

Световой конус фонаря выхватил из тьмы скопление пыли. Впереди мутно поблескивали ступени, ведущие к квартирам. Саныч повернул налево и нырнул в пустой проем. Остальные, стараясь держаться поближе к профессору, поспешили следом.

— Осторожно, товарищи, ступеньки, — раздался спокойный голос Сергея. Слава задержался, чтобы достать из кармана фонарик, а когда включил его, то увидел, что Лёха не пошел за группой — остался стоять рядом.

— Ты фонарь забыл, что ли? Иди тогда вперед.

Парень медленно кивнул и деревянной походкой начал спускаться по лестнице. Перед тем, как он отвернулся, Слава увидел, что глаза у пацана большущие и совершенно дикие. “Боится, что ли?” — изумился интерн.

Внизу оказалась внушительная черная дверь. Пока Сергей возился с ключами, остальные ждали на лестнице. Все молчали. Наконец, замок громко щелкнул, и в нос ударил тяжелый запах плесени.

— Тут тесновато, но мы с вами… я думаю, поместимся, — неуверенно сказал Саныч, заглядывая в подвал. — Товарищи интерны, давайте-ка сначала пустим наших гостей посмотреть, а потом вы сами проведете все замеры.

Давид тут же устремился внутрь подвала. Он был такой высокий, что ему пришлось наклонять голову. Дина прижалась спиной к стене, пропуская его. Даже по той небольшой части лица, которая виднелась над респиратором, Слава понял, что она морщится: небось, жалеет, что не накинула комбинезон. Все-таки аккуратистка она, эта девчонка. Он улыбнулся.

— Лёша, пропускаю вас, — позвала Дина. — Пойдите пока, а я потом.

Тот кивнул и зашел в подвал вслед за Давидом, но тут же выскочил обратно.

— Ага, понял, — пробубнил он и юркнул Славе за спину. Тот взглянул на Дину, которая искала планшетку для записей, потом обернулся к Лёхе и тихо спросил:

— Ты как, порядок? Давай я, может, тебе фонарь дам, и ты наверх поднимайся.

— Нормально все, — буркнул тот. — Не люблю тесные помещения.

— Кто ж любит, студент. Держи фонарь, я к Дине.

Они уже собирались зайти, когда в дверном проеме показался Давид.

— Обезьяна упала, — очень спокойно сообщил он. — Дина… извините, забыл, как ваше отчество. Напомните протокол.

— Э-э… обезьяна? — переспросила девушка. — Погодите, тут про это ничего нет. Пал Саныч?

— Ничего страшного, проводите осмотр, Дина Нурлановна. По порядку. Вячеслав, вы тоже подключайтесь, — безмятежно ответил научрук. — Не все явления, знаете ли, имеют аномальную природу. Все-таки подвал старого дома…

Давид посторонился, и интерны зашли в подвал. Дина переключила фонарик на рассеянный свет, подняла перед собой. Слава вздрогнул.

Подвал представлял собой вытянутую комнату с низким потолком, вдоль которого тянулись железные трубы. В воздухе причудливо вихрилась поднятая людьми пыль. Стены поблескивали от влаги в свете дининого фонарика. Блестело и кое-что другое.

Глаза.

— Так, — неуверенно сказала девушка. Она явно оторопела. — Слав, ты посчитаешь? Я пока… э-э… возьму образцы со стен и труб.

Сергей молча протянул Славе свой фонарь.

Их было много, этих “игрушек”. Должно было получиться семь, но казалось, что их как-то больше. Слава решил пойти слева направо и навел фонарик на бурого медведя, небрежно заткнутого кем-то за трубу в стене. Мордочка у медведя вся свалялась от влаги. Он перевел луч дальше и увидел какую-то свисающую конечность… нет, хобот. Это был слон. Две птицы (“Две подружки, те старушки…”) потом — что-то наподобие лошади. На полу валялась маленькая обезьянка. Чуть правее, почти в самом центре комнаты, раскинулся паяц — отталкивающе уродливая игрушка в двойном колпаке. “Арлекино-арлекино, нужно быть смешным для всех”, — откуда-то возникло у Славы в голове. Он попытался сосредоточиться. Присмотрелся к кукле внимательнее и сморщился: темное личико покрывала плесень, делая его похожим на старый шампиньон. Склизкое. Наверняка такое же липкое, как грибы. Слава резко перевел фонарь влево — ему показалось, что за трубой что-то шевельнулось. Нет, там никого. Только грустный синий слоник.

— Семь подобъектов, — сказал интерн и кашлянул. В респираторе было душновато. Подвальный воздух лип к телу, как гнилые очистки.

— Принято, — отозвалась Дина. — Так. Слушайте, тут не очень понятно. Пал Саныч, а как вы понимаете, где ржавчина, а где выделения?.. Пал Саныч?

Слава обернулся и тут же опустил фонарь, чтобы не засветить остальным в глаза. На пороге подвала стоял Сергей, у него за плечом маячили белые волосы Лёхи. Давид темной горой возвышался на ступеньках. Саныч исчез.

РЖАВАЯ КРАСНАЯ РЖАВЧИНА.

— Что? — воскликнула Дина. Она обернулась к Славе: в левой руке пробирка и фонарик, в правой спатула, темные глаза над маской — широкие и большие, как пуговицы.

— Я молчал.

РЖАВАЯ РЖАВЧИНА ПАХНЕТ КАК МЯСО.

— Кто ерундой мается, парни? — рассвирепел Сергей. — Мы тут на работе, давайте серьезно. Динка, пробы взяла?

— Тут… О ГОСПОДИ!

Она завизжала.

Слава окаменел, но тут же отлип и бросился к Дине. Та схватилась за лоб, всхлипнула и отшатнулась от интерна, но тот поймал ее за локоть.

— Динка, Динка, да ты че? Че такое?

Она шумно втянула воздух.

— Ух, все, ничего. Господи. Испугалась. На меня что-то упало. Поцарапало.

Тяжело дыша, она отняла руку от лица. На лбу темнела длинная узкая ссадина.

— У вас прививка от столбняка еще действует? — чуть громче, чем надо бы, спросил Сергей. Он уже зашел в помещение и теперь указывал на то, что лежало у Славы под ногами. Тот опустил взгляд и поежился.

С пола на него смотрела вязаная птица с ржавым гвоздем вместо клюва.

— Может, пойдем? — робко предложил Лёха, который наблюдал эту сцену от дверей. Дина обернулась.

— Не может! — рявкнула она, но тут же осеклась: — Извините. Нужно еще проверить дверь. Давайте. Пробы я взяла.

ЧЕРНАЯ ЧЕРНАЯ ТОЛСТАЯ ДВЕРЬ.

Слава открыл рот. Закрыл его. Потом опять открыл и тупо произнес:

— А знаете, это игрушка сказала. Такого в протоколе нет. Но ясно же…

НЕТУ ВЕСЕЛЬЯ И ЭТО ВСЕМ ЯСНО.

Глаза у птицы были сделаны из обшитых дерматином круглых пуговок. Дверные пуговки. Такие бывают на обивке. Ржавый гвоздик пошевелился, потом мелко затрясся.

ВАТА ПРОМОКЛА

— Понятненько. Все на выход, — скомандовал Сергей.

Когда компания оказалась за дверью, он тщательно ее запер, а потом достал из рюкзака маленький прибор и принялся что-то на нем нажимать. “Обновляет барьер”, — подумал Слава. Руки у Сергея не дрожали, и это внушало уважение.

Саныч ждал их на крыльце — видимо, осматривал помещения наверху, пока остальные были в подвале. Увидев динину ссадину, взмокшего Сергея и белого студента, он всплеснул руками.

— Что у вас случилось? Дина, что с вами?

— Барьер снесен, нахер… Извините, товарищи. Пашк, какая-то ерунда, — Сергей стащил маску на шею и с чувством захлопнул дверь в подъезд. — Я посмотрел датчиком, там все в нулину. Его ж недавно обновляли.

— Обновляли… — эхом отозвался Саныч. Лицо у него стало задумчивым. — Ерунда, действительно. Фон в подвале несерьезный. Строго говоря, можно лет пять не трогать, и все равно не пробьет. Меры безопасности даже превышают… Нет, это очень интересно…

Слава снял маску, убрал ее в клапан рюкзака и закурил. Поискал взглядом студента: тот отошел к заборчику и примостился там, сунув руки в карманы. Лицо у него было ошалевшее. Что ж, можно понять. Слава читал про этот объект, еще когда учился на втором курсе — научрук посвятил подвалу отдельную работу. Вокализации непосредственно на объекте прежде не регистрировались. Гражданский, который обнаружил аномалию еще до большого выброса, утверждал, что слышал песенки подобъектов только у себя в квартире — собственно, через пол. Слава невольно оглянулся на окно первого этажа. На грубо сваренной решетке висел обрывок заградительной ленты. Красные полосы выцвели от многолетних дождей, оттенок напоминал больную кожу. Интересно, что сказали жителям дома, когда их выселяли? Может быть, что-то про аварию. Про какую-нибудь утечку.

— Вы сообщите, Павел Саныч? Или я могу сама, — сказала Дина, протирая ссадину ватой. Голубой рюкзак валялся на тротуаре у ее ног, в руках была маленькая аптечка. — Рацию взяла. Только подскажите, какой…

— Зачем сообщать? — встрепенулся научрук. — Нам нельзя сейчас никуда сообщать. Мы еще не завершили обход. Исключено! Да, еще: вы же понимаете, в каком положении мы с Сергеем Михалычем окажемся, если органы узнают о нашей экспедиции. Мы ведь договаривались, Дина. Строго секретно. Вы помните?

Дина даже сделала шажок назад от удивления. Посмотрела на Сергея в поисках поддержки. Тот беспомощно топтался за спиной научрука, похожий на растерянного медведя. Прятал глаза. Саныч — не авантюрист, подумал Слава. Нет, он, конечно, безбашенный походник, турист-разрядник, в прошлом — адреналиновый наркоман, но не тогда, когда на нем подчиненные. А может, все как раз в порядке? Дед знает город как свои пять пальцев, он спокоен. Значит, все хорошо.

На этот раз Слава сам заполнил стандартный отчет по объекту, и компания отправилась дальше. Следующая локация находилась в двух кварталах. По дороге настроение Саныча явно улучшилось. Он травил байки о том, как они закрывали Февральск, вспоминал первые вылазки, пару раз пошутил. Сергей кое-как отвечал, иногда невпопад. Остальные молчали. Слава чувствовал себя странно уставшим, как будто перетаскал с полтонны кирпича. Глаза отяжелели, хотелось спать.

Желтую четырехэтажку окружали голые клены. К краю корпуса прибилась детская площадка: опрокинутая навзничь “паутинка”, турники, каркас качелей с цепями, но без сидений. Проходя мимо, Слава заметил, что цепи легонько раскачиваются. Ветер. В песочнице стоял разломанный стул.

У самого подъезда студенту вдруг стало плохо.

— Извините, я тут подожду. Не могу. Надо подышать, — пробормотал он и опустился на лавку у входа. Лицо у него потеряло цвет и стало белым, как молоко. Саныч явно понял все не так.

— Вы не волнуйтесь, Лёша, тут никаких сюрпризов. Это совсем слабенький объект. Разве вам не любопытно? Это же Трюмо, думаю, вы читали…

Удивительным образом Лёха побледнел сильнее.

— Извините, — повторил он, а потом красноречиво зажал рот ладонью.

— Фигово чет ему, Пал Саныч, — негромко сказал Сергей. — Давайте, идите, а я с ним пока посижу. Не оставлять же одного.

Разочарованный Саныч повлек интернов за собой в подъезд. У входа Давид замешкался, будто тоже хотел остаться, но потом все же пошел за остальными.

— Как его, ты видела? Фона чтоль хапнул… — негромко сказал Слава, когда они поднимались по лестнице.

— Не может быть. Тут он везде, кроме Глаза, несерьезный, — отозвалась девушка у него из-за спины. — Но мысль хорошая. Там же эта птица... Надо бы счетчиком посмотреть, да?

— Надо бы. Хочешь, метнемся на обратном?

Дина промолчала.

Объект находился в квартире номер пятнадцать. Типичный советский трельяж с частично уцелевшим зеркалом стоял в углу спальни слева от окна. Осколков вокруг не валялось — кто-то убрал.

— Принято считать, что сущность объекта таким именно образом нашла путь из города — через битое стекло, — прокомментировал Саныч. — Потом уже регистрировали случаи аналогичного заражения зеркал в населенных пунктах вокруг полигона, куда вывозили отходы из Февральска.

— Это ликвидаторы остальные зеркала завесили, да? — спросил Слава. По дороге в комнату он успел заметить тряпки на стенах и комодах, под которыми угадывались очертания рам.

— Точно так. Это делается, чтобы упростить себе задачу. Легче наблюдать за одним объектом, чем за несколькими. Хотя, естественно, они равны друг другу по силе — сущность ведь всего одна.

— Тут конфликтоген, — подал голос Давид. Он стоял на пороге, заслоняя собой весь дверной проем; в правой руке перекидной блокнот, в левой — ручка. Все обернулись на него. У Славы возникло ощущение, что о присутствии младшего научного сотрудника позабыли все, включая Саныча.

— Э-э… верно, — отозвался тот, а потом расплылся в улыбке. — Товарищ, вы все-таки читали мою работу!

Давид посмотрел на него безо всякого выражения.

— Читал. Пойду пересчитаю подобъекты в других помещениях. По протоколу, — сухо ответил он и вышел в коридор.

“Жуткий тип”, — почему-то подумал Слава. Потом спросил:

— Что за конфликтоген?

— Эта аномалия, — Дина удивленно посмотрела на него. — Да ты что! Это же такая редкая штука, а ты не знаешь? Она вступает в конфликт с другими объектами. А дальше все зависит от фона объекта-антагониста… Поэтому зеркало разбито, да, Пал Саныч? Тут проводили эксперименты?

— Нет, какие эксперименты. Это она разбила… хозяйка, — пояснил профессор. — Еще тогда.

Дина сразу поникла. Она достала из рюкзака счетчик Гейдера-Гаузе и принялась водить им по периметру трюмо, постепенно сужая радиус: проверяла силу импульсов. Брови нахмурены, губы под маской наверняка сжаты в ниточку. Явно вспоминает историю объекта.

Хозяйка этой квартиры потеряла единственную дочь. Горевала, но держалась — по крайней мере, свидетели говорили так. Просыпалась в этой кровати каждое утро, красилась у этого самого зеркала, наверняка на том месте, где сейчас стоит Дина. Слава представил женщину, похожую на его собственную мать — высокую, с круглыми бровями. Белую, как снег. Вот она смотрит в зеркало: карандаш замер в правой руке, глаза распахнуты от ужаса. Она не может двинуться, эта женщина, словно голос из зеркала превратил ее в куклу. “Мам, посмотри”, — говорит он. Она, вернее. Ее дочка.

Слава достал диктофон, объявил “тишина, запись” и начал писать звук около трюмо, как было указано в протоколе. Комната пахла старым домом, пылью и совсем немного — чем-то сладким. Было так тихо, что звенело в ушах.

Ученые уже опровергли старую теорию о таких зеркалах: они не “ловили души”, а были обычными объектами-мимиками. Их пробуждало сильное человеческое горе. Сам факт наличия чего-то, похожего на душу, был не доказан — никто этим не занимался. В моде был научный подход. И все-таки февральские ликвидаторы завесили зеркала так же, как это делали обычные люди, если в дом приходила смерть. Интересно, как оно бывает — иногда делаешь все правильно, даже не понимая, почему.

Динин датчик не зафиксировал никакой активности. Слава первым покинул спальню — ему ужасно хотелось уйти. В коридоре он наткнулся на Давида. Тот стоял у длинного стеллажа, вцепившись в свой блокнот. Лицо у него было, как у человека, которого застукали за чем-то не очень законным.

— Мы закончили, — осторожно сказал Слава. — А… ты? Как тут дела?

Давид нахмурился.

— Все сошлось. Выключи и убери диктофон. По протоколу.

Слава открыл рот, чтобы ответить что-нибудь едкое, но передумал. Мужик нервничал и явно этого стыдился. Что ж, тут все понятно. Не иначе как объект нафонил — не в научном, конечно, смысле. Просто тут было тоскливо, вот и все.

Парень нажал кнопку на диктофоне и спрятал его вглубь рюкзака. Когда он повернулся к Давиду, тот уже убирал блокнот к себе в сумку. Славе показалось, что вместе с ним сотрудник положил туда что-то еще. Нет, быть не может. С объектов ничего нельзя забирать.

Мужчина поднял на него глаза.

— Что такое?

— Нет, ничего. Просто…

— Выдвигаемся, друзья, — скомандовал Саныч, выходя в коридор. — Нас ждут великие дела!

Внизу их дожидались Сергей и Лёха. Студент явно чувствовал себя лучше. Когда компания покинула двор и пошла вдоль пустынной дороги, он подошел к Славе и тихонько попросил сигарету.

— Пылью надышался в подвале этом сраном, — поделился он. — У меня ж аллергия.

— Может, на улице тогда подождешь? Из “Глаза” кислотами иногда фонит. Не полезно, наверное.

— Да нормально, с вами пойду. Это ж мой дом, как-никак, — увидев Славин взгляд, он поправился: — Ну, предков моих. Сам понимаешь...

∗ ∗ ∗

Это мало напоминало глаз — скорее уж голодную пасть. Слава знал, что увидит на месте стену с ободранными обоями, в которой зияет провал размером пятьдесят два на сто сорок три сантиметра, но все равно удивился. Будто ждал, что объект будет смотреть на него — как смотрел на тех, кто тут раньше жил.

— Засеките время, Вячеслав Валерьевич. Пятнадцать минут, — сказал научрук. — Я вас ненадолго оставлю, с вашего позволения. Про воздействие, надеюсь, все помнят?

— У него один объект есть этажом выше, — пояснила Дина, когда Саныч вышел. — Он рассказывал по дороге. Там тоже зеркало-мимик, только целое.

— Опять эксперименты проводит, — нахмурился Сергей. — Самое, блин, время…

Дина пожала плечами: Санычу она могла простить что угодно. Она подошла к провалу и принялась расставлять на полу датчики, которые улавливали примеси в воздухе. Слава невольно принюхался. Нос и рот были закрыты респиратором, глаза — очками, но ему все равно показалось, что он чувствует слабый ветерок из стены. Он знал, что этот ветер должен пахнуть тухлым мясом. Читал.

— Сергей, а почему такие ограничения? Из-за кислотной среды? — спросил студент. Он стоял от Глаза дальше всех и опасливо наблюдал за действиями Дины.

— В том числе. Там еще радиация есть, но ерундовая. Не сильнее, чем в московском метро.

— Не в этом дело, — подал голос Давид. Он стоял, облокотившись на дверцу шкафа, и поигрывал шариковой ручкой. Слава вдруг понял, что при нем научный сотрудник ни разу ничего не записывал. — Ментальное воздействие.

— Как?

Давид поднял бровь.

— У тебя ж семейство отсюда.

— Мама маленькая совсем была, а бабушка про это вспоминать не любила...

— А, ну-ну.

— Тут, пока до спецслужб дело дошло, ребенок успел погибнуть, — заметил Сергей. — Конечно, тебе никто не рассказывал. И еще секретность.

— Так что было-то?

Сергей покосился на Давида, который листал свой блокнот, потом на Лёху. Наконец, с неохотой ответил:

— Ну, смотри. Эту квартиру на вторичке взяли. Семья с детьми. Обои сняли, а тут фанера к стене прикручена на кой-то... Любопытно, да? Я не знаю, зачем они эту фанеру отодрали. Может, звало их оттуда. Так они и нашли этот объект, короче. Себе на голову... Вход тогда поменьше был, но пролезть уже можно. Клинить их всех начало, похоже, уже в первый день. Кто-то из них нарисовал глаз вокруг дырки, дети, наверное. Вообще, с этой историей много непоняток осталось. Потом, конечно, были допросы, но отец до них не дожил, а мать со вторым ребенком мало что вспомнили. Так с аномалиями часто бывает. Если воздействие сильное, у человека иногда память начисто отшибает. А они все нормально так облучились. Точно известно только, что пацан на второй день пропал.

— Какой пацан? — спросил Слава. Сергей мрачно посмотрел на него.

— Да какой, сынок их. Они ж стену не заделали, мужик все показывать ее кому-то хотел, компенсацию выбивать. Просто щит обратно прислонили, вот и все. Вечером с работы вернулись, а дома только младший сидит. Старшего нету. Сначала по одноклассникам искали, только к ночи вызвали ментов. Никому ж и в голову не пришло, что он тут.

— А как… он сам за собой фанеру заслонил, что ли? – спросил Лёха.

— Ага, как же. Мелкий его там закрыл.

— Чего? Зачем?

Сергей хмыкнул.

— А этого уже никто не расскажет. Аномалия…

“Во Серега дает”, — мрачно подумал Слава. — “Не кошмарь студента, не кошмарь. Сам стоит, байки травит, а время тикает, блин…”. Он бросил взгляд на часы — прошло уже семь минут. Посмотрел на Дину. Та стояла напротив Глаза со счетчиком в вытянутой руке и внимательно смотрела на дисплей. Он не видел ее лица, только спину: прямая осанка, напряженные плечи.

— Малой сразу раскололся, — продолжил Сергей. — Оказалось, они это на пару придумали, еще когда сняли фанеру. Увидели, что там за стеной много места, решили исследовать. Следопыты, блин. Взяли у матери бельевую веревку, старший ей обвязался и полез внутрь, а мелкий остался в комнате. Сказал, что брат далеко прошел. Говорил с ним, шел, веревка натягивалась, а потом лопнула. Ну и все.

— Что все?

— Сам как думаешь? Мелкий за ним хотел полезть, но тут батя вернулся, он и перетрусил. Боялся, наверно, что накажут. Успел только фанеру обратно поставить, и все.

— То есть того парня могли спасти? — тихо спросил студент. — Если б его брат сразу все рассказал? Да?

— Я тебя умоляю, — Сергей фыркнул. — Пацана на второй день нашли, а опознали уже только по зубам. Понимаешь, там…

Давид уронил блокнот на пол. Слава повернулся и увидел, что тот уже шагает к Глазу, успел подумать про динины датчики, расставленные по полу — на них нельзя было наступить. Потом понял, что самой Дины нет.

Подойдя к стене, мужчина поднял ногу и шагнул в дыру. Чтобы пролезть целиком, ему пришлось согнуться и прижать руки к груди. Сергей бросился следом и успел схватить его за край сумки, но Давид молча вырвался. Вторая нога в армейском ботинке скрылась в темноте.

— Дина! — заорал Слава и кинулся к Глазу. Сергей схватил его за плечо и оттолкнул от дыры одной рукой. Второй достал из кармана фонарь и посветил во тьму.

— Возвращайтесь! — рявкнул он. — Давид! Ты слышишь?

Но Глаз молчал.

Не раздумывая, Слава поднырнул под локоть Сергея, схватился за край отверстия, оттолкнулся ногой и дернул себя внутрь. Правая нога зацепилась за торчащую из стены деревяшку. Он вытянул вперед руки, уже понимая, что падает, и что встать, скорее всего, не сможет. Широко раскрытые глаза видели только черноту, липкую и отвратительно теплую, как рот. Секунда падения растянулась до невозможного.

Он вдруг вспомнил, что первый ликвидатор вошел сюда с кислородным баллоном и смог пройти шесть метров. Потом он упал. Когда с него сняли маску, оказалось, что он захлебнулся: изо рта валились клочья желтой пены. От трупа воняло ацетоном. Первый запущенный робот проехал восемь с половиной метров, прежде чем сломаться. Второй дошел до двенадцати, а потом перестал передавать сигнал.

Сергей схватил Славу за капюшон и выдернул в комнату, потом сгреб за ворот и с силой впечатал в стальную заслонку у стены. Тот захрипел — легкие схлопнулись от удара. Мужчина сдернул с пояса рацию и ткнул в кнопку.

— Пропускной, я группа-один, прием! Пропускной, как слышно? Прием!! Ты куда поперся, а? Там газ!

Слава пытался глотнуть воздуха. Маска сдавила лицо. От ужаса перед глазами плыли черные пятна. Газ. Внутри человек теряет сознание и задыхается, потому что с каждым метром кислорода становится все меньше. Потом соединения кислот в атмосфере растворяют тело. На второй день от ребенка остались только кости и зубы. Рядом валялся проржавевший корпус фонарика. Никакой это не Глаз. Это Живот.

— Пропускной, я группа-один, прием! Пропускной, прием!

— Выходят! — вдруг закричал Лёха и бросился к Глазу. Теперь уже Слава перехватил его у порога.

— Ты сдурел?

— Отпусти! Они идут!

Белобрысый вывернулся, заехал Славе по горлу локтем и рванул к дыре. Сергей вытянул руку, чтобы остановить его, и в этот момент из черноты высунулась голова Дины.

Слава захрипел от ужаса.

Динина маска вспенилась, как кипящее молоко. Плексиглас на очках помутнел так, что за ним было не разглядеть лица. Голова с растрепанным пучком качнулась, потом повернулась набок, и за ней из дыры поплыло тело.

Сергей подхватил Дину и поволок ее вглубь комнаты. Давид выбрался из дыры, отошел в сторону и привалился к стене плечом.

— Закрывайте, — глухо сказал он. — Уходим.

Сергей попытался снять с Дины маску, но силикон приварился к ее лицу. На негнущихся ногах Слава подошел к стальному щиту, схватился за ручку. Он потянул на себя, чтобы дверь встала на рельсы, потом потащил влево. Замер. За спиной кашлял Давид, ругался Сергей, а он стоял, вцепившись в дверь, и обалдело пялился в темноту. До него дошло, что внутри остался кто-то еще.

— Ну, толкай! — студент тоже схватился за ручку, но Слава отпустил ее и шагнул вперед. Он вдруг понял, почему Глаз. Потому что смотрит.

— Слава!

— Погоди. Минутку.

Из темноты раздался шорох, будто что-то волокут по полу, и парень очнулся. В ту же секунду из Глаза вылетел голубой рюкзак, пролетел мимо Славиного лица, чиркнув лямкой по щеке, и с грохотом приземлился в комнате.

Давид опомнился первым.

— Разошлись, — скомандовал он, схватился за ручку и навалился на дверь всем весом. Тяжелый стальной щит поехал в сторону, закрывая стену.

Дина лежала на полу, не двигаясь. Сергей держал ее за левую руку.

— Пульс слабый, — хрипло сказал он и поднялся. — Так, я понесу. Слав, возьми ее вещи.

Как во сне, Слава наклонился и поднял Динин рюкзак, но тут же выронил — брезент стал рыхлым, как марля. На пол посыпались вещи: аптечка, бумаги, любимый динкин свитер. Он опять нагнулся — нельзя было оставлять все так. В этот момент девушка начала кашлять.

— Очнулась!

Но Слава уже понял, что это не так. Динино тело билось в судорогах. Ноги стучали по полу, дергаясь, будто она пыталась танцевать какой-то безумный танец. Из-под респиратора послышалось бульканье.

— Снимайте маску! — заорал Давид и бросился к ней. Сергей потянул за респиратор, потом матернулся и выхватил из кармана складной нож.

Чтобы срезать маску, понадобилось три человека: Сергей резал, Давид и Слава держали Дину за голову. На красной коже остались прилипшие кусочки силикона. По дининому подбородку потекла рвота. Сергей снял с нее очки; глаза за ними оказались открытые и мутные, как оплавленный плексиглас. Давид молча подхватил девушку на руки и первым направился к выходу. Слава бросился следом — нужно было открыть дверь.

Они миновали узкий тамбур и цепочкой пошли по коридору. Фонарик никто включать не стал — лестница была совсем рядом. Давид шел впереди, и слышно было, как стучат по кафелю берцы, как шуршит динина ветровка, когда он перехватывает ее поудобнее. Они прошли так несколько метров, а потом мужчина остановился, и все звуки стихли. Слава замер, и Лёха тут же врезался в него сзади.

— Ой. Ты че?

— Давид! — крикнул Слава. — Что стоим?

Ему никто не ответил.

Интерн достал из кармана толстовки фонарик и щелкнул им. В кружке белого света появилась обитая филенкой квартирная дверь. Он посветил вперед и отшатнулся.

В полуметре от них зеленела глухая стена подъезда. Нижняя часть была выкрашена серым, на уровне глаз пестрели бумажные объявления. Слава смотрел на них, как будто видел такое впервые: “КУПЛЮ квартиру в этом доме”, “лечу от алкозависимости”, “сниму…” Кто-то нарисовал на стене двух черных птиц, одну напротив другой. Из-под листка с крупным словом “ЛИКВИДАЦИЯ” выглядывали только их головы. Левая птица плакала, роняя с клюва крупные слезы. Правая ухмылялась.

— Куда он делся? — дрожащим голосом спросил студент. Слава обернулся. Бедняга стоял, обхватив себя руками, и смотрел на него полными ужаса глазами. У него за спиной тянулся длинный пустой коридор. Слева и справа темнели закрытые двери квартир. Никакого выхода не было и там. А еще не было Сергея.

— Эй! Мужики! Вы где? — заорал Слава. Крик отразился от стен.

Он подошел к стене с объявлениями и постучал по ней ногой, словно ждал, что та будет сделана из картона. Стена оказалась самой обычной, такой, какие бывают в любом подъезде. Ему стало душно. Лёха у него за спиной уже принялся дергать за ручки дверей. Он уходил все дальше по коридору, и на секунду Славу окатила волна паники: он понял, что сейчас останется один.

— Стой! — крикнул он и тут же услышал, что одна из дверей подалась.

— Эй, тут еще коридор!

Когда Слава подошел, Лёха больно вцепился ему в плечо.

— Блин, ты тут. Давай не разделяться, а? У меня нет фонаря, — пробормотал он. — Давай, посвети. Боже, что за…

Следующий коридор выглядел так же, как предыдущий, но упирался не в стену, а в черную дверь с золотой цифрой восемь. Слава осторожно пошел вперед. Студент так и цеплялся ему за плечо — это было неудобно, но интерн решил, что потерпит.

— Такая же свертка появилась в Ачинске после перекрестных экспериментов с объектами, — сказал он, стараясь звучать спокойнее. — Я читал. Тут что-то другое, видимо. Ничего страшного, обычная пространственная аномалия.

— А где остальные?

— Проскочили, походу. Ничего, нагоним.

— Как?

— Ща придумаем. Давай тут тормознем.

Они остановились около двери, обшитой деревянными планками, и Слава залез в рюкзак. Нужно было успокоиться. Перебрать варианты.

Сотовая связь тут не работает. Своей рации у него нет. Что еще? Есть счетчик Гейдера-Гауссе — к сожалению, не такой мощный, как у Дины, ну да ладно. Хватит, чтобы найти сердце аномалии. Идти нужно будет в противоположном направлении. Все просто. Он включил прибор, глядя, как мигают красным диоды. Загрузка пошла. Ура.

Свертки локации бывают двух видов, вспомнил он: правозакрученная и левозакрученная. Только что они вошли в дверь справа, значит…

— Лёх, смотрел левые квартиры?

— Что?.. Нет, я начал справа. А что?

Плохо. Если у этой свертки есть боковые карманы, они вполне могли промахнуться и зайти не туда. Но вариантов у них… Слава посветил себе за спину и даже не удивился, когда увидел, что вместо двери там зеленеет стена. Значит, нужно продолжать двигаться по часовой стрелке, находя проходы справа, и постоянно включать датчик: он покажет, удаляются они от центра аномалии или, наоборот, идут к нему.

— Мы не туда зашли, да? — тихо спросил студент. Звучал он, как человек, который изо всех сил пытается не заплакать. Только этого не хватало…

— Да не, вряд ли. Все путем. Походу, мы открыли тут новый объект. Саныч знаешь как обрадуется, — Слава через силу улыбнулся. — Сейчас просканирую и дальше пойдем. Будем искать двери справа.

“Если я уже не убил нас обоих, когда пошел с тобой через ту дверь”, — подумал он и нажал на кнопку.

Датчик разразился таким оглушительным писком, что интерн его чуть не выронил. Диоды бешено замигали.

— Что это?

Слава не ответил. Морщась, он поднял датчик повыше, потом поднес его к правой стене коридора. К левой. Отошел с ним чуть назад, к свежевозведенной стене. Случилось то, чего он боялся больше всего.

— Не работает, — как можно спокойнее сказал он и с треском вдавил кнопку в корпус. Устройство пискнуло и выключилось. — Вот так у нас относятся к науке, студент. Такие вот у нас аппараты на кафедре. С такой херней еще мой дед на медведя ходил… Ладно, так пойдем. Ищем проход справа.

В этом коридоре оказалась всего одна открытая дверь. Следующий проход был длиннее прошлого, а в конце заворачивал налево. Про такой вид свертки Слава даже не слышал. Они прошлись до самого поворота, осторожно толкая закрытые двери, и заглянули за угол. Тупик. Под потолком виднелось слуховое окно. Это было аномально само по себе — такие окошки встречаются только между кухней и санузлом. Когда Слава посветил туда фонарем, с той стороны кто-то завозился.

— Назад! — успел крикнуть он и отпрыгнул сам, чуть не сбив Лёху с ног. В голове промелькнуло: надо было брать травмат. Хотел ведь, но решил, что это ребячество — он же не малолетка, который идет играть в сталкера, он без пяти минут ученый… Что-то ударилось в окно с той стороны, стекло раскололось и посыпалось на подъездный кафель. Слава снова шагнул и уперся спиной в холодную стену.

Среди осколков показалась подошва армейского ботинка, стукнула еще раз, сбивая куски стекла. Потом в раме возникло бородатое лицо.

— Вот ты где! Стой на месте, я щас.

— Давид! Ты… ты как нас нашел?

— Стой там, — повторил мужчина. — И не подходи к нему!

— Чего?

Но Давид уже скрылся.

Слава перевел луч фонарика туда, где стоял Лёха, и вздрогнул: студента не было. Он панически огляделся. В тупике под окошком было пусто.

— Слав… — тихонько позвали из-за угла.

Интерна пробрала дрожь.

— Лёх, ты че?

Он отступил от окна, сделал шаг в сторону квартир. Ноги резко налились свинцом — его сковал страх.

Белобрысый стоял посреди коридора, обхватив себя руками, и испуганно таращился на Славу. Луч фонаря выхватил из темноты светлые волосы и огромные глаза. Зрачки не сузились от света.

— Слушай, поди сюда.

Парень перевел фонарик чуть влево и обмер.

Как он не увидел раньше?

Не сломался у него датчик, нихрена. Все было правильно. Если б Слава включил его где-то снаружи, он бы сразу понял, что к чему. А может, и не понял бы, потому что некоторые вещи не подлежат сомнению. Например, очевидно, что аномалии — это статичные и зацикленные объекты, не обладающие разумом. По крайней мере, так было всегда.

Лёхина тень напоминала ежа. Похожий на грушу большой силуэт был покрыт по периметру торчащими треугольными шипиками. “Студент” перевел взгляд в ту сторону, куда смотрел Слава, потом опять посмотрел на него и вздохнул.

— Ох, блин. Ты просто послушай меня, ладно? — он поднял руки ладонями вперед. — Я объясню. Это из-за меня получилось, и с Подвалом, и с Глазом. Но я не нарочно, я не хотел, чтоб Дина… чтоб так вышло с ней. На меня так реагируют другие аномалии. Просыпаются.

Он сделал маленький шаг навстречу интерну. Тот машинально отступил. Ему теперь было не страшно, но очень странно. Происходящее не поддавалось объяснению.

— А зачем ты с нами пошел тогда?

— Мне надо выбраться отсюда. Ты поможешь?

