Пациент лежал в палате на одного человека – удивительная роскошь для муниципальной больницы, и казался мошкой, пойманной в паутину: вокруг него густо переплетались провода и трубочки, расходящиеся к самым разным приборам, взволнованно мигавшим самыми разными цветами и издающим тихие тревожные звуки. Эта паутина и восковой цвет страшно осунувшегося лица больного наводили на мысли, что долго он не протянет.

Вошедший в палату мужчина в ветровке защитного цвета, с коричневой сумкой для ноутбука через плечо нерешительно замер у дверей; он не был уверен, что пациент в сознании или состоянии говорить.

Однако больной не только заметил его появление, но и слабым голосом спросил:

– Веретенский?

– Он самый, – подтвердил мужчина, осторожно приближаясь к кровати. – Это по вашему поручению мне звонили?

Больной кивнул и слабо взмахнул рукой, указывая на стоящий у окна стул – приглашал присесть.

Игорь Веретенский, известный блогер-тысячник, снискавший себе известность расследованиями уникальных паранормальных явлений, устроился на неудобном больничном табурете и достал диктофон.

– Я так понимаю, у вас для меня есть какая-то история, – полуутвердительно спросил Веретенский; обычно его именно за этим и звали.

Больной снова слабо кивнул, и Веретенскому подумалось, что тот не сможет рассказать ему, что хочет – у него просто не хватит сил. Однако пациент заговорил – тихо, но довольно уверенно:

– Всё началось с командировки в Астану, куда меня отправили налаживать контакты с местными туроператорами…

Скучная деловая поездка в Казахстан закончилась для Никиты на неожиданной и приятной ноте – в баре отеля он познакомился с потрясающей девушкой. В строгом коктейльном платье-мини, длинные черные волосы забраны в хвост, яркие глаза, выразительные черты лица – она понравилась ему с первого взгляда.

Спать с девушками в первую же ночь после знакомства было не в привычках Никиты. Спать с девушками, не спросив даже имени, – тем более. Но тут всё как-то закрутилось, завертелось – стремительно, спонтанно.

Восхитительно.

Однако когда утром Никиту разбудил яркий солнечный свет, незнакомки в номере уже не было.

Резко сев на кровати, Никита внимательно осмотрел комнату. Ничего. Ни записки, ни визитки, ни вообще какой-либо зацепки, которая позволила бы ему отыскать девушку. Досадно: такое утро – не лучшее завершение приятной ночи. Оставляет на душе осадок.

Хотя…

Никита откинулся на подушку и задумчиво посмотрел в окно. Ну, проснулись бы они вместе. Узнал бы он ее имя. Пригласил бы на торопливый завтрак. Записал бы номер телефона, добавил бы в контакты на фейсбуке. А потом? Она живет в Астане, он – в Москве. Может, это и к лучшему, что всё закончилось именно так, как закончилось.

Электронную книгу Никита обнаружил уже в самолете, у себя в сумке. Объяснение, откуда она взялась, напрашивалось само собой – ее положила туда его черноволосая незнакомка.

Никита торопливо открыл ридер, ожидая увидеть на экране записку.

Записки не было.

В том, что девушка оставила ему ридер специально, Никита не сомневался – нельзя случайно забыть что-то в чужой сумке. Но, просмотрев содержимое электронной книги и не найдя там никакой личной информации о владелице, Никита так и не понял, для чего незнакомка оставила ему свой ридер. Там же ничего нет – ничего, кроме внушительного списка закачанных книг.

Теряясь в догадках, Никита взялся за книги, но и тут его ждало разочарование – они оказались на каком-то неизвестном ему языке. Хинди? Арабский?

Никита на пробу открыл самую первую книгу в списке, и экран послушно отразил ряды неизвестных значков. Несколько мгновений Никита внимательно их рассматривал. Интересно, что это за язык?

Иероглифы на экране вдруг вспыхнули ярким светом. От неожиданности Никита зажмурился, а когда посмотрел на страницу, причудливые незнакомые значки менялись прямо у него на глазах, превращаясь в буквы кириллицы.

Правда, пусть и составленные из знакомых букв, слова оставались незнакомыми.