Слава опять шагнул назад — аномалия приближалась.

— А если нет?

— Да я тебе ничего не сделаю. Просто… пожалуйста, помоги мне уйти.

Он вытер нос тыльной стороной ладони. Голос у него задрожал.

— Я не могу уехать из Февральска, блин. Уже пытался через Карачарово, не вышло. Застрял на этой дороге, и все. Даже не могу сесть на поезд. Надо с кем-то, наверно… Слав, пожалуйста, не оставляй меня тут. Слава. Я больше не могу так. Я для тебя что угодно…

— Эй, пацан! — крикнули у Лёхи из-за спины. Тот обернулся.

Что-то хлопнуло.

Слава на секунду ослеп — в лицо полетело мокрое и горячее. Он поднял руку, вытерся. На ладони осталась комковатая дрянь — без цвета, без запаха. Интерн посмотрел вперед и отшатнулся.

На полу коридора лежала какая-то игольчатая каша. Вроде бы светло-розовая, а вроде и прозрачная, будто медуза. Что это такое?

— Перешагивай, — велел Давид. — Шустрее.

Слава поднял голову и увидел, что мужчина стоит чуть поодаль: в руке какая-то рамка, рядом — открытая дверь. Он послушно оторвал правую ногу от пола, как марионетка, и сделал большой шаг над странной шипастой кучей, которая медленно растекалась по полу.

— Где Лёха? — спросил он. Вместо ответа Давид размахнулся и кинул рамку Славе за спину. Она упала на пол, звякнув разбитым стеклом.

— Сгодилось зеркальце, видишь. Повезло тебе.

Слава обернулся на кучу шипастой желеобразной субстанции. И тут до него дошло.

— Ты… ты зачем это сделал?! Ты ж его… Сука!

Мужчина ухмыльнулся ему.

— Тут такое дело, Вячеслав… С аномалиями как на войне: либо ты, либо тебя. Бывал на войне? — спросил он, а потом вдруг крепко схватил интерна за локоть. — Не бывал, конечно, куда тебе. Записи вел?

— Чего? Какие записи?

— Да любые. Отдавай.

Дрожащими руками Слава открыл рюкзак и достал свой блокнот. Мужчина выхватил его, убрал в карман. Потом щелкнул пальцами:

— Диктофон у тебя был. Давай.

— Ты не из универа, — тихо сказал Слава, передавая ему устройство. — Черный сталкер?

Мужчина поднял брови.

— Это ты меня щас черным назвал?

— Да, так воров называют. На объектах.

Давид хмыкнул.

— Во дурак. Я ему жизнь спас, а он… Давай, короче, топай, — он махнул фонариком себе за спину. — Я за тобой.

— Он бы мне ничего не сделал, — неуверенно сказал Слава и шагнул в открытую дверь с номером сорок. За ней начинался очередной коридор. — Он просто выбраться хотел.

— Да сожрать он тебя хотел. Я, кстати, подумал сперва, что он за девчонку зацепился. Смазливый пацан такой вышел… щас направо, ага. А он за тебя, оказывается. Сбил ты меня с толку, Вячеслав.

— Чего?

— Так он ж у тебя из головы себе морду взял. Слепил такую, чтоб в доверие втереться. Не, брат, ты не подумай... Просто я сразу решил, что он будет жрать девчонку. Лоханулся. Тут направо давай.

Они прошли через черную дверь, миновали короткий коридор и свернули на лестницу. Ступени уходили вниз, и сердце у Славы подпрыгнуло. Внизу была последняя, открытая дверь. За ней светило слабое вечернее солнце. Давид похлопал его по плечу. Слава обернулся.

— Если че-то вспомнишь, молчи, ага? — сказал мужчина. — Все равно не поверят.

— С чего это?

— Ну ты башкой подумай. Иногда полезно.

Слава всмотрелся в стоящего перед ним человека и обмер. Что-то не то было с его тенью. Она была неправильной.

— Выруби фару. Аккум посадишь, — посоветовал Давид.

Слава медленно нажал на кнопку.

Выйдя на улицу, он зажмурился от света. Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной. Он вздрогнул, но не обернулся. Подождал еще с полминуты, однако из подъезда никто не вышел. Потом, с трудом переставляя ноги, пошел вперед, добрел до тротуара и посмотрел направо. За детской площадкой с погнутыми турниками виднелась дорога, уходящая вдоль одинаковых корпусов.

Через девять минут ему встретится патруль, поднятый по тревоге: его, Славу, потеряли рядом с объектом “Глаз”. Через шестнадцать минут его обнимет живая и здоровая Дина. Саныча он увидит только через неделю: все это время профессор будет безуспешно искать товарища. Ни Давида, ни Лёшу так никто и не вспомнит. И только через шестнадцать дней Слава увидит, какую необычную тень отбрасывает сидящая за столом Дина. Эта тень будет странной, но он так и не поймет, почему.

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Описание улики: тетрадь школьная, стандартного формата, 24 листа в клетку, производитель ООО “ХХХХПром”.

Владелец: предположительно, потерпевший Х.

Тетрадь была обнаружена на месте происшествия, в семи сантиметрех и трех миллиметрах от левой руки потерпевшего Х, чей труп находился в его собственной квартире по адресу: г. ХХХХХХ, ул. ХХХХХХХХХская, дом Х, корпус Х, квартира ХХ.

Ниже приведена расшифровка записей, сделанных, предположительно, в период с 12.02.20ХХ по 16.02.20ХХ.

(Примечания: доподлинно установлено, что почерк, которым сделаны все записи в тетради, принадлежит одному человеку; орфография и пунктуация не подвергались каким-либо исправлениям при расшифровке).

∗ ∗ ∗

(кусок страницы оторван)

В пизду. Серьезно, блять, в пизду!!! Срал я на это дерьмо. Пусть разбираются всякие социально активные типы, любящие совать свой нос в чужие дела. А с меня довольно. Чтоб я еще раз вышел за дверь своей хаты! На кой хер я вообще поперся к Витану, почему не впарил ему какой-нибудь отговорки, типа заболел, похмелен… Едрись оно в корень, НАХУЯ ВООБЩЕ Я ТРУБКУ ВЗЯЛ! В пизду. Меня все это не касается.

∗ ∗ ∗

Я настолько не мог придумать, чем отвлечься, что затеял уборку квартиры.

Уборку.

Я.

В прихожей навалены пять мешков мусора. Устал и жду темноты, чтобы спокойно добраться до мусорки во дворе. Абсолютно нет желания встретить хоть еще один человечий экспонат в ближайшие много часов. Как вспомню сегодняшнее петросянство этого побегушника из «Утконоса», так зубы сами крошиться начинают. В следующий раз пропихну бабло под дверь. Скажу там же оставить коробки. Чек сам подпишет.

Одна-единственная вылазка в гости стоила мне, кажется, всей нервной системы. Я боюсь даже в интернет зайти, наткнусь еще блять на что-то… намекающее и схлопочу ночные кошмары в придачу к остальным бонусам своего шока. Благо, пара аудиокнижек пылиться в закачках, правда, одна другой унылее, но на безрыбье привередничать глупо. Планирую на недельку оборвать контакты с социумом даже на цифровом уровне. Я рискую остатками адекватности, просто вспоминая о вчерашнем… Надо закончить уборку.

(приписка чуть ниже)

Моя собственная комната начинает меня напрягать.

∗ ∗ ∗

Скука. Аудиокниги гавно. Не знаю, чем заняться. Занимаюсь в основном попытками не думать об ЭТОМ. Как правило, неудачными. Мои записи — тому подтверждение. Комнаты стали тесными. И окна, кажется, слишком пыльные. Но мыть их пока холодновато. Как же все отвратительно. Даже вот этот стул меня бесит. Когда я ворочаюсь на диване, очертания его спинки мозолят мне глаза. Пидор. Убрать его нахер из комнаты? Диван можно подвинуть ближе к столу и сидеть на нём. На столе. Гыгыг. Шучу, на диване. Нуаче, жопе мягче будет. Попробую провернуть перед сном.

∗ ∗ ∗

Все же есть минусы в абсолютном вычеркивани себя из жизни. Например, перестаешь замечать течение времени. Сегодня проснулся и не сразу понял, день за окном или ночь. Из-за большого количества сна начинаю путать реальные события с приснившимися. Память меня подводит. Помню о намерении сделать перестановку в комнате, но не могу вспомнить, предпринимал ли я какие-то действия для приведения этого намерения в исполнение. Очевидно, что нет, ибо спинка стула все еще пырится на меня своими перекладинами. Споткнулся об пакеты с мусором, чуть не впечатав лоб в дверь. Я же прибирался, почему в квартире по-прежнему так тесно?!! Ненавижу тесноту. Ненавижу свою захламленную квартирку. Но это мое единственное убежище. Надо будет перебороть нежелание выходить на улицу и выкинуть пакеты сегодня ночью. А заодно и сигарет купить. Всего две пачки из блока осталось.

∗ ∗ ∗

Пиздец, блять, сука, да гори оно все в аду!!!!! Зачем такая хуета происходит, за что?! Почему я?! Только я подумал наконец-то пошариться в поисках вкусноты на просторах рунета, как его ВЫРУБИЛО! Когда я уже возьму в привычку запоминать дни оплаты?! А вот хер я теперь его оплачу, дверь-то не открывается! Да, я ухитрился СЛОМАТЬ КЛЮЧ В ЗАМКЕ, когда собирался вынести мусор!!! Epic shit, я не имею ни малейшего понятия о том КАК, но, черт, опосля я три часа ковырялся в замке и безрезультатно. Без мастера не обойтись. Шел бы он в анус тем не менее. На ближайшие пару дней точно. Интернет подождет, а сигареты и еда еще есть, так что живем. Живем в этой тесной, засранной, наглухо замурованной берлоге, блеать, блеать, блеать, блеать, блеать.

∗ ∗ ∗

Ну какого лысого, ну почему?! Как так получается, я неебу! Почему я уже третьи сутки подряд пытаюсь систематизировать положение вещей (физических) у себя дома и НИ ХУЯ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ!! Я переставляю снова. И снова. И снова. И снова. И мне кажется, что я навел порядок. И все меня устраивает. А стоит проснуться. И. Опять бесеж пробирает. Все не так, неудобно, неправильно, не на своих местах!!! И вновь приходится думать, таскать, переставлять, менять местами, да сколько ж можно, ну серьезно. Вот щас врублю вторую говнокнижку (вроде там какой-то отечественный фантаст нашего времени), пойду ебашить по-домохозяйски. Ух, задрало.

∗ ∗ ∗

Ладно. Давайте так. Я начинаю думать, будто у меня серьезные проблемы с памятью. Видимо, я просто на ходу меняю план перестановки в квартире, а в самом процессе забываю об этом, вот и получается хуйня. Ничего удивительного, если учесть, как хреново мне спится в последнее время. Вечно меня будят какие-то звуки из соседней квартиры, правда, я без понятия из какой именно. Квартира снизу пустует уже много лет, сбоку живет тихонькая Маня Матвеевна, а из смежной арендаторы не так давно съехали. Может, уже новых подселили, и теперь они там орудуют? Вероятно, потому как звуки больше всего похоже на те, что последнее время издаю я сам — на передвигание мебели. Точно, все так и обстоит. Хотя восстановлению хорошего сна и работы памяти это никак не поможет… Вот что, запишу-ка я вещи, которые меня устраивают и менять которые точно не надо (даже если покажется, что надо):

— стул пусть остается в прихожей;

— оставить кухонный стол в правом углу;

— ничего больше не вытаскивать из кладовки;

— не разворачивать стиральную машинку.

А теперь надо бы выспаться.

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

Прислушивался к смежной квартире через розетку. Тишина гробовецкая. Похоже, там все-таки пусто.

Мне мерещится?

∗ ∗ ∗

Чертовщина какая-то. Я ничего не понимаю. Когда и зачем я затащил стул обратно в комнату? Нет, память меня теперь не обманывает. Я ведь синим по клечатому написал: ОСТАВИТЬ СТУЛ В ПРИХОЖЕЙ. Да и помню я, как лежал, спокойно открывая глаза, если вздумается, и не натыкаясь взглядом на очертания поганой спинки. Но, проснувшись, я опять увидел стул возле моего дивана!!! Как так?! Быть может, я просыпался и в состоянии вроде лунатизма возвращал вещи на прежнее положение? Звучит не так уж бредово, если учесть мой болезненный консерватизм… Может быть, это сказывается тщательно подавляемый мной страх перемен, даже на столь незначительном уровне? Ну, там, подсознание мной управляет… НЕ ЗНАЮ! Я ведь еще и с дивана не встал, пишу все это леж, так что не имею понятия, как там дела обстоят в других комнатах, но с моей явно нехорошо. Пойду проверять.

∗ ∗ ∗

Я распотрошил древнюю аптечку, залил в себя смесь застарелого корвалола с толченым донормилом и закурил все это полпачкой винстона. Хоть раз посплю спокойно. Алкоголь был бы в разы предпочтительнее, но его не оказалось в доме — в моем доме, с которым определенно творится какая-то хуйня. Я проверил все комнаты, как и планировал, а потом продолжил уборку, и вроде бы хата в норме… Вроде бы. А на самом что-то не так. Тотально не так. Я пока не могу понять что именно но сна практически лишился. Еще и эти сраные соседи

словно на зло начинают шуршать именно тогда

когда я собираюсь прикорнуть.

да насрать. Писать становится трудно снотворные кажись включаются

как проснусь поду (неразборчиво)

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

Эти звуки из *моей* квартиры???

∗ ∗ ∗

ГДЕ МОЙ ТЕЛЕФОН?!!! ГДЕ ЭТОТ СУЧИЙ ТЕЛЕФОН?!!! КЛЯНУСЬ, Я ВЫЙДУ ИЗ КВАРТИРЫ И РАЗЗМОЖУ ЧЬИ-НИБУДЬ МОЗГИ ПО СТЕНЕ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ ББББББЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕССССССССССССССССССИИИИИИИИИИИИИИИИИИТТТТТТТТТ

∗ ∗ ∗

Как же я жалею, что перестал оплачивать стационарный телефон после бабушкиной смерти. Можно ли совершить что-то тупее потери мобильника в собственной квартире?!! Фффффффффффффффффф…. Не думаю. Хоть бы кто позвонил, пока он не разрядится — но кому до меня есть дело, что бы звонить?! Никому! Да мне и нахер не сдались ничьи звонки, но бля, мне необходим телефон, просто что бы зафоткать свою хату! Я не понимаю, у меня едет крыша, или вещи в этой квартире меняют свое местоположение без моего ведома??? У меня четкое ощущение, что после пробуждения мой дом выглядит не таким, каким я его оставлял, засыпая! Вроде меняются совершенно незначительные мелочи, но вопрос в другом: как они это делают? Вот тумбочка на кухне, которую я бросил посреди комнаты, так и не сообразив, где оптимальнее ее поставить. А теперь она приткнулась в углу! Сделать это кроме меня некому, но почему я тогда не помню, как передвигал ее?!

∗ ∗ ∗

Хехехехехе. Выкрутился. К черту мобилу, сыщется рано или поздно. А вот ручка с тетрадкой у меня всегда под рукой, так что решение пришло внезапно и ясно: надо просто зарисовать планировку предметов! Ну что же, осталось подождать, пока меня сморит сон и посмотрим, это моя память дает сбои или же… или не знаю что.

∗ ∗ ∗

Черт. Черт, черт, черт. Случилось то, чего я опасался. Мои воспоминания точно соответствуют нарисованным схемам планировки. А вот вещи в квартире — нет! Табуретка не задвинута под стол. Дверь кладовки распахнута. Кресло повернуто спинкой к окну. Стеллаж сдвинут не под тем углом. Я этого не делал, но ведь кроме меня, в квартире никого нет. Факен хоули щит. Какого хрена здесь происходит.

Выходи, ебучий полтергейст, еще посмотрим, кто кого.

∗ ∗ ∗

Это уже не смешно. Это уже даже не злит. Скорее начинает пугать. Десять минут назад я проснулся… в окружении стульев и табуреток. Да, именно так! В окружении! Все сидельные приспособления моей квартиры (а всего их четыре) стояли полукругом возле моего дивана, когда я проснулся! Тут уж никакие зарисовки не нужны, я на все двести тридцать четыре процента уверен, что не делал этого. Нужно немедленно отыскать телефон и вызвать мастера. Я нахуй ВСЕ выкину, кроме дивана и пары шкафов.

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

Это были звуки *моей* мебели?……………………………………….

∗ ∗ ∗

(написано очень неровным почерком)

Будь проклята эта квартира, будь прокляты ее строители и каждая пылинка в ней!!!!!!! Я по-прежнему не понимаю, что здесь происходит, но одно мне предельно ясно: мой дом возненавидел меня. Звучит смешно?! Ни херана это не смешно, блеать! Пока я искал мобильник, то, выходя из кухни, ухватился рукой за дверной косяк. И в этот же миг дверь захлопнулась! Прямо по моей руке! Да с такой силой, словно ее какой-то штангист овердохуищного разряда пнул! Я уж думал, все, пизда моим костям, но вроде обошлось без перелома. Однако мне от этого ничуть не легче. Больно просто пиздец. Пальцы раздуло как сосиски, и цвет соответствует. Благо хоть не стормозил сразу под ледяную воду сунуть. Сильнее травмы меня беспокоит разве что вопрос КАК ЭТО БЛЯТЬ ПРОИЗОШЛО. В квартире наглухо закрыты все окна, так что сквозняк не вариант. У меня есть лишь одно объяснение — дверь захлопнулась сама. По собственной воле. Как бы дико это не звучало, но так все и произошло. Я не понимаю, как и почему, нафига это понимать. Я хочу понять лишь одну вещь — как это, черт побери, прекратить. Мне срочно, крайне срочно нужен телефон.

∗ ∗ ∗

(неровный почерк)

Что, хотите войны? Ну и хуй с вами. Будет война. Будет!! Еще как будет!!!!!!! Я уже понял, что в этом доме все настроено против нахождения мною мобильника — а, следовательно, и вызова мастера, способного отпереть входную дверь. Ладно, я задолбался спотыкаться об предметы, невесть как появляющиеся там, где я их не оставлял. И то, что двери еще дважды захлопывались в опасной близости от моей кисти, это тоже насрасть. Но вот когда кухонная тумба упала мне на ногу… блять… Зрелище постремнее захлопывающейся двери, если честно. Словно ее какой-то невидимка толкнул. А тумба-то нелегкая. Тут уж не спишешь ни на сквозняк, ни на неустойчивое положение (хотя что и когда на это можно списать), разве что разрыв физических законов Вселенной ринулся в бой! Я уже готов поверить в этих ваших полтергейстов, но ебать-копать, это че за привидение такое, которое опрокидывает предметы больше десяти кило весом?! Я слышал об открывающихся дверях, покачивающихся картинах и бьющихся тарелках, а вот о призрачных штангистах легенды умалчивают. Кстати, штангист облажался, моя нога почти не пострадала — уж во всяком случае, ей пришлось сильно легче, нежели моей верхней конечности. Дальше так продолжаться не может, я обязан что-то придумать.

∗ ∗ ∗

Пенталгин закончился, но рука больше не болит

∗ ∗ ∗

Ха!! Ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!! Вот вы и налажали, ебаные вещи!!! Хотели напугать меня невесть откуда взявшимся дедушкиным сундуком?! Признаю, у вас это получилось… только вы не учли, что я открыть его могу!!! Как же я мог забыть обо всех замечательных инструментах, которые дедуля там хранил! О стамесках, сверле, резаках, ножовке, и, самое главное — О ТОПОРЕЕЕЕЕЕЕЕ! Большом, отлично заточенном топоре! Ах, какие чудесные изгибы топорища, идеально ложащегося в руку (почти зажившую!), какой восхитительный блеск лезвия, сколько грозной красоты в этом чудесном предмете, как же это великолепно!! Теперь я точно знаю, что нужно делать, пусть мой план и повлечет за собой массу мелких проблем, зато более глобальные будут решены. Первая из них — решетки, установленные на окнах по наивной материной дурости, желающей уберечь мою маразматичную бабулю от падения с 12-ого этажа. Конечно, бабкину смерть это не отсрочило, зато мне ох как прибавило головной боли. Естественно, я и эту преграду обошел, а мой маленький друг с трапецивидным лезвием отлично мне поспособствовал. Я порубил обе табуретки на ножки и сидалище. В таком виде они без помех прошли сквозь прутья. Мне не нужно вызывать мастера и вспарывать дверь, чтобы расчистить личное пространство! Всю жизнь обходился без посторонней помощи, обойдусь и сейчас!!! Я уже составил список мебели «на вырубку», немного отдохну и продолжу операцию. Хорошо звучит, кстати, — операция «Вырубка»! Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!!!!!!!

∗ ∗ ∗

Нет. У вас не выйдет меня так просто сломить. Хотя, признаюсь, я уже на грани того, чтобы просить пощады — но у кого? У собственного дивана, передавившего мне руку, пока я спал? А он услышит? Нет. Я уже проверил. Я проорал полный дипломатичечкий спектр, от угроз до мольбы, пока пытался вытащить руку, зажатую между диваном и стеной. Глупо? В моей ситуации слово «глупо» надлежит вычеркнуть из словаря. Проклятый диван словно магнитом притягивало к стенке, с такой силой он давил мне руку! Да, именно так — ДАВИЛ!!! Я молчу о том, что диван стоит далеко от стены, к которой он (подъехал????) покуда я безмятежно пускал слюни на подушку, он в любом случае не мог быть настолько тяжелым, что мне пришлось больше 20 минут выдирать руку!! Остается лишь благодарить судьбу за то, что у дивана мягкие края, и на этот раз я не получил никаких травм — рука немного потемнела, но это скоро пройдет. Я безумно счастлив, что хотя бы топор все еще на моей стороне. Спал с ним едва ли не в обнимку, как с каким-то плюшевым мишкой.

∗ ∗ ∗

Я не схожу с ума. К сожалению. Этот шкаф не был моей галлюцинацией. Я видел полоски, которые остались на паркете после его «хождений». Я даже успел их потрогать. Они реальны. У них есть глубина и зазубринки по краям. Это случилось, когда я рубил первый стул. Рубить стулья сложнее, чем табуретки, но не суть. Пока я возился, то услышал странный ритмичный шорох в коридоре. Выглянув, я увидел… черт… это тупо, просто тупо… Я до сих пор с тру (длинный прочерк, съезжающий вниз листа)

∗ ∗ ∗

(пометка на полях)

Двигаются медленно, но с невероятной силой

∗ ∗ ∗

Все зашло СЛИШКОМ ДАЛЕКО!!! Неее-ее-еееет, не просто зашло, оно и БЫЛО слишком далеко уже с самого начала! ВЕЩИ НЕ ДОЛЖНЫ ДВИГАТЬСЯ САМИ ПО СЕБЕ! Но что бы это понять, мне пришлось оказаться в самой глубине чудовищной жопы. На меня шел шкаф!!! Шел, передвигая вперед то один угол, то другой, почти как то хуйло Мойдодыр из мультика, только умывать он меня собрался собственной кровью. В этом я убедился, когда в панике нырнул в ванную, надеясь там спрятаться и все описать… хуй мне! — а в скором времени мне будет и пизда, потому что чугунная ванна сдвинулась, пока я строчил на полу и… если бы не стиральная машинка, в которую врезалась эта тяжеленная поебень, меня бы размазало в долбаный блинчик. На свое счастье, я догадался запрыгнуть в ванну, так что она уж точно не смогла бы раздавить меня. А чугунная, видать, сообразила (с каких блять пор чугунные ванны соображают?!!), что я не ушел далеко и продолжила свой «путь» к стене… медленно, но верно, сминая стиральную машинку, точно пустую банку из-под колы. Вот здесь, признаюсь без стыда, мне стало плохо и я блеванул прямо на белую эмаль (хоть в этом повезло). Потому как догнал, с какой же неимоверной силой двигается эта херь. Если она расправилась с железной конструкцией — а я не сомневаюсь, что машинке сейчас каюк, хоть и не видел завершения, — то меня она просто… Секундочку. А что, если Витану это (две строки очень густо зачеркнуты) Не время об этом думать! Не затем я вырвался из ванной, что бы дрожать от страха в бездействии! Мне стоило огромных усилий прорваться наружу, учитывая, что за время моего просиживания в ванной шкаф сменил направление и попытался забаррикадировать дверь, но не успел. Почти не успел. Пришлось проделать сложную операцию, приоткрыв дверь ванной, затем одну дверцу шкафа, еле протиснувшись внутрь и затем, прорубив тонкую заднюю стенку шкафа (после рубки стула я так и не выпустил топора из больных рук), выскочить в коридор, где на меня уже медленно двигался… холодильник. Как диван, только холодильник. Я произвел целую партию кирпичей, когда набрался смелости и пробежал мимо едохранилища. Успел заметить волочащийся провод и ОЧЕНЬ глубокие царапины на паркете. Черт. Лишь тогда до меня дошло, что не все предметы в квартире можно разделать топором…

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

Я пишу это все, сидя в кладовке. Здесь нет крупных предметов. Только мелкая рухлядь. Но долго сидеть нельзя, я слышу приближающееся шуршание из коридора.

∗ ∗ ∗

Меня спасает лишь то, что они слишком медлительны. Тем не менее, их неторопливые движения невозможно сдержать ничем. Они двигаются исключительно в моем направлении. Словно я гребаный магнит или маяк. У каждого свой стиль передвижения. Стулья скользят по полу непрерывным плавным движением. Тяжелые предметы (диван, холодильник, шкаф, кухонный стол) передвигаются короткими резкими рывками. Двери открываются мне навстречу, норовя ударить, или же пытаются прищемить. Они ударяются об дверные косяки с такой силой, что по ним идут трещины, хотя сами двери остаются невредимы. Если я попадусь, то как минимум получу перелом или сотрясение. Иногда я нахожу спокойное место, до которого предметам «далеко идти» и тогда могу записать

∗ ∗ ∗

Меня блокируют со всех сторон я пытаюсь нанести удар а получаю в ответ десять. Хотел звать из окна на помощь а оконная рама захлопнулась передавив мне яйца подоконником. Пока я выдергивался задыхаясь от боли невесть как оказавшаяся в гостиной упавшая тумба поехала и придавила мои ноги к стене. Боюсь на этот раз кость все же треснула. Я теперь едва хожу что дает ИМ очень большие преимущества и это плохо

∗ ∗ ∗

я боюсь что чугунная ванна все таки проломит стену

∗ ∗ ∗

через коридор теперь не пройти там слишком много вещей СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО СЛИШКОМ МНОГО

∗ ∗ ∗

Хахахааххахааааааааааа дебилы они загромоздили прихожую и застрялись там друг об друга ну че твари вам теперь тоже тесновато аахахахахаххахахааааа жаль не могу сфотографировать

∗ ∗ ∗

это было недолго

∗ ∗ ∗

устал

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

Я уже много лет ассоциирую себя с тараканом. С трусливым насекомым, которое прячется в своей темной норе и лишь в минуты безлюдья вылезает наружу, чтобы поживиться объедками чужих успехов. И вот теперь я, с покалеченной ногой, сначала хромал, а теперь ползаю по своей квартире, пытающейся меня раздавить. Я не хочу закочить свою тараканью жизнь тараканьей смертью.

∗ ∗ ∗

стеллаж теперь тоже и стол

∗ ∗ ∗

хорошо стиральная м. теперь не может причинить мне вреда вещей и так слишком много

∗ ∗ ∗

мне необходим сон

∗ ∗ ∗

Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ УПОЛЗАТЬ ОТ НИХ Я ХОЧУ СПАТЬ

∗ ∗ ∗

После сна я чувствую себя ощутимо лучше. Хотя мне пришлось заплатить за него огромную цену. Огромнейшую. Я теперь заперт в кладовке — ее дверь перекрыта жаждущими прорваться сюда мебельными штуками. Там точно есть шкаф, стеллаж, тумба, диван. Стол из кухни и ванна пока не могут выбраться за пределы родных помещений. Стены мешают. Возможно, недобитые стулья тоже присоединились, хотя какая разница — дверь все равно не открыть. А оно мне надо? У меня крайне плачевно с ногой, я еле хожу, так что шансы погибнуть за пределами кладовки намного выше. Больше всего меня напрягет духота. Возможно, вещи забили дверь настолько плотно, что воздуха здесь почти не осталось. И скоро мне придется потратить его еще больше. Ведь последняя надежда — стучать и орать о помощи прямо отсюда. На крики уйдет много воздуха, и я рискую потерять сознание. Так что прежде, чем попытаться спасти себя, я запишу одну мысль, ранее принятую мной за параноидальный бред, а теперь кажущуюся аксиомой. Я пытался не думать о том, что видел в квартире Витана. Я пытался сделать вид, что этого просто не было. Но, в связи с последними событиями, у меня в мозгу все чаще всплывает картина: окровавленная рука Витана, торчащая из-под перевернутого шкафа посреди квартиры, разгромленной так, словно по ней прошелся девятибалльный цунами. Конечно, у него не было болезненной привычки вести записи, как у меня, поэтому вряд ли я нашел бы подтверждение своим догадкам, даже если бы набрался смелости осмотреть место происшествия… но покуда ведь все тютелька в тютельку, right?.. Каким бы смехотворным не было мое предположение о мебельной мести за порубленные табуретки, оно казалось хоть немного рациональным, но теперь я ни в чем не могу быть уверен. Что такого сделал мебели несчастный Вит? Даю слово, что забью на свою неприязнь к внешнему миру и найду ответы на все вопросы… если выберусь из кладовки живым, разумеется. Пора бы приложить к этому усилия. Удачи мне.

∗ ∗ ∗

(заметка на полях)

потолок опус (неразборчиво)»

∗ ∗ ∗

Примечания:

— несмотря на множественные телесные повреждения (подробнее см. в медицинских отчетах), вскрытие показало, что причиной смерти потерпевшего Х послужила острая сердечная недостаточность;

— доподлинно установлено, что следы крови, волос, костей и внутренних органов на потолке и стенах, а так же некоторых предметах быта и мебели, находящихся в помещении, где был обнаружен труп, принадлежат потерпевшему Х.

Автор: Krestovskiy

Источник

Ещё от автора в КРИПОТЕ: «Стукач», «Коридор», «Муравьиный человек»

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Есть ли что-то, чего вы непреодолимо, всей душой, желаете? Какова бы ни была ваша жизнь, существует ли что-то, ради чего вы отправились бы на край света? Если да, то вам повезло, ведь есть способ достичь этого, и путешествие на край света здесь совершенно необязательно. Но кое-куда отправиться всё же предстоит, и не каждый сможет добраться туда. Это неподалёку, ближе, чем многие могут представить, но существуют условия, который не каждый сможет выполнить.

Для начала, чего бы вы ни желали, знайте, что желание это должно быть очень сильным. В ваших глазах оно должно быть чем-то, что вам действительно необходимо. Если вы начнёте ваше путешествие без достаточной стойкости в своём желании, то потерпите поражение, ведь, если путешествие началось, то пути назад уже нет. Второе требование — наличие транспорта. Большинство использует автомобиль, как наиболее комфортный вид передвижения. Некоторые пользовались малыми транспортными средствами, типа квадроцикла или мотоцикла, но это очень непросто, учитывая, что условия путешествия довольно тяжелы.

Не используйте слишком большой и заметный транспорт, потому что, чем вы незаметнее, тем безопаснее для вас. К тому же, не стоит использовать слишком дорогой или ценный для вас транспорт. Если хотите, можете, конечно, поехать на вашем новеньком чёрном Мерседесе, но не стоит ожидать, что он вернётся из путешествия в первозданном виде. Перед отправлением убедитесь, что ваш транспорт полностью заправлен.

Теперь нужно найти дорогу. У этой дороги нет названия, её нет на карте и, технически, она вообще не существует. Она откроется вам, только если вы ищете её в верное время, и вы заметите её, лишь если знаете, что искать. Наконец, во время путешествия вы должны быть одни. Но вы же и не ожидали, что можете поехать в компании, не так ли?

Вы должны выехать ночью. Выберите время, когда, как вы считаете, дороги безлюднее всего. Отправляйтесь в любое место, которое представляет собой просто отрезок дороги, окружённый лесами. А теперь вы должны быть очень внимательны. Если вы ищете дорогу, рано или поздно она появится, но нужно искать признаки, которые скажут вам, что это именно та дорога, которая нужна. Когда вы приблизитесь к ней, то увидите или почувствуете знаки, но что это за знаки, зависит от вашего желания. К примеру, если вы жаждете богатства, то можете заметить мерцание в ветвях деревьев, как если бы там были бриллианты. Если вы ищете любви, то можно увидеть лепестки роз, медленно танцующие на лёгком ветру, дующем в сторону дороги. Если вы желаете отмщения, то, возможно, почувствуете растущее чувство жара или ярости, по мере того, как будете приближаться. Просто точно знайте, что именно вам нужно, и у вас не будет сложностей с тем, чтобы найти нужный поворот.

Как только вы поймёте, что нашли его, сделайте глубокий вдох и сверните.

С этого момента вы — на безымянной дороге, которая проведёт вас через одиннадцать миль к тому, что вы ищете. Каждая миля испытает ваше желание и откроет, действительно ли вы хотите этого. Перед тем, как отправиться дальше, остановите машину и позвольте предупредить вас ещё кое о чём:

• не включайте радио во время поездки
• не пользуйтесь телефоном (связи не будет в любом случае)
• не открывайте окна. Перед тем, как продолжить, убедитесь, что они закрыты. Если в вашем транспорте нет окон — приготовьтесь к худшему и знайте, что ставки против вас очень высоки
• НИ В КАКОЙ из моментов пути не пытайтесь покинуть транспорт
• лучше бы вам не превышать скорость в 30 миль в час, только если вы совсем не отчаялись добраться до конца очередной секции
• и, самое главное, как и в любой машине, пристегнитесь.

Не торопитесь, почувствуйте, что вы готовы. Как только вы въедете на дорогу, время остановится, так что не беспокойтесь, что ночь пройдёт. Вы могли и не заметить, но вы больше не в своём мире. Напоследок поймите для себя, что, как только вы преодолеете первую милю, пути назад уже не будет. Если вы хотя бы раздумываете над тем, чтобы повернуть назад, знайте, что вам вообще не стоило отправляться в этот путь. Как только вы будете готовы, трогайтесь вперёд.

На протяжении первой мили вы не увидите особых изменений. Дорога идёт в основном сквозь леса, с исключениями лишь в некоторых местах. Воздух станет немного холоднее, так что включите обогрев, если в вашей машине он есть. Потом вам не стоит отрывать глаза от дороги, так что потратьте немного времени, чтобы унять любое беспокойство в душе, разглядывая ночное небо, усыпанное звёздами. Звёзд будет больше, чем вы когда-либо могли себе представить. Если до этого было пасмурно, то вы также заметите, что небо теперь чистое.

На второй миле станет ещё холоднее. Это и есть основная причина, по которой путешествие в открытом транспорте весьма затруднительно. С каждой милей будет холоднее, даже если сейчас тёплое время года. Если станет так холодно, что даже обогрев не будет спасать, то единственной возможностью будет ускориться. Кроме того, с каждой милей дорога будет становиться всё сложнее, с большим количеством поворотов и опасностей. Всегда будьте сконцентрированы на дороге впереди, чтобы избежать как можно больше препятствий и неровностей. Несколько камней или выбоин не станут серьёзной проблемой, но лучше бы вам сохранять наилучшее состояние машины так долго, как только возможно. Если ваша машина выйдет из строя, то вам останется только замёрзнуть до смерти.