– Аэлис мбавия нуммо ранорэй, – зачем-то негромко прочитал Никита первую строку. Не то чтобы он надеялся, что произнесенная вслух фраза обретет смысл, но всё же…

Перед глазами вдруг медленно проплыла яркая точка. Никита вздрогнул и оторвал взгляд от экрана. В воздухе фланировали, падая откуда-то сверху, яркие густо-оранжевые искры вперемешку с крупинками снега. Салон самолета затянуло темно-синими сумерками, все пассажиры превратились в неразличимые серые тени, и только одна фигура, сидевшая у окна почти в самом начале салона, мерцала бледным светом.

Никита почувствовал, что ему не хватает дыхания, с силой вцепился в подлокотники сиденья, закрыл глаза и сосредоточился на ощущении жесткого пластика под пальцами. Он – в салоне самолета, летящего рейсом Астана – Москва, возвращается из командировки, слева от него сидит какой-то парень в полосатой футболке с планшеткой в руках, справа – иллюминатор, а за ним – голубое небо, слепящее солнце и долина облаков внизу. Вдох – раз-два, выдох – раз-два-три-четыре, вдох – раз-два, выдох – раз-два-три-четыре…

Когда сердце умерило бешеную скачку и дыхание немного выровнялось, Никита открыл глаза. Салон самолета снова приобрел свой обычный облик. Парень слева от него играл во что-то на планшетке; стюардесса катила тележку с напитками в проходе между рядами.

«Так вот что такое паническая атака», – отметил про себя Никита. У него никогда раньше не было подобных приступов, но всё когда-то происходит впервые…

Несколько успокоившись, Никита увидел, что по-прежнему сжимает в руке ридер. На его экране больше не было ни иероглифов, ни непонятного текста на кириллице. Видимо, всё это просто привиделось Никите – так же, как густо-синяя темнота со снегом и горящими искрами. Текст на экране был на современном русском, и понять его не составило труда.

«Новый Хранитель, Отрарская библиотека приветствует тебя», – прочитал Никита первую строку и вздрогнул – ему показалось, что текст обращен именно к нему.

Нервно захлопнув обложку, Никита сунул ридер в сумку. Что-то слишком много всего чудится, совсем нервы ни к черту. Определенно пора в отпуск.

Приступы паники повторялись. Несколько дней могли пройти спокойно, а потом внезапно всё заволакивала густая синяя тьма, с неба начинали сыпать огненные искры вперемешку со снегом, а люди превращались в неразличимые серые тени. Все, кроме одной – одна из фигур непременно мерцала бледным светом.

Никита пытался найти какую-то логику в этих так внезапно начавшихся у него приступах – должна ведь быть какая-то причина. Но никаких закономерностей ему вывести так и не удалось.

Однажды с ним случилось сразу два приступа за день, и Никита отправился по врачам. Но и психолог, и терапевт, и психиатр с невропатологом проявили завидное единогласие, утверждая, что с ним всё в порядке, что Никита полностью здоров. То же самое сказали ему доктора и в другом медицинском центре, и в муниципальной поликлинике.

Получивший очередное позитивное врачебное заключение, Никита возвращался домой совершенно растерянным – что ему делать теперь? Не по бабкам же знахаркам идти, в самом-то деле?

Никита вновь и вновь вспоминал обстоятельства, при которых с ним происходили панические атаки. И раз за разом не мог найти в них ничего общего, кроме одного – приступы не случались дома, когда он был один, а только в местах, где находились посторонние люди: на улице, в транспорте, в кафе. Даже в самолете.

Самолет!

Наверное, именно так ощущает себя гончая, почуявшая след, – Никита встрепенулся и напрягся всем телом. Он искал закономерности в происходивших с ним эпизодах и ни разу не вспомнил, с чего всё началось. А всё началось с самолета. С электронной книги, которую зачем-то подбросила ему черноволосая незнакомка из Астаны. Именно после того, как он открыл ридер, с ним произошел первый приступ.

Электронная книга нашлась в одном из ящиков рабочего стола, куда Никита закинул ее после возвращения из командировки.

Список книг всё так же изобиловал названиями на неизвестном языке, а первая и единственная страница самой первой в списке книги отразила всё то же послание: «Новый Хранитель, Отрарская библиотека приветствует тебя».

На этот раз в несколько пафосной фразе Никита не усмотрел ничего странного. Зато сделал вывод, который не пришел ему в голову тогда в самолете: вероятно, его таинственная незнакомка или работает в этой самой библиотеке, или является ее активным читателем.

Никита уже не был так уверен, что хочет связаться с девушкой, но, напав, как он полагал, на след, не мог просто его бросить. И потому он сел за компьютер и набрал в строке поисковика Отрарскую библиотеку. В том городе, где она находится и где живет его незнакомка.

К результатам, выданным поисковиком, Никита оказался совершенно не готов. Отрарской библиотеки не существовало. По крайней мере, в наше время.

Одни полагали, что огромное собрание древних книг хранилось когда-то в домонгольском древнем Отраре и бесследно исчезло, когда в 1219 году город был стерт с лица земли монголами.

Другие считали, что Отрарская библиотека – не что иное, как выдумка, красивый миф, придуманный местными историками, чтобы придать таинственности казахской истории.

И еще оставались глухие к критике и скептицизму ученых легенды, утверждающие, что в книгохранилище Отрара находилось до полумиллиона ценнейших и редчайших рукописей и летописей, папирусных свитков и вавилонских глиняных табличек и многого другого. Последний хранитель Отрарской библиотеки был ясновидцем – одна из книг показывала ему будущее, и когда Чингисхан осадил город, именно он спрятал библиотеку в надежное место, о котором никто не знал.

Никита откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Бессмыслица какая-то.

Снова взявшись за ридер, он еще раз просмотрел список закачанных книг, пытаясь найти хоть что-то на знакомом ему языке. После тщательного поиска заметил несколько файлов на латинице. Повинуясь внезапному порыву, подключил ридер к компьютеру, открыл онлайн-переводчик и перетащил в него один из текстов. «Биография Помпония Секунда» – выдала ему программа и указала латынь в качестве исходного языка.

И опять поисковик, и опять от результатов голова пошла кругом. «Биография» принадлежала перу Плиния Старшего, и многочисленные источники дружно утверждали, что из всех произведений Плиния до нашего времени дошла только «Естественная история». И тем не менее на ридере – электронный текст одного из безвозвратно утерянных произведений римского писателя.

Или это чья-то глупая шутка, или… Или на ридере и впрямь хранится цифровая версия пропавшей в древности библиотеки.

Но, разумеется, такого быть просто не может!

Никита поднялся и сделал несколько кругов по комнате. Что, черт возьми, происходит?

Затем он снова уселся за компьютер и принялся методично перетаскивать тексты книг в программы-переводчики.

Закономерности выявились довольно быстро. Переводчики с современных индийского, китайского и тюркских языков переводили лишь несколько слов, видимо, книги были написаны на значительно более древних их версиях. Греческий переводчик расшифровывал до четверти текста. Латинские книги переводились порой даже больше, чем наполовину. И тем не менее большая часть текстов вообще не распознавалась ни одной программой.

Лишь один текст был переведен полностью. Текст, набранный на современном казахском языке. Текст, по-видимому, предназначенный Никите.

«Я знаю, у тебя много вопросов, мой невольный преемник. К сожалению, у меня не было возможности познакомиться с тобой и подготовить тебя к твоей миссии, и всё, чем я могу тебе помочь – это оставить послание.

И ты, и я – librarios, Библиотекари, потомки последнего хранителя Отрарской библиотеки, Хисамуддина из рода Сунака. Именно он спрятал книги, когда к городу подступил Чингисхан. Но спрятал не в тайном месте, как полагают все те, кто до сих пор бесплодно ищет их по древним подземельям. Он их сжег.

Мой невольный преемник, я знаю, что ты думаешь. Если книги сгорели, то как же можно хранить несуществующую библиотеку? Так знай – сгореть могут книги, но не знания. Как в нас с тобой, потомках Хисамуддина, есть частичка древней памяти о том, что такое быть Библиотекарем, так и в других людях хранится древняя память о книгах Отрарской библиотеки, которые когда-то прочитали их предки.

Наша задача – собрать всю память и воссоздать библиотеку. Девять веков потомки Хисамуддина упорно трудились над этим, и теперь ты продолжишь работу. А когда настанет час, передашь ее своему преемнику.