На третьей миле вы можете начать замечать силуэты людей среди деревьев. Не обращайте на них внимания, даже если вам покажется, что они приближаются. Будет непросто сопротивляться желанию посмотреть на них, противиться их гнетущему отдалённому присутствию, но знайте, что они покажут себя позже. На этой миле, даже если дорога поначалу была чистой, она станет грязной. Держитесь центра: ширина дороги может меняться случайным образом. Небольшая заметка на полях: если вы решите повернуть назад, невзирая на предыдущие предупреждения, то ваш путь никогда не закончится. Рано или поздно у вас просто кончится горючее и вы замёрзнете.

На четвёртой миле вы не только станете замечать больше фигур, но и начнёте, в какой-то мере, слышать их. На задворках вашего разума станет раздаваться еле слышный шёпот. Это будет продолжаться, вы не сможете их остановить. Если они начинают беспокоить или отвлекать вас слишком сильно, попробуйте заглушить этот шёпот мыслями о том, чего вы желаете. Попытки вслушаться и разобрать то, что говорят голоса, лишь привлекут их, и поверьте, вам хотелось бы быть от них как можно дальше. Позже они и так приблизятся, так что нет нужды торопить события.

На пятой миле лес слева от вас закончится, открывая бескрайнее озеро и огромную сияющую луну над водой. Свет от луны будет столь захватывающе сильным, что в фарах не будет необходимости. Но избегайте смотреть на неё. Стоит вам засмотреться на луну хотя бы на несколько секунд, и дорога впереди вас оборвётся, а вы вылетите в воду, в которой замёрзнете за считанные минуты. Голоса пропадут, но не радуйтесь раньше времени. Они ещё вернутся.

На шестой миле напомните себе, что вы преодолели уже половину пути. Несмотря на прогресс, вы можете начать терять надежду. Просвет в лесу закончится, а звёзды исчезнут, обращая небо в пустую чёрную бездну. Единственным светом будет свет фар, но и они будут время от времени моргать, даже если раньше они были в идеальном состоянии.

Если у вас в машине есть радио, оно включится само. Если вы заранее не отключили его, из него раздастся невыносимый скрежет, который может увести вас с дороги. Спокойный голос начнёт вещать о ваших самых страшных кошмарах. Этот голос заставит вас представлять наглядно всё, сказанное им, так что не слушайте его. Если вы начнёте понимать то, что он говорит, ужас будет слишком силён, чтобы вы могли спокойно продолжать дорогу. Попытки выключить радио ни к чему не приведут. Увеличьте скорость, если нужно, но не позволяйте словам проникнуть в ваш разум. Когда эта миля подойдёт к концу, голос затихнет, оставляя ваши уши в покое (пока что).

На седьмой миле голоса фигур вернутся. Теперь это больше не будет шёпотом, скорее, отдалёнными криками, приближающимися с каждой секундой. В какой-то момент вы услышите крик практически у своего уха, как если бы один из них был прямо за вами. Не оборачивайтесь. Их лица напугают вас до паралича, и вы вылетите с дороги. Если вы не будете обращать внимания, они потеряют интерес и отстанут. Говорят, что эти создания — те, кто путешествовал по этой дороге раньше, но не справился. Теперь они — лишь воспоминания, и в тьме, в которой они живут, движимы единственной целью — заставить других путешественников присоединиться к ним. Проверено, что они не могут причинить вам физического вреда, так что, если они не доведут вас до аварии, всё будет в порядке.

На восьмой миле, если вы едете слишком быстро, замедлитесь. На этом участке пути очень крутые повороты, и, если вы зазеваетесь, то вылетите сквозь деревья в пропасть. Холод здесь почти смертелен. Если у вас в машине есть бутылка воды, она замёрзнет в считанные секунды. Обогрев в машине станет бесполезным. Фары станут мигать чаще, порой выключаясь на несколько секунд. В таких случаях сбросьте скорость ещё, но не останавливайтесь. Фигуры будут преследовать вас и, если вы остановитесь, они догонят и окружат вашу машину. Их крики будут слышны сквозь двери, порой перерастая в маниакальный хохот. Их руки будут скрести по стеклу в безумной жажде дотянуться до жизни. Не смотрите на них. Они не заслонят ваше ветровое стекло, а вам отнюдь не хотелось бы попасть в аварию и быть окружённым ими. Если вы не выберетесь, молитесь, чтобы вас прикончил холод.

На девятой миле ваш транспорт заглохнет. Фары и все внутренние системы отключатся. Вы не можете избежать этого. Всё, что вы можете сделать — это закрыть глаза и немедленно начать пытаться завести двигатель. Держите глаза закрытыми, потому что фигуры окружат вас. Запустившийся двигатель спугнёт их и они на время отступят. Это даст вам шанс снова тронуться вперёд. Если вы услышите, как под их усилиями начинает трещать стекло, не теряйте сосредоточенности. Сущности могут вредить вашему автомобилю, но помните, что они всё ещё не могут причинить физического вреда вам. Вы будете слышать лишь их разъярённые голоса в своей голове. Преследователей может быть как дюжина, так и сотня. Как только двигатель заведётся, втопите газ в пол. Гоните так долго, как можете удерживаться на дороге. Как только миля останется позади, они отстанут.

На десятой миле голоса прекратятся. Если бы вы посмотрели в зеркало заднего вида (только не делайте этого на самом деле), то увидели бы их, следующих за вами, но не так, как если бы они вас преследовали. Они будут как будто провожать вас. На десятой миле дорога станет ровнее, как будто вы вернулись в начало. Фигуры будут выстраиваться по бокам дороги впереди. Они не будут вас преследовать, просто следить, как вы проезжаете мимо. Некоторые считают, что к десятой миле сущности впечатлены, что вы добрались так далеко на пути к своей мечте. Это не так. Они не впечатлены, они счастливы. Счастливы, что вы приближаетесь к следующей миле. Счастливы, потому что вы, скорее всего, едете навстречу своей смерти.

На последней, одиннадцатой, миле всё в вашей машине вновь, как и на девятой миле, выключится. Машина, казалось бы, должна остановиться, но она продолжит движение. Неведомая сила будет тащить её вперёд. Во тьме вы увидите красное сияние впереди, как свет в конце туннеля.

Закройте глаза и прикройте их руками. Делайте всё, что угодно, чтобы не увидеть то, через что вам предстоит проехать. Заткнуть уши тоже небесполезно, но держать глаза закрытыми куда важнее.

Красное сияние впереди — это очередной просвет в лесу, но на сей раз там не будет ни озера, ни луны. Как только вы въедете туда, немыслимый, беспощадный шум накроет вас. Никакая храбрость и сосредоточенность не смогут помочь преодолеть его. Холод превратится в беспощадный жар, опаляющий машину. Вам будет казаться, что плоть слезает с костей, что каждая ваша частица сгорает, пока вы движетесь сквозь вопли страдания. Пока вы держите глаза закрытыми и успешно сопротивляетесь желанию увидеть, где вы, вы переживёте это мучение. Это продлится всего 31 секунду, но многие не смогли справиться и познали наихудшую участь на этой дороге. Где пролегает эта миля? Выжившие не могут сказать. Некоторые называют это «дорогой через ад».

Когда вы преодолеете последнюю милю, машина вновь заработает. Остановитесь. Воспользуйтесь моментом, чтобы собрать воедино свой рассудок. Дайте крикам в ушах затихнуть и осознайте, что вы почти добрались до конца своего пути, и самая сложная его часть позади.

Сделайте глубокий вдох и вновь трогайтесь вперёд.

Километр спустя дорога приведёт вас в тупик. Остановитесь и не пытайтесь тронуться снова. Сию секунду ничего не случится, но не дайте себе разочароваться. Расслабьтесь и закройте глаза. Представьте то, о чём вы так мечтали. Как правило, это то же, с чем вы и начали свой путь, но у некоторых их желание в пути может измениться. Подумайте о том, что заставило пройти вас сквозь кошмары этого пути, представьте, что держите это в руках.

Как только вы полностью представили это, медленно откройте глаза.

Вы обнаружите себя в начале той безымянной дороги. Это может смутить вас, но знайте, что вы справились. Испытание окончено.

Ваш разум обратится к вашему желанию. Если это нечто материальное, проверьте заднее сиденье, или багажник, если это что-то большое. Если объект достаточно мал, то он может быть у вас в кармане. Если же ваше желание нематериально, то вы можете не обнаружить немедленных изменений. Возвращайтесь туда, откуда начали свой путь и обнаружите желаемые перемены в своей жизни. Вы могли найти любовь всей своей жизни. Могли обрести неестественную, непредставимую силу. Могли свершить самое изощрённое отмщение над своим самым ненавистным врагом. В любом случае, вы, несомненно, получили то, что желали.

Так в чём же подвох? Ваша машина теперь проклята? Вы должны потерять что-то взамен? Ваша смерть стала неизбежно близка? Конечно же, нет. Вы справились с испытанием. Доказали серьёзность вашего желания. Звуки с одиннадцатой мили, правда, навсегда засядут в вашей голове, порой насылая странные и причудливые кошмары, но это ничто по сравнению с тем, что вы обрели.

Напоследок задам вопрос: может быть, вы желаете чего-то ещё? Вы чувствуете некоторую неудовлетворённость? В конце концов, вы вновь там, где и начинали. Дорога лежит перед вами, так почему бы не проехаться по ней ещё раз?

Если да, то пристегнитесь. И поехали.

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Белесое нечто, парящее в сгущенной спиртовой атмосфере, вечно погруженное в то ли сон, то ли какие-то свои мысли, вечно описывающее медленные круги.

Рэй Брэдбери, «Банка»

∗ ∗ ∗

Лето давно отступило, ушло на покой — и небо теперь тусклое, словно из него высосали всю жизнь. Похоже, небо понимает свою потерю, вот и плачет тихо-тихо, мелким колючим дождиком.

Васёк без особой цели шатается под огромным, крытым пространством рынка. Люди вокруг — такие же хмурые, как небо, которого здесь не увидеть, как загаженная окурками и плевками земля, как и сам Васёк. А и верно, чего зря лыбу тянуть? Чай, не на райских островах живём.

Васёк медленно идёт, несёт свою значимость с гордо поднятой бритой головой. Настоящий мужик — руки в карманах, плечи под олимпийкой — во всю ширь, жвачка во рту скрывает перегар. Сейчас хорошо бы найти подарок Оксанке, чтоб мозг не выела за вчерашний вечер, проведённый с пацанами и бухлом... Вспомнить, что она любит — и, считай, чётко будет сработано.

Васёк думает, думает напряжённо, небрежно отпихивая плечом зазевавшихся на дороге. Мелькают, как мухи под лампой, согбенные азиаты, старые бабки, с их извечными гигантскими сумками, алкаши, мечтающие наскрести на новый пузырь... На прилавках горами высится снедь, стоят вёдра с охапками букетов, разложены цветные тряпки, не распроданные за сезон, рассыпаны никому уже не нужные dvd-диски. Букеты — это, конечно, норм тема — но розы Оксанка не любит, за ромашки один раз леща дала (и ведь не вмажешь ей в ответ!). А других цветов Васёк и не знает. Ну, подсолнухи, разве что, так их все пацаны уважают, за семки-то.

Васёк оттирает от цветочного прилавка какого-то длинношеего деда и внимательно рассматривает букеты, силясь вспомнить, когда он в последний раз дарил что-нибудь своей бабе. Как-то само собой выходит, что Оксанка всегда берёт часть его зарплаты, его кровных, потом и матюгами заработанных, и валит в райцентр, где у неё родня.

Но иногда и широту духа демонстрировать надо, думает Васёк и сам удивляется, откуда слова такие в его голове. Ну, да хрен с ними, с цветами, всё равно завянут и на помойке окажутся.

Торговые ряды манят разнообразием, людской гомон лезет в уши, бесит, аж кулаки чешутся... Или это с похмелья?

Васёк как-то незаметно оказывается в одном из дальних углов рынка, проходит мимо попрошаек с их жалостным причитанием да жестяными тарелками с мелочью, отпихивает борзого цыганёнка, чтоб не юлил под ногами, а потом…

Сначала он замечает банку — самую обыкновенную, двухлитровую, в таких ещё огурцы-помидоры на зиму засаливают. А внутри, в каком-то спирту или ещё какой пакости — неподвижное, точно парящее...

Васёк подходит ближе, ноги сами ведут его, а глаза — не в силах оторваться от того, непонятного, что плавает в ней.

Там, между толстыми стеклянными стенками, словно космонавт в невесомости, висит белёсое, скрюченное нечто, с несоразмерно большой головой, маленьким открытым ртом и навечно распахнутыми слепыми глазами. У него нет ни ручек, ни ножек, только какие-то тонкие, искорёженные отростки, которыми нечто цепляется за окружающую его пустоту.

Васёк садится на корты у банки, не замечая ничего вокруг. Он смотрит на нечто внутри — и вдруг вспоминает детство, вспоминает ночи, которые он, мелкий шкет, проводил под одеялом, чтобы не видеть монстров, глядящих на него из тьмы ... такими же слепыми глазами...

Теперь он вырос, и его самого боятся лохи, которым не повезло припоздниться по дороге в свои норы. А страх-то никуда не делся, он, оказывается, здесь, в банке своего часа ждал.

Васёк осторожно протягивает руку и дотрагивается до холодного стекла. Банка как банка, у него самого такие пылятся.

— Что, нравится? — раздаётся над ухом. Совсем молодой голос, и какой-то слишком развязный для рыночной суеты.

Продавец, значит. Плюгавый дрыщ, в каком-то сером шмотье. Рыжий и конопатый, как в той песенке дурацкой. Только вот лицо стрёмное — мелкое и серое, в рытвинах.

— Нравится хреновина? — он улыбается, глаза и зубы у него тоже серые.

Васёк медленно распрямляется, лениво думая, не дать ли плюгавцу в харю с ноги, а затем — не расколотить ли злосчастную банку? Но потом его взгляд снова падает вниз, встречается с распахнутыми глазами на маленьком искажённом личике, и ему опять кажется, что из стеклянного омута на него смотрит детство — беспомощное, зашуганное, являющееся в редких ночных кошмарах.

— Чё это за херь? — кивает Васёк на банку.

— А в душе не ебу, — откликается продавец. — От деда осталась; он в морге работал, какой только дичи у него не было. И уродцев таких тоже, штук шесть, этот — последний. Остальных студера-медики расхватали.

Он снова улыбается, и Васёк думает, что попадись он ему лет пять назад, без поломанного челюка не ушёл бы. Правда, мобилу у такого додика вряд ли стрясёшь — что тогда, что сейчас.

— За сотен отдам, — предлагает продавец, и в этот раз улыбка кажется почти жалкой. — Меньше, извини, не уступлю — деньги, капец, нужны.

Нахера мне эта поебота, — думает Васёк, — я ж тут вообще по другому вопросу. Он скользит взглядом по лицу плюгавца, смотрит на хилые руки, спрятанные под изношенными рукавами, оценивает его тощую, скособоченную фигуру. Нарик, как пить дать, нарик. На дозу собирает. А с такими у него разговор короткий.

— Давай так договоримся, — негромко говорит Васёк. — Я щас эту херь забираю и ухожу, а ты сидишь тихо. За это я не вернусь с пацанами и не поправлю твоё ебало на другую сторону, и рёбра тебе ломать тоже не стану.

Он протягивает руку и не спеша, по хозяйски, поднимает банку; пальцы вновь ощущают холод стекла.

— Рыпнешься — тебе же хуже.

Продавец дёргает серым лицом, поджимает серые губы, косит серыми глазками по сторонам. Но вокруг, считай, никого, да и кто будет впрягаться за нарика?

Дураков нет.

Ничё. Пусть благодарит, что деньги не отбирают, и вообще дышать оставляют. Но это явно ненадолго, судя по вывеске его полудохлой.

И Васёк идёт прочь, не оглядываясь, да и зачем оглядываться, и так насмотрелся достаточно. За спиной — вполне ожидаемая тишина, в голове — мысли, что Оксанка опять включит обиду и минимум пару дней к ней в трусы лучше не лезть, в руке — холодный, жёсткий призрак детства.

∗ ∗ ∗

Вечерние сумерки наползали на полупустые улицы. Обитатели спальных дворов нехотя расползались по своим двух-трёхкомнатным загонам. Ветер сделался ещё холоднее, но компания, захватившая лавки около одного из домов, расходиться не собиралась.

Дом этот ничем не отличался от своих собратьев — стандартная десятиэтажка с трескающимися от времени стенами и пустыми глазами окон. Да и компания, в принципе, была вполне классическая — и весьма нежелательная для любого позднего прохожего.

Чёрно-серая рябь спортивных костюмов, запылённые кроссовки, шелуха от семок веером по асфальту. Почти одинаковые выражения лиц, одинаково короткие стрижки, скрытые за капюшонами.

Вечер обещал быть скучным — подступающий холод разогнал по домам всех окрестных лохов, ждать залётных тоже не было особого смысла. Но они не расходились, просто от нефиг делать, просто потому, что валить так рано в хату западло, ещё фонари не зажглись, а ночной ларёк откроется только через пару часов.

Под знакомое буханье басов подъехал Васёк; несколько капюшонов лениво повернулись на звук, остальные продолжили лузгать семки и трепаться за жизнь.

Мягко прошелестели, тормозя, шины. Резко, как по щелчку, затихли басы. Хлопнула дверца водительского сиденья.

— Ну чё, здорова, пацаны, — негромко сказал Васёк, опёршись на капот "Приоры".

— Даров, — откликнулось несколько голосов. Ветер брызнул шелухой под колёса.

Васёк с минуту многозначительно смотрел на приятелей. Он хотел, чтобы все ощутили распирающую его тайну, хотел, чтобы все почуяли холодок, пришедший словно бы из дурных снов и обмоченной от страха постели.

— Чё пялишься, как именинник? — наконец спросил Толян, самый близкий из всех, школьный кореш, с которым на пару они чистили карманы первоклашкам ещё тогда, в нулевых. Васёк ухмыльнулся.

— Да у меня тут, — кивнул на заднее сиденье, — одна шняга есть. Я подумал, может, вам будет любопытно её заценить.

Несколько голов под капюшонами переглянулись; кое-кто даже перестал щёлкать семки. Васёк понял, что внёс оживление в их угрюмое болото, словно вместе с ним из райцентра приехало что-то новое, ещё не заметное, но уже ощутимое. Что-то, что навсегда изменит каждого из них.

За спиной негромко, насмешливо присвистнули.

Ну конечно. Паха Штырь. Даже оборачиваться не надо — вон, как парфюмерией завоняло. Единственный из знакомых, у кого тоже есть тачка — Бэха Семёрка, пацанский шик. У них на районе он недавно, откуда принесло — пёс его знает, о своём прошлом не рассказывает. Зато есть у него пара весьма характерных наколок, да вечный нож. Редкостное мудло, если сказать коротко. Но тачка, конечно, что надо. Не в жизнь не похож он на богача, явно родаки прикупили — или взял в кредит, а теперь гасится по другим городам.

Васёк его терпеть не мог — и, признаться, Паха всегда отвечал взаимностью.

Вот и сейчас.

— У тебя, Вась, только одна шняга — между ног болтается. Но нам её не суй — мы тут все нормальные.

Кто-то тихо сплюнул смех, кто-то хмыкнул, поигрывая чётками.

Васёк выдохнул вспыхнувшую ярость. Махач затевать не хотелось — тем более за пару улиц от дома. Да и приехал он сюда для другого.

— Короче, смотрите, — он, стараясь не глядеть на Штыря, бережно достал с заднего сиденья заветную банку и поднял её на вытянутой руке.

— Это чё за ...? — Толян прищурился и поднялся с лавки. К нему присоединились ещё двое.

Васёк держал банку крепко — не вырвешь, но пацаны и не стремились. Они наклонились к самым стеклянным стенкам, и на лицах у них проступило что-то давно забытое, неуловимое прежде.

— Жесть какая-то, — к ним подошли остальные. Они шмыгали носами, лезли вперёд, оттесняя друг друга, морщили лбы. Васёк вдруг ощутил внутри теплоту, словно в мороз "беленькой" хлебнул.

— Это типа труп?

— В натуре, как мумия...

— Бля, а может это гуманоид, типа? Х-ха!

Паха Штырь стоял у подъездной двери и не издавал ни звука. Васёк ухмылялся шире прежнего.

— Братан, дай на мобилу сниму, — полез в карман ветровки Толян, но Васёк ловко спрятал банку за спину и, оттеснив стоявших сзади, убрал её в машину.

— Не, пацаны, сеанс на седня окончен, — он сел за руль и, словно поколебавшись, добавил, — А хотите — подходите ко мне через пару часов, там и посмотрите, и сфоткаете, если приспичит, да и пивас у меня в холодильнике ещё остался.

— А Оксанка твоя как, не заистерит? — спросил Толян с сомнением.

— Не сцы, она у меня ручная, — усмехнулся Васёк, врубая музон.

Басы снова огласили тишину дворов, и "Приора" мягко тронулась, провожаемая внимательными, словно бы вспомнившими что-то давно забытое, взглядами.

Ветер продолжал разносить во все стороны шелуху. Паха Штырь на ступеньках подъезда матюгнулся, негромко и зло.

∗ ∗ ∗

На свой пятый этаж Васёк поднялся по лестнице — снова накрылся лифт. Но сейчас это не имело никакого значения — как и облупившиеся, давно не перекрашиваемые, стены с дурацкими надписями на них, как и мигающие, так и норовящие погаснуть подъездные лампы, как и череда одинаковых унылых дверей с одинаковой унылой жизнью за ними.

Он шёл — и его детский страх покорно следовал за ним, заключённый в стеклянную тюрьму. Теперь он был его хозяином, властителем, господином.

Звякнули ключи в замочной скважине. Квартира встретила его привычным гудением компьютера, привычным тиканьем старых часов, привычной тишиной в комнате, куда Оксанка уходила спать в часы их периодических ссор. Васёк прошёл к себе и поставил банку прямо на крышку телевизора.

Хоть какая-то польза от этого ящика будет.

— Явился, наконец?

А вот и Оксана — как всегда, красивая и как всегда, не в духе. Шикарная куколка: длинные ноги, золотистые волосы до классной задницы, глаза синие-синие, как те цацки, на которые она когда-то в ювелирке засматривалась — он ещё себя тогда нищим почувствовал. Васёк всегда любовался ей, как в первый раз. И не специально даже, само собой так выходило.

Пацаны, конечно, завидовали до зубовного скрежета. У половины из них баб не было, у другой половины — селёдки да швабры. А тут — краса неземная, смотришь — и не верится, что этакое чудо делит с тобой постель.

В постели она, правда, была... Не бревно, нет, но могла бы и погорячее. Ну да пофиг, главное, что голова не болит, считай, никогда.

В конце концов, много ли пацанов со своей школьной любовью жить начинают? Вот и выкусите.

— А это ещё что?.. — её голос зазвенел удивлением, синие глаза расширились. Она смотрела на нечто в банке — а нечто в банке слепо таращилось на неё сквозь стекло. Васёк ухмыльнулся, провёл ладонью по короткому ёжику русых волос.

— А ты сама посмотри, зай, на что похоже?

Оксана шагнула вперёд, бесстыжим маятником качнулись сочные бёдра, обтянутые тонкой тканью домашних леггинсов. Васёк наблюдал за ней с удовольствием, радуясь ещё и от того, что она не визжит, не кричит, не искривляет губы брезгливо — как наверняка любая другая баба сделала бы.

Оксана смотрела на банку и на заключённое в ней Нечто с минуту. Васёк уже хотел подойти и обнять, отвлечь, заняться чем-то куда более приятным, но вдруг по её лицу точно пробежала тень, глаза на миг распахнулись широко-широко, как у испуганного ребёнка, и она резко развернулась, такая красивая — и такая разгневанная.

— Оно...оно очень на тебя похоже, дебил!

Лицо обожгло пощёчиной. Хлопнула дверь чёртовой второй комнаты.

Нечто в банке осталось совершенно равнодушным к вспышке женского гнева, а вот у Васька, чего греха таить, соскучившегося по Оксанке с её тугими бёдрами, сердце заколотилось сильнее, только не от возбуждения, а от обиды. Руки сами собой сжались в кулаки, но это было нельзя — он никогда не бил свою бабу, не по-пацански всё-таки. Стараясь унять собственную злость, он уставился на банку и неожиданно для себя заговорил:

— Бля, ну что ей ещё не так? Я не для неё, что ли, пашу на этой заправке, как проклятый? Не для неё, что ли, курить бросил? С пацанами выпить — это ж святое, бля! А она хвостом крутит. Да и эти её загулы раз-два в месяц, с роднёй её сраной... Всё я, сука, терплю! А она... Хоть бы в жопу дала разок, так ведь нет, и на лицо, бля, тоже не смей! Ещё и пацаны пялятся, когда приходят...А она дёсна сушит перед ними! Я у себя, как в гостях, нах!

Нечто, парящее в пустоте, молчало, просто смотрело мёртвыми глазами — и Васёк вдруг понял, что ему стало легче. Вся тоскливая злоба будто растворилась под этим навечно спокойным взглядом.

— Ну, ниче, — тихо сказал он. — Теперь всё изменится, отвечаю. Всё изменится.

Нечто смотрело и молчаливо соглашалось с ним.

А потом тишину нарушила короткая трель дверного звонка.

На пороге стоял Толян, а с ним — ещё трое пацанов.

— Ну, мы, короче, решили заценить ещё раз эту херню... И это, теперь можно сфоткать будет?

∗ ∗ ∗

Вслед за холодным сентябрём пришёл мрачный октябрь. Небо стало ещё серее, ещё равнодушнее к суетливой земле, по которой кусачий ветер продолжал гонять листья, шелуху и прохожих.

Холодно было в мире, а вот на душе у Васька — тепло. Впервые за долгое, очень долгое время он вдруг ощутил свою значимость, почувствовал свою уникальность, познал уважение пацанов.

Раз-два в неделю, обычно — вечерними выходными, в тишине подъезда разносилось настоящее многоголосье шагов, и Васёк улыбался, зная, что через минуту-другую трель дверного звонка снова подчеркнёт его статус.

— Здаров... Ну, чё, пускаешь сёдня?

И пиво в холодильнике продолжало прибывать, только теперь его приносили пацаны. Васёк впервые в жизни понял, как это прикольно — экономить на чём-то.

Бабки-то лишними не бывают.

— Заваливайтесь, — коротко говорил он чаще всего. Братания, хлопки по плечу, стандартные реплики ни о чём... Он прекрасно понимал, для чего они приходят, и вёл их в спальню.

Там они рассаживались перед телевизором, который Васёк и не думал включать. Раньше они порой собирались вот так, попыриться в ящик на футбол или бои без правил, но сейчас... Сейчас Васёк даже свет не врубал. Только подсвечивал старый "Самсунг" такой же древней настольной лампой.

И тогда из сумрака комнаты выплывало оно — затаившееся в банке Нечто. Оно висело в холодной тьме, скрюченное, равнодушное и вместе с тем — выжидающее. Его слепые глаза, не мигая, смотрели перед собой, а Васёк пристально следил за лицами пацанов. И не было и дня, чтобы кто-нибудь не передёрнул судорожно плечами, не отвернулся, изо всех сил проводя ладонью по лицу, словно бы пытаясь что-то сбросить с него, не побледнел и выдохнул раз, другой, третий — как перед прыжком в ледяную воду.

Со стороны эти посиделки наверняка походили не то на сборище анонимных алкоголиков, не то на секту. Но Васёк не задумывался, как это выглядит со стороны. Он просто садился подле телевизора, на брошенный на пол плед, затягивался сигой — он снова начал курить, словно какая-то внутренняя свобода вернулась — и ждал.

Обычно к нему присоединялась ещё парочка курильщиков, и комната потихоньку наполнялась запахом курева и дымом. Толян, сидевший ближе всех к нему, чаще всего рассеяно жонглировал смартфоном — он уже сфоткал банку, наверное, раз десять, выложил у себя в соцсети и всем знакомым с соседних районов показал, и теперь не знал, с какой ещё стороны подступиться к этой странной херне. Семки тут не лузгали — нефиг ковёр пачкать, хрен потом вычистишь. Здесь вообще не было обычного трёпа о житухе и обсуждений, кому уже набили рыло, а кому ещё надо набить. Всё это оставляли во дворе, за порогом квартиры. Говорили совсем о другом.

— Ебать, — произносил кто-нибудь после некоторого молчания; чаще всего это был Толян на правах ближайшего кента, иногда мог включиться Серый или Димон, у которого на улице рот вообще не закрывался. — Пацаны, я вот смотрю на эту херь, смотрю — и как в пропасть, нах, падаю.

Чаще всего кто-нибудь согласно хмыкал в ответ, или щёлкал пальцами в ожидании непонятно чего, а оратор — кем бы он ни был — продолжал:

— Она, бля, мне даже сниться начала. Вроде мелкая погань, в унитаз спустить можно как нефиг делать, а чё-то в ней есть такое... Чёткое прям.

Васёк довольно улыбался, кивал. Это да. И про чёткость, и про сны — в самую точку.

— Я уже Светку свою нахуй послал, — сообщает Димон между глотками пива. — Прикиньте, говорила, тля, мне эта штука дороже её, только о ней, тля, и думаю! — Он оглядывал собравшихся с затаённым весельем, улыбаясь, скаля мелкие жёлтые зубы. — Ну, так, а какая ей цена, нах, если три месяца встречались, а в рот так и не взяла?

По комнате прокатывается гогот, невольно усмехается и Васёк. Но потом снова наступает тишина, и темнота обволакивает со всех сторон, льётся из окна, таится под потолком. И лишь огромные белые глаза всё смотрят и смотрят из тьмы в луче тусклого света, смотрят куда-то во мрак, из которого ненадолго вышли когда-то очень-очень давно.

— А мне она чем-то смахивает на баклана одного, ботана, — говорит Серый. — Я ему пару лет назад челюк ломанул и по башке напихал сверху. Не помню, за что, бухой был. Потом его скорая вроде увезла, без понятия, чё с ним стало. И вот у него, короче, такие же глаза были, ну, как меня увидел. Ссыкун, сразу видно...

— Да не, — возражает Толян. — У этой хрени глаза пустые, в них ничё нет, ни страха, ни, блядь, радости. Ты присмотрись.

И они смотрят, отхлёбывая пиво, обмениваясь негромкими замечаниями, пуская никотиновый дым. Васёк следит за ними прищуренным взглядом. И ему кажется, что он словно насквозь видит их — видит унылые, бессмысленные жизни, которые не заполнены ничем, кроме извечного бухача, махача и, если повезёт, ебли. Видит их скрытые страхи, видит их тупую злобу, за которой прячется никчёмность.

И тогда Васёк вновь понимает, насколько он выше, значительнее любого из них. Его-то страх вон — на крышке древнего телевизора, прирученный и взятый в услужение. Не страх теперь, а ещё одно развлечение в холодные осенние вечера, когда в клуб или в рыгаловку идти — в падлу.

Но вот приходит и его очередь сказать своё слово. И, как хозяин, как победитель своего страха, он бывает жёстким.

— Я, пацаны, вот что думаю, — говорит обычно Васёк. — Это, по ходу, просто какой-то дохлый ребёнок, который таким и родился. Чё, мало ли баб блядует? Нагуляла какая-нить шкура, а потом родила подарочек — и выкинула, пересравшись. Или сама откинулась, а он недоношенным и выполз. Куда ему дорога-то, ёпт? Только в банку! А так, может, вырос бы. Компанию нашёл. Нормальным типом стал.

После его слов под низкими сводами спальни повисало молчаливое согласие. Возможно, каждый из них вспоминал свои отношения, погрязшие в рутине, приведшие к тупику. Васёк в такие минуты всегда думал об Оксане.

Первые дни после того, как всё поменялось, она частенько начала устраивать ему истерики, требуя унести банку, спрятать, выбросить; она говорила, что глаза запертой в стеклянном пространстве дряни следят за ней, что они мешают ей спать. Васёк и сам спал не ахти, но так и раньше порой бывало, из-за чего тут истерить-то?

А ещё — в этом он не сомневался — Оксанка не могла простить ему, что с появлением банки она перестала быть главным сюрпризом таких вечеров. Теперь пацаны приходили, погружённые в предстоящее, теперь они лишь коротко и равнодушно здоровались с ней. Васёк воспринимал это с затаённой радостью, но всякий раз видел, как бледнеет лицо Оксаны, как сжимаются в ниточку её чувственные губы и глаза её — они ох, какие зрячие, и то, что в них можно прочесть, ему ох, как не нравится.

За последний месяц они спали вместе всего раз пять. И каждые выходные теперь она сваливает к родственникам, мать их за ногу.

Вот и сегодня.

Васёк морщится, скрывая это за новой затяжкой. Странно, но пиво снова кажется каким-то невкусным, да и кайфа после него давно нет — как воды попил.

Он бросает взгляд на пацанов. И чудится ему, что каждый из них — как будто не в себе, как будто по башке ударенный, что все они в этой комнате — на самом деле послушные игрушки этой недвижной хрени в банке, что он сам — не хозяин её, а раб. Но потом он вздрагивает, кашляет, отгоняя дым, и это проходит.

— Не пацаны, вы как хотите, а мне на неё стрёмно пялиться, — признаётся Дрон с его вечной шапкой, которую он небось, даже в кровати не снимает. — Я, сука, смотрю ей в глаза и, пиздец, пробирает. Как будто кошмарный сон наяву вижу, нах.

— Ну правильно, — ржёт Толян. — Это ж инопланетянин! Щас в мозг тебе проберётся и сожжёт его к хренам! Или, чё они ещё там делают, захватит его, и будешь, как зомбак — тупой и слюни пускать!

Пацаны ухмыляются. Дрон — вечный объект подколов, впрочем, не особо злобных. В любой компании должен быть свой Дрон, незаменимый, когда надо в драке дать кому со спины, или вытянуть что из кармана. За то и ценИм.

— Не, это не пришелец, это типа призрак в банке, ёпрст! — слышится сквозь тьму и дым.

— Мумия фараона, бля!

— Мутант из Чернобыля!

— Короче, пацаны, мир нихуя не изведан, и вот эта херня — она как пример, лучше любых слов об этом, бля, говорит, — подводит неизменный итог дебошир и завсегдатай мусарни Жендос, почёсывая бритый череп.

Васёк не спорит. Не изведан, так не изведан. Всё равно жопа уже затекла сидеть, да и на работу завтра рано.

∗ ∗ ∗

На ступеньках у подъездной двери они, по обычаю, немного покурили ещё, покурили в полной тишине. Васёк прощально жал руки и хлопал по плечам, зная, что на работу завтра выйдут немногие, если точнее — почти никто, кроме него. Кто-то жил на родительские шиши, кто-то — на каким-то чудом выцарапанную стипуху в колледже, Серый и Жендос — так до сих пор промышляли гоп-стопом.

Васёк вновь ощутил, как внутри поднимается нечаянная гордость — да, он тоже может не слабо прописать в морду и шугануть подвернувшихся додиков по старой памяти, но зато у него есть не только кулаки, но и голова, и вполне неплохие бабки. Дрочат на заправке, конечно, будь здоров, но зато хватает не только на пивас и сиги.

— И, всё-таки, любопытно, чё там на самом деле за херобора, — задумчиво произнёс Толян.

В ответ из вечерней тусклости внезапно и насмешливо прогудел клаксон.

— Да ничё там нет! Ничё, кроме дохлятины и вони, отвечаю!

Паха Штырь? На кой хрен он прикатил сюда на своё Бэхе?

— Вылей в унитаз свою банку, Васян, — он ухмыльнулся, опершись на водительскую дверь, и во всей его позе был неприкрытый вызов. — А потом снова соли в ней огурцы, если отравиться не боишься и под себя всю жизнь ходить.