Зачем? – спросишь ты меня. – Кому есть дело до древних книг и трактатов? Затем, отвечу тебе я, что полностью воссозданная, Отрарская библиотека станет чем-то куда большим, чем просто собрание книг. Она станет источником бесконечного знания и мудрости и даст своему хранителю великое могущество нести благо всем людям мира. Именно ради этого мы продолжаем свое дело. Теперь ты – новый librarius, теперь – твой черед».

Никита откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Совершенно определенно, правдой написанное быть не может – просто потому, что… Не может, и всё тут!

Ну, хорошо, предположим на минутку – только на минутку! – что это правда. Как хранить эту якобы библиотеку – всё понятно, вот она, на ридере. Но как ее собирать? Автор послания отделался общими фразами, так и не сообщив о, собственно, механизме пополнения книгохранилища.

Никита сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

Если предположить – только предположить! – что всё это правда, то, вероятно, припадки, которые он принял за панические атаки, на самом деле как-то связаны с его задачей – собиранием библиотеки. Во время приступов все люди словно превращаются в тени, но одна из теней неизменно мерцает бледным светом… В послании сказано, что люди хранят частичку памяти от предков, прочитавших какую-то книгу из Отрарской библиотеки. Может, погружение мира в густо-синие сумерки и обязательная подсветка одного человека – это встроенный механизм Библиотекаря? Этакий способ распознать, кто именно из окружающих людей является носителем нужной ему информации?

В принципе, логично. Остается всего одна маленькая неувязочка. Положим, всё так. Но ему-то что делать с этим подсвеченным человеком? Как получить нужную память?

Да нет, полный бред!

Никита встряхнул головой: «Поверить не могу, что я вообще над этим думаю!»

И всё же… И всё же где-то в глубине души уже поселилось сомнение. Слишком много странностей, слишком много непонятных событий и совпадений. Слишком много для того, чтобы без раздумий списать их на случайность.

Здравый смысл не желал рассматривать даже чисто гипотетическую вероятность версии о хранителе Отрарской библиотеки. Какое-то шестое чувство не позволяло отмахнуться. И Никита принял компромиссное решение. Он дождется очередного приступа и попробует задержаться в этом состоянии, чтобы понять, что делать дальше. Если всё это правда, то заложенный в нем механизм Библиотекаря, по идее, должен активироваться и сделать то, что необходимо. Если нет – то… наверное, придется пробовать другого психотерапевта, специализирующегося на панических атаках и душевных расстройствах.

Панических атак не было неделю.

Никита почти решил, что непонятный недуг исчез так же внезапно, как и появился, и был готов с облегчением забыть все эти бредни про Отрарскую библиотеку.

А потом его снова настиг приступ. Улицу как всегда внезапно затянули густые синие сумерки, с неба посыпались огненные искры вперемешку с ледяным снегом. Люди превратились в безликие темные фигуры, и только один силуэт где-то впереди сиял бледным светом.

Решив довести эксперимент до конца, Никита последовал за светящейся фигурой, внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. И чем ближе он подходил к цели, тем отчетливее чувствовал, что с ним что-то происходит. Что-то непонятное, ни на что не похожее, никогда ранее не испытываемое и потому не поддающееся описанию. Что-то могучее и одновременно пугающее.

Когда до сияющего силуэта осталось буквально рукой подать, краем глаза Никита уловил сбоку какое-то движение, привлекшее его внимание. Обернулся и увидел в зеркальной витрине магазина отражение странного существа. Высокое, серое, кожистое, с лысым черепом и крыльями словно у гигантской летучей мыши за спиной, оно напоминало одну из оживших горгулий с крыши Нотр-Дама. Существо внимательно смотрело на него, а когда Никита в панике обернулся за спину, сделало то же самое.

Осознание вспыхнуло внезапно, как молния. И оказалось таким же пугающим и ослепляющим. Это – его отражение. В мире густо-синих сумерек и падающих с неба огненных искр и снега Никита выглядит именно так.

От ужаса перехватило дыхание, и несколько долгих мгновений Никита безуспешно пытался вдохнуть. Когда это ему удалось, синие сумерки уже исчезли; он стоял, прислонившись к зеркальному стеклу витрины какого-то магазина, а многочисленные прохожие спешили куда-то по своим делам и не обращали на него никакого внимания.

Немного отдышавшись, Никита медленно двинулся к дому.

Напрашивалось два вывода, и ни один из них не радовал.

Либо панические атаки перешли в куда более серьезное психическое заболевание, либо всё это про хранителя и библиотеку – правда. Пугающая правда.

И, несмотря на пережитый шок, в глубине души Никита знал – он повторит эксперимент. Он очень хочет узнать, что произойдет дальше.

Следующий приступ настиг Никиту через несколько дней в длинном и относительно пустынном в поздний вечерний час переходе станций метро.

На этот раз он был готов к тем странным ощущениям, которые возникали во всем теле, и не собирался смотреть по сторонам, чтобы случайно не увидеть в каком-нибудь стекле свое пугающее отражение. Никита был исполнен решимости довести дело до конца, каким бы этот конец ни был.

Когда он почти настиг сияющую фигуру, та обернулась и что-то спросила. Слова беззвучно растворились в густо-синих сумерках. За бледным светом, исходящим от фигуры, Никита не видел ни черт лица, ни линий силуэта, и потому не мог сказать, кто перед ним, мужчина или женщина.

Впрочем, в тот миг Никиту это и не волновало – он был полностью захвачен обрушившимися на него совершенно новыми ощущениями. Казалось, будто тело зажило самостоятельной жизнью, и он им больше не управлял, мог только наблюдать и ощущать. Наблюдать, как он подходит вплотную к светящейся фигуре, ощущать, как поднимаются у него за спиной огромные кожистые крылья, видеть, как они обвиваются вокруг настигнутого человека, захватывая его в плотный кокон, как сжимают всё крепче. Как внезапно под этим коконом вспыхивает голубой свет, яркий и холодный, и всё его тело пронзают ледяные иглы, а сам он наполняется… наполняется…

«Знание, – пришло к Никите словно извне, – это и есть то самое знание».

Крылья разжались и сложились за спиной. Густо-синие сумерки рассеивались, прекратилась морось из искр и снега. В пустынном переходе между станциями метро стоял опустошенный только что пережитым Никита, а перед ним на земле лежало тело какого-то незнакомого парня.

Никита захлопнул входную дверь квартиры и устало уперся в нее спиной. От пережитого потрясения до сих пор дрожали ослабшие руки, и он ощущал слабость в коленях.

Увидев неподвижное тело на земле, Никита испугался, что убил парня. На какой-то короткий миг даже малодушно решил сбежать, но пересилил себя.

Несколько мучительно долгих минут парень оставался без сознания, но потом очнулся. Сначала смотрел совершенно бессмысленным взглядом, не отзываясь на вопросы Никиты. Но позже пришел в себя и слабым голосом спросил, что случилось.

– Видимо, обморок, – ответил Никита, чувствуя неимоверное облегчение: он никого не убил!

Парень поблагодарил его за помощь и отправился домой.

Случившегося он явно не помнил.

Никита тоже отправился домой, чувствуя, как дрожат у него руки. Получить память об одной из книг Отрарской библиотеки оказалось делом весьма изматывающим. Правда, Никита подозревал, что со временем к этому привыкаешь, и тогда всё станет легче.

Взяв в руки ридер, Никита задумчиво повертел его в руках. Человека он нашел, получил его память – что теперь? Как эта информация перейдет из него в электронную книгу? Он ведь не компьютер, к нему не подключишь ридер через соответствующий шнур.

Как оказалось, беспокоиться не стоило – открыв ридер, Никита сразу же увидел, что напротив одного файла появилась звездочка – новая закачка.

«Надо же, как всё просто», – хмыкнул Никита и с любопытством открыл файл – что он там сегодня раздобыл?

Книга оказалась довольно скучным трактатом по арабской медицине. Никита прочитал несколько страниц, прежде чем осознал, что понимает текст. Текст, написанный незнакомой ему вязью.

Никита вышел в общий список закачек, и его подозрения оправдались – теперь он мог прочитать названия некоторых книг в списке. Создавалось впечатление, что после первой книги, которую он добыл, Никита стал понимать язык, на котором она написана.

«Интересно, начну ли я понимать еще один язык, когда принесу память о другой книге?»