Васёк сжал кулаки. Паха был на голову выше его, почти два метра, да и бицуха побольше, да и нож наверняка дома не забыл... Но какого хера он лезет?

— А тебе не пофиг, Штырь? — процедил он сквозь зубы. — Или завидуешь?

— Чему, бля, завидовать? — сплюнул Паха. — Вы, пацаны, уже месяц как сектанты долбанутые шатаетесь. Он вас чё, накуривает? За конец света втирает? — и снова эта поганая ухмылка, которую Васёк всегда мечтал стереть хорошей вертухой. — Чё, Васян, голоса в голове?

— Да ты... — Васёк чуть было не рванулся со ступенек вниз, но Толян и Дрон повисли на плечах, удержали. Остальные молчали, пряча глаза, и это было обидней всего. Паха Штырь победительно улыбнулся, и Васёк, матеря себя внутри самыми последними словами, не смог выдержать его взгляд.

— Ладно, свидетели Иеговы, морозьте яйца дальше, а я поехал. Вот щас, только даме дверь открою...

Васёк почти не удивился, когда из машины вышла Оксана. Разве что что-то дёрнулось в груди, как какой-то гадкий скользкий червяк. Оксана молча, не глядя, процокала мимо них каблучками, красавица неземная, любовь школьная, невозможная — и вот уже её унёс на пятый этаж лифт, а Васёк остался стоять с пацанами, и в то же время — один, совсем один в своём страшном подозрении.

Холодный, почти ледяной ветер продолжал волочить во тьму мёртвые листья.

∗ ∗ ∗

— Он просто подвёз меня, Вась, успокойся, — голос Оксаны холоднее ветра на улице. — Мать заболела, вот и пришлось раньше уходить, а он как раз от своих друзей возвращался. Не придумывай себе всякой херни, — чмокнула в щёку…странно, так она никогда раньше не делала. — А сейчас — спать.

Она опять уходит к себе. Васёк сжимает и разжимает кулаки. Сломать бы эту дверь, разнести по щепочкам...

Он не верит ей.

Её уже подвозили так, раза три. Но он почему-то не придавал этому значения — даже машину не пытался рассмотреть. Бляха, когда же это началось?

Пару недель назад, не раньше.

Но что, если... Что, если...

Васёк чувствует, как голову сдавливает тупая боль. Очень сильная боль, от которой словно иголки вгоняют — не под ногти, под веки. Тонким звоном поёт обида в ушах. Нужно облегчить эту боль. Унять, пока мозг не разлетелся.

Сам не понимая, зачем, он добредает до телевизора, берёт в руки банку и прислоняется лбом к прохладному стеклу.

И боль уходит. Испаряется мгновенно, как по щелчку.

Васёк смотрит на Нечто в банке. Молча благодарит. Это ведь оно — призрак, пришелец, посланец из какой-то неведомой дали — помогло. А он, дебил, ещё мертвым ребёнком называл.

Нечто смотрит на него. Огромные глаза его всё также пусты и спокойны. И Ваську кажется, что оно прекрасно его видит, что оно не обижается, что оно всегда готово дать ему облегчение. Васёк бережно ставит банку обратно, на свой импровизированный алтарь.

Ночью он снова не может заснуть, проваливается в кошмары, стонет во сне — и белые слепые глаза из темноты пристально наблюдают за ним.

∗ ∗ ∗

Приближался ноябрь, и с каждым днём всё мрачнее, пустыннее становились улицы. Оксана всё реже и реже ночевала дома, и Васёк понимал, с кем она проводит свои ночи.

Но странное дело — ни разобраться с Пахой самому, по-пацански, ни даже подговорить корешей и встретить ушлёпка где-нибудь в тёмной подворотне, ни на что из этого у Васька не хватало...смелости.

Страх снова стал возвращаться, но теперь у страха были обычные, ничем не примечательные лица, обычные одеяния, да и тьма теперь не была местом их обитания. Он стал бояться людей.

Он, который ещё недавно мог свернуть морду на сторону любому борзому упырю и нагнуть любого спортсмена.

Выходя на улицы, Васёк не ощущал привычной силы, не чувствовал привычного, вальяжного спокойствия и азартного желания задеть кого-нибудь плечом посильнее. Он шёл, втянув в плечи голову, надеясь лишь, что его не заметят, не окликнут, не сомнут.

Каждый шаг давался ему, словно ноги были из свинца. Колючий взгляд бабки на лавке, пустой взор бессмысленно таращащегося алкаша и даже робкий промельк ботаника в очках и с тонкой петушиной шеей — каждый словно рушил Васька в ещё большую и большую бездну.

Он вспоминал их всех, всех, кого когда-то избил, унизил, сломал. Их лица приходили к нему во сне, и глаза у них были пусты, мертвы, распахнуты слепо и широко, и головы словно висели в чёрной пустоте, и, приглядываясь, Васёк осознавал: все они — банках... В обычных двухлитровых банках — в таких самое то огурцы или помидоры засаливать.

С каждым разом просыпаться было всё трудней, голова болела — и именно от этой боли Васёк чаще всего просыпался.

Успокоить его могло лишь прикосновение другой банки, ощущение её холодного стекла.

И глаза теперь были другие — Васёк научился различать эмоции в застывших навеки бельмах. Нечто было живым, теперь он чётко это понял. Оно наблюдало за ними, за всеми пацанами, как когда-то — за тем нариком, а до него — ещё за многими, многими другими...

Скольких же людей Оно повидало, думал порой Васёк, но не знал, как подступиться к Нему с вопросом.

Зато он привык разговаривать с банкой — точнее, с её обитателем. Разговаривать пустыми одинокими вечерами, когда его уже давно не согревало тепло Оксанкиного тела. Он изливал всего себя, рассказывал о детских страхах, признавался в слабости, в ненависти к проклятому Пахе, в тоске и боли по утрачиваемой любви. Нечто слушало его, невесомо паря меж стен своего стеклянного обиталища, и всякий раз, ставя банку на привычное уже место на телевизоре, Васёк успокаивался, и даже вынужденное одиночество казалось ему по-своему приятным.

До нового пробуждения.

Выходные посиделки с пацанами стали уже регулярными, и каждый раз Васёк яростно гнал от себя издёвку Штыря насчёт секты. Он смотрел на пацанов и не видел в них тех перемен, что терзали его изнутри. Они казались ему, скорее, какими-то опустевшими, словно себя потерявшими.

Каждый такой вечер пробуждал в них воспоминания, каждый раз кто-нибудь сравнивал обитателя банки — то с утопленным в детстве щенком, то со сбитой на тачке старухой (да, был в своё время у Димона такой грешок, за него и прав лишили), то даже с младенцем на руках у Богоматери. Васёк никогда не задумывался особо насчёт Бога, но сейчас сравнение показалось ему смешным и глупым.

Ведь его бог — здесь; он висел в банке и озирал свою уличную паству спокойным, всепонимающим взглядом. Тот, кто даёт облегчение, кто всегда слышит — и утешает, ни слова не говоря.

Васёк видел, как внимают его молчанию пацаны, видел, как готовы они всегда выслушать и его, но теперь он никогда не называл своё Божество младенцем или мутантом, и строго одёргивал тех, кто позволял себе бухое кощунство. На это у него были и силы, и смелость — словно Оно, в банке, вознаграждало его.

По счастью, никто из пацанов не спрашивал об Оксанке, да и чё он — обязан, что ли, перед всеми отчитываться?

Выходные... Они всегда принадлежали ему — ему и его Божеству. Только здесь Васёк понимал всю свою нужность, только здесь был по-настоящему счастлив.

∗ ∗ ∗

Последнее утро октября моросило затяжным, холодным дождём. Васёк снова поднимался по ступенькам на свой пятый этаж, но теперь каждый шаг давался ему с огромным трудом.

Как на эшафот.

Обычный поход за продуктами, мать его. Васёк давно не смотрелся в зеркало, но, по косым взглядом по-утреннему хмурых людей понимал, что выглядит крайне херово.

Но ему было уже неважно — Оксанка практически перестала появляться дома, и не было нужды для кого-то прихорашиваться. По незначительным перестановкам в спальне и коридоре, Васёк догадывался, что она иногда приходит, пока он спит. Раньше подобное наверняка взбесило бы его, но теперь он чувствовал лишь тупое и тяжёлое равнодушие. Ему просто стало плевать на всё кроме своего спрятанного в банку Божества.

Только Оно и давало ему силы, просто позволяя говорить — говорить о самом сокровенном и наболевшем, говорить, захлёбываясь матом, а, порой, и слезами.

Мужики не плачут, да? Хуй там плавал.

Васёк знал: только Оно одно, белёсое и пустоглазое, во всём грёбаном мире его понимает. Всё чаще он ловил себя к тихой неприязни к пацанам — они приходили, неизвестно зачем, сосали своё кислое пиво, рассказывали всякую херню, матерились, посягали на то, что им не принадлежит. Словно язычники, марающие светлый облик бога.

Нах он их терпит? Нахера они ему?

За размышлениями легко и просто, без всяких ключей, распахнулась входная дверь. Звуки из спальни кольнули запоздалым удивлением.

— Привет.

Оксана. Длинные ноги и точёная фигура. Золотистые волосы в мелких каплях дождя.

Васёк и забыл, какая она красивая.

— Господи... На кого ты похож?!

Её голос... Совсем другой, не такой, как ещё недавно, ещё в начале осени.

— Ты когда в зеркало последний раз смотрел, а?

Васёк смотрел в её глаза, в её прекрасные синие глаза — и не видел ничего, кроме лёгкого отвращения.

Так он сам смотрел на бомжей, лохов и цыганок. Когда-то давно. В какой-то прошлой жизни.

Оксана поморщилась — это совсем ей не шло — и отвернулась. Прямо перед ней стояла спортивная сумка, заполненная её женским барахлом. Видно, не всё успела собрать в прошлые приезды.

— Уезжаешь? — спросил Васёк, просто чтобы не молчать.

— Конечно, — холодный голос, ничуть не теплее дождя за окном.

— К Пахе?

— Тебя это волновать не должно, — коротко бросила, не оборачиваясь.

Васёк тяжело опустился в кресло, поставив пакет с небогатой снедью у ног. Оксана собиралась быстро, ей явно было неприятно здесь. Мелькнула мысль, что Бэху Штыря он у подъезда не видел. Что ж, значит, уедет на такси.

— Оксан, — позвал Васёк, сам ещё не понимая, что хочет сказать. — Ты... ты прости, что ли.

— Простить? — она, наконец, обернулась — красивая, ладная, пахнущая молодостью и свежестью. — На дебилов не обижаются, Вась. Ты просрал меня, просрал нашу жизнь, да и себя сейчас просираешь.

— Не говори так, — попросил Васёк. — Хочешь уходить — иди. Не держу ведь.

— Ой, какие мы вежливые, — насмешливо пропел красивый голос. — Куда ж все матюги делись, а? В ней, что ли, растворились?

Она кивнула на банку, и одновременно с этим что-то ёкнуло в груди у Васька.

— Какая же, всё-таки, дрянь...

Он хотел встать, но Оксана, лёгкая и стремительная, уже была у телевизора. Банка в её руке смотрелась нелепо и жалко. Божество внутри смотрело не на неё, а на Васька — и этот взгляд, как будто, молил.

— Оксан, поставь, — Васёк тяжело поднялся с кресла.

— А то что? — чувственные губы изогнулись в усмешке. Оксана отступила к двери, подбрасывая банку в руках.

— Оксан, хватит, — Васёк нутром чуял недоброе, сердце вдруг забилось чаще.

— Почему хватит? — она почти смеялась. — Посмотри на себя, ты же как бомж, ты даже хуже бомжа! Ты меня променял на это чучело!

Васёк покачал головой и шагнул к ней. Божество в банке кричало, звало, умоляло — он не слышал ни звука, но виски разрывала внезапная боль, а в ушах тонкий звон почти заглушал голос той, кого он когда-то любил.

— Да, придурок, я ухожу. И да, к Пахе. Он всем тебя лучше — и тачкой, и хатой, а в постели так вообще, — на холодном лице незнакомой бабы сузились синие провалы глаз. — Но перед этим — так уж и быть, сделаю тебе подарок, на прощание.

Васёк закричал — но с его губ не сорвалось ни звука, а звон в ушах взорвался хлопком разбитого стекла.

Божество осталось лежать на полу — маленькое, бесформенное, беспомощное.

А потом весь мир вспыхнул красным.

∗ ∗ ∗

Пацаны приходят, как всегда, с пивом и приветственным матом. Впуская их, Васёк впервые за много дней улыбается — не им, приходящим, но своим мыслям, своему пониманию и прозрению.

Пацаны снова рассаживаются в спальне, но теперь возникают вопросы.

— Еба, чё за нах, чё за вонь? — интересуется Серый.

— Не понял, а банку куда дел? — спрашивает Толян.

Васёк улыбается. Легко и приятно улыбаться, когда знаешь, что делать, как менять свою жизнь.

— Ниче, вы, пацаны, посидите, я щас всё принесу, — он кивает в поддержку своим словам и оттопыривает большой палец. — Щас такое увидите, закачаетесь.

До заветной кухни идти — всего ничего. Тошнит, правда, и глаза слезятся — но ничё, главное — сам не качается.

— А чё, разбежались с Оксаной-то? — летит вопрос ему в спину.

— Да, свалила она, — легко отвечает Васёк из кухни. — Ну да и хер с ней, всё равно готовила говно какое-то.

Пацаны в спальне ржут, но смех быстро сменяется кашлем. Васёк, стараясь не дышать лишний раз, не втягивать удушливое, думает о недвижном теле, что скрыто под ковром в той, смежной комнате. Он уже и не помнит, как оно готовило — и готовило ли вообще.

Ну, да не важно. Зато там, рядом с ним, валяется мобильник, на котором за день — дюжина пропущенных от Пахи Штыря. Васёк не сдержался, не отказал себе в удовольствии послушать его голос, искажённый расстоянием, растерянный, даже испуганный — а потом отключил телефон навсегда.

Пусть теперь покрючит ушлёпка.

Васёк запускает руку под майку и бережно извлекает своё Божество — тёплое, теплом пацанской доброты согретое. Смотрит в большие, пустые глаза, ищет поддержки — и находит, преисполняется уверенности.

Только бы не закашляться, только бы не блевануть, не потерять сознание…

Главное — не вдыхать.

Если мир рушится — всегда можно покинуть его, сделать шаг навстречу другому.

А богам — богам исстари нужны жертвы.

— Ну чё, скоро ты там? — кричит, кашляя, Жендос.

— Бля, голова от вони трещит, сука, — жалуется Димон.

Васёк бережно прячет Божество обратно, под майку. У него и самого голова кружится от вони, а лёгкие — точно наждаком режет, но он — сильный, он справиться, тем более — когда Оно с ним рядом.

Кто ж, как не Божество, держит его сейчас? Маленькие ручки-отростки прижимаются к коже — поддерживают, подталкивают.

— Щас, пацаны, щас, — сипит Васёк, из последних сил щёлкая колёсиком судорожно зажатой в кулаке зажигалки.

Старая зажигалка и горелка на старой плите понимают друг друга мгновенно, и меж ними сразу же вспыхивает искра. А в следующий миг вспыхивает мир, только теперь — огненным, ослепляющим, прекрасным в своей ярости. Вспыхивает, и поглощает всё — красиво, неотвратимо, уверенно.

Правда, шумно слегка — но кто сказал, что миры должны разрушаться иначе?

Автор: Snow Den

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Даже когда готовишься к дерьмовой новости заранее, она от этого не становится менее дерьмовой. Утром, выбравшись поохотиться на глистов, я не увидел в небе ни одного хероптерикса. А это верный признак, что на Жопе наступает зима.

Что? Я некорректно выражаюсь? Нет, это про нормальные планеты нельзя сказать, что на них наступает зима, потому что, если в одном полушарии зима, то в другом обязательно лето. А Жопа уходит в зиму целиком, от полюса до полюса. Такая уж у этой дряни орбита.

Или, может, вам не нравится само название? Планеты положено называть красиво и благородно, именами богов и героев? А мне плевать. Я нарек эту планету по праву первооткрывателя, и, черт побери, уж у кого-у кого, а у меня для этого есть все основания. Когда вы выныриваете в континуум после рутинного прыжка, и прямо у вас по курсу, там, где по всем картам нет ничего, кроме глубокого вакуума, обнаруживается вот такая круглая хрень диаметром в десять тысяч миль, и вы понимаете, что торможение с перегрузкой в тридцать g вас убьет, но десять g дают крохотный шанс пройти не под поверхностью, а над ней и успеть катапультироваться прежде, чем корабль окончательно сгорит в атмосфере — какое имя вы дадите свежеоткрытому небесному телу, на котором, в случае невероятной удачи, вам предстоит провести остаток своих дней, ибо искать вас здесь никто, разумеется, не будет? Лично мне пришло в голову только два варианта, и я выбрал «Жопа», как более приличный.

И, кстати, древние боги и герои тоже были те еще козлы. Особенно если читать мифы в первоисточнике, а не в адаптированном для младших школьников пересказе.

Да и в любом случае, как я уже сказал, мне плевать. И никаких «вас» тоже нет и быть не может. Возможно, обращаться к воображаемым собеседникам — это признак сумасшествия. Но, по-моему, если годами не разговаривать вообще ни с кем, то свихнешься еще вернее. А с кем мне здесь говорить? Не с хероптериксами же. Они, кстати, не издают вообще никаких звуков. Даже когда добиваешь их камнем — корчатся, но молчат. Не знаю, слышат ли они что-нибудь. Во всяком случае, ковыряя их головы ножом, ничего похожего на слуховые проходы я не обнаружил. Но кто сказал, что уши должны быть обязательно на голове?

Мне все-таки чертовски повезло. Я успел катапультироваться за четыре секунды до взрыва корабля. И даже набрать достаточную высоту, чтобы сделать в капсуле один виток вокруг планеты и выбрать место посадки. Хотя, собственно, выбирать было особо не из чего. Вся Жопа покрыта океаном. И лишь в одном месте, где-то на десятом градусе северной широты, из него торчит базальтовое плоскогорье высотой почти в полтора километра и диаметром примерно в пятнадцать. Если смотреть сверху, то более-менее круглое. И не такое уж плоское — края где-то метров на триста ниже, чем самая высокая площадка по центру. Но при таком диаметре это почти не заметно. Зато дальше со всех сторон идет обрыв. Вертикальные стены километровой высоты, отвесно уходящие в океан на хрен его знает какую еще глубину.

Естественно, я назвал эту штуку «Прыщ» — еще до того, как (немного жестко) посадил туда капсулу. Прыщ-на-Жопе.

Вообще Жопа — очень старая планета. Гораздо старше Земли, как и ее маленькое солнце — дряхлая, умирающая звезда, коричневый карлик. Он почти не излучает в видимом диапазоне, так что здесь всегда темно, просто днем эта темнота не абсолютна. Но инфракрасного излучения пока еще хватает, чтобы поддерживать на Жопе жизнь... во всяком случае, летом. Скорее всего, когда-то здесь были и другие острова, и даже материки. Но время и выветривание постепенно разрушили их, а дохлые недра, где успели угаснуть тектонические процессы, уже не могли поднять наверх новую сушу. Остался только Прыщ — выпертый когда-то давлением из мантии столб особо твердых базальтов, некогда, очевидно, вспучивший окружавшие его более рыхлые породы и сохранившийся после того, как они искрошились и стекли песком на морское дно. По сути, это и в самом деле окаменевший гнойный стержень гигантского прыща. Но волны и ветер трудятся и над ним, его стены изрезаны трещинами, и за то время, что я здесь, мне уже не раз доводилось слышать, как рушится во тьму океана очередная отколовшаяся глыба.

Когда-нибудь и Земля будет выглядеть так же.

К тому моменту, как я впервые выбрался на поверхность Прыща из разбитой капсулы, я уже знал, благодаря показаниям уцелевших приборов, несколько важных вещей. Во-первых, в атмосфере оказалось достаточно много кислорода и достаточно мало углекислого газа (а также всякой прочей дряни), чтобы здесь можно было дышать без скафандра. Очевидно, стараются океанские водоросли. Во-вторых, перспектива умереть от жажды на планете, покрытой водой (главная беда которой даже не в том, что она соленая, а в том, что у меня нет шансов добраться до нее по отвесным кручам) мне также не грозила: вода, причем пресная, была и на Прыще — тут и там лежали кучки мокрого снега и стояли талые лужицы. Постоянных рек на этом голом каменном пятачке быть не могло, но общий уровень влажности воздуха позволял надеяться, что, делая запасы, в зависимости от погоды, снега и дождевой воды, здесь вполне можно протянуть. Хилая магнитосфера, не способная толком защитить от жесткого излучения звезды, уравновешивалась слишком низким уровнем этого излучения. Дальнейшие изыскания позволили обнаружить на уже очистившихся от снега камнях нечто среднее между грязной рваной тряпкой и разбрызганной бурой блевотиной — это оказался местный лишайник. На вкус он примерно такой же, как и на вид, но химический анализатор показал, что есть его можно, и в нем даже содержится парочка необходимых микроэлементов.

В общем, по всем прикидкам выходило, что я таки везунчик, и у меня есть все шансы наслаждаться гостеприимством Жопы еще лет пятьсот. Во всяком случае, когда я в последний раз апгрейдил свою ДНК, производители гарантировали именно такой минимальный срок жизни — если, конечно, она не оборвется от внешних причин. Понятно, что по-настоящему никто этого не проверял — на тот момент со времени выхода этой версии ДНК на рынок прошло только пять лет.

Я торчу здесь уже семнадцать.

То есть семнадцать местных, конечно же. Земных... эээ... сколько же это будет... кажется, что-то около семи.

Тогда я еще не знал об особенностях местной орбиты и потому оценил климат как холодноватый, но терпимый. В первый миг я счел талый снег признаком весны, потом выругал себя за стереотипы: ведь я — а точнее, компьютер капсулы — успел определить во время единственного витка направление вращения планеты и установить, что ось Жопы почти не отклонена от вертикали. А значит, здесь не должно быть смены времен года.

Позже выяснилось, что первое впечатление оказалось верным: это действительно была весна. Дорого бы я дал, чтобы это все же оказалось ошибкой.

Смешно, но в первое время я даже надеялся, что меня спасут. Хотя по всем прикидкам было ясно, что никто не вынырнет в этой космической глухомани еще несколько столетий, а если даже и вынырнет, то едва ли обратит внимание даже на коричневый карлик, не говоря уже о затерянной во тьме Жопе, и тут же снова уйдет в следующий прыжок. Тем не менее, я потратил хренову тучу времени и сил, чтобы выложить из камней четыре гигантские буквы HELP, различимые с орбиты. Позже я переделал их в слово ЖОПА. Это, конечно, было столь же бессмысленно, но, по крайней мере, позволило занять время.

Куда более важным делом был поиск продовольствия. Эксперименты показали, что, если варить лишайник два часа, то его вкус заметно улучшается — то есть начинает походить на пресную мочалку. Но при этом разрушаются содержащиеся в нем полезные соединения, которые больше здесь взять неоткуда. И кроме того, аварийный запас капсулы не рассчитан на пятьсот лет. Максимум — на год, при очень экономном использовании; это касается и аккумуляторов, и химического горючего. Коричневое солнце Жопы светит слишком слабо, чтобы зарядить аккумуляторы от него. Развести же костер за счет местных ресурсов мне так и не удалось: лишайник не горит, только обугливается, а другого топлива на голых камнях Прыща и подавно не водится. Так что от идей длительной, а потом и какой бы то ни было, варки и жарки пришлось отказаться.

Тем не менее, поначалу приходилось довольствоваться лишайником — и концентратами из аварийного запаса, бездарную трату коих я до сих пор не могу себе простить. Хотя, конечно, рано или поздно они все равно бы закончились... Но с каждым днем становилось все теплее, и вскоре из щелей в камнях начали выползать глисты, а потом появились и хероптериксы. Тогда я еще не понял, откуда они берутся — просто в один прекрасный день увидел их в небе, кружащими над Прыщом.

До сих пор поражаюсь, каким идиотом я был. Во-первых, мне бы стоило задуматься о причинах этого затянувшегося потепления. Во-вторых — сообразить, что у хероптериксов нет естественных врагов на Прыще (может, когда-то и были, но вымерли много миллионов лет назад, по мере разрушения окружавшей Прыщ суши), а стало быть, их можно брать буквально голыми руками. Но нет — я, конечно, как и подобает цивилизованному человеку, принялся палить из бластера. И в итоге в считанные недели растратил боезапас, попутно научив дичь бояться меня как раз к тому времени, когда мне это стало наиболее некстати. Бояться на расстоянии выстрела из бластера, а не броска камня.

Но раньше я все-таки проделал необходимые наблюдения и рассчитал орбиту планеты. И понял, что настоящие неприятности еще впереди.

Жопа — на то и Жопа, что у нее все не как у нормальных планет. Ее орбита сильно вытянутая — чаще всего такая бывает у астероидов. Поэтому, когда она приближается к своему солнцу на минимальное расстояние, температура поднимается до плюс шестидесяти и выше — это здесь, на верхушке Прыща. Что творится на уровне океана, я не знаю; в это время он весь укутан густыми облаками пара, под которыми, очевидно, прогревается еще сильнее. К счастью, пик жары длится лишь несколько дней, пока Жопа огибает светило. Потом она снова начинает убегать от него в космос, и климат становится приятно-теплым... потом терпимо-прохладным... а потом приходит зима. Зима, которая дольше и свирепее лета. Когда Жопа вблизи афелия, минус восемьдесят — это еще не самая плохая погода.

Я посадил аккумуляторы в первую же зиму, и тогда же сжег все, что могло гореть. Почему я до сих пор жив? Ну, во-первых, в капсуле, хоть она и раздолбана, все еще неплохая теплоизоляция (это помогает и на пике лета). Плюс скафандр, хотя без электричества он все же не дает полной теплозащиты, к тому же дышать приходится внешним воздухом, пусть и через фильтр. И на зиму я дополнительно строю вокруг капсулы что-то вроде снежного дома древних эскимосов. В общем, если не высовываться, самое тяжелое время пересидеть можно. Летом это не трудно — достаточно запастись пищей на несколько дней. Зимой же нет ни хероптериксов, ни глистов. А мерзлый лишайник, если и удается откопать его из-под снега и льда, не так-то просто растопить без огня. Так что, если как следует не запастись осенью...

И вот, значит, хероптериксы улетели. Они всегда делают это все в один день, но никогда заранее не скажешь, в какой. Плохо. Я заготовил слишком мало мяса. Тут ведь как — холодильника у меня нет. Скоро, конечно, вся Жопа будет еще каким холодильником, но пока-то еще относительно тепло. Соли тоже нет. Внизу, в океане — сколько угодно, но не здесь. Если начать делать запасы слишком рано, мясо протухнет. То есть оно протухнет по-любому — если откладывать начало заготовки до первых морозов, заготавливать будет уже нечего. К первой зиме я это не понял и спасся лишь благодаря тому, что мне еще было чем растапливать лишайник, плюс остатки концентратов — но ко второй зиме твердо усвоил урок: или жрать тухлятину, или подохнуть. Но если начать чересчур рано, мясо протухнет совсем. Так, что даже мой улучшенный ДНК-патчами желудок не сможет это переварить.

Что? Почему не начать заготовку как можно раньше, а потом, если зима задержится, просто не выбросить самые старые припасы? Что у тебя было в школе по экологии, умник? Как думаешь, сколько хероптериксов может гнездиться на единственном клочке суши на всю планету? И что с ними будет, если я начну убивать больше, чем могу съесть? Я уже и так нарушил равновесие, которое складывалось миллионами лет. С каждым годом охотиться становится все труднее. И не потому, что дичь становится осторожнее — новые поколения хероптериксов ничего обо мне не знают. Но ее просто становится меньше.

Глисты пока еще есть — они будут выползать до первых заморозков — но их заготавливать бессмысленно. После смерти они разлагаются очень быстро, буквально за час превращаясь в лужу черной зловонной слизи. Их можно есть только живыми.

М-да. Похоже, придется опять налегать на лишайник. Мать вашу, как же я ненавижу его вкус. Уж, казалось бы, за столько лет можно было привыкнуть, а вот хрен. (Эх... хрена бы сюда или горчицы... или хоть какую приправу — может, и лучше пошла бы эта гадость...) Но я знаю — или жри, или сдохни. А я хочу выжить. Несмотря ни на что.

Есть, правда, еще надежда найти несколько ног хероптериксов. Но в них в любом случае мало мяса, а особенно после отсыхания.

Хероптериксы — на самом деле не птицы, хотя издали и похожи. Хрен их знает, что они вообще такое. Во всяком случае, на известных мне планетах такой формы жизни нет. Длинное червеобразное тельце — некоторые дорастают метров до полутора. Костей нет. Покрыто крупной плотной чешуей. Когда чешуйки сомкнуты, они сцепляются друг с другом в единый твердый панцирь. Но, сдается мне, этот панцирь служит не столько для защиты — проломить его можно и голыми руками — сколько для придания телу устойчивой формы в полете. Но в любой момент хероптерикс может чешуйки растопырить и завязаться хоть в узел. Крылья тоже без костей — это, по сути, что-то вроде щупалец с перьями. Перья — совсем не мягкие, это такие длинные модифицированные чешуйки. Края острые, порезаться можно. Спереди — широкий, почти плоский, короткий треугольный клюв с мелкими зубами и два огромных круглых глаза, как у испуганного лемура. Нормальные такие глаза, со зрачками. И смотрят так, как будто сказать чего хотят. Меня поначалу от этих глаз аж жуть брала — особенно когда по башке его камнем долбишь, а он вот так на тебя смотрит. Не знаю, откуда у них такой взгляд — мозг-то крохотный, упрятанный во что-то типа хитиновой скорлупы. И ноги у них хитиновые, членистые, похожие на паучьи. Числом четыре штуки, хотя периодически попадаются уродцы с недоразвитой пятой и даже шестой ногой. Наверное, бывают и те, у кого ног меньше нормы, но такие до вершины Прыща просто не добираются.

Я сначала-то не мог понять, откуда они по весне берутся. Думал — прилетают, хотя откуда им прилетать, если суши больше нигде нет? Да и нет на Жопе теплых краев, куда имеет смысл улетать на зиму. Лишь на вторую весну я увидел, как они из моря лезут. Тоже, между прочим, зрелище не из приятных — как они молча и упорно, так и хочется сказать — стиснув клювы, ползут, таращась своими глазищами, вверх по километровой вертикальной круче, цепляясь коготками паучьих лап. Некоторые срываются и падают, иногда сбивая при этом других. И все это — совершенно безмолвно, только слышно, как коготки по камню скребут. Уж не знаю, выплывают ли упавшие и карабкаются ли снова или гибнут от удара о воду — мне с такой высоты не видно. Факт, что летать они в это время еще не могут — крылья слишком коротки. Под водой большие не нужны.

А в воздухе очень даже нужны. Взрослый хероптерикс весит не так уж мало, особенно на Жопе, где, в придачу ко всем прочим прелестям, сила тяжести в полтора раза выше земной. Так что крылья у них бывают метров по пять каждое. Взлететь с такими крыльями с земли (или с воды) невозможно — даже и не взмахнешь толком. Единственный возможный способ полета для хероптерикса — с кручи вниз, а дальше уже парить, как планер, ловить восходящие потоки... Скорости, которую они набирают, пикируя на добычу в море, хватает, чтобы снова уйти вверх, едва скользнув по воде клювом. Но если хероптерикс окажется в воде, или просто не найдет восходящих потоков и не сможет вернуться на высоту Прыща — тогда ему хана. Влезть по скале он уже не сможет — отросшие крылья перевесят.

Помню, как я радовался, когда нашел их лежбище. Место среди камней, где они отращивают крылья, прежде чем отправиться в первый полет. Они в это время практически беспомощны — взлететь не могут, убежать толком тоже — так что убивать их очень просто. Правда, впрок не заготовишь — весна, и с каждым днем теплеет. Да и мясо у них в это время особенно жесткое и противное, потому что на суше они ничего не едят, вся их еда — в океане. А я едва таскаю ноги после зимней голодухи. Гармония, мать ее.

В первый год, когда я только увидел хероптериксов — тогда уже летающих — я долго искал по всему Прыщу их гнезда. Ну то есть не гнезда — не из чего здесь их вить — а место, где они откладывают яйца. А вот хер! На то он и хероптерикс — нет у него никаких яиц. Ни икринок, ничего подобного. Одно время я даже подозревал, что глисты — это их личинки. Но нет, глисты — это совсем отдельный вид. Как размножаются хероптериксы, я понял только на следующий год.

Они гермафродиты. Осенью детеныши начинают развиваться прямо у них внутри. И тогда хероптериксы отправляются в свой последний полет. Ноги у них при этом отсыхают и отваливаются — видимо, чтобы не было соблазна вернуться. А детеныши тем временем начинают жрать своего родителя изнутри, пока тот не падает в воду и не тонет. Первое время они питаются его останками, пока не прогрызут себе дорогу наружу. Переждав зиму подо льдом, весной они выбираются на Прыщ...

Откуда я знаю эти подробности? Оттуда, что иногда природный механизм дает сбои. Ноги отваливаются раньше, чем хероптерикс успевает добраться до края обрыва, откуда он может полететь. Он, конечно, все равно пытается туда доковылять — на трех ногах, на двух, даже одной по камню шкрябаяет-корячится. А еще бы не пытаться, когда тебя жрут заживо. Он, разумеется, не понимает, что жрать его будут в любом случае, а инстинкт и боль гонят вперед...

Ну вот на такого я и наткнулся. Он уже и последнюю ногу потерял, на брюхе ползти пытался. Уже чешую о камни ободрал, кровавый след за ним тянулся — по этому следу я его и нашел. Почти дополз, между прочим. Еще несколько минут, и ушла бы добыча. Я, конечно, сильно рад был такой удаче — и не чаял уж, собратья-то его уже улетели. Забил его камнем — муторная, кстати, процедура, уже всю голову ему в кашу размозжишь, а он все шевелится, уж такие они, сволочи, живучие — отрезал и выкинул в море крылья (их все равно в сыром виде ужевать невозможно, они словно жесткая резина) и потащил тушку к своим припасам. Есть, конечно, сразу не стал — совсем свежего-то, и потухлее имеются, так что добрался я до него только в разгар зимы. Выкопал из-под снега, где у меня припасы, положил в свое жилище оттаивать. Я сперва с этим оттаиванием долго мучился, пока не догадался класть трупы к себе в кровать. Вечером с ним лег — утром готовый завтрак. Ну и что, что воняет. А мороженное мясо грызть — лучше?

Ну и вот. Просыпаюсь ночью оттого, что у меня под боком что-то шевелится. Включил фонарик — у меня фонарик с древней ручной динамкой — а это дохлый хероптерикс корячится. Я, конечно, знаю, что ожить он никак не мог, но и глазам своим не верить не могу. И, пока я на него в непонятках пялился, лопнул у него бок сразу в нескольких местах, и оттуда, все в крови и слизи, полезли... Я сперва подумал — черви, хотя ни разу еще червей на Жопе не видел, ну, не считая глистов, конечно, но те гораздо крупнее и не похожи. Потом только понял, что детеныши. Фу, ну и мерзкие же они, когда вылезают. И взрослые-то хероптериксы не бог весть какие красавцы, а уж эти... Поднял я одного из них за кончик хвоста, посмотрел, как он зубастой пастью щелкает — ну, правда, ненадолго его хватило, они же в норме в воду выходить должны... а потом отправил его в рот.

Все-таки детское мясо нежнее взрослого.