Дополнять библиотеку с каждым разом становилось и впрямь легче: Никита привык к своему необычному обличью в мире густо-синих сумерек и уже не обмирал от ужаса, видя, что человек, у которого он получает память о какой-то новой книге из Отрарской библиотеки, теряет сознание.

Разумеется, Никита следовал далеко не за каждым «подсвеченным»: иногда было слишком людно, иногда человек оказывался в компании, иногда спешил сам Никита. Но тем не менее библиотеку он дополнял регулярно.

После каждой книги, написанной на новом языке, он начинал его понимать. Через некоторое время стало казаться, что библиотека постепенно открывает Никите свои секреты и будто помогает в ней разобраться: из тысяч и тысяч самых разных книг она словно подбрасывала наиболее интересные ему тексты. Так, однажды Никита наткнулся на записи одного из прежних Библиотекарей, в подробностях описывающего процесс восстановления книгохранилища. Потом обнаружил нечто, похожее на каталог библиотеки, позже нашел жизнеописание Хисамуддина, последнего хранителя Отрарской библиотеки, пока та еще существовала в своей физической форме. Затем ему начали попадаться книги с упоминаниями о других легендарных библиотеках – Александрийской, Пергамской, Константинопольской, библиотеке Ивана Грозного и тех, названия которых он когда-то слышал, и других, про которые ничего не знал даже гугл.

Никита и сам не заметил, как затянуло его это новое занятие – восстановление библиотеки, как увлекло ее изучение, как с приоткрытием завесы тайны над загадками прошлого у него появлялось всё больше и больше вопросов, ответы на которые он хотел получить. Что за ритуал провел Хисамуддин, чтобы сохранить библиотеку, когда сжигал ее книги? Откуда он его узнал? Действительно ли у него была книга, которая показывала ему будущее? Кто ее написал? Где она сейчас? Есть ли книги, ей подобные? Если Отрарская библиотека оказалась настоящей, значит ли это, что и другие легендарные библиотеки существуют и их собственные Библиотекари-хранители занимаются тем же, чем и он – восстанавливают их? Можно ли найти этих хранителей? Какие способности они получают от своих библиотек?

Но самое главное – ему хотелось знать, чем же станет Отрарская библиотека, когда будет полностью собрана, и какое такое великое могущество даст своему хранителю.

Всё шло как обычно – густо-синие сумерки, падающие с неба искры вперемешку со снегом, светящаяся фигура, крылья, обхватывающие ее плотным коконом, яркий свет…

А пятнадцать минут спустя Никита с беспокойством склонился к неподвижному телу девушки, чью память он только что забрал, – ей давно бы пора прийти в себя.

Никита осторожно похлопал девушку по щекам, потом наклонился прямо к лицу, пытаясь услышать дыхание. И уже потом, чувствуя, как ужас захлестывает его, попробовал нащупать пульс. А после вскочил и отбежал на несколько шагов в сторону.

Девушка не дышала, и у нее не было пульса.

Она была мертва.

Нет, не так.

Он ее убил.

Что делать, что делать, что делать?

Никите хватило хладнокровия позвонить в скорую, но дожидаться ее он не стал – ведь с ней приедет полиция. Конечно, он мог бы сказать, что девушке стало плохо, и она упала, а он, случайный прохожий, увидев это, вызвал скорую, но… Вдруг против него найдутся какие-то улики и его обвинят в убийстве? Но он ведь не хотел! Он даже и не знал, что всё так получится!

Никита приказал себе успокоиться. Никто его в убийстве не обвинит, тем более что девушку он не убивал, это вышло случайно. Может, это и вовсе совпадение, возможно, у нее было слабое здоровье, и всё так неудачно вышло.

Несколько успокоившись, Никита, как обычно после получения чьей-то памяти, открыл ридер.

Звездочка, указывающая на новую закачку, стояла напротив файла, который оказался трактатом под названием «О сущности и возможности слов». Неизвестный автор. Неизвестный язык, который Никита тем не менее понимал.

Структурой текст напоминал комментарии к кодексам: сначала шел довольно короткий параграф, а под ним – пространное пояснение. Только вот короткие параграфы были вовсе не правовыми нормами. Единственное слово, которое пришло Никите на ум для их определения, – заклинания.

Неизвестный автор утверждал, что в заклинаниях нет ничего от волшебства и магии, это просто слова. Только вот тщательно подобранные, поставленные в определенном порядке слова действуют по-разному. Выверенные комбинации слов могут заставить человека что-то сделать. Могут заставить его что-то забыть. Могут заставить во что-то поверить. Надо только знать нужную последовательность нужных слов.

Никита даже отложил ридер, пытаясь справиться с информацией. В том, что утверждающееся в рукописи – правда, он не сомневался; слишком много уже всего случилось с тех пор, как он стал Хранителем Отрарской библиотеки, чтобы не верить.

И всё же…

«Надо проверить, будет ли действовать, – подумалось Никите. – Если слова действительно работают, это мне очень пригодится, если на меня после случившегося выйдут полицейские».

Мысль о полицейских напомнила о на время забытом убийстве. «Непредумышленном убийстве, – поправил себя Никита. – А может, и не убийстве вовсе».

Впрочем, неважно, как это называть, куда интереснее узнать, что же произошло. Почему девушка умерла?

Сформулировав этот вопрос у себя в голове, Никита подождал некоторое время, а потом стал бегло просматривать список книг, надеясь, что и на этот раз получится как раньше, что он просто почувствует, какую именно книгу надо открыть, чтобы найти ответы.

Библиотека не подвела, выдала именно то, что нужно – арабский трактат «Сущности записанных слов». Из него он узнал, что есть два вида книг: книги и Книги. И если первых – сотни и тысячи, то вторых – единицы. Такие Книги хранят тайные знания о невиданных силах мира, силах, о которых люди давно забыли, в которые давно перестали верить. Управление ими дает огромную власть и налагает великую ответственность. Немногие способны справиться с этими силами, и потому знания о них надежно упрятаны и даются лишь единицам… Память предков, читавших такие Книги, хранится в их потомках, но сила, заключенная в Книгах, столь велика, что восстановление их в библиотеке забирает жизнь самого носителя.

Закрыв ридер, Никита задумчиво посмотрел в окно. Получается, теперь всякий раз, как он получает память какого-то человека, есть крошечная вероятность того, что этот человек умрет, потому что его предок когда-то читал одну из тех самых Книг.

Хоть переставай собирать библиотеку дальше – теперь всегда будешь бояться, что человек, чью память он заберет, так и не очнется. И не считать себя при этом убийцей будет очень непросто.

Одно из Слов Никита попробовал уже на следующий день – «Слова убеждения». Он применил их к начальнику, срочно, немедленно требовавшему какой-то письменный отчет. Никита произнес Слова, и начальник спокойно согласился на то, чтобы отчет ему был предоставлен к следующей неделе.

Дальше – больше. «Слова» оказались полезнейшей книгой, и чем чаще Никита ими пользовался, тем больше ему это нравилось. Со Словами жизнь становилась куда проще, а цели, и значительные, и самые мелкие, достигались куда легче. Скажешь нужные Слова, и склочная соседка больше не требует вкрутить новую лампочку на лестничной площадке взамен разбитой, в ЖЭКе пропускают без очереди, бухгалтер охотно выдает аванс, хотя и не положено, а клиент идет косяками. Наверняка Словами можно заполучить и любую понравившуюся девушку, но тут уж вставали на дыбы внутренние моральные принципы.

И всё же Никита не отказывал себе в пользовании Словами. А почему бы и нет – он ведь никому не вредит.

После того как девушка, память которой хранила «Слова», умерла, Никита не сделал ни одного дополнения в библиотеку. Всякий раз, когда он погружался в густо-синие сумерки и видел подсвеченную фигуру, его останавливала мысль: а что, если этот человек – носитель памяти не просто книги, а одной из Книг и умрет после того, как Никита ее заберет?

Библиотека, словно чувствуя его сомнения и желая дальнейшего восстановления, подкидывала ему книги о Книгах. Никита узнал, какие еще Книги были написаны, к каким тайнам они могут приобщить, какими уникальными способностями наделить, какие необыкновенные возможности открыть.

Библиотека соблазняла.

И чем больше узнавал про них Никита, чем чаще пользовался «Словами», чем удобнее становилась от них жизнь, тем чаще он думал о том, как было бы замечательно почитать другие Книги. «О влиянии на судьбу», «Лечение неизлечимых болезней», «Все блага мирские», «Суть природы», «Власть и властвование» или, наконец, «Корень будущего», знаменитая книга, благодаря которой узнавал о грядущих событиях Хисамуддин.