Вот интересно, если бы я вовремя не проснулся, сумели бы они прогрызть мой комбинезон? По идее, едва ли. Но до лица добраться вполне могли — я обычно сплю без шлема. Не жрешь ты — сожрут тебя, вот и весь закон мировой гармонии.

Между прочим, хероптериксы — не что иное, как вершина эволюции. Во всяком случае, на Жопе. Один из двух сухопутных видов, переживших все прочие. Хотя называть его сухопутным можно лишь довольно условно. Не знаю, может, когда-то их предками и в самом деле были птицы. Или летучие рыбы. Или даже люди. А что? Все может быть. Дельфины, например — родственники оленей и овец, хотя по виду никак не скажешь. А такие глаза, как у хероптериксов, я видел только у приматов.

Но мне плевать, кем там они были сто миллионов лет назад. Главное, что сейчас они — моя пища.

Не бог весть какая, конечно. Когда я попробовал сырого хероптерикса первый раз, меня чуть не стошнило. Жесткие они и тухлой рыбой воняют, даже когда свежие. Ну и знать надо, где кусать, чтобы на кишки не напороться. Кишки у них горькие. Но зимой я и кишки подъедаю. Выживать-то надо. А на одном мороженом лишайнике до весны не дотянешь. Мясо нужно. В жару без него еще можно (тем более что и тухнет слишком быстро), в холода — нет. И что я теперь буду делать, когда эти сволочи улетели, а у меня запасов на две трети... нет, не будем себя обманывать — на половину зимы только? Был уже один такой год, восемь лет назад, как я тогда остался жив, сам не знаю. Весной буквально выполз из своего логова, ходить уже не мог — пытаешься встать, в глазах темнеет и брык — уже лежишь. Может, при нормальной силе тяжести я бы еще поднялся, но не при этом дерьме. Какая уж тут охота... Хорошо, мне тогда буквально через пять метров глист попался, да жирный такой! Везунчик я, везунчик. Вот только никакое везение не длится вечно.

Ага, вот и он, легок на помине. Глист высунулся из трещины. Теперь главное — не спугнуть. Хоть у них ни глаз, ни мозгов нет, а опасность они чуют. Слишком тупые, чтобы понять, что их естественные враги давно вымерли... Я осторожно опустился на четвереньки и пополз вперед, не отрывая взгляда от глиста. Если бы он выполз на плато целиком, я бы, конечно, схватил его без проблем. Но он упорно сидел в каменной щели, выставив наружу только голову. Или жопу, у него это одно и то же.

Глисты — это такие белесые жирные черви длиною с руку от пальцев до локтя. Замечательны они тем, что оба их конца совершенно симметричны. На каждом имеется круглая беззубая дырка, окруженная сфинктером, которая может играть роль как рта, так и наоборот. Причем глисту совершенно все равно, каким концом жрать, а каким — срать. И в какую сторону ползти, тоже. Но если один конец принимает функции головы, то второй исправно играет роль хвоста, тут путаницы не бывает. Видимо, головой становится тот конец, который оказывается ближе к пище — или дальше от опасности. У меня была мысль поместить глиста аккурат посередине между совершенно одинаковыми кучками лишайника (жрут глисты, конечно, именно его, что же еще) и посмотреть, что будет. Буриданов глист, ха-ха. Но, конечно, это глупость, тем более что наличие поблизости меня как источника опасности будет нарушать чистоту опыта.

Бросать в глиста нож или камень бессмысленно, это вам не хероптериксы. Он и не такое выдерживает без проблем. Если глиста разорвать пополам, из каждой половины вырастает новый глист. Похоже, что именно так они и размножаются. Таким образом, если их, конечно, не съедят, глисты практически бессмертны.

Вторая вершина эволюции жизни на Жопе, как-никак. Венец миллиардов лет развития.

Когда я не очень голоден, то отъедаю только половину глиста, а вторую отпускаю. Ни к чему подрывать собственную кормовую базу. Но на носу зима, и мне не до экологии. Надо использовать любую возможность, чтобы наесться впрок, насколько это вообще реально.

Медленно, очень медленно... Тупой белесый конец поворачивается в мою сторону. Я замираю. Заметил? Нет? Нет, круглый рот — теперь ясно, что сейчас это рот — тянется к лишайнику у края трещины и начинает ритмично сокращаться, заталкивая пищу внутрь. На всякий случай я осторожно сдвигаюсь влево... еще левее... теперь чуть вперед... а вот теперь — бросок!

Есть! Глист извивается, пытаясь выскользнуть из пальцев. Ему это не так уж сложно — он весь покрыт скользкой слизью. Но по этой же причине его несложно вытащить из трещины. Вцепившись в мягкое тельце так, что белесая кожица лопается, и на пальцы мне течет жир и какая-то жидкая муть, заменяющая глисту кровь, я тяну добычу на себя. Ах, черт! Это не целый глист, только половина! Место разрыва едва успело зарасти, и там еще болтаются какие-то лохмотья. Стало быть, этим я уже обедал. Ну ладно, лучше половина, чем ничего...

А я, оказывается, здорово проголодался. Не иначе, в последнее время слишком был озабочен заготовкой припасов на зиму в ущерб питанию здесь и сейчас. Я ем все еще извивающегося глиста, жадно чавкая и сплевывая густую тягучую слизь. Глисты, хоть и отдают прогорклым жиром, вкуснее хероптериксов. И уж всяко вкуснее лишайника. Если бы только не эта слизь... У меня от нее изжога. А если наглотаться ее слишком много, недолго и захлебнуться. Она залепляет пищевод и становится там комом, который и не выкашляешь, и не проглотишь. Помню, как я мучился, пожадничав при поедании глиста в первый раз...

∗ ∗ ∗

Плохо. Очень плохо. Прошло уже несколько дней с тех пор, как улетели хероптериксы... я не знаю точно, сколько — местные сутки очень длинные, да и день здесь мало отличается от ночи, так что я давно бросил идею считать дни, хоть местные, хоть земные. Утро для меня — это время, когда я просыпаюсь, вечер — когда ложусь спать. День — промежуток между. Что я считаю, так это зимы. Уж их ни с чем не спутаешь. Семнадцать зим, и не факт, что я переживу восемнадцатую. Потому что прошло уже... ну, явно больше, чем обычно, с тех пор, как улетели хероптериксы, а морозов все нет. Нет, конечно, отсутствие морозов — это последнее, о чем я бы стал жалеть, если бы не знал, что позже они все равно наверстают свое. А пока мои мясные запасы портятся. А у меня их и так меньше, чем обычно.

Херовы хероптериксы, какого хера вы, на хер, улетели, когда холодов еще ни хера нет?! Я мог бы охотиться и делать заготовки еще неделю! Или сколько там прошло...

Впрочем, так бывает. И не только на Жопе. Оттепель в феврале, на деревьях распускаются почки, а потом возвращается мороз, и кирдык. Вот и здесь что-то вроде этого. Ложная тревога, погнавшая хероптериксов в последний полет раньше времени. В конце концов, я здесь всего семнадцать зим. И если такого не случалось за эти годы, то кто мне сказал, что так будет и впредь?

И ног я тогда нашел всего три, притом одна из них — недоразвитая, явно из числа лишних, которые отрастают у хероптериксов-уродов. В ней мяса и в половину от нормальной не будет...

Да еще глисты, как назло, куда-то запропастились. Вот уже третий день... или второй? нет, кажется, все-таки третий — не могу поймать ни одного. Приходится жрать лишайник. А также обдирать его с камней и носить домой. Он тоже плохо хранится без холода, но хоть какой-то запас получится. Зимой добывать его из-под снега будет с каждым днем все труднее...

Внезапно краем глаза замечаю какое-то движение. Глист! Ей-же-ей, глист! Тут же падаю на четвереньки и начинаю подкрадываться. Это не спасение от будущих проблем, но по крайней мере сегодня мне везет... И вот я заношу руку, уже предвкушая вкус свежего жирного глиста... и тут проклятая тварь ныряет обратно в расщелину. Я бросаюсь, но уже поздно. Падаю, прижимаясь щекой к холодному камню, и запускаю руку на всю длину в щель, пытаясь нашарить добычу... конечно же, без толку. Как будто я не пытался проделать это прежде. В лучшем случае удастся случайно коснуться его, но и тогда он легко выскользнет...

Я лежу на камнях и рычу от ярости. Затем заставляю себя успокоиться. Я выживу. Я должен выжить. У меня это получалось до сих пор и, черт возьми, получится и впредь. Главное — не сдаваться и прилагать все силы для достижения цели.

Прямо перед моим лицом — сырые комки лишайника. Я рву их зубами со скалы и, давясь от отвращения, начинаю жевать.

∗ ∗ ∗

Ну вот и оно. Погодная аномалия, позволившая теплу в районе Прыща затянуться, надорвалась, и в один день температура упала градусов на пятнадцать. То ли еще будет. Еще два дня я ходил и обдирал лишайник с камней — пользуясь тем, что эти камни пока голые. А потом пришел буран. Зима словно мстила за то, что ее так долго не хотели впускать. Буря бушевала... хрен ее знает, сколько она бушевала, но не один и не два дня, это точно. У меня ушел целый день, чтобы прокопать выход наружу. Капсулу накрыло снегом почти целиком. Но этот снег рыхлый, придет новый сильный ветер и сдует его. Надо, как и в прошлые годы, утрамбовывать снег, делать из него плотные кирпичи и строить надежный защитный купол. Купол, который станет первым рубежом на пути восьмидесятиградусного мороза.

Надо. В ближайшие дни у меня будет много работы. А значит, надо много есть. Есть мясо.

Оно, конечно, тухлое, это мясо. В нормальном мире в таком уже копошились бы черви. И как бы это было здорово! Ведь черви, хоть и едят тухлятину, сами-то — свежатина. Но на Жопе нет червей, не считая, понятное дело, глистов, которые сейчас лежат замороженными тушками где-то в глубоких трещинах Прыща, чтобы весной, как ни в чем не бывало, оттаять и выползти на поверхность. Бессмертные, не боящиеся ни голода, ни холода. Ну и кто после этого венец эволюции?

А все-таки вершина пищевой цепи на Жопе сейчас я. И останусь ею. Останусь, несмотря ни на что.

∗ ∗ ∗

Минус сорок пять. Было, когда я в последний раз глядел на термометр. Сейчас, наверное, еще хуже. Я не хочу смотреть, насколько. Что толку смотреть? Надо копать. Надо копать этот проклятый смерзшийся снег, лежащий слоем в несколько метров. Копать, чтобы добраться до лишайника.

В начале зимы я предусмотрительно собирал лишайник на дальних камнях и не трогал тот, что рядом с моим логовом. Оставлял на потом. Вот на такой вот «потом». Но сейчас прокопать три метра снега труднее, чем тогда мотаться через весь Прыщ. В том числе и потому, что я ослаб. Я растягиваю свои скудные припасы, как могу. Несколько хероптериксов все-таки сгнили настолько, что я не смог их есть. Честно попытался, но меня вывернуло. И вышло, что запасов мяса у меня — меньше, чем на ползимы. Уже четыре дня я ем только лишайник.

Мать вашу, как же холодно. Холод пробирает сквозь скафандр. Скафандр, в котором можно наслаждаться комфортом даже в открытом космосе — но это при условии, что работает терморегуляция. А без источника питания...

Питания, да. Всему на свете нужно питание. Даже этим чертовым приборам. Смешно, но сейчас вместо того, чтобы давать энергию мне, они питаются от меня. Единственный источник энергии в скафандре — термопара между моей кожей и воздухом снаружи. От нее работают шлемные индикаторы. Работают плохо, на самом пределе мощности. Но без них я бы и шагу не сделал — ну или пришлось бы все время жать динамку фонарика, а чем тогда копать? Потому что сейчас ночь. Настоящая ночь — коричневый карлик ушел за горизонт. И снова поднимется еще не скоро. Тогда станет чуть-чуть теплее. Совсем чуть-чуть и ненадолго. Но до этого надо еще дожить.

Зато индикаторы скоро засветятся ярче. Потому что наружная температура продолжает падать. Что может быть хуже зимнего дня на Жопе? Только зимняя ночь на Жопе. Надо копать активнее. Копать, чтобы согреться. Вот только согреться никак не получается. Дело даже не в том холоде, что снаружи, а в том, что у меня внутри. Холоде от голода. На то, чтобы согреть мерзлый лишайник, уходит едва ли не больше калорий, чем он дает в качестве пищи...

У меня еще осталось четыре хероптерикса. Самых лучших — добытых последними и почти не тронутых разложением. Пища богов. Но это неприкосновенный запас. Зима еще не достигла пика. Если я останусь совсем без мяса, когда Жопа будет в афелии...

Афелии. Смешное слово. Что-то оно мне напоминает. Что-то очень далекое и совершенно неуместное. Кто-то где-то утопился... Сорок тысяч братьев...

Плевать. Копать.

∗ ∗ ∗

Меня разбудил гром.

Некоторое время я лежал в темноте, тупо соображая. При минус шестидесяти гроз не бывает. Даже на Жопе. Наверное, это трескается лед. Там, внизу, в океане. Иногда это происходит так громко, что хорошо слышно и на вершине Прыща. Или, может, отвалился и рухнул вниз очередной кусок скалы. Но в обоих случаях звук хотя и громкий, но короткий. А тут был длинный такой раскат. Или мне просто приснилось, что он длинный? А то и сам он приснился. А что, очень может быть. В последнее время я с трудом отличаю явь от сна. Когда я сплю, мне снится, что мне холодно и я хочу есть. Просыпаюсь — все то же самое.

Тихо. Совсем тихо. Даже ветра не слышно. Его и нет, ветра. Когда весь океан под ледяной коркой, откуда ему взяться... Да, наверное, приснилось. Уснуть бы снова. Но, боюсь, не получится. Я стараюсь спать как можно больше, чтобы не тратить зря силы, но я все-таки не... как его? Такое животное, которое всю зиму спит под землей. Нет, не глист. Большое такое, мохнатое... Не помню. Плевать. Голова болит. Все болит. Все тело ноет. Я слишком отощал, в какой позе не спи — все равно неудобно. Это потому, что на костях не осталось жира. Жир... эх, глиста бы сейчас! Сочного, лоснящегося глиста... Не думать. Не думать. Дотяну до весны, будут и глисты. Все будет. Главное — выжить. Выжить. Не сдаваться.

Лежать тошно, вставать еще тошнее. Но надо. Надо выйти наружу, вот что самое мерзкое. Добыть еще хоть немного лишайника... И-эхх! Голова кружится, но это ничего. Это пройдет. Сейчас немного постою, и пройдет... Сколько там сегодня? Минус шестьдесят шесть... Ладно. От того, что я тут переминаюсь на пороге, там теплее не станет. А станет, наоборот, холоднее. Наверное, сегодня мой последний выход. Нет, не в том смысле. Никакого «того смысла» и близко быть не может! Я переживу эту зиму, как пережил все прочие. Просто наступает самая худшая ее пора, когда придется сидеть в логове безвылазно — иначе замерзну насмерть даже в скафандре. А может, и не худшая. Когда никуда не надо выходить — о, это совсем не так плохо... Но, так или иначе, сегодня последний шанс пополнить припасы.

Я вылез наружу через тамбур. Когда-то он был двойной и герметичный, но внешний люк повредило при ударе... Каком ударе? Неважно... О-о-о, как же здесь холодно! Как же, мать вашу, здесь, на хер, холодно! Двигаться. Двигаться. Но не перебарщивать. От слишком больших усилий снова начнет кружиться голова. Так, где там моя шахта? Моя прокопанная в снегу штольня, ведущая к еще не разработанным месторождениям лишайника... О-о, нет! Проклятье! Снег обрушился, и вырытый с таким трудом ход... А я еще считал себя везучим!

Спокойно. Спокойно. Я и есть везучий. Все могло быть хуже. Он мог рухнуть, когда я был внутри. Может это и был тот шум, который я слышал? Вроде снег не должен так рокотать... Неважно. Важно, что делать дальше — раскапывать завал или попытать счастья в другом месте... В каком?! Везде — толстенный слой снега...

Стоп. А как насчет вот тех скал впереди? Каменные столбы, летом на них не влезешь, но сейчас снег замел их почти по верхушки. А на них запросто может быть лишайник. Кажется, я там его даже видел... Ну да, наверняка видел. Летом еще видел, разве не так?

Я карабкаюсь на сугроб. Это не так уж трудно. Главное — видеть перед собой цель... и не сдаваться... Ну вот, отдышусь, а дальше можно и пешком. Далековато, зато не придется копать...

Снег плотный, слежавшийся, но все же ноги проваливаются по колено. Был бы рыхлый, я бы ушел в него с головой. Но так тоже плохо. Так я выбьюсь из сил раньше, чем доберусь до лишайника. Опять начинает кружиться голова. Я валюсь на четвереньки. Стоп. А если так и ползти? На локтях и коленях... Да, так лучше. Так наст меня держит. Но до-чего-же-холодно!!! Спокойно. Не думать о холоде. Думать о приятном. О приятном. О высоком и светлом. О четырех почти не разложившихся тушках хероптериксов, которые ждут своего часа. И этот час придет уже совсем скоро. Скоро середина зимы, ради чего я их и берег... Первый кусочек съем сегодня. Вот наберу лишайника, вернусь и вознагражу себя кусочком хероптерикса. Маленьким, конечно. Большим нельзя. До конца зимы еще далеко. И сначала лишайник, а уж потом лакомство...

И вдруг, когда я был уже недалеко от скал, в шлеме ожил детектор движения, а затем инфракрасный визор отобразил на лобовом стекле светлое пятно, движущееся из-за скалы. За ним еще одно... Не может быть! Зимой на Прыще нет активных форм жизни, кроме меня...

— Смотрите, вот он!

Я жмурюсь в слепящем свете фонарей. Они бегут ко мне, проваливаясь по колено в снег. Четыре фигуры в скафандрах...

— Вы не ранены?

— Вы можете идти?

— С вами все в порядке?

Последний вопрос — самый идиотский из всех, но отвечаю я именно на него.

— Да, — медленно произношу я. — Теперь — да.

Они подхватывают меня под локти, помогают подняться. Я пытаюсь объяснить, что на четвереньках удобнее, но они смеются, кажется, принимая это за шутку.

— Мы заметили вашу надпись с орбиты, — торопливо говорит один из них; судя по голосу, это женщина. — Это ведь вы написали... ну... — она смущенно замолкает.

Ну, если полгода таскания камней именуется словом «написал»...

— Я.

— Ее сильно занесло снегом, но... — продолжает она, но ее перебивает деловитый мужской голос:

— Другие выжившие есть?

— Я здесь один.

— Ну хорошо. Пойдемте, — говорит обладатель деловитого голоса (кажется, он среди них главный), и они пытаются увлечь меня в сторону, противоположную моему логову. Э, нет...

— Стойте! Подождите...

Они недоуменно оборачиваются.

— Давайте сначала зайдем ко мне домой, — поясняю я.

— Нет уж, лучше вы к нам! — со смехом восклицает еще один голос, молодой и задорный. Он принадлежит самому длинному. Двое других недоуменно переглядываются.

— Мы ценим ваше гостеприимство, — осторожно произносит четвертый, — но думаем, что вам нужно как можно скорее...

— У меня там... остались ценные вещи, — говорю я. — Очень ценные. Пойдемте, это недалеко.

— Мы можем забрать их потом, — говорит их главный, но четвертый касается его локтя:

— Ничего страшного, капитан. Вы же видите, для нашего друга это важно.

— Как скажете, доктор, — идет на попятную тот.

Мы шагаем к моему жилищу; двое из них поддерживают меня под руки. Сейчас это вполне кстати. Я замечаю штуковину, висящую на поясе у главного. Когда-то и у меня была такая... собственно, и сейчас еще где-то валяется, только бесполезная...

Снаружи капсула сейчас выглядит просто как огромный сугроб с прокопанным в него лазом. Я ныряю внутрь первый, они следом. Внутри, конечно, совершенно темно, но я все здесь знаю на ощупь. Сняв шлем, я сажусь на корточки и шарю в куче в углу. Они входят со своими фонарями и тоже откидывают шлемы за спину.

И тут же начинают морщиться.

— Ф-фу, — вырывается у женщины, — как здесь воняет...

Тот, кого назвали доктором, смотрит на нее с укоризной, но главный прежним решительным тоном говорит:

— Знаете что, мы лучше подождем снаружи, пока вы соберете вещи.

— Хорошо, — киваю я. Я уже нашел то, что искал. Мой любимый камень с острым краем, так удобно ложащийся в руку, оборвавший жизнь стольких хероптериксов...

Главный поворачивается ко мне спиной. Я поворачиваюсь следом и делаю стремительный бросок. Силы у меня не те, что летом, но, когда на кону выживание... О сладкий для охотника звук — хруст проломленного черепа!

Прежде, чем он успевает упасть, я выхватываю штуковину с его пояса. Я еще помню, как этим пользоваться. Длинный все понимает сразу и бросается к люку. Доктор делает протестующее движение. Женщина закрывается руками и кричит: «Не надо!»

Я трижды нажимаю на гашетку.

Все-таки я везунчик. Больше двухсот килограммов свежего, парного мяса! Остальное по большей части приходится на кости, но в них, между прочим, есть мозг. Теперь уж я точно переживу эту зиму. И эту, и все последующие. Вряд ли, конечно, судьба опять подкинет мне столь щедрый подарок, но я учту уроки этого года и буду лучше готов к возможным сюрпризам Жопы. Главное — не сдаваться и ясно видеть цель!

Начать я решил с женщины. В ней больше жира, а мне надо быстро восстановить силы.

Ммм, до чего же вкусно. Ты моя сладкая.

2008

Автор: Юрий Нестеренко

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Пациент лежал в палате на одного человека – удивительная роскошь для муниципальной больницы, и казался мошкой, пойманной в паутину: вокруг него густо переплетались провода и трубочки, расходящиеся к самым разным приборам, взволнованно мигавшим самыми разными цветами и издающим тихие тревожные звуки. Эта паутина и восковой цвет страшно осунувшегося лица больного наводили на мысли, что долго он не протянет.

Вошедший в палату мужчина в ветровке защитного цвета, с коричневой сумкой для ноутбука через плечо нерешительно замер у дверей; он не был уверен, что пациент в сознании или состоянии говорить.

Однако больной не только заметил его появление, но и слабым голосом спросил:

– Веретенский?

– Он самый, – подтвердил мужчина, осторожно приближаясь к кровати. – Это по вашему поручению мне звонили?

Больной кивнул и слабо взмахнул рукой, указывая на стоящий у окна стул – приглашал присесть.

Игорь Веретенский, известный блогер-тысячник, снискавший себе известность расследованиями уникальных паранормальных явлений, устроился на неудобном больничном табурете и достал диктофон.

– Я так понимаю, у вас для меня есть какая-то история, – полуутвердительно спросил Веретенский; обычно его именно за этим и звали.

Больной снова слабо кивнул, и Веретенскому подумалось, что тот не сможет рассказать ему, что хочет – у него просто не хватит сил. Однако пациент заговорил – тихо, но довольно уверенно:

– Всё началось с командировки в Астану, куда меня отправили налаживать контакты с местными туроператорами…

Скучная деловая поездка в Казахстан закончилась для Никиты на неожиданной и приятной ноте – в баре отеля он познакомился с потрясающей девушкой. В строгом коктейльном платье-мини, длинные черные волосы забраны в хвост, яркие глаза, выразительные черты лица – она понравилась ему с первого взгляда.

Спать с девушками в первую же ночь после знакомства было не в привычках Никиты. Спать с девушками, не спросив даже имени, – тем более. Но тут всё как-то закрутилось, завертелось – стремительно, спонтанно.

Восхитительно.

Однако когда утром Никиту разбудил яркий солнечный свет, незнакомки в номере уже не было.

Резко сев на кровати, Никита внимательно осмотрел комнату. Ничего. Ни записки, ни визитки, ни вообще какой-либо зацепки, которая позволила бы ему отыскать девушку. Досадно: такое утро – не лучшее завершение приятной ночи. Оставляет на душе осадок.

Хотя…

Никита откинулся на подушку и задумчиво посмотрел в окно. Ну, проснулись бы они вместе. Узнал бы он ее имя. Пригласил бы на торопливый завтрак. Записал бы номер телефона, добавил бы в контакты на фейсбуке. А потом? Она живет в Астане, он – в Москве. Может, это и к лучшему, что всё закончилось именно так, как закончилось.

Электронную книгу Никита обнаружил уже в самолете, у себя в сумке. Объяснение, откуда она взялась, напрашивалось само собой – ее положила туда его черноволосая незнакомка.

Никита торопливо открыл ридер, ожидая увидеть на экране записку.

Записки не было.

В том, что девушка оставила ему ридер специально, Никита не сомневался – нельзя случайно забыть что-то в чужой сумке. Но, просмотрев содержимое электронной книги и не найдя там никакой личной информации о владелице, Никита так и не понял, для чего незнакомка оставила ему свой ридер. Там же ничего нет – ничего, кроме внушительного списка закачанных книг.

Теряясь в догадках, Никита взялся за книги, но и тут его ждало разочарование – они оказались на каком-то неизвестном ему языке. Хинди? Арабский?

Никита на пробу открыл самую первую книгу в списке, и экран послушно отразил ряды неизвестных значков. Несколько мгновений Никита внимательно их рассматривал. Интересно, что это за язык?

Иероглифы на экране вдруг вспыхнули ярким светом. От неожиданности Никита зажмурился, а когда посмотрел на страницу, причудливые незнакомые значки менялись прямо у него на глазах, превращаясь в буквы кириллицы.

Правда, пусть и составленные из знакомых букв, слова оставались незнакомыми.

– Аэлис мбавия нуммо ранорэй, – зачем-то негромко прочитал Никита первую строку. Не то чтобы он надеялся, что произнесенная вслух фраза обретет смысл, но всё же…

Перед глазами вдруг медленно проплыла яркая точка. Никита вздрогнул и оторвал взгляд от экрана. В воздухе фланировали, падая откуда-то сверху, яркие густо-оранжевые искры вперемешку с крупинками снега. Салон самолета затянуло темно-синими сумерками, все пассажиры превратились в неразличимые серые тени, и только одна фигура, сидевшая у окна почти в самом начале салона, мерцала бледным светом.

Никита почувствовал, что ему не хватает дыхания, с силой вцепился в подлокотники сиденья, закрыл глаза и сосредоточился на ощущении жесткого пластика под пальцами. Он – в салоне самолета, летящего рейсом Астана – Москва, возвращается из командировки, слева от него сидит какой-то парень в полосатой футболке с планшеткой в руках, справа – иллюминатор, а за ним – голубое небо, слепящее солнце и долина облаков внизу. Вдох – раз-два, выдох – раз-два-три-четыре, вдох – раз-два, выдох – раз-два-три-четыре…

Когда сердце умерило бешеную скачку и дыхание немного выровнялось, Никита открыл глаза. Салон самолета снова приобрел свой обычный облик. Парень слева от него играл во что-то на планшетке; стюардесса катила тележку с напитками в проходе между рядами.

«Так вот что такое паническая атака», – отметил про себя Никита. У него никогда раньше не было подобных приступов, но всё когда-то происходит впервые…

Несколько успокоившись, Никита увидел, что по-прежнему сжимает в руке ридер. На его экране больше не было ни иероглифов, ни непонятного текста на кириллице. Видимо, всё это просто привиделось Никите – так же, как густо-синяя темнота со снегом и горящими искрами. Текст на экране был на современном русском, и понять его не составило труда.

«Новый Хранитель, Отрарская библиотека приветствует тебя», – прочитал Никита первую строку и вздрогнул – ему показалось, что текст обращен именно к нему.

Нервно захлопнув обложку, Никита сунул ридер в сумку. Что-то слишком много всего чудится, совсем нервы ни к черту. Определенно пора в отпуск.

Приступы паники повторялись. Несколько дней могли пройти спокойно, а потом внезапно всё заволакивала густая синяя тьма, с неба начинали сыпать огненные искры вперемешку со снегом, а люди превращались в неразличимые серые тени. Все, кроме одной – одна из фигур непременно мерцала бледным светом.

Никита пытался найти какую-то логику в этих так внезапно начавшихся у него приступах – должна ведь быть какая-то причина. Но никаких закономерностей ему вывести так и не удалось.

Однажды с ним случилось сразу два приступа за день, и Никита отправился по врачам. Но и психолог, и терапевт, и психиатр с невропатологом проявили завидное единогласие, утверждая, что с ним всё в порядке, что Никита полностью здоров. То же самое сказали ему доктора и в другом медицинском центре, и в муниципальной поликлинике.

Получивший очередное позитивное врачебное заключение, Никита возвращался домой совершенно растерянным – что ему делать теперь? Не по бабкам же знахаркам идти, в самом-то деле?

Никита вновь и вновь вспоминал обстоятельства, при которых с ним происходили панические атаки. И раз за разом не мог найти в них ничего общего, кроме одного – приступы не случались дома, когда он был один, а только в местах, где находились посторонние люди: на улице, в транспорте, в кафе. Даже в самолете.

Самолет!

Наверное, именно так ощущает себя гончая, почуявшая след, – Никита встрепенулся и напрягся всем телом. Он искал закономерности в происходивших с ним эпизодах и ни разу не вспомнил, с чего всё началось. А всё началось с самолета. С электронной книги, которую зачем-то подбросила ему черноволосая незнакомка из Астаны. Именно после того, как он открыл ридер, с ним произошел первый приступ.

Электронная книга нашлась в одном из ящиков рабочего стола, куда Никита закинул ее после возвращения из командировки.

Список книг всё так же изобиловал названиями на неизвестном языке, а первая и единственная страница самой первой в списке книги отразила всё то же послание: «Новый Хранитель, Отрарская библиотека приветствует тебя».

На этот раз в несколько пафосной фразе Никита не усмотрел ничего странного. Зато сделал вывод, который не пришел ему в голову тогда в самолете: вероятно, его таинственная незнакомка или работает в этой самой библиотеке, или является ее активным читателем.

Никита уже не был так уверен, что хочет связаться с девушкой, но, напав, как он полагал, на след, не мог просто его бросить. И потому он сел за компьютер и набрал в строке поисковика Отрарскую библиотеку. В том городе, где она находится и где живет его незнакомка.

К результатам, выданным поисковиком, Никита оказался совершенно не готов. Отрарской библиотеки не существовало. По крайней мере, в наше время.

Одни полагали, что огромное собрание древних книг хранилось когда-то в домонгольском древнем Отраре и бесследно исчезло, когда в 1219 году город был стерт с лица земли монголами.

Другие считали, что Отрарская библиотека – не что иное, как выдумка, красивый миф, придуманный местными историками, чтобы придать таинственности казахской истории.

И еще оставались глухие к критике и скептицизму ученых легенды, утверждающие, что в книгохранилище Отрара находилось до полумиллиона ценнейших и редчайших рукописей и летописей, папирусных свитков и вавилонских глиняных табличек и многого другого. Последний хранитель Отрарской библиотеки был ясновидцем – одна из книг показывала ему будущее, и когда Чингисхан осадил город, именно он спрятал библиотеку в надежное место, о котором никто не знал.

Никита откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Бессмыслица какая-то.

Снова взявшись за ридер, он еще раз просмотрел список закачанных книг, пытаясь найти хоть что-то на знакомом ему языке. После тщательного поиска заметил несколько файлов на латинице. Повинуясь внезапному порыву, подключил ридер к компьютеру, открыл онлайн-переводчик и перетащил в него один из текстов. «Биография Помпония Секунда» – выдала ему программа и указала латынь в качестве исходного языка.

И опять поисковик, и опять от результатов голова пошла кругом. «Биография» принадлежала перу Плиния Старшего, и многочисленные источники дружно утверждали, что из всех произведений Плиния до нашего времени дошла только «Естественная история». И тем не менее на ридере – электронный текст одного из безвозвратно утерянных произведений римского писателя.

Или это чья-то глупая шутка, или… Или на ридере и впрямь хранится цифровая версия пропавшей в древности библиотеки.

Но, разумеется, такого быть просто не может!

Никита поднялся и сделал несколько кругов по комнате. Что, черт возьми, происходит?

Затем он снова уселся за компьютер и принялся методично перетаскивать тексты книг в программы-переводчики.

Закономерности выявились довольно быстро. Переводчики с современных индийского, китайского и тюркских языков переводили лишь несколько слов, видимо, книги были написаны на значительно более древних их версиях. Греческий переводчик расшифровывал до четверти текста. Латинские книги переводились порой даже больше, чем наполовину. И тем не менее большая часть текстов вообще не распознавалась ни одной программой.

Лишь один текст был переведен полностью. Текст, набранный на современном казахском языке. Текст, по-видимому, предназначенный Никите.

«Я знаю, у тебя много вопросов, мой невольный преемник. К сожалению, у меня не было возможности познакомиться с тобой и подготовить тебя к твоей миссии, и всё, чем я могу тебе помочь – это оставить послание.

И ты, и я – librarios, Библиотекари, потомки последнего хранителя Отрарской библиотеки, Хисамуддина из рода Сунака. Именно он спрятал книги, когда к городу подступил Чингисхан. Но спрятал не в тайном месте, как полагают все те, кто до сих пор бесплодно ищет их по древним подземельям. Он их сжег.

Мой невольный преемник, я знаю, что ты думаешь. Если книги сгорели, то как же можно хранить несуществующую библиотеку? Так знай – сгореть могут книги, но не знания. Как в нас с тобой, потомках Хисамуддина, есть частичка древней памяти о том, что такое быть Библиотекарем, так и в других людях хранится древняя память о книгах Отрарской библиотеки, которые когда-то прочитали их предки.

Наша задача – собрать всю память и воссоздать библиотеку. Девять веков потомки Хисамуддина упорно трудились над этим, и теперь ты продолжишь работу. А когда настанет час, передашь ее своему преемнику.

Зачем? – спросишь ты меня. – Кому есть дело до древних книг и трактатов? Затем, отвечу тебе я, что полностью воссозданная, Отрарская библиотека станет чем-то куда большим, чем просто собрание книг. Она станет источником бесконечного знания и мудрости и даст своему хранителю великое могущество нести благо всем людям мира. Именно ради этого мы продолжаем свое дело. Теперь ты – новый librarius, теперь – твой черед».

Никита откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Совершенно определенно, правдой написанное быть не может – просто потому, что… Не может, и всё тут!

Ну, хорошо, предположим на минутку – только на минутку! – что это правда. Как хранить эту якобы библиотеку – всё понятно, вот она, на ридере. Но как ее собирать? Автор послания отделался общими фразами, так и не сообщив о, собственно, механизме пополнения книгохранилища.

Никита сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

Если предположить – только предположить! – что всё это правда, то, вероятно, припадки, которые он принял за панические атаки, на самом деле как-то связаны с его задачей – собиранием библиотеки. Во время приступов все люди словно превращаются в тени, но одна из теней неизменно мерцает бледным светом… В послании сказано, что люди хранят частичку памяти от предков, прочитавших какую-то книгу из Отрарской библиотеки. Может, погружение мира в густо-синие сумерки и обязательная подсветка одного человека – это встроенный механизм Библиотекаря? Этакий способ распознать, кто именно из окружающих людей является носителем нужной ему информации?

В принципе, логично. Остается всего одна маленькая неувязочка. Положим, всё так. Но ему-то что делать с этим подсвеченным человеком? Как получить нужную память?

Да нет, полный бред!

Никита встряхнул головой: «Поверить не могу, что я вообще над этим думаю!»

И всё же… И всё же где-то в глубине души уже поселилось сомнение. Слишком много странностей, слишком много непонятных событий и совпадений. Слишком много для того, чтобы без раздумий списать их на случайность.