Эти Книги были раскиданы по разным библиотекам мира; только некоторые из них хранились когда-то в Отрарской библиотеке. От мысли, какие возможности могут открыться тому, кто будет иметь их в своем распоряжении, голова шла кругом.

«А уж если кто-то завладеет всеми Книгами, из всех библиотек…» – внезапно подумал Никита и вздрогнул; мысль казалась чужой, словно пришедшей извне.

И очень заманчивой.

Впрочем, другие библиотеки всё равно недосягаемы. А вот Отрарская – в его распоряжении; в его силах помочь ее восстановить. Прежние хранители как один утверждали, что, полностью воссозданная, библиотека даст своему хранителю способности, которые могут принести огромное благо. Вероятно, если объединить мощь сразу нескольких библиотек со всеми их Книгами, то можно облагодетельствовать всё человечество. Впрочем, что толку мечтать об этом – воссоздать бы одно книгохранилище и воспользоваться бы его возможностями на всеобщее благо. Вероятно, ради такой значительной цели стоит пойти на риск и все-таки продолжать собирать библиотеку, несмотря на то, что у кого-то из людей вместе с нужной ему памятью Никита может забрать и жизнь.

Как это часто бывает, многократно повторенный довод о благе для всех сразу в итоге перевешивает любые соображения, которые кладут на другую чашу весов. То же произошло и с Никитой – его решимость прекратить собирать библиотеку слабела.

А когда после долгих поисков Никита нашел на ридере и другие Книги, от нее и вовсе ничего не осталось. Среди найденных Книг не было легендарной Книги, которая открывала Хисамуддину будущее, но там обнаружились «Управление погодой», «Зеркало в прошлое», «Заклинания древних кхмеров», «О силе этрусского письма» и другие. Значит, прежние Библиотекари забирали эти Книги, невзирая на цену.

Разделенная с другими вина тяготит куда меньше. И теперь решение далось Никите куда легче. Раз другие собирали подобные Книги, забирая жизни у носителей памяти о них, значит, можно и ему. Значит, не он один сделал такой выбор, он просто поступил так же, как и другие.

И Никита продолжил собирать библиотеку.

…И даже себе он не признался бы в том, что теперь, каждый раз наблюдая за тем, как очередной человек – носитель памяти одной из книг приходит в себя, где-то в самой глубине души Никита испытывал крохотное, едва заметное сожаление – он добыл просто книгу, а не Книгу.

Машину, едва не сбившую его на проезжей части и стремительно скрывшуюся с места происшествия, Никита списал на случайность.

Рухнувший едва не на него тяжелый рекламный баннер тоже подпадал под категорию случайностей. Правда, уже с большей натяжкой.

Когда оборвался один из тросов лифта, в котором ехал Никита, и кабинка чудом не рухнула на землю, стало понятно, что для случайностей это уже перебор.

Кто-то пытается Никиту убить.

И даже «Слова», решавшие все его проблемы в последнее время, тут бессильны – ведь их не на кого обратить, враг остается невидим.

Как он уже привык в последнее время, Никита обратился за помощью к библиотеке. Но на этот раз ничего и не добился – Отрарская библиотека была не всесильна. Или же это Никита просто проходил мимо ответов. Он не понимал еще слишком много языков; возможно, способ узнать, кто пытается его убить и почему, и впрямь описан в одной из тысяч книг, хранившихся на ридере, но он просто не мог ее прочитать.

После бесплодных попыток получить помощь от библиотеки, Никита с сожалением сделал вывод, что ему придется рассчитывать только на свои силы. А это значит – смотреть в оба, чтобы не пропустить очередное покушение.

Жить, не зная, когда и как на него нападут, и ожидая атаки каждую минуту, – это невыносимое испытание.

Уже неделю спустя Никита понял, что больше не может шарахаться от каждой тени и вздрагивать от каждого звука, он просто сойдет с ума. Ему нужно поменять правила игры, перестать быть мишенью. Нужно найти своего врага и встретиться с ним лицом к лицу.

Осталось только придумать, как это сделать. И, желательно, как можно быстрее, потому что враг