Здравый смысл не желал рассматривать даже чисто гипотетическую вероятность версии о хранителе Отрарской библиотеки. Какое-то шестое чувство не позволяло отмахнуться. И Никита принял компромиссное решение. Он дождется очередного приступа и попробует задержаться в этом состоянии, чтобы понять, что делать дальше. Если всё это правда, то заложенный в нем механизм Библиотекаря, по идее, должен активироваться и сделать то, что необходимо. Если нет – то… наверное, придется пробовать другого психотерапевта, специализирующегося на панических атаках и душевных расстройствах.

Панических атак не было неделю.

Никита почти решил, что непонятный недуг исчез так же внезапно, как и появился, и был готов с облегчением забыть все эти бредни про Отрарскую библиотеку.

А потом его снова настиг приступ. Улицу как всегда внезапно затянули густые синие сумерки, с неба посыпались огненные искры вперемешку с ледяным снегом. Люди превратились в безликие темные фигуры, и только один силуэт где-то впереди сиял бледным светом.

Решив довести эксперимент до конца, Никита последовал за светящейся фигурой, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. И чем ближе он подходил к цели, тем отчетливее чувствовал, что с ним что-то происходит. Что-то непонятное, ни на что не похожее, никогда ранее не испытываемое и потому не поддающееся описанию. Что-то могучее и одновременно пугающее.

Когда до сияющего силуэта осталось буквально рукой подать, краем глаза Никита уловил сбоку какое-то движение, привлекшее его внимание. Обернулся и увидел в зеркальной витрине магазина отражение странного существа. Высокое, серое, кожистое, с лысым черепом и крыльями словно у гигантской летучей мыши за спиной, оно напоминало одну из оживших горгулий с крыши Нотр-Дама. Существо внимательно смотрело на него, а когда Никита в панике обернулся за спину, сделало то же самое.

Осознание вспыхнуло внезапно, как молния. И оказалось таким же пугающим и ослепляющим. Это – его отражение. В мире густо-синих сумерек и падающих с неба огненных искр и снега Никита выглядит именно так.

От ужаса перехватило дыхание, и несколько долгих мгновений Никита безуспешно пытался вдохнуть. Когда это ему удалось, синие сумерки уже исчезли; он стоял, прислонившись к зеркальному стеклу витрины какого-то магазина, а многочисленные прохожие спешили куда-то по своим делам и не обращали на него никакого внимания.

Немного отдышавшись, Никита медленно двинулся к дому.

Напрашивалось два вывода, и ни один из них не радовал.

Либо панические атаки перешли в куда более серьезное психическое заболевание, либо всё это про хранителя и библиотеку – правда. Пугающая правда.

И, несмотря на пережитый шок, в глубине души Никита знал – он повторит эксперимент. Он очень хочет узнать, что произойдет дальше.

Следующий приступ настиг Никиту через несколько дней в длинном и относительно пустынном в поздний вечерний час переходе станций метро.

На этот раз он был готов к тем странным ощущениям, которые возникали во всем теле, и не собирался смотреть по сторонам, чтобы случайно не увидеть в каком-нибудь стекле свое пугающее отражение. Никита был исполнен решимости довести дело до конца, каким бы этот конец ни был.

Когда он почти настиг сияющую фигуру, та обернулась и что-то спросила. Слова беззвучно растворились в густо-синих сумерках. За бледным светом, исходящим от фигуры, Никита не видел ни черт лица, ни линий силуэта, и потому не мог сказать, кто перед ним, мужчина или женщина.

Впрочем, в тот миг Никиту это и не волновало – он был полностью захвачен обрушившимися на него совершенно новыми ощущениями. Казалось, будто тело зажило самостоятельной жизнью, и он им больше не управлял, мог только наблюдать и ощущать. Наблюдать, как он подходит вплотную к светящейся фигуре, ощущать, как поднимаются у него за спиной огромные кожистые крылья, видеть, как они обвиваются вокруг настигнутого человека, захватывая его в плотный кокон, как сжимают всё крепче. Как внезапно под этим коконом вспыхивает голубой свет, яркий и холодный, и всё его тело пронзают ледяные иглы, а сам он наполняется… наполняется…

«Знание, – пришло к Никите словно извне, – это и есть то самое знание».

Крылья разжались и сложились за спиной. Густо-синие сумерки рассеивались, прекратилась морось из искр и снега. В пустынном переходе между станциями метро стоял опустошенный только что пережитым Никита, а перед ним на земле лежало тело какого-то незнакомого парня.

Никита захлопнул входную дверь квартиры и устало уперся в нее спиной. От пережитого потрясения до сих пор дрожали ослабшие руки, и он ощущал слабость в коленях.

Увидев неподвижное тело на земле, Никита испугался, что убил парня. На какой-то короткий миг даже малодушно решил сбежать, но пересилил себя.

Несколько мучительно долгих минут парень оставался без сознания, но потом очнулся. Сначала смотрел совершенно бессмысленным взглядом, не отзываясь на вопросы Никиты. Но позже пришел в себя и слабым голосом спросил, что случилось.

– Видимо, обморок, – ответил Никита, чувствуя неимоверное облегчение: он никого не убил!

Парень поблагодарил его за помощь и отправился домой.

Случившегося он явно не помнил.

Никита тоже отправился домой, чувствуя, как дрожат у него руки. Получить память об одной из книг Отрарской библиотеки оказалось делом весьма изматывающим. Правда, Никита подозревал, что со временем к этому привыкаешь, и тогда всё станет легче.

Взяв в руки ридер, Никита задумчиво повертел его в руках. Человека он нашел, получил его память – что теперь? Как эта информация перейдет из него в электронную книгу? Он ведь не компьютер, к нему не подключишь ридер через соответствующий шнур.

Как оказалось, беспокоиться не стоило – открыв ридер, Никита сразу же увидел, что напротив одного файла появилась звездочка – новая закачка.

«Надо же, как всё просто», – хмыкнул Никита и с любопытством открыл файл – что он там сегодня раздобыл?

Книга оказалась довольно скучным трактатом по арабской медицине. Никита прочитал несколько страниц, прежде чем осознал, что понимает текст. Текст, написанный незнакомой ему вязью.

Никита вышел в общий список закачек, и его подозрения оправдались – теперь он мог прочитать названия некоторых книг в списке. Создавалось впечатление, что после первой книги, которую он добыл, Никита стал понимать язык, на котором она написана.

«Интересно, начну ли я понимать еще один язык, когда принесу память о другой книге?»

Дополнять библиотеку с каждым разом становилось и впрямь легче: Никита привык к своему необычному обличью в мире густо-синих сумерек и уже не обмирал от ужаса, видя, что человек, у которого он получает память о какой-то новой книге из Отрарской библиотеки, теряет сознание.

Разумеется, Никита следовал далеко не за каждым «подсвеченным»: иногда было слишком людно, иногда человек оказывался в компании, иногда спешил сам Никита. Но тем не менее библиотеку он дополнял регулярно.

После каждой книги, написанной на новом языке, он начинал его понимать. Через некоторое время стало казаться, что библиотека постепенно открывает Никите свои секреты и будто помогает в ней разобраться: из тысяч и тысяч самых разных книг она словно подбрасывала наиболее интересные ему тексты. Так, однажды Никита наткнулся на записи одного из прежних Библиотекарей, в подробностях описывающего процесс восстановления книгохранилища. Потом обнаружил нечто, похожее на каталог библиотеки, позже нашел жизнеописание Хисамуддина, последнего хранителя Отрарской библиотеки, пока та еще существовала в своей физической форме. Затем ему начали попадаться книги с упоминаниями о других легендарных библиотеках – Александрийской, Пергамской, Константинопольской, библиотеке Ивана Грозного и тех, названия которых он когда-то слышал, и других, про которые ничего не знал даже гугл.

Никита и сам не заметил, как затянуло его это новое занятие – восстановление библиотеки, как увлекло ее изучение, как с приоткрытием завесы тайны над загадками прошлого у него появлялось всё больше и больше вопросов, ответы на которые он хотел получить. Что за ритуал провел Хисамуддин, чтобы сохранить библиотеку, когда сжигал ее книги? Откуда он его узнал? Действительно ли у него была книга, которая показывала ему будущее? Кто ее написал? Где она сейчас? Есть ли книги, ей подобные? Если Отрарская библиотека оказалась настоящей, значит ли это, что и другие легендарные библиотеки существуют и их собственные Библиотекари-хранители занимаются тем же, чем и он – восстанавливают их? Можно ли найти этих хранителей? Какие способности они получают от своих библиотек?

Но самое главное – ему хотелось знать, чем же станет Отрарская библиотека, когда будет полностью собрана, и какое такое великое могущество даст своему хранителю.

Всё шло как обычно – густо-синие сумерки, падающие с неба искры вперемешку со снегом, светящаяся фигура, крылья, обхватывающие ее плотным коконом, яркий свет…

А пятнадцать минут спустя Никита с беспокойством склонился к неподвижному телу девушки, чью память он только что забрал, – ей давно бы пора прийти в себя.

Никита осторожно похлопал девушку по щекам, потом наклонился прямо к лицу, пытаясь услышать дыхание. И уже потом, чувствуя, как ужас захлестывает его, попробовал нащупать пульс. А после вскочил и отбежал на несколько шагов в сторону.

Девушка не дышала, и у нее не было пульса.

Она была мертва.

Нет, не так.

Он ее убил.

Что делать, что делать, что делать?

Никите хватило хладнокровия позвонить в скорую, но дожидаться ее он не стал – ведь с ней приедет полиция. Конечно, он мог бы сказать, что девушке стало плохо, и она упала, а он, случайный прохожий, увидев это, вызвал скорую, но… Вдруг против него найдутся какие-то улики и его обвинят в убийстве? Но он ведь не хотел! Он даже и не знал, что всё так получится!

Никита приказал себе успокоиться. Никто его в убийстве не обвинит, тем более что девушку он не убивал, это вышло случайно. Может, это и вовсе совпадение, возможно, у нее было слабое здоровье, и всё так неудачно вышло.

Несколько успокоившись, Никита, как обычно после получения чьей-то памяти, открыл ридер.

Звездочка, указывающая на новую закачку, стояла напротив файла, который оказался трактатом под названием «О сущности и возможности слов». Неизвестный автор. Неизвестный язык, который Никита тем не менее понимал.

Структурой текст напоминал комментарии к кодексам: сначала шел довольно короткий параграф, а под ним – пространное пояснение. Только вот короткие параграфы были вовсе не правовыми нормами. Единственное слово, которое пришло Никите на ум для их определения, – заклинания.

Неизвестный автор утверждал, что в заклинаниях нет ничего от волшебства и магии, это просто слова. Только вот тщательно подобранные, поставленные в определенном порядке слова действуют по-разному. Выверенные комбинации слов могут заставить человека что-то сделать. Могут заставить его что-то забыть. Могут заставить во что-то поверить. Надо только знать нужную последовательность нужных слов.

Никита даже отложил ридер, пытаясь справиться с информацией. В том, что утверждающееся в рукописи – правда, он не сомневался; слишком много уже всего случилось с тех пор, как он стал Хранителем Отрарской библиотеки, чтобы не верить.

И всё же…

«Надо проверить, будет ли действовать, – подумалось Никите. – Если слова действительно работают, это мне очень пригодится, если на меня после случившегося выйдут полицейские».

Мысль о полицейских напомнила о на время забытом убийстве. «Непредумышленном убийстве, – поправил себя Никита. – А может, и не убийстве вовсе».

Впрочем, неважно, как это называть, куда интереснее узнать, что же произошло. Почему девушка умерла?

Сформулировав этот вопрос у себя в голове, Никита подождал некоторое время, а потом стал бегло просматривать список книг, надеясь, что и на этот раз получится как раньше, что он просто почувствует, какую именно книгу надо открыть, чтобы найти ответы.

Библиотека не подвела, выдала именно то, что нужно – арабский трактат «Сущности записанных слов». Из него он узнал, что есть два вида книг: книги и Книги. И если первых – сотни и тысячи, то вторых – единицы. Такие Книги хранят тайные знания о невиданных силах мира, силах, о которых люди давно забыли, в которые давно перестали верить. Управление ими дает огромную власть и налагает великую ответственность. Немногие способны справиться с этими силами, и потому знания о них надежно упрятаны и даются лишь единицам… Память предков, читавших такие Книги, хранится в их потомках, но сила, заключенная в Книгах, столь велика, что восстановление их в библиотеке забирает жизнь самого носителя.

Закрыв ридер, Никита задумчиво посмотрел в окно. Получается, теперь всякий раз, как он получает память какого-то человека, есть крошечная вероятность того, что этот человек умрет, потому что его предок когда-то читал одну из тех самых Книг.

Хоть переставай собирать библиотеку дальше – теперь всегда будешь бояться, что человек, чью память он заберет, так и не очнется. И не считать себя при этом убийцей будет очень непросто.

Одно из Слов Никита попробовал уже на следующий день – «Слова убеждения». Он применил их к начальнику, срочно, немедленно требовавшему какой-то письменный отчет. Никита произнес Слова, и начальник спокойно согласился на то, чтобы отчет ему был предоставлен к следующей неделе.

Дальше – больше. «Слова» оказались полезнейшей книгой, и чем чаще Никита ими пользовался, тем больше ему это нравилось. Со Словами жизнь становилась куда проще, а цели, и значительные, и самые мелкие, достигались куда легче. Скажешь нужные Слова, и склочная соседка больше не требует вкрутить новую лампочку на лестничной площадке взамен разбитой, в ЖЭКе пропускают без очереди, бухгалтер охотно выдает аванс, хотя и не положено, а клиент идет косяками. Наверняка Словами можно заполучить и любую понравившуюся девушку, но тут уж вставали на дыбы внутренние моральные принципы.

И всё же Никита не отказывал себе в пользовании Словами. А почему бы и нет – он ведь никому не вредит.

После того как девушка, память которой хранила «Слова», умерла, Никита не сделал ни одного дополнения в библиотеку. Всякий раз, когда он погружался в густо-синие сумерки и видел подсвеченную фигуру, его останавливала мысль: а что, если этот человек – носитель памяти не просто книги, а одной из Книг и умрет после того, как Никита ее заберет?

Библиотека, словно чувствуя его сомнения и желая дальнейшего восстановления, подкидывала ему книги о Книгах. Никита узнал, какие еще Книги были написаны, к каким тайнам они могут приобщить, какими уникальными способностями наделить, какие необыкновенные возможности открыть.

Библиотека соблазняла.

И чем больше узнавал про них Никита, чем чаще пользовался «Словами», чем удобнее становилась от них жизнь, тем чаще он думал о том, как было бы замечательно почитать другие Книги. «О влиянии на судьбу», «Лечение неизлечимых болезней», «Все блага мирские», «Суть природы», «Власть и властвование» или, наконец, «Корень будущего», знаменитая книга, благодаря которой узнавал о грядущих событиях Хисамуддин.

Эти Книги были раскиданы по разным библиотекам мира; только некоторые из них хранились когда-то в Отрарской библиотеке. От мысли, какие возможности могут открыться тому, кто будет иметь их в своем распоряжении, голова шла кругом.

«А уж если кто-то завладеет всеми Книгами, из всех библиотек…» – внезапно подумал Никита и вздрогнул; мысль казалась чужой, словно пришедшей извне.

И очень заманчивой.

Впрочем, другие библиотеки всё равно недосягаемы. А вот Отрарская – в его распоряжении; в его силах помочь ее восстановить. Прежние хранители как один утверждали, что, полностью воссозданная, библиотека даст своему хранителю способности, которые могут принести огромное благо. Вероятно, если объединить мощь сразу нескольких библиотек со всеми их Книгами, то можно облагодетельствовать всё человечество. Впрочем, что толку мечтать об этом – воссоздать бы одно книгохранилище и воспользоваться бы его возможностями на всеобщее благо. Вероятно, ради такой значительной цели стоит пойти на риск и все-таки продолжать собирать библиотеку, несмотря на то, что у кого-то из людей вместе с нужной ему памятью Никита может забрать и жизнь.

Как это часто бывает, многократно повторенный довод о благе для всех сразу в итоге перевешивает любые соображения, которые кладут на другую чашу весов. То же произошло и с Никитой – его решимость прекратить собирать библиотеку слабела.

А когда после долгих поисков Никита нашел на ридере и другие Книги, от нее и вовсе ничего не осталось. Среди найденных Книг не было легендарной Книги, которая открывала Хисамуддину будущее, но там обнаружились «Управление погодой», «Зеркало в прошлое», «Заклинания древних кхмеров», «О силе этрусского письма» и другие. Значит, прежние Библиотекари забирали эти Книги, невзирая на цену.

Разделенная с другими вина тяготит куда меньше. И теперь решение далось Никите куда легче. Раз другие собирали подобные Книги, забирая жизни у носителей памяти о них, значит, можно и ему. Значит, не он один сделал такой выбор, он просто поступил так же, как и другие.

И Никита продолжил собирать библиотеку.

…И даже себе он не признался бы в том, что теперь, каждый раз наблюдая за тем, как очередной человек – носитель памяти одной из книг приходит в себя, где-то в самой глубине души Никита испытывал крохотное, едва заметное сожаление – он добыл просто книгу, а не Книгу.

Машину, едва не сбившую его на проезжей части и стремительно скрывшуюся с места происшествия, Никита списал на случайность.

Рухнувший едва не на него тяжелый рекламный баннер тоже подпадал под категорию случайностей. Правда, уже с большей натяжкой.

Когда оборвался один из тросов лифта, в котором ехал Никита, и кабинка чудом не рухнула на землю, стало понятно, что для случайностей это уже перебор.

Кто-то пытается Никиту убить.

И даже «Слова», решавшие все его проблемы в последнее время, тут бессильны – ведь их не на кого обратить, враг остается невидим.

Как он уже привык в последнее время, Никита обратился за помощью к библиотеке. Но на этот раз ничего и не добился – Отрарская библиотека была не всесильна. Или же это Никита просто проходил мимо ответов. Он не понимал еще слишком много языков; возможно, способ узнать, кто пытается его убить и почему, и впрямь описан в одной из тысяч книг, хранившихся на ридере, но он просто не мог ее прочитать.

После бесплодных попыток получить помощь от библиотеки, Никита с сожалением сделал вывод, что ему придется рассчитывать только на свои силы. А это значит – смотреть в оба, чтобы не пропустить очередное покушение.

Жить, не зная, когда и как на него нападут, и ожидая атаки каждую минуту, – это невыносимое испытание.

Уже неделю спустя Никита понял, что больше не может шарахаться от каждой тени и вздрагивать от каждого звука, он просто сойдет с ума. Ему нужно поменять правила игры, перестать быть мишенью. Нужно найти своего врага и встретиться с ним лицом к лицу.

Осталось только придумать, как это сделать. И, желательно, как можно быстрее, потому что враг может его опередить.

Никита не успел. Выпив чашку кофе в каком-то кафе, он попал в больницу с тяжелейшим отравлением. Несмотря на усилия медиков, с каждым днем ему становилось всё хуже и хуже. Врачи разводили руками, говорили что-то о беспрецедентном случае, необъяснимых процессах и непонятных причинах.

Но Никите всё было понятно.

И он ничего не мог изменить.

Блогер Веретенский оставил включенный диктофон на стуле, а сам уже некоторое время стоял у окна, повернувшись к Никите спиной. Дослушав историю до конца, он повернулся к кровати, затканной паутиной трубок и проводов, и сложил руки на груди.

– Вот что я тебе скажу, Никита, – сказал он с сочувствием и покачал головой. – По всем раскладам ты должен был погибнуть, но тебе просто удивительно везло. Машина, рекламный баннер, лифт. Особенно лифт – с ним я очень постарался. Но вот кафе, из-за которого ты попал сюда, – это действительно несчастный случай…

Веретенский подошел вплотную к кровати. В палате вдруг сгустились синие сумерки, в воздухе закружились яркие искры вперемешку со снегом.

– Впрочем, какая разница – как. Главное – результат, не правда ли? – с улыбкой спросил Веретенский. За его спиной появились серые кожистые крылья, лицо менялось на глазах.

– Так ты тоже… – прохрипел Никита.

Он пытался приподняться, но сил хватало лишь на то, чтобы слабо сжать руками края кровати.

– Да, я тоже, – кивнул изменившийся Веретенский. – Я – хранитель Либерии, библиотеки Ивана Грозного. И я очень не против заполучить то, что у тебя уже есть от Отрарской библиотеки.

– Но зачем тебе?.. – с трудом выдохнул Никита.

– Зачем? – Серое лицо горгульи страшно оскалилось. – Ты серьезно? Неужели тебе не понравилось пользоваться «Словами»? Неужели ты ни разу не подумал, какую власть могут дать сразу несколько Книг? Неужели не нашел эту мысль даже самую малость привлекательной?

Никита слабо качнул головой, но не смог издать ни звука.

– Ни за что не поверю, – усмехнулся Веретенский. – Мне здорово повезло, что ты еще такой неопытный и научился у своей библиотеки столь малому. Я следил за твоим предшественником, но так и не рискнул с ним схватиться, он был слишком силен. А вот ты – другое дело. Особенно в таком состоянии, – Веретенский наклонился над Никитой, за его спиной развернулись большие серые крылья и затрепетали в ожидании. – Ничего личного, Никита, я не хочу тебя убивать, но ты ведь знаешь, по-другому не получится…

Паутина трубочек и проводов над кроватью зашевелилась и запульсировала пронзительно оранжевым светом. С громким стуком захлопнулась и тут же обросла белым инеем дверь в больничную палату.

Веретенский оглянулся на резкий звук, а когда повернулся обратно, Никиты на кровати уже не было. Хранитель Отрарской библиотеки стоял у него за спиной, в обычном для густо-синих сумерек обличье, угрожающе расправив кожистые крылья за спиной. В руках у него нервно дергался, вырывался из крепкой хватки горящий огненным светом хлыст.

– С кафе ты и правда ни при чем. Это моих рук дело, – спокойно сказал Никита. – Мне нужно было узнать, кто ты, выманить тебя, заставить поверить, что я слаб и беспомощен, что я при смерти. Чтобы ты сам пришел ко мне. И ты пришел.

Веретенский попятился.

– Невозможно! Библиотека у тебя всего несколько месяцев. Ты не мог… Ты просто не мог успеть всю ее перевести… Не мог изучить все Книги…

– Не мог. Но спасибо разработчику универсального дешифратора для Блекберри плейбука. Приложение за доллар девяносто девять. Ты не представляешь, как прекрасно эта программа всё перевела. Не можешь даже вообразить, какие Книги я отыскал. Включая те, что учат находить и узнавать книги других библиотек. И просто книги, и те самые Книги… И Библиотекарей. Учат находить, узнавать – и справляться с ними.

Гибкий горящий хлыст в мгновение ока обвился вокруг хранителя Либерии, намертво стиснув его в огненных кольцах. Веретенский отчаянно дергался, но не мог вырваться.

– И ты прав, – продолжал Никита, подходя к нему вплотную. Его крылья обвились вокруг Веретенского и схватили его в плотный кокон. – Мне приходила в голову мысль о том, какую власть может дать контроль над сразу несколькими библиотеками. И она мне понравилась.

В коконе кожистых крыльев вспыхнул ослепительно голубой свет.

Когда он погас, в палате больше не кружились искры со снегом. Никита стоял над неподвижным телом Веретенского с ридером в руках и просматривал список только что появившихся книг, словно ища что-то.

Нашел. Быстро прочитал несколько страниц, а потом поднял голову и, глядя в окно, улыбнулся:

– Хранитель Александрийской библиотеки, ты следующий.

Автор: Марина Ясинская

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

У вас когда-нибудь бывало такое, как бы это сказать… Я о детских воспоминаниях. Какие-то события или поведение взрослых, которые казались вам абсолютно нормальными в прошлом и лишь повзрослев и обдумав их хорошенько, вы понимаете, что это была какая-то дичь.

Например, помню случай, когда на чердаке нашего многоквартирного дома пару месяцев обитал какой-то подозрительный тип. Он был уже взрослый, но молодой и не похож на бродягу. Бывало, когда я возвращался из школы и поднимался по лестнице, он высовывал голову из чердачного люка и внимательно провожал меня взглядом. Ничего откровенно ужасного он не делал. Лишь когда я замечал его в определенный момент, то он выдавал очень забавным, каким-то пискляво-приторным голоском:

- Здравствуй!

Я был воспитанным мальчиком, поэтому тоже отвечал ему:

- Здравствуйте.

После чего, как ни в чем не бывало, следовал до двери.

Сейчас я догадываюсь, что это был или наркоман на «приходе», или какой-то психически нездоровый чувак, а может и того хуже (учитывая его склонность наблюдать за детьми). Но самое странное, что я ни словом не обмолвился о нем взрослым. Не потому, что боялся. Незнакомец на чердаке просто не казался мне чем-то значительным или странным. Сейчас за такую халатность я бы отхлестал сам себя розгами, но так уж, видимо, устроен он – детский мозг. Воспринимает окружающий мир просто и непосредственно, таким, как он есть. Не пропускает через рациональные фильтры и не подвергает сомнению. Ведь если что-то вокруг происходит - оно просто происходит, а то, что делают взрослые - они делают правильно.

Впрочем, это лишь как пример, и история не о том парне, а о Сабуровых.

О Сабуровых я вспомнил буквально вчера, когда разбирал шкаф и наткнулся на свой школьный фотоальбом. Внутри что-то больно кольнуло. Я хотел его выбросить, но сдался и напоследок решил пролистать. Всегда завидовал людям, чьи полки, знаете, заставлены этими фотографиями в красивых и аккуратненьких рамочках, с которых на тебя смотрят счастливые лица. Ляльки в колясках, подростки на даче, довольные родственники, семейные посиделки, первый и последний звонки… Кажется, что кто-то заботливый сопровождал этих людей неотступно, документируя каждый счастливый момент. Если я прихожу к кому-нибудь в гости и вижу такое, то чувствую себя каким-то неполноценным.

Дело, конечно, не в фотокарточках, пленки - всего лишь бумага. И не в моментах, как таковых: счастливые или нет – они бывали у каждого. А в том, что у этих людей всегда находился кто-то, кому было небезразлично это запечатлеть. Мне кажется, мама ни разу меня не снимала.

В моем школьном альбоме снимков не больше десятка, да и те все «дежурные», сделанные школьным фотографом. Общая фотография класса за такой-то год, общая фотография класса за следующий. Среди однотипных картинок каким-то неведомым образом затесалось и единственное фото с Сабуровыми. Сами события, запечатленные там, я помню плохо, однако оно будто прорвало в голове невидимую плотину, отчего воспоминания, совсем другие, нахлынули на меня с такой мощной и живой силой, что мне пришлось встать и несколько раз обойти комнату, дабы унять возникшую дрожь. В мозгу повернулся какой-то рычаг. Я испытал, наверно, то самое чувство, каким мучилась в самолете мать Кевина из фильма «Один дома». Когда ты забыл что-то важное и изо всех сил пытаешься это вспомнить, а когда вспоминаешь, то просто не можешь поверить, как вообще мог такое забыть.

К слову, сама фотография была на редкость паршивой. Это был какой-то пикник. На фото я с потерянным видом пялился себе под ноги, мама как будто дернулась в последний момент, отчего ее лицо оказалось смазанно, а чета Сабуровых: такое ощущение, что они вроде и старались смотреть в камеру, но не смогли поймать ее взглядом, отчего казалось, что у обоих врожденное косоглазие.

∗ ∗ ∗

Сабуровы не приходились нам родственниками и даже не были друзьями семьи. Скорее, их можно было назвать кем-то вроде просто знакомых, с которыми мать общалась более-менее тесно. Родичами мы вообще были обделены. Собственного отца я не знал, а со своими родителями мать не общалась: там была какая-то затяжная, полная взаимных обид ссора, поскольку те выступали против ее раннего брака (и оказались, конечно же, правы). В общем, когда встал вопрос, с кем оставлять меня с субботы на воскресенье, выбор автоматически пал на Сабуровых.

В тот период мама взяла подработку сиделкой, и на выходные меня нужно было куда-то «девать». В ее представлении ребенок, оставленный один дома, являлся чем-то вроде обезьяны с гранатой. Я от подобной идеи был, мягко говоря, не в восторге. Я был очень тихим и домашним ребенком и перспектива проводить выходные у каких-то людей, которых я до этого даже не видел, вызывала у меня легкую панику. Однако мое мнение редко когда принималось в расчет. В пятницу вечером я был отчитан за «неблагодарность», снабжен краткими инструкциями и поставлен перед фактом, что мне надо будет на таком-то автобусе, доехать до такой-то там остановки, на которой меня встретит «дядя» и все в таком духе.

Конечно, я не могу винить мать. В конце концов, она была замученной, рано состарившейся женщиной, чьих сил хватало только на то, чтобы изредка посещать родительские собрания, разогревать мне какие-то полуфабрикаты, а после работы валиться без сил. Родительские обязанности она выполняла насколько могла, но на такую роскошь, как материнские чувства у нее, пожалуй, просто не было сил.

Неудивительно, что в ее топорных и сухих наставлениях я просто запутался, и вышел не на той остановке. А может быть и на той, вот только приехал слишком рано или, наоборот, слишком поздно. В любом случае, когда я вышел на каком-то захудалом пятачке, где о наличие остановки сообщал лишь покосившийся знак, Сабуровых не было – меня никто не встречал. Я точно помню, что учился тогда во втором классе и было мне, наверно, лет восемь. Никаких мобильных телефонов не было и в помине, а возвращаться домой было страшно – это почти наверняка означило устроить скандал. В общем, я почему-то решил, что смогу отыскать дом Сабуровых сам, хотя даже понятия не имел, как он выглядит.

К слову, район тот был частным сектором, причем в наихудшем его понимании. Вот с этими домами барачного типа, глухими заборами и просто неимоверным количеством злобных собак. Пока я робко брел вдоль домов, они обдавали меня свирепым лаем, скалились загнутыми клыками и норовили сорваться с цепей. В общем, как можно догадаться, это с самого начала была плохая идея. Я шел куда-то, шарахаясь из стороны в сторону от собачьего лая, и о том, чтобы здесь сориентироваться не могло быть и речи. Район был большой, а все дома – одинаковые. Я уже решил поворачивать, когда из-под ближайшего забора вынырнула небольшая, но какая-то особо злобная псина и ухватила меня за лодыжку. Я закричал и тут же бросился наутек, хотя мне много раз говорили, что от собак бегать нельзя. Она же с азартом погнала меня прочь и преследовала вплоть до какой-то речушки, где я смог забраться на дерево и тем самым спастись. Псина облаяла меня напоследок и скрылась в зарослях тростника, а я спустился на землю, израненный и опозоренный.

Однако это было еще пол беды. Самое худшее, что я заблудился и найти обратную дорогу до остановки уже не смог. Прошатавшись по пыльным улицам туда и обратно, я, в конечном итоге, опустился прямо на ухабистую грунтовку, закрыл лицо руками и зарыдал. Мимо проходили люди, однако никто не обращал на меня внимания. Пока, в какой-то момент, я не почувствовал на плече чью-то руку. Это был дядя Трофим.

∗ ∗ ∗

Я тогда сразу понял, что дядя Трофим и есть тот самый «дядя» – друг моей мамы, с которым мы наверняка разминулись, и он уже битый час бегал по деревне, разыскивая меня. Дядя Трофим потрепал меня по волосам, спросил о чем-то, потом осмотрел ногу и покачал головой. Затем он взял меня за руку и повел к дому, где они жили вместе с тетей Мелиссой.

Это был старый, но вполне добротный бревенчатый дом, с большим приусадебным участком, на котором, к счастью, они не держали собак. Тетя Мелисса в ответ на мое приветствие только кивнула, смерила меня очень строгим взглядом, велела сесть на лавку и закатать штанину. Она обработала мою рану, которая оказалась, к слову, совсем пустяковой, после чего ушла в соседнюю комнату, где начала вполголоса о чем-то ругаться с дядей Трофимом. Что являлось предметом спора, я толком не слышал, но догадался, что это из-за меня, отчего мне сразу сделалось стыдно и некомфортно. Впрочем, когда они вернулись, на лице дяди Трофима сияла добродушная улыбка.

Как уже можно понять, эта история о них: об этих странных людях, у которых мне волей судьбы пришлось проводить выходные на протяжении примерно трех месяцев. Странным в них было примерно все, начиная от внешности, заканчивая занятиями и тем, что их окружало, и свидетелем чего стал я сам.

Дядя Трофим и тетя Мелисса являлись супругами, насколько я понимаю. Причем, разными настолько, насколько в принципе могут быть разными люди.

Трофим был высоким и крепким дедом, с большой головой, длинными, как у гориллы руками и жидкой седой бороденкой. На его голове зияла огромная плешь, окруженная кольцом нечесаных, торчащих во все стороны прядей, напоминавших мотки паутины. Высокий морщинистый лоб, большой приплюснутый нос, широкий рот, будто как у лягушки. Вообще, все в его внешности было большим и каким-то гипертрофированным. Откровенно говоря, дядя Трофим был некрасивым и его можно было назвать даже страшным, если бы не добродушная и чуть глуповатая улыбка, которая не сходила с его лица, кажется, вообще никогда, делая его похожим на вечно смеющегося китайского божка из сувенирного магазина.

Тетя Мелисса была его полной противоположностью. На самом деле, я даже не уверен, что ее звали именно так. Помню только, что имя у нее было какое-то необычное: Милена или Ванесса, а может быть, Маргарита. Но для простоты буду звать ее именно так, как запомнил - Мелиссой. Это была невысокая, стройная и довольно красивая женщина, которую годы, казалось, обошли стороной, оставив лишь пару морщинок в уголках глаз. Сколько в действительности ей было лет, сказать было сложно. Если дядя Трофим выглядел хоть и крепким, но стариком, то тетя Мелисса: при одном взгляде едва тянула на тридцать, при другом - ей можно было дать и все шестьдесят. Она была немногословной и строгой, и эта строгость выражалась во всем: от острого кончика носа, до светло-рыжих волос, собранных в аккуратный пучок на затылке.

Если дядя Трофим был похож на гнилую картошку, то тетя Мелисса – на хищную птицу. А еще мне показалось, что она почему-то меня невзлюбила. Хотя ее истинное отношение ко мне, на протяжении всей этой истории, осталось скорее загадкой.

Меня проводили в мою комнату, где я уселся на край кровати и просто сидел, потому что жутко стеснялся. Дом Сабуровых вообще не располагал к чему-то ребяческому и напоминал какой-то музей вперемежку со складом. Большой и темный, в котором недоставало света, заставленный множеством громоздких шкафов и старинных вещей. К примеру, на полу моей же комнаты лежали большие «часы с кукушкой» (по всей видимости, неработавшие), где вместо кукушки из дверцы вываливалось какое-то черное тело, напоминавшее больше ворону. Все это не добавляло мне оптимизма. От одной мысли о том, что вместо привычного домашнего дивана и телевизора, я буду проводить каждые выходные здесь, меня снова пробило на слезы.

В комнату вошел дядя Трофим. Увидев меня, он очень расстроился и тут же попытался успокоить. Стал доставать из ящика какие-то игрушки и тряс ими перед моим лицом, однако своим чудаковатым видом лишь больше пугал. Наконец, дяде Трофиму будто пришла в голову какая-то другая идея. Он выскочил из комнаты и вскоре вернулся, одетый в длинное темно-серое пальто. Обычное на вид, очень старое, с высоким воротником и затертыми манжетами и локтями. Он похлопал в ладоши, привлекая мое внимание. Затем повернулся спиной, развел руки в стороны и замер, будто спортсмен, готовившийся провернуть какой-то акробатический трюк. Я тоже замер, уставившись на него, и даже на минуту перестал плакать. Дядя Трофим медленно втянул голову в плечи, чуть сгорбился, отчего лысая макушка скрылась за высоким воротником. Мне показалось, что он сейчас и правда сделает кувырок или что-то в таком духе, но, вместо этого, произошло нечто совершенно другое. Все его тело дернулось, потом изогнулось, будто по нему прошла волнообразная судорога, затылок полностью скрылся за тканью пальто, а его подол едва заметно заколыхался. Несколько секунд он простоял неподвижно, а затем подол приподнялся, и оттуда вылезла улыбающаяся Трофимова голова. Да, если кто-то не понял, то это выглядело так, что голова дяди Трофима исчезла с обычного места и вылезла откуда-то со стороны задницы, повернутая на сто восемьдесят градусов.

Не знаю, как сейчас я бы воспринял подобное зрелище, но мне восьмилетнему оно показалось очень забавным, и я от всей души рассмеялся. Дядя Трофим тоже смеялся, щуря глаза и растягивая рот до ушей. Он «вернул» голову на привычное место, а затем проделал этот же трюк еще раз. Тут уже я ухахатывался, держась за живот. Этот фокус с исчезновением головы, по всей видимости, сломал между нами какой-то психологический барьер, и вскоре мы с дядей Трофимом уже носились по дому, размахивая деревянными палками вместо мечей, к вящему неудовольствию тети Мелиссы.

В тот раз я провел, наверное, самые насыщенные выходные за свою жизнь, а в воскресенье дядя Трофим проводил меня на остановку, и я видел, как он машет рукой уезжающему автобусу. Удостоверившись, что у Сабуровых мне очень понравилось, мама вздохнула с облегчением и с того дня я начал проводить у них выходные. Каждую субботу, в десять утра, дядя Трофим встречал меня на автобусной остановке. Вечером каждого воскресенья он провожал меня обратно.

∗ ∗ ∗

С годами воспоминания искажаются, вянут, сжимаются до размера горошины, и целый год может уместиться в пару-тройку каких-нибудь беззаботно-солнечных дней. Вот и мои деревенские каникулы, проведенные у Сабуровых, скукожились до пары локаций да нескольких эпизодов, а многое стерлось из памяти насовсем. Например, я совершенно не помню разговоров, лишь какой-то общий смысл сказанного, и даже сам голос дяди Трофима исчез безвозвратно. Сейчас мне интересно, каким он был. Скрипуче-старческим? Хриплым и грубоватым? А может быть мягким, каким говорят добрые дедушки в сказках? Не помню. На месте этого и многих других воспоминаний - лишь черное пятно.

Нельзя сказать, что мое времяпрепровождение сплошь состояло из ненормальных событий, встряхнувших мою детскую психику так, что та просто вытеснила их из памяти. Напротив, в большинстве своем оно было вполне обычно: мы играли с дядей Трофимом в бесчисленное количество игр, шастали по деревне, загорали на речке или гоняли кур.

Надо сказать, мы привязались друг к другу достаточно сильно. Едва я просыпался, еще ворочаясь под лучами восходящего солнца, вползавшими в мутные стекла, как уже видел в проеме двери его улыбающуюся физиономию. Он учил меня мастерить какие-то штуки из дерева, водил на ту самую речку, куда меня загнала еще злобная псина. Там мы удили рыбу или могли просто сидеть на берегу, кидая вдоль волн плоские камешки. Когда надоедало, то возвращались обратно и играли то в прятки, то в догонялки – всего и не перечислить. Дядя Трофим даже пытался обучить меня какой-то странной настольной игре, чем-то похожей на домино, где вместо костяшек - многоугольники со звериными головами. Однако, как бы он ни старался, я так и не смог вникнуть в правила, и мы бросили эту затею.

Но были и эпизоды, которые я… не вполне могу себе объяснить.

Например, уже на второй или третий визит, когда я бродил по придомовому участку, то забрел в какой-то сарай. Участок у Сабуровых был большим, и на нем располагалось много непонятных строений. Непонятных, потому что большинством из них никто не пользовался: скотины Сабуровы не держали, машины у них не было, то есть ничего такого, для чего могла предназначаться халупа размером с гараж. Сарай был открыт, и я вошел внутрь, но, к своему разочарованию, обнаружил его совершенно пустым. Когда глаза немного привыкли к темноте, то я понял, что он все-таки не пустой: у дальней стены были свалены в кучу какие-то доски. Естественно, мне стало интересно. Подойдя ближе, я увидел, что это не доски, а фигуры из дерева. Они были плоские, вырезанные из фанеры и похожие на рекламные стенды из магазинов, изображавшие людей и различных животных. Мальчик, девочка, лошадка - какие-то сказочные персонажи. Сказочные, потому что у девочки было сплюснутое, какое-то «рыбье» лицо, а у мальчика – борода и необычно свисавшие уши. Тем не менее, фигуры были раскрашены и мне очень понравились, поэтому я счел странным, что они лежат и пылятся в этом темном сарае. Захотелось вынести их на улицу. Однако, когда я взялся за «девочку» в красном платье, то оказалось, что она привязана: от ее шеи тянулась веревка, намотанная на металлический крюк. Тоже самое было и с остальными.

Я, совершенно без задней мысли, отвязал эту девочку с «рыбьим» лицом и только успел вытащить ее во двор, как из дома выбежала тетя Мелисса и обрушилась на меня с криками. Я помню, что в тот раз она отругала меня очень сильно, велела вернуть фигуру на место и даже проследовала вместе со мной в сарай, где самолично затянула узлы. До сих пор гадаю, что это было. Поначалу мне казалось, что это и правда какие-то рекламные штуки, но сейчас понимаю: в них было что-то именно детское. К тому же, в доме Сабуровых было полно детских игрушек. Возможно, когда-то у них были дети, и я, сам того не желая, потревожил дурные воспоминания. Но зачем было привязывать фигурки к крюкам? Или… они предназначались не для детей и были связаны совсем по другим причинам? В любом случае, в тот сарай я больше не заходил.

В другой раз было: дядя Трофим разбудил меня прямо посреди ночи. Против своего обыкновения он был предельно серьезен, и без улыбки его лицо в темноте казалось подлинно жутким, напоминавшим языческую ритуальную маску. Он ничего не сказал, только поманил меня рукой, и мы на цыпочках вышли во двор, освещаемый светом полной луны, похожей на большущий шмат масла. Дядя Трофим шепотом начал что-то мне объяснять, а потом мы двинулись в сторону огорода, где принялись одну за другой выкорчевывать и тщательно осматривать луковицы. Он сказал, что мы ищем некую «Муравьиную Глазку», природы которой я так и не понял, но она вылезла откуда-то «из глубины». Он также сказал, что если она «прорастет,» то «случится беда», а похожа «Муравьиная Глазка» на сгнившую луковицу с живым вороньим глазом на месте донца.

Мы переполошили всю грядку, но ее не нашли и затем полезли на участок к соседям, где занялись тем же самым. В тот момент я воспринимал это как страшноватую игру, которая не очень мне нравилась, однако наставления дяди Трофима выполнял беспрекословно. Мы провозились всю ночь, но никакой «Муравьиной глазки» так и не обнаружили, по крайней мере, я ничего такого не помню.

Уставшие и с ног до головы измазанные в земле, мы вернулись к дому: отмываться в колодце. Там нас и застала тетя Мелисса, принявшаяся в очередной раз за что-то отчитывать: толи за грязь, толи за потоптанный огород. А может быть потому, что мы не смогли отыскать злополучную луковицу.

С тетей Мелиссой у меня были, если можно так выразиться, совсем другие отношения, нежели с дядей Трофимом. Я уже говорил в начале, будто она меня невзлюбила. На самом деле – не знаю. Но если и так, то она никоим образом этого не показывала и относилась ко мне сдержанно, а иногда даже слегка с теплотой. Она не придиралась ко мне, и список ее требований был совсем небольшим: чтобы я ничего не ломал, не бегал по дому и доедал без остатка завтрак, обед и ужин. Поскольку я был ребенком, совершенно не избалованным в плане еды, то последнее не доставляло мне трудностей. К тому же, готовила она хорошо. Обычно, увидев чистую тарелку, тетя Мелисса кивала и улыбалась одними уголками губ, что для нее означало довольно высокую похвалу.

Тетя Мелисса никогда не играла и редко разговаривала со мной, занятая несчетным количеством разных бытовых дел. Поэтому временами инициативу проявлял я, и вызывался помочь в чем-либо по хозяйству. И хоть поручения, в основном, были скучными (нарезать овощи, перебирать ягоды, гречку и какие-то травы), я действовал из соображений долга и в надежде заслужить чуть больше ее расположения. Сама же она просила о чем-либо редко и лишь тогда, когда у нее случались эти… припадки. Каждый день, примерно в одно и то же время, тетя Мелисса закрывалась в ванной комнате и проводила там примерно до получаса, пока оттуда слышался плеск воды и неприятные звуки, как будто ее тошнит. Мне казалось, что тетя Мелисса чем-то серьезно болеет. Естественно, я ни о чем не осмеливался ее спрашивать и прилежно помешивал какой-нибудь бульон либо занимался еще чем-то, что требовало внимания. Однако совру, если скажу, что в эти моменты меня не терзало нездоровое любопытство.

Однажды случилось, что я не выдержал. Тетя Мелисса по обыкновению ушла в ванную, оставив меня на кухне. Я копошился у плиты, однако взгляд то и дело метался к светлой щелочке приоткрытой двери, которую в тот раз она не закрыла. Варево, стоявшее на плите, особо во внимании не нуждалось, поэтому я сам не заметил, как мое любопытство потянуло меня к ванной комнате. Я подумал, что смогу глянуть одним лишь глазком - особого греха ведь не будет. Подкрался поближе, приложился к крохотной щелочке, однако та оказалась слишком узкой. Я попытался приоткрыть дверь чуть-чуть. Было страшно от того, что я мог увидеть и страшно вдвойне, что тетя Мелисса может застать меня за подглядыванием. Но любопытство оказалось сильнее, и я осторожно потянул дверь на себя. Та предательски скрипнула. С испуга я отшатнулся и неловким движением распахнул ее настежь.

Тетя Мелисса стояла, склонившись над ванной и упершись руками в края. Она повернула ко мне бледно-серое, мертвецкого оттенка лицо. Как ни странно, на нем читалось полное безразличие. Она не стала ругаться и даже, как будто, не удивилась. Смерив меня взглядом, она лишь кивнула в сторону пластикового таза с водой, стоящего в углу, приказав его принести. На ватных ногах и пряча глаза, я тут же метнулся, подхватил этот тазик и поставил в центр ванной, как и было приказано. Она склонилась над ним, сжав чугунную стенку до хруста в костяшках. Ее начал скручивать какой-то болезненный спазм, и затем тетю Мелиссу стошнило. Но не в привычном смысле. Из нее изверглось что-то длинное и ярко-розовое, похожее на червя, с хлюпаньем упавшее в воду, которая вмиг окрасилась в цвет крови и ржавчины. Она откашлялась, после чего запустила руку в эту мутную жижу, схватило «это» и встряхнула несколько раз так, как обычно споласкивают грязную тряпку, потом выпрямилась. А потом… запрокинула голову и на манер искусного шпагоглотателя, отточенным и плавным движением, проглотила этот червеобразный отросток снова. У меня, кажется, подогнулись колени. Я врос в пол, пребывая в состоянии ужаса, смешанного с глубоким отвращением, однако просто не знал, что думать и как себя повести. Она же не произнесла ни единого слова, лишь еще раз махнула рукой, дав знак возвращаться на кухню. Мы вернулись и занялись обычными делами, как будто минуту назад ничего и не произошло.

Сейчас же меня не отпускает запоздалое понимание, что тетя Мелисса у меня на глазах выплюнула и вставила обратно собственную трахею.

∗ ∗ ∗

Что тут сказать? Несмотря на то, что Сабуровы отнюдь не были просто чудаковатыми стариками, с присущими всем старикам странностями, а их быт, занятия и все, что их окружало, выходили за пределы какого-то понимания – все это никак не влияло на мое отношение к ним. Я даже не помню, как именно относился к подобного рода эпизодам. Наверно, воспринимал их просто как досадные неудобства. Ведь главным для меня было другое, если вы понимаете.

Вспоминается и несколько иных случаев, однако они не столь колоритны, я помню их совсем смутно, да и все это мелочи. Потому что самым необычным и… страшным занятием, которое и сейчас вызывает у меня легкую дрожь, было «кормление Губы».

Как я уже говорил, мы с дядей Трофимом часто рыбачили на местной речушке, в которой водились окуни довольно приличных размеров. Собственно, именно благодаря ему я вообще впервые узнал, что такое рыбалка. Однако пойманные окуни никогда не отправлялись на кухонный стол: они были предназначены для «Губы». Если по какой-то причине нам не везло, то дядя Трофим ходил на местный рынок, откуда приносил свежую рыбу ровно для тех же целей.

«Губа» обитала в самом дальнем сарае: кривом, покосившемся, с продавленной от снегов и дождей крышей. На его двери всегда висел здоровый амбарный замок. Этот сарай был почти незаметен с дороги, прикрытый кустами смородины и ежевики, отчего не очень внимательный гость даже не обратил бы на него внимания. Не обращал и я сам, пока дядя Трофим не отвел меня туда в первый раз. Сарай был небольшим, и все его пространство занимала широкая, вкопанная глубоко в землю бочка. Такая обычная жестяная бочка, какие используют на дачах для сбора воды, только очень большая, а вместо воды ее заполняла какая-то смолянисто-черная жидкость. О происхождении жидкости мне остается только догадываться. Она была густой, но не такой, как смола, скорее как мазут или нефть, только без запаха. Поверхность этой вязкой субстанции непрерывно подрагивала, как будто от ветра, а из глубины иногда всплывали и с хлюпаньем лопались толстые пузыри. Дядя Трофим говорил, что там «обитает Губа».

Именно тогда он и дал мне кулон со стрекозой. Золотисто-зеленого цвета фигурку из какого-то грубого и довольно тяжелого по весу металла: я помню, что кулон неприятно давил мне на грудь, хотя размера был совсем небольшого. Изумрудные фасеточные глаза, тонкие крылья, чуть загнутый хвост – дядя Трофим что-то рассказывал про нее, однако я, хоть убей, но не могу вспомнить. Понял только, что она требовалась для безопасности. Бояться было чего, хотя я и не понимал, как какая-то маленькая фигурка мне сможет помочь. А главное, не понимал, что же такое «Губа».

Обычно все происходило так. Мы с дядей Трофимом садились у входа на земляной выступ, подальше от резервуара, после чего он доставал из пакета рыбину и бросал ее в центр бочки. С влажным шлепком та плюхалась в черную жижу, но не тонула в ней, а тут же всплывала и начинала медленно дрейфовать по вязкой поверхности. В начале ничего не происходило. Потом откуда-то снизу раздавалось глухое и тяжелое бульканье. Оно было едва слышным, однако медленно и неуклонно нарастало, причем не волнообразно, а как-то резко – рывками, и на поверхность всплывали и лопались маслянистые пузыри. Жидкость в бочке начинала подрагивать, будто там, в глубине, бьют барабаны, потом приподнималась почти до краев - будто что-то выталкивало ее изнутри. Вскоре и стенки самой бочки мелко подрагивали.

Наконец, раздавался резкий и сильный всплеск: во все стороны разлетались черные капли, а на поверхности на сотую доли секунды показывалось нечто, что хватало рыбу и тотчас утягивало ее в глубину. Было слышно, как по стенам бочки, где-то внизу, раздаются глухие удары, как будто о них бьется нечто большое или карабкается на манер каракатицы. Дядя Трофим терпеливо ждал, пока поверхность черной жижи слегка успокоится и ритуал повторялся вновь.

Я наблюдал за процессом «кормления Губы» со смесью ужаса и того самого болезненного, до предела взвинченного любопытства, когда смотришь на что-то гадкое, но завораживающее и просто не можешь отвести взгляд. Каждая деталь этого жуткого представления: от белого брюха рыбины, до финального «всплеска», с которым та исчезала густой черноте, вызывала у меня трепет. Каждого похода к «Губе» я боялся, но одновременно и ждал, втайне надеясь, что в следующий раз смогу наконец разглядеть чудовище, которое утаскивает подношения на глубину. Должен сказать, что эта идея настолько меня захватила, что мой интерес к «Губе» и сараю начал становиться слегка нездоровым. Как я упоминал ранее, сарай всегда закрывался на замок, и дядя Трофим строго за этим следил, но упоминал также, что сарай был просто халупой - старой, как дедушкин лапоть. Абсурд состоял в том, что взламывать дверь и не требовалось, достаточно было отогнуть пару досок в стене, и открывалось достаточное пространство, чтобы протиснуться внутрь. Надо ли говорить, какая идея сразу пришла мне в голову?

Поначалу залезать я боялся и просто стоял снаружи, наблюдая, как медленно колышется поверхность черного озера, как будто на нее дует кто-то невидимый, да светящиеся пылинки падают с потолка. Конечно же, меня занимал вопрос, который возник бы у любого ребенка. Насколько глубока бочка?

Достаточно быстро я осмелел и начал забираться в сарай, затем осмелел настолько, что подбирался к самому краю, хотя подобного избегал даже дядя Трофим. Страшно было до мути в глазах. Черная жижа и то, что в ней находилось, вели себя достаточно «мирно» и абсолютно никак на мое присутствие не реагировали. Однако сам «резервуар» не имел ограждения, а стенки бочки находились почти вровень с землей: то есть, достаточно было одного неверного шага, чтобы оступиться и полететь вниз. Даже не знаю, о чем я вообще думал.

Хотя нет, думал я ровно о том, чтобы взять палку подлиннее и попытаться измерить глубину бочки. При этом черная жидкость вела себя необычно. Как и в случае с рыбой она будто бы не желала принимать ничего инородного и выталкивала чужеродный предмет на поверхность. Если в начале, при погружении шеста, я почти не встречал сопротивления, а жидкость напоминала по консистенции скорее мазут, то дальше она становилась все более густой: похожей на вязкий кисель, затем на достаточно плотную желеобразную массу. Однако я всегда преодолевал сопротивление и погружал «измерительный прибор» полностью – ни разу он так и не достал до дна. В очередной раз удостоверившись, что бочка «бездонна», я в восторге выскакивал из сарая, однако на следующий день возвращался, проделывая все тоже самое. Это превратилось для меня в собственный отдельный ритуал, правда, с не совсем ясной целью. Естественно, ни дядя Трофим, ни тетя Мелисса не были в курсе моих занятий.

∗ ∗ ∗

Вскоре для меня открылась другое необычное свойство черной субстанции.

Я заметил, что жидкость, которая оставалась на палках после измерения глубины, через несколько часов исчезала бесследно. Не знаю, испарялась она или впитывалась, зато при наступлении темноты палки начинали светиться: тусклым бледно-красным свечением. Выглядело эффектно, как световой меч из каких-нибудь «Звездных войн». Впрочем, эффект пропадал быстро – уже при наступлении следующей ночи.

С этого момента фокус моего внимания сместился с непостижимой «Губы», которую все равно было никак не достать, на «исследование» этой вот загадочной черной жидкости. Я вспоминаю, что в тот день решил зачерпнуть ее в какую-то емкость, чтобы... да даже не знаю, честно говоря, для чего. Это было крайне глупой затеей. И случилось то, что и должно было случиться.

Как и обычно я забрался в сарай, прихватив с собой эмалированную миску, для подобных манипуляций совершенно не предназначенную. Как мог осторожно подполз к краю и с колотящимся сердцем попытался дотянуться до черной поверхности. Ее уровень был ниже земли, и мне пришлось опасно переваливаться через край. Зачерпнуть «образец» никак не получалось. Я попробовал и так и этак и, наконец, после очередной попытки смог дотянуться до жидкости, но вместе с посудой погрузил туда и собственные пальцы. В тот же момент я с криком отдернул руку. Нет, меня не обожгло и мне не было больно, но пронзило очень странное ощущение, сравнить которое я ни с чем не могу.

Я отполз к стенке сарая, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, а миска, тем временем, отправилась дрейфовать к центру озера. Я вмиг спохватился. Тут уже было не до экспериментов. Если посудина останется плавать до прихода дяди Трофима, то мое тайное увлечение раскроется, а я сомневался, что дядя его бы одобрил. Снова бросившись к краю бочки, я перегнулся так сильно, что кулон со стрекозой выскользнул из-под футболки и повис над поверхностью, едва не касаясь ее. Пальцы зацепились за краешек миски, но соскользнули, и рука вновь погрузилась в смолянисто-черное озеро. Мне кажется, в тот момент у меня вышибло весь воздух из легких, и я издал какой-то жалостный писк. Незнакомое чувство вернулось, усиленное в тысячу крат. По телу будто пробежал разряд тока. Описать это очень сложно. Звучит абсурдно, но рукой, на несколько секунд погруженной туда, я будто стал видеть…как если бы на коже одновременно открылась тысяча глаз. Хотя «видеть» - слово неподходящее. Я бы сказал, что это было нечто другое: какой-то совершенно чуждый человеку способ восприятия. В мозгу замелькали с бешеной скоростью образы: изъеденные ржавчиной стены бочки, слой какой-то слизи на них, толстые маслянистые пузыри, плывущие где-то там, в глубине. Голова закружилась, и я покачнулся. В глазах стало темнеть. Мне показалось, что кулон со стрекозой завибрировал, будто внутри него билось маленькое латунное сердце. Он раскачивался над угольной гладью как маятник, и от этого меня окончательно замутило. Наконец, я закрыл глаза и упал вниз.

Что произошло дальше я помню лишь смутно: в голове будто разорванное на мелкие кусочки письмо, обрывки которого никак не соединить вместе. Кажется, я с головой окунулся в черную жидкость, но она вытолкнула меня, и я беспомощно забарахтался на поверхности, ловя ртом воздух. Тело работало на инстинктах, потому что сам я не соображал, и не был способен воспринять ничего, кроме того жгучего, инфернального ощущения, которое захватило меня целиком, стирая все чувства и буквально выжигая сознание. Мелькнула единственная мысль, что я вот-вот «потеряю себя» - что бы это не значило, но и она тут же исчезла.

Я «видел» бугристые, покрытые наростами стены. Каких-то мелких существ, что копошились в щелях. Круглый туннель, ныряющий в глубину. Очень и очень глубоко. Дальше, чем я принципе мог бы себе представить. Куда-то туда, куда никогда не проникает солнечный свет, и где земля раскаляется и течет красным. Туннель, ведущий практически к центру Земли, но только выходит он… в каком-то совершенно в другом месте. А оттуда, из умопомрачительной глубины, перебирая по стенам лапами со скоростью гигантской сороконожки, стремительно движется нечто, и я «слышу» этот ритмичный, нарастающий гул.

Я «видел» все это одновременно, какую-то долю секунды, а в следующий миг… все исчезло.

Я обнаружил себя в той же позе: склонившимся над ямой, с невероятной силой сжимавшим в кулаке подвеску со стрекозой. Так сильно, что с пальцев капала кровь. Мне казалось, что он продолжал мелко вибрировать, обжигая мне кожу. Придя в себя, я только и смог, что прохрипеть что-то и отпрянуть от бочки: повалился на спину и отполз к самой стенке сарая. Надо сказать, очень вовремя. Пару секунд спустя черная жижа вздыбилась, раздался мощный, как пощечина, всплеск, и «Губа» утянула мою эмалированную миску на дно.

Сейчас о том, что случилось, я могу строить только предположения. Мне кажется, что со мной произошло что-то очень похожее на дежавю, только наоборот. Если при дежавю ты повторно переживаешь псевдознакомый эпизод, то я, напротив - пережил «не случившееся». Нечто, что произошло бы, упади я в тот момент в яму. Как предчувствие, только намного сильней. И мне кажется, что это было, своего рода, предупреждение от кулона, который подарил мне дядя Трофим.

Хотя я и понимаю, что все это звучит, как минимум, странно.

∗ ∗ ∗

Самое нелепое в том, что я уверен: даже указанный инцидент не отбил бы моего болезненного интереса к яме, и, кто знает, как бы это закончилось, если бы не вмешалась судьба. Точнее, моя матушка. В конце весны она уволилась со своей подработки, и на выходные оставила меня дома. К моему огромному разочарованию, надо сказать, едва не перешедшему в слезы. Тогда я впервые пропустил свою поездку к Сабуровым. С тем же упорством, с каким она норовила сослать меня черти куда, она начала изощряться и придумывать различные причины, чтобы я оставался. Сказала, что в работе совсем запустила хозяйство, и мне хорошо бы помочь ей навести «генералку». Правда, в следующие выходные я снова никуда не поехал.

Мне кажется дело в том, что мама, из раза в раз наблюдавшая, как субботним утром я радостно улепетываю на остановку, попросту начала меня «ревновать». И решила, так сказать, перетянуть бразды привязанности в свою сторону. С того момента она действительно стала относиться ко мне немного иначе: теплее, что ли. Однако меня это уже мало заботило. Размолвку с дядей Трофимом и тетей Мелиссой, с их старым, но ставшим почти родным домом, я переживал очень тяжело. Парочку раз даже закатывал небольшие истерики, что мне на самом деле было не свойственно. Мать переносила их стойко и лишь пообещала, что скоро я снова с ними увижусь, но только теперь поедем все вместе: устроим полноценный семейный пикник. Этой встречи я ждал с нетерпением.

В назначенный день я рано проснулся, быстро собрался и резво сбежал по ступенькам подъезда. В предвкушении барабанил пальцами по подлокотнику кресла в маршрутке, пока та лениво виляла в утренних пробках. Мы доехали до пригорода, остановились и вышли в месте… в котором я прежде никогда не бывал. Пошли по аккуратно укатанной асфальтом дорожке, мимо домов, за заборами которых не было слышно злобных собак. Подошли к железным воротам, и мама нажала кнопку звонка. Они отворились, и я увидел перед собой мужчину и женщину. Они были молоды - возраста моей мамы, прилично одеты и совершенно мне незнакомы. Гладко выбритый, приятный на вид мужчина протянул маме руку. Женщина с кудряшками приветливо улыбнулась. Это и были Сабуровы.

Я встал как вкопанный, переводя взгляд с мамы на этих людей и совершенно ничего не понимал. На приветствие я не ответил, и молча отошел в сторону, усевшись на какой-то стул. Да. Все это время, на протяжении трех месяцев, я ездил и проводил выходные у каких-то совершенно незнакомых людей. Ситуация, которая, как это принято говорить, может произойти «только у нас», а еще у очень безответственных взрослых. Мать, отправляя меня на автобус в субботу и получая назад в воскресенье, считала, что все замечательно. Сабуровы, которые меня не дождались и которым, как мне кажется, не сильно-то и хотелось выступать в роли нянек, с облегчением решили, что мать передумала. Сообщаться друг с другом они почему-то не стали. Где я пропадал все это время, никого, в сущности, не волновало.

На этом вот «пикнике», который прошел крайне неловко и едва не закончился жутким скандалом, и была сделана та самая единственная фотография, которая непонятнейшим образом оказалась в моем детском фотоальбоме. Честно говоря, больше с этими людьми я никогда не встречался.

Мне сложно представить, о чем думала и что чувствовала мать после такого вот поворота событий, однако думать, говорить и вспоминать о «ненастоящих» Сабуровых с того дня она мне строго-настрого запретила, чему я отчаянно сопротивлялся. Я искренне не понимал, чем дядя Трофим и тетя Мелисса хуже этих выхолощенных и скучных людей – неужели лишь тем, что они были ее друзьями, а те нет? Ведь можно было поехать и познакомиться. Однако о чем-то подобном мать не желала и слушать, и я не понимаю даже сейчас, почему.

В тот период я пребывал почти что в отчаянии. Даже готовился сбежать из дома, однако на решающий шаг не решился. Тем не менее, я твердо пообещал сам себе, что когда вырасту (или хотя бы раздобуду деньги на автобус, который считался междугородним и был дорогим), то непременно навещу своих настоящих опекунов. Вот только потом… все как-то само собой закрутилось. Меня, уже не помню по какой причине, внезапно перевели в другой класс, где я впервые обзавелся близкой по духу компанией. Появились новые друзья, увлечения, игры, наконец, девочка, которая стала мне нравиться. Поездка к «Сабуровым» не отменялась, но как-то все дольше откладывалась. А на лето я вообще улетел в детский лагерь. Когда вернулся, то воспоминания о дядя Трофиме и тете Мелиссе, о жуткой «Губе», клокотавшей в наполненной черной жидкостью бочке, стали нереальными, тусклыми, все больше контрастирующими с той обыденностью и насыщенной жизнью, которая стала меня окружать. Кажется, я пару раз пытался рассказать о виденных мной чудесах в какой-то компании, но меня просто подняли на смех.

У детей ведь так тоже бывает: что-то приходит, что-то уходит, а ты воспринимаешь все это как должное.

∗ ∗ ∗

В тот вечер я отложил фотоальбом в сторону и долго бродил по квартире, не находя себе места. Перевернул все вверх дном в поисках кулона со стрекозой: перерыл шкафчики, ящики, двигал тяжелую мебель, с какой-то глупой надеждой в сотый раз заглядывал под кровать, но тщетно. Сколько бы я не мучался и не напрягал память, одолеть этот ментальный барьер мне так и не удалось: о судьбе кулона я не помнил вообще ничего.

Я боялся, что если лягу спать, то какая-то часть воспоминаний сотрется, поэтому сел за стол и кропотливо записал все, что помнил, а когда закончил – снаружи уже светало.

Я заварил себе кофе. Вышел на балкон и долго курил, наблюдая, как рыжие лучи солнца лениво скользили по крышам. Накрыла тягучая и горькая ностальгия. Мне представлялся деревенский дом, тенистая речка и дядя Трофим, который каждое утро выходит и ждет меня на автобусной остановке, хотя я давно перестал приезжать.

Автор: Sallivan

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Отец не любил рассказывать, что случилось с его вторым братом. Но еще в детстве из разговоров взрослых Николай узнал, что Гриша («другой папин брат») пропал без вести.

«Второй, другой» – так говорилось, потому что было их трое мальчишек-близнецов, не было среди них младших и старших. В объемистом семейном архиве обкомовца Язова почему-то сохранилась лишь пара фотографий, где все его три сына были вместе: будто клонированные в фоторедакторе, которого ждать еще полвека. Одинаковые улыбки, одинаковые проборы, даже складки на мешковатых шортах по моде пятидесятых – и то одинаковые. Надо было как следует присмотреться, чтобы заметить разницу между мальчиками. Гриша был самым тощеньким и на обеих фотографиях стоял несколько на отшибе.

Снимки Николай обнаружил, когда занялся расхламлением квартиры. Квартира ему досталась в наследство – бабушка, перед смертью в свои девяносто с лишним лет, оставаясь, впрочем, до самых последних дней в сознании до жути ясном, записала квартиру на единственного внука. Не на отца, так и жившего с матерью в однушке-малометражке, которую им когда-то сообща организовала материна родня и где прошло Николаево детство. Не на дядю Глеба, мотавшегося по общежитиям, а может, в очередной раз «присевшего». Именно на Николая.

На своей памяти Николай был вообще единственным, кого бабушка признавала из всей малочисленной родни. Николашечка – эту карамельную вариацию собственного имени он не выносил до сих пор. Лет аж до двадцати, хочешь не хочешь, Николай в обязательном порядке должен был провести у бабушки выходные. Он, вроде важной посылки, доставлялся отцом до порога (мать к бабушке не ходила никогда) и всю бесконечно длинную субботу и такое же длинное и тоскливое воскресенье обретался в громадной, как череда залов правительственных заседаний, и загроможденной, как мебельный склад, четырехкомнатной квартире на последнем, двенадцатом, этаже неприступной, похожей на донжон, серой «сталинки» с могучим черным цоколем, не растерявшей своей внушительности даже на фоне новых многоэтажек по соседству.

Дом был архитектурным памятником федерального значения и композиционным центром «жилкомбината», комплекса жилых зданий, построенных в тридцатые специально для чиновников областного правительства. При взгляде на чугунные ворота, перегородившие по-царски монументальную арку, легко можно было представить выезжающие со двора зловещие «воронки». А они-то сюда точно приезжали, причем именно за арестованными: комплект здешних советских царей не раз менялся и вычищался самыми радикальными мерами. Деду Николая, Климу Язову, второму секретарю обкома КПСС, невероятно повезло: его не коснулись никакие чистки.

Бабушка (судя по фотографиям, в молодости очень красивая – яркой, но несколько тяжеловесной, бровастой казацкой красотой) была младше мужа лет на двадцать. Тем не менее в семье заправляла именно она. Сыновья перед ней трепетали. Отец, передавая Николая бабушке, ни разу не переступил порог квартиры. Дело было в том, что отец находился у бабушки в немилости с тех пор, как женился «на этой лахудре драной, твоей, Николашечка, матери». А женился он очень поздно, ему уж за сорок было. До того тихо жил в угловой комнате наверху сталинского донжона, бывшей своей детской, писал научные статьи про советских литературных классиков, получил кандидата, потом доктора филологических наук и был «хорошим мальчиком», покуда не влюбился в одну свою студентку – мать Николая. Брат отца, Глеб, к тому времени из семьи выбыл давным-давно, вроде как сам сбежал еще в студенчестве, бросив заодно с родными пенатами и вуз, в котором тогда учился. Бабушка про дядю Глеба вовсе не хотела слышать, только плевалась.

У бабушки маленький Николай изнемогал от скуки: дома был видеомагнитофон, игривый рыжий кот, музыкальный CD-проигрыватель и нормальные книги, а в бабушкиных хоромах имелась лишь радиоточка, иногда вещающая насморочным голосом что-то неразборчивое, напоминавшее отголоски заблудившихся передач полувековой давности, со снотворными радиоспектаклями и унылым бренчанием рояля, да черно-белый телевизор, показывавший лишь два канала с новостями, перемежающимися рекламой. Был еще никогда не включавшийся проигрыватель грампластинок, у которого Николай иногда тайком от бабушки вращал пальцем диск, приподнимая тяжелую прозрачную крышку.

И, конечно, всюду, даже в коридоре и на кухне, стояли громадные шкафы с центнерами книг. Книги эти были нечитабельны. Недаром на корешках многих из них, в черных липких обложках, было написано лаконичное предупреждение: «Горький». Было еще много чахоточно-зеленых книг с кашляющей надписью «Чехов», толстенные серые тома закономерно назывались «Толстой», полно было разнокалиберного «Пушкина» – в общем, профессору литературы, автору многих монографий Людмиле Язовой так и не удалось привить внуку любовь к классике, а отец, тоже литературовед и профессор, даже не пытался.

Самым интересным для маленького Николая оказались многочисленные шкафы с одеждой. Все они были заперты, и открывать их строго-настрого запрещалось, но однажды Николай подсмотрел, в каком ящике комода бабушка держит ключи, принес из дома игрушечный фонарик на слабенькой батарейке и стал играть в исследователя пещер, он даже знал, как эта профессия называется: спелеолог. Под коленками хрустели и проминались залежи картонных коробок с обувью, что не носилась уже десятки лет, лицо шершаво трогали полы тесно развешенных пальто. В шкафах было таинственно и чуть страшновато.

Наиболее привлекательным для игры был встроенный, выкрашенный масляной краской в тон серым косякам шкаф в конце коридора, трехстворчатый и высоченный, переходивший в недосягаемые антресоли. Николай долго не мог подобрать к нему ключ, а когда наконец удалось, перед ним открылась почти настоящая пещера, глубокая, с тремя рядами многослойной одежды на плечиках и какими-то дремучими сундуками внизу. Николай шагнул внутрь и прикрыл за собой дверцу, чтобы бабушка ничего не заметила. Замок тихо щелкнул, но Николай не обратил на это внимания – ключ-то был у него – и полез в недра шкафа. Фонарик светил очень тускло: садилась батарейка. Казалось, прошло много времени, прежде чем Николай добрался до задней стенки. Воняло здесь так, что слезы на глаза наворачивались: вездесущим нафталином от моли. У бабушки никогда не водилось ни моли, ни тараканов, ни клопов, любая живность избегала этой сумрачной, невзирая на огромные окна, квартиры, но бабушка все равно регулярно раскладывала свежие нафталиновые брикеты из своих запасов и ловушки для тараканов, брызгала дихлофосом в вентиляцию, забираясь по стремянке, так что в ванную и на кухню потом невозможно было зайти. Николай расчихался от шкафной вони, и тут фонарик погас: батарейка окончательно издохла.

В кромешной темноте, путаясь в свисающей одежде, оступаясь на коробках, Николай полез в сторону выхода. Стукнулся об окованный угол сундука, заскулил: очень больно. К тому же захотелось в туалет. А дверь шкафа все не находилась. Кругом лишь топорщились жесткие полы старого шмотья, припасенного будто на целую роту, да ноги путались в сваленных как попало заскорузлых сапогах и калошах. Хныкая, Николай рванулся вперед и уперся в стену. Пошел вдоль нее, чудовищно долго перелезая через коробки и сундуки (мочевой пузырь уже едва не лопался), и тут выяснилось, что дверь шкафа заперта и ключ не вставляется: с обратной стороны скважины в замке не было. Наказывала бабушка сурово – могла и в угол поставить, и обеда лишить, и дедовым офицерским ремнем всыпать, но делать-то нечего. Николай стал со всей силы колотить в дверцы шкафа и кричать. Никто не отзывался. Время шло. Сначала он отбил кулаки и пятки, затем охрип от воплей и плача и в конце концов обмочился.

Сколько он тогда просидел в шкафу, осталось неясным. От духоты и вони начала кружиться голова. Именно тогда Николаю почудилось, будто он тут не один – тьма словно зашевелилась, повеяло затхлостью и плесенью, что-то отчетливо зашуршало в глубине, закачались, задевая макушку, бесчисленные пальто, хотя Николай давно сидел замерев, сжавшись в комок, привалившись плечом к злополучной двери. Кажется, что-то прохладное дотронулось до его лодыжки. Николай почти потерял сознание от страха. Таким его и обнаружила бабушка, когда отперла шкаф. Грубо выволокла за шиворот и коротко, как взрослого, ударила кулаком в лицо, аж зубы лязгнули. Она была бледно-серой, с дикими глазами.

– Ты что, совсем сдурел?!

А затем в первый и последний раз Николай услышал от нее, филологини, мат.

С тех пор к шкафам в бабушкиной квартире Николай не подходил. И отчаянно протестовал каждое субботнее утро – ненавистное утро очередной «ссылки». «Я туда не хочу! Сам туда иди!» Отец вздыхал: «Семейные дела – это долг. Твой долг – навещать бабушку. Ее сердить нельзя». Мать не вмешивалась.

Николай часами сидел в углу дивана, на равном удалении от всех шкафов в гостиной, и пытался читать иллюстрированную энциклопедию про космос, но книга, такая увлекательная дома, здесь не затягивала. Подходил к окну, смотрел поверх высокого подоконника на улицу – в основном там было видно лишь небо, забранное решеткой. Решетки на окна бабушка заказала еще в самом начале девяностых – тогда ограбили соседей со второго этажа, залезли через окно, вынесли золото и документы. Едва ли какой-то сумасшедший акробат проник бы в квартиру через окна на двенадцатом этаже, но бабушка с тех пор боялась грабителей. Так появились эти толстые, частые, под стать тюремным, решетки и в придачу относительно новая входная дверь, тяжеленная, сварная, хоть на сейф ставь, запиравшаяся на три хитрых замка длинными ключами.

В этом жилище, способном выдержать осаду, Николаю всегда очень плохо спалось. До происшествия со шкафом его лишь донимала бессонница, а темнота, такая простая и уютная дома, здесь казалась враждебной, с непонятными поскрипываниями паркета и мебели. Ну а после происшествия ночь с субботы на воскресенье вовсе превратилась в пытку. Постоянно мерещились шорохи. Оба окна (спал Николай в бывшей отцовской комнате) не были зашторены: когда бабушка уходила, он тут же отдергивал портьеры. С озаряющим потолок йодисто-рыжим светом близкого проспекта темнота не была настолько нестерпимой. Но все равно в углах – особенно заметно было боковым зрением – что-то явственно шевелилось. Николай пялился туда до сухости в глазах, почему-то уверенный: пока смотришь, то, что там копошится, не нападет. Засыпал он под утро, когда с проспекта доносились трамвайные трели, а тьма в окнах истончалась до предрассветного сумрака. И каждое воскресенье проходило в отупении от недосыпа.

В первые недели после случая со шкафом Николай умолял бабушку, чтобы та завела котенка или щенка, да хоть морскую свинку – отчего-то казалось, будто в присутствии беззаботного пушистого существа ночи перестанут быть такими тягостными. Однако бабушка терпеть не могла животных. «Ни за что! Грязи от них! Мебель попортят! Не вздумай притащить кого – в окно выброшу!» С неясным, но очень взрослым чувством, в котором восьмилетке не под силу было распознать раздражение напополам с ненавистью, Николай оставил эту тему. Но однажды принес из дома отводок фикуса в горшке: бабушкины необитаемые подоконники с некрополями из громоздких статуэток, стопок пропылившихся «Октябрей» и мертвых настольных ламп нагоняли тоску. Через неделю Николай обнаружил растение засохшим и почерневшим, будто его специально выставили на мороз. Возможно, бабушка просто не закрыла на ночь окно, а к выходным здорово похолодало.

– Ты вообще что-нибудь любишь, кроме вещей? – спросил тогда Николай.

– Какой же ты неблагодарный! – оскорбилась бабушка. – В точности как твой отец! Я же все, все для тебя делаю!

Для единственного наследника семьи Язовых она делала и впрямь немало: поспособствовала тому, чтобы троечника Николая перевели из затрапезной школы в элитную гимназию, к старшим классам нашла отличных репетиторов для поступления в вуз.

Во времена студенчества стало проще: днем Николай учился, вечерами подрабатывал и на выходные приходил к бабушке отсыпаться. Детские страхи теперь казались глупостью. Впрочем, бабушкины шкафы Николай по-прежнему трогать остерегался. Он притаскивал ноутбук с играми и наушники – с таким оснащением «ссылка» сделалась вполне терпимой. Бабушка со своими причудами и горами старого барахла теперь выглядела скорее смешной, чем грозной. Ночами Николай спал и не видел никаких снов. До поры до времени.

– Может, тебе разменять этот ангар на что-нибудь более компактное? – как-то раз вечером сказал он бабушке, сетовавшей на пенсию и дороговизну лекарств. – Тут же одна коммуналка жрет прорву денег. А еще гнилые трубы. И потолок вон сыпется. Купили бы две нормальные двухкомнатные квартиры, одну тебе, другую родителям, а я б в однушке остался – пока самое то.

– Да ты сдурел?! – вскинулась бабушка. – Никогда я не продам эту квартиру, никогда! И ты не вздумай продавать! Это же наш дом! А дома, как говорится, и стены помогают…

Той ночью Николаю приснился жуткий многослойный сон. Будто кто-то тянет его за руку с кровати, он открывает глаза и видит: его кисть обхватывают две маленькие ладошки. Детские руки. С косо отрубленными запястьями, сросшимися местами срезов. Николай судорожно стряхивает пакость, резко просыпается, садится на кровати. И слышит дробный мелкий топот, будто по коридору бежит что-то маленькое и многоногое. Появляются на пороге эти сросшиеся детские ручки, шустро перебирают по паркету бескровными пальчиками… Николай вздрагивает, мучительно просыпается, потирает глаза. И снова слышит в коридоре легкий проворный топоток. Он вскакивает, матерясь, выбегает в коридор – совсем рядом дверь кладовки, а в ней, помимо прочего хлама, есть большой строительный лом, валяется возле самого порога. Тяжелым стальным прутом с загнутым наконечником Николай что было силы бьет мелкую нечисть, отчетливо слышит хруст тонких пястных косточек – а что потом, выбросить в мусорку?! Однако дрянь не хочет умирать и вдруг прыгает ему на грудь. Николай просыпается в липком холоднющем поту, от ужаса и омерзения его подташнивает.

Тем утром он сразу запихал ноутбук в сумку, вежливо сказал ошарашенной бабушке «до свидания» («Да ты что, Николашечка, да ты куда?!») и вышел из квартиры. И не появлялся в ней больше десятка лет. Почему ему раньше не пришло в голову просто взять и уйти? Почему у него так поздно дало трещину это чертово гипнотическое повиновение взрослым? Конечно, отец негодовал, а бабушка без конца названивала по городскому телефону. Мать молчала. Двадцатилетний Николай усмехался, поводил раздавшимися плечами: «С меня хватит этих ваших семейных игр. Сами играйте. А у меня других дел полно».

На этом все вроде бы закончилось. Скоро Николай съехал в съемную квартиру, в которой не было городского телефона, из родни общался только с родителями и полагал, что тоже, как отец, попал у бабушки в немилость (ну и наплевать, детских ночных бдений во имя родственной любви ему хватило на всю жизнь вперед). Годы шли, здоровье бабушки ухудшалось. Отец неоднократно передавал Николаю ее просьбу навестить. «Бабушка хочет сказать тебе что-то очень важное». Николай вежливо уверял, что непременно навестит, но даже не думал выполнять обещание. Объявился пропадавший где-то много лет дядя Глеб, принялся обхаживать отца на случай, если бабушка завещает тому свою огромную квартиру (у обоих братьев были подозрения, что их непримиримая мать отпишет квартиру государству). Николай во все это не вникал и даже на бабушкины похороны не пришел: как раз тогда, по счастью, улетел в длительную командировку.

Тем удивительнее было, что по бабушкиному завещанию квартира со всем добром отошла именно Николаю. Сначала он предложил родителям переехать из однушки, пожить, наконец, с размахом, но те, вполне ожидаемо, отказались наотрез. Не отцу же с матерью горбатиться, делая в этой дыре ремонт, рассудил Николай, и выставил квартиру на продажу. Прошла уже пара лет, но, удивительное дело, охотников на жилье в самом центре не находилось – ни покупать, ни снимать. Возможно, потенциальных покупателей или съемщиков приводил в ужас потолок, с которого отваливались глыбины штукатурки. Возможно, пугал статус памятника архитектуры, из-за чего, даже чтобы поменять старые окна на современные пластиковые, нужно было пройти череду сложных согласований.

В квартиру Николай пришел перекантоваться, когда крупно поссорился со своей женой Иркой. Они долго жили вместе, мирно и вполне счастливо, и тут Ирку угораздило начать пилить его на тему «давай родим ребенка». Никаких детей Николай не хотел.

– Слушай, ну тебе действительно так охота этот гемор? Двух котов недостаточно?

– Не то чтобы охота… но пора ведь. Время-то идет.

– И что?

– В старости жалеть будем.

– Да прямо уж. Тебе вот в самом деле хочется всей этой возни, таскать его в садик, в школу, воспитывать?

– А что такого?

– Ну вот он скажет: «Я не хочу в садик, там игры дурацкие. И в школу не хочу, сидеть пять уроков, свихнуться можно». А я ему скажу: «Ну и не ходи – ни в садик, ни в школу. Я и сам в детстве от всего этого говна чуть не спятил». И кто из него вырастет? Чтобы воспитывать, надо заставлять, понимаешь? А я даже котов заставить обрабатывать когтеточку вместо дивана не могу. Вопли, наказания. Не для меня вся эта тряхомудина.

– Не думала, что ты такой инфантил.

В общем, поссорились они всерьез. Ирка сказала, что пока хочет пожить одна, подумать, что делать дальше. Николай оставил ее в их съемной квартире, а сам пошел пожить в бабушкиной – может, хоть порядок там наведет, косметический ремонт сделает, глядишь, и найдутся на чертовы монументальные хоромы охотники.

Не то чтобы он совсем не переносил детей, просто действительно терпеть не мог на кого-то давить. А еще при одном слове «детство» в его сознании раскрывалась череда загроможденных мебелью сумрачных помещений, и вонь нафталина с дихлофосом, и бесконечные ночи с вглядыванием в шевелящуюся тьму.

Первым делом Николай потратил несколько вечеров на то, чтобы вынести на помойку фантастическое количество старой одежды и обуви. Рассортировал книги, статуэтки и прочее барахло – что-то пойдет в антиквариат и букинистику, что-то на свалку. Вооружившись тем самым ломом из сна, с мстительным удовольствием разнес выгоревшие на солнце, просевшие шкафы во всех комнатах и отнес доски к мусорным бакам. Встроенный шкаф в коридоре пока оставил – на десерт. Расправляясь с жупелами своего детства, он, изумляясь самому себе, ощущал некое освобождение.

Вот тогда-то к нему и пришел дядя Глеб. Видимо, узнал от родителей, что Николай сейчас живет в бабушкиной квартире. Телефон в хоромах давным-давно был отключен, как и домофон, даже дверной звонок Николай не включал в розетку (на площадке, кроме бабушкиной, было только две квартиры, и обе необитаемые: жильцы-старики давно умерли, наследников не объявилось, а кровля там была в аварийном состоянии и все не решался вопрос с реставрацией).

Так что Николай очень удивился, когда кто-то принялся барабанить в дверь. Дядя Глеб в свои семьдесят с лишним выглядел куда хуже отца – тощий, весь какой-то желтый. Хотя до сих пор они были похожи. Оба смахивали на актера Тихонова. Потому-то мать в отца когда-то и влюбилась: по стародевическим коридорам филфака курсировали лишь тетки, а тут вдруг такой Штирлиц. Тихоновская внешность досталась и Николаю.

– Хлам выкидываешь? – первым делом кивнул дядя Глеб на сваленные у порога туго набитые мусорные мешки. – Поверь, все дерьмо из этой квартиры вовек не выгребешь.

– Зачем пришел? – не слишком дружелюбно спросил Николай.

Дядю Глеба он видел редко и знал плохо. Судя по скупым рассказам родителей, тот время от времени сидел за что-то в тюрьме. Видимо, в тюрьме же его ударили в горло заточкой: в артерию не попали, но повредили голосовые связки, из-за чего дядя Глеб не столько говорил, сколько сипел. Если честно, Николаю хотелось просто вытолкать его за порог.

– По делам семейным пришел, – ответил дядя Глеб, щербато улыбаясь. – Нехорошо, видишь, получилось. Тебе целая квартира досталась…

– Деньги, что ли, нужны? – скучно спросил Николай. – Вот продам я эту долбаную квартиру, отсчитаю тебе треть. Треть будет родителям, треть мне. Все честно.

– С ума сошел – продавать?

– Ну а чего тебе еще надо-то?

– Отпиши мне квартиру, а? Все равно тебе эти деньги счастья не принесут.

Вот теперь желание вытолкать наглого родственничка прочь подавить было очень трудно. Николай рефлекторно сжал кулаки.

– Прям всю квартиру тебе одному? Рожа-то не треснет? С какой радости вообще?

– Я хочу умереть здесь.

– Так я тебе и поверил. Давай-ка уходи по-хорошему, а то выпровожу.

Конечно, Николай был выше и сильнее тощего старика, но на миг у него мелькнуло опасение, что, может, дядя Глеб в тюрьме тоже навострился пользоваться заточкой и выхватит ее откуда-нибудь из-за пояса в нужный момент. Бред, конечно…

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу. – Дядя Глеб тем временем стащил башмаки и, скрипя паркетом, направился в сторону кухни. – Сам поймешь, нельзя продавать эту квартиру.

– Расскажи хоть, за что тебя бабушка так ненавидела. – Николай пошел следом. – За то, что из дому сбежал? И учти, халабудину эту я все равно продам. Соглашайся на треть, пока предлагаю. Потом вообще хер получишь.

Кухню Николай разобрать еще не успел. Дядя Глеб открыл угловую тумбочку возле отключенного допотопного холодильника «ЗИЛ Москва», безошибочно выудил из глубины бутылку водки с пожелтевшей от времени этикеткой. Николай заглянул внутрь и присвистнул: в тумбочке стоял солидный запас спиртного еще с советских времен.

– И ты это будешь пить? Она ж древняя как говно мамонта.

– А чего ей сделается? – хмыкнул дядя Глеб. – Ты садись и слушай.

В сорок пятом году Людмила – тогда никакая не Язова, не филолог, а дочь раскулаченных, робкое зашуганное существо – устроилась работать уборщицей в ДК при жилкомбинате. В ДК был небольшой самодеятельный театр, одна из актрис разглядела своеобразную красоту девушки. Так Людмила стала появляться на сцене в эпизодических ролях и заодно начала знакомство с классической литературой. На сцене ее увидел высокопоставленный партиец Язов.

Мужа, годившегося ей в отцы, скучного, с жирными отвислыми телесами, Людмила, конечно же, не любила, едва терпела. Но она без памяти влюбилась в квартиру, куда муж ее привел. Влюбилась в огромные комнаты, в красивую мебель и посуду, в центральное отопление и горячее водоснабжение, в роскошную ванную, в послушание домработницы, в сытость, надежность и безопасность. Здесь она наконец распрямилась, осмелела, почувствовала вкус к жизни. Детство ее прошло на Колыме, откуда она, осиротев, уехала на товарном поезде. Четырехкомнатная квартира наверху великолепной высотки стала любовью всей ее жизни, ради этой любви можно было перетерпеть ночи, когда на нее наваливался брюхом неприятный чужой мужик.

Своих детей она не любила тоже – тройню было тяжело носить, тяжело рожать, дети гадили на красивое чистое белье, позже портили прекрасные обои и ломали подаренные отцом чудесные дорогие игрушки, о которых Людмила в детстве даже мечтать не смела.

Смешанные чувства у Людмилы вызывал приятель мужа – один из начальников местных органов безопасности, довольно молодой, весьма привлекательный, с приветливой, свойской улыбкой. Глядя на него, Людмила смутно подозревала, что где-то в мире бывают совсем другие отношения – где мужчину можно любить и даже желать. Офицеру Людмила, видать, тоже нравилась, потому что однажды он предупредил ее о том, что против ее мужа ведется расследование. Вроде как, прежде чем войти в обком, Язов тоже служил в органах и там фабриковал дела, чтобы арестовывать состоятельных людей. На дворе были пятидесятые, еще сталинские, и расстрелять по таким обвинениям могли запросто. Что станется с семьей расстрелянного, можно было не гадать, все это Людмила видела в детстве. С квартирой точно придется распрощаться, и от страха потерять любимый дом хотелось плакать. Друг семьи сказал, что повлиять на ход расследования уже не сможет, распоряжение спущено из самой Москвы, но, выдержав странную долгую паузу, понизив голос, добавил, что может подсказать надежный способ защититься от надвигающейся напасти. Если Людмила готова чем-нибудь пожертвовать. Так и сказал.

Потом он долго вез ее куда-то на своей машине. Людмила предполагала, что придется с ним переспать, и даже смешно было – ну какая жертва, уж это-то она с удовольствием. Однако офицер привез ее на самые зады частного сектора с покосившимися серыми заборами. В последнем доме (дальше дорога уходила к убранным черным полям и сизо-зеленому мрачному сосняку) жила бабка. Людмила и раньше про нее слышала – к ней ездили жены партийцев выводить плод или решать еще какие-то женские дела.

– Вы мне, наверное, ничем не сможете помочь, – обреченно сказала Людмила. Она зашла в избу, скорее чтобы не обижать друга семьи, отвезшего ее в такую даль, а не надеясь на что-то.

– Совсем не любишь ты никого, – по-доброму улыбнулась бабка, вся круглая, румяная, как пирожок с луком – тарелку этих пирожков она сразу сунула Людмиле. – Это хорошо, что не любишь. Тебе будет проще.

– Я дом свой очень люблю, – призналась Людмила.

– Вот и славно. Дом тебе и будет помогать.

Вышла Людмила от бабки тихая и очень спокойная. Офицер ни о чем не стал ее спрашивать, молча довез до дома.

Спустя несколько дней пропал Гриша, самый задумчивый и незаметный из троицы язовских сыновей. Как это случилось, уму непостижимо: мальчики не покидали огороженного со всех сторон и охраняемого двора. Язов не сразу заметил исчезновение сына – он впал в немилость у высокого начальства, назревали воистину смертельные проблемы, и поэтому, когда жена сообщила ему ровным голосом, что обратилась в милицию по поводу исчезновения Гриши, обкомовец лишь наполовину осознал ее слова. Пропажа сына (самого тихого из троих, на которого он и внимания-то особого не обращал) была далеко не худшим из того, что могло произойти в ближайшее время.

В квартиру приходили милиционеры, задавали испуганным мальчикам разные вопросы. Прислугу Людмила рассчитала еще в тот день, когда приехала от бабки. Нечего посторонним в делах семейных путаться.

Геннадий, уже в ту пору зачитывавшийся книжками, конечно, ничего подозрительного не заметил. А вот Глеб, еще только учившийся с большой неохотой читать, был зато наблюдательным, сметливым и к тому же в последние ночи стал почему-то очень плохо спать. Он и заметил, что мать каждую ночь проходит по коридору туда и обратно. Каждый раз чуть слышно поскрипывали петли шкафа. Ловкому Глебу оказалось нетрудно проследить, что мать, возвращаясь, прячет ключ под отломанную паркетину возле кровати. Выждав, Глеб прокрался в самый конец коридора, к огромному встроенному шкафу с антресолями и услышал что-то вроде тихого сдавленного поскуливания, словно в шкафу заперли маленького щенка. Семилетний Глеб подумал, что там действительно щенок. Промаявшись весь день, он решил спасти зверька и следующей ночью, уже под утро, прокрался в родительскую спальню, чтобы взять ключ. Мать спала крепким сном человека с непробудно спящей совестью.

Глеб забрал из детской припрятанные от родителей спички и свечку для игр во дворе и пошел отпирать шкаф. Медленно и осторожно вставил ключ, повернул в замке. Внутри уже никто не скулил. В предрассветном сумраке, закравшемся в коридор, открытая дверь шкафа дышала жуткой бездонной чернотой и концентрированной вонью – разило брикетами от моли, почему-то туалетом и еще чем-то тухлым, тошнотворным. Глеб достал из кармана коробок, начал чиркать спичкой. Руки сильно дрожали. Наконец он зажег свечу.

– Песик, ты где?

Глеб шагнул в шкаф, вытягивая вперед руки, отводя полы пальто от свечи – еще не хватало пожар устроить. Золотистый свет выхватил на дне шкафа тощие детские ноги, связанные в лодыжках. Глеб шагнул дальше, наклонился. На него смотрел брат Гриша. Страшный, с невменяемыми глазами и плотно завязанным ртом – а самое дикое, кисти рук у брата были отрублены и аккуратно лежали рядом. Культи были тщательно забинтованы.

Глеб заорал и выпрыгнул, да что там, просто выпал назад из шкафа, ударившись копчиком. Свечка упала рядом, брызнув парафином, огонек вытянулся к потолку. Тут же появилась мать, лицо у нее было незнакомое, похожее на маску.

– Если хоть слово кому вякнешь, – прошептала она, – я тебя тоже убью.

И Глеб ей сразу поверил. Безоговорочно. Мать подняла свечу, задула ее, сковырнула уже подсохшую лужицу парафина.

– Ключ.

Глеб отдал ей ключ, не чувствуя собственной руки.

– Марш к себе.

Тут Глеб наконец потерял сознание.

Очнулся он утром, в детской, и первой мыслью было, что ему просто приснился кошмар. Глеб подошел к шкафу в коридоре, подергал дверь. Заперто, как всегда, впрочем. Когда Глеб был помладше, то иногда путал сон и явь, и сейчас почти успокоился. Приснилось, конечно. И тут взгляд его упал на крохотную лунно-белую капельку парафина на паркете, которую ночью не заметила мать. Тяжелый ком страха набух в солнечном сплетении, распустив по телу ледяные щупальца.

«Папа, а ведь Гриша у нас в шкафу лежит», – хотел сказать Глеб за завтраком. Но мать, поджав губы, смотрела на него, ее рот был похож на узкую щель, прорезанную ножом. Язов-старший поглощал бутерброды с колбасой. Глеб промолчал.

«Я правду говорю! Поди посмотри! У него рот вот так завязан, и рук нет, ему очень больно!» – хотел крикнуть Глеб отцу, но все жевали, будничное яркое солнце светило в огромное белое окно, и Глеб снова струсил.

Может, все-таки померещилось? Может, там никого нет?

Так и жил Глеб дальше, не понимая толком – впрямь было или почудилось?.. Действительно ли он тогда струсил или просто не стал пороть чепуху? В пользу того, что брат Гриша на самом деле долго и мучительно умирал в шкафу связанный, с отрубленными руками, свидетельствовала особенная, неизбывная холодность матери. А еще Глебу стали сниться кошмары, в которых отрубленные руки брата бегали на пальчиках по дому, будто диковинные насекомые.

Расследование относительно прошлого Язова прекратилось – двух главных его недоброжелателей нашли задушенными, с загадочными маленькими следами на шее, будто душил ребенок, но со зверской недетской силой. Так дело затухло, и больше Язова не трогали. Людмиле обычно не припоминали кулацкое происхождение, даже когда перерывали ее биографию перед тем, как присвоить очередную ученую степень, а те немногие, кто припоминал, долго потом не жили.

Так бы и осталось все это чередой случайных совпадений, если бы Глеб не оказался единственным из родственников, кто навестил Людмилу Язову перед ее смертью. Ему-то она все и рассказала. Ведь шестьдесят с лишним лет тому назад бабка строго предупредила ее, что обязательно надо будет кому-нибудь из родни поведать тайну дома, иначе после смерти случится нечто куда хуже, чем сама смерть.

– Мать говорила, он до скончания веков будет теперь защищать домашних. А если захочется его спровадить, ну, совсем, чтобы не защищал и не приходил больше, то надо, мол, принести жертву. Запереть кого-нибудь из родичей надолго наедине с ним. Тогда он насытится родственной кровью и оставит семью. Чужая кровь его досыта не накормит…

Дядя Глеб выглядел уже основательно пьяным и заплетающимся языком нес околесицу.

– Так, ладно, – сказал Николай. – Семейное предание просто зашибись, всегда подозревал, что у бабушки крыша не только в прямом смысле протекает, но и в переносном. Мне хлама еще до фига отсюда вытаскивать, дел по горло. Собирайся и уходи.

– Отпишешь мне квартиру? – снова спросил дядя Глеб.

– Щас, разбежался. Все, разговор окончен. Иди проветрись.

Дядя Глеб, сгорбившись, пошел к выходу.

– Ты, это, подумай. У тебя еще есть время.

Николай с силой захлопнул за ним дверь. Тишина огромной старой квартиры обрушилась как лезвие топора, отсекая все звуки. Шумоизоляция здесь всегда была что надо, не говоря уж о том, что нижние этажи, возможно, тоже пустовали. Невольно вспомнился кошмар времен студенчества, после которого Николай навсегда прекратил вынужденные походы в гости к бабушке, – что там было-то?.. Отрубленные детские руки, бегающие на пальцах по полу?.. Николаю сделалось жутко.

И тут он услышал, как с глухим клацаньем поворачивается ключ в замке. В первом, затем во втором, в третьем. Второй и третий можно было открыть только снаружи. У дяди Глеба оказался комплект ключей. Похоже, получил от умирающей бабушки…

Николай, криво усмехаясь – вот так шутку устроил поганый родственничек, за такую выходку не грех и морду как следует набить, – принялся искать смартфон. Сейчас позвонит родителям. В крайнем случае можно им ключи из окна кинуть, на асфальте найдут, или в службу спасения позвонить, или… Смартфона нигде не было. Николай точно помнил, что оставил его на кухонной тумбочке. Дядя Глеб унес смартфон с собой.

Приступ паники был оглушающим. Николай и не помнил, когда в последний раз так пугался. Разве что во время треклятых ночевок у бабушки.

– Так…

Николай сел на продавленную кушетку, потер ладони. Он в самом центре большого города, пусть и запертый в квартире. Родители его точно начнут искать, если не дозвонятся. Но прежде пройдет несколько дней. Вода в доступе, а вот еды мало. Должен быть какой-то способ выбраться отсюда побыстрее.

Стучать в дверь, орать бесполезно – этаж нежилой, никто не услышит. Поколотить по трубам, по батареям? Вот это вариант. Может, кто-нибудь снизу всполошится… а может, всем будет наплевать. Окна забраны прочными решетками, балкона нет. Открыть окно и поорать? Услышит ли кто, двенадцатый этаж… Фантазия Николая дошла уже до того, чтобы повыдергивать страницы из книг, написать на каждой «Я заперт в квартире №…, помогите!» и сбросить эти листовки вниз. Но начать он решил с попытки раздолбать стену возле дверной коробки. Дом ветхий, штукатурка пластами отваливается, на десятом этаже пару лет назад выпала оконная рама, даже по местным новостям передавали, – может, и дверь выпадет из проема?

Николай вооружился ломом, покрепче перехватил толстый железный прут и как следует шарахнул по относительно новой штукатурке возле двери. Та быстро поотваливалась, обнажились темно-бордовые, будто на крови замешанные, кирпичи и бетон. Последний, родом из девяностых, оказался, зараза, на удивление прочным, а сталинские кирпичи и вовсе были как камень. Скоро Николай выдохся. За окном темнело. Он распахнул рамы в гостиной и принялся орать, вцепившись в решетку, пока не охрип и не выстудил комнату. Гудел поблизости проспект. Редкие прохожие в переулке даже не поднимали головы.

Вот тут Николаю стало уже по-настоящему страшно. Спокойно, приговаривал он про себя, бродя по комнатам и потирая плечи, – дремучие батареи все никак не справлялись с затекшим с улицы холодом. Надо проделать номер с листовками из книжных страниц. Если листовки будут сыпаться постоянно и в большом количестве, кто-нибудь наверняка заинтересуется. Но сначала надо поесть…

Вдруг Николай понял, что боится выключать свет в комнатах и особенно – в коридоре. Окна уже налились темной морозной синью. Ругаясь во весь голос, чтобы заглушить нестерпимую жуткую тишину, оставив включенными везде лампы, он пошел на кухню. Подумав, включил и старое проводное радио – к счастью, оно еще работало, даже вещала радиостанция с каким-то политологическим бухтежом.

Николай жевал крекер, запивая водой, когда радио вдруг умолкло. Тишина стала чудовищной.

– Сука, ну взрослый мужик же, – громко сказал себе Николай. – Ну какого хера так ссаться?

Схватил прислоненный к ножке стола лом. С ним Николай, как начало темнеть, не расставался: потребность хоть чем-то вооружиться оказалась инстинктивной, на ней сбоил здравый смысл. Выйдя с кухни в коридор, Николай первым делом увидел на стене оборванный провод, что питал радиоприемник. И через миг услышал тихий дробный топоток в ближайшей комнате.

От ужаса ноги ослабели.

Николай уставился на двери встроенного шкафа. Они были закрыты. Да и вряд ли дрянь вылезла оттуда – судя по способности достать чиновников в Москве, перемещается она не столько перебежками, сколько это… телепортацией. И если переместится к счетчику и вырубит свет…

У щитка Николай простоял всю ночь. Переминался с ноги на ногу, перехватывал лом и прислушивался. В комнатах шла некая загадочная деятельность – там тихонько, быстро топотали, скрипели мебелью. Несколько раз Николай был почти уверен, что увидел высунувшиеся из-за косяка маленькие бледные пальчики – будто щупальца или зрительные органы неведомого существа. Один раз что-то холодное отчетливо коснулось шеи, будто проверяя пульс. – Николай подпрыгнул и закружился на месте. Чуть сам щиток не зацепил.

К утру, когда побледнели окна, Николай был совершенно мокрый, всклокоченный и выдохшийся, никогда в жизни он так не уставал. Должно быть, именно так ощущал себя Хома Брут после первой ночи в запертой церкви. Только у Николая не было защитного круга, да и поможет ли здесь начерченный на полу круг и молитвы?

– Наверняка все это развод для лохов, – истерически хохотнул Николай. – И круг, и молитвы. Ну что, дрянь, утро настало, посмотрим, как ты устроилась?

Он направил лом загнутым концом вниз и со всего маху саданул по двери шкафа. Доски проломились, лом прошел насквозь. С воплями Николай разнес шкаф и антресоли заодно, повышвыривал пальто, вешалки, старые башмаки, вдребезги расколотил сундуки – у тех только края были окованы железом, а так – картон с клеенкой. Больше в шкафу ничего не обнаружилось.

На минуту Николаю показалось, что он просто слетел с катушек от страха, когда оказался запертым, и все ночные ужасы ему примерещились. Но взгляд его упал на доски на дне шкафа – грубые, неровно уложенные. Он снова замахнулся ломом.

Труп лежал в нише под толстым дощатым настилом. Маленький, высохший, в сандалетках, матроске и синих штанишках. Личико – череп, копна светлых волос. Вот волосы были как живые, будто и не прошло более полувека. Кисти рук у мертвого мальчишки были отрублены. И рядом их не обнаружилось.

– Так-так, – пробормотал Николай, таращась на мертвеца как загипнотизированный. Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.

Перезахоронить его, что ли, подумал Николай, может, отвяжется?

В этот миг заскрежетал ключ в замке. В первом, втором, третьем. Николай бросил лом в нишу с трупом, спешно надел куртку, шапку. В кармане куртки лежали его собственные ключи.

– Ну что, надумал переписать на меня квартиру? – просипел в приотворившуюся дверь дядя Глеб.

– Надумал, – громко сказал Николай. – Перепишу.

– Я так и знал, мы уладим наши дела тихо, по-семейному, – обрадовался дядя Глеб. Дверь он открыл, но стоял поодаль. Опасался приближаться.

– Вижу, ты уже одет. Молодец, Коля. Выходи давай, прямо сейчас пойдем к нотариусу. Всю жизнь, почитай, у меня дома своего не было. Хоть на старости лет поживу как человек…

– Телефон верни, – сказал Николай.

– Ты выйди сначала.

– Пожалуйста, отдай телефон, мне жене позвонить надо, она волнуется.

Волновалась ли Ирка? Вряд ли. Наверняка даже не думала звонить. Крупно они поссорились… Об этом думал Николай в то долгое-долгое мгновение, пока дядя Глеб доставал из кармана смартфон и протягивал ему.

И вот тут-то Николай крепко схватил старика за запястье двумя руками – в точности как детские ладошки обхватили его собственную руку в памятном сне. Телефон, конечно, выскользнул из пальцев дяди Глеба, упал на советскую плитку, выложенную затейливым охристо-багряным узором. Сразу отлетела крышка и кусок корпуса. Николаю было плевать. Он рванул дядю Глеба на себя и толкнул в квартиру. Тот свалился на пол, дико оглянулся. Николай уже захлопнул тяжелую дверь, навалился на нее, прыгающими пальцами достал из кармана ключи. Первый замок. Второй. Третий. Последние два можно отпереть только снаружи. Интересно, хватит ли у дяди Глеба фантазии сделать листовки из книжных страниц? Или, прежде чем он сообразит сделать нечто подобное, тварь с ним расправится? Насытится, чтобы уйти, наконец, в свое замирье, или небытие, или где подобная дрянь обитает…

– Ты вроде трепался, что хотел бы умереть в этой квартире? – тихо спросил Николай у запертой двери, прежде чем развернуться и уйти. – Давай, вперед. Разбирайтесь там между собой. Тихо, по-семейному.

Автор: Оксана Витловская

Сообщество автора в вк

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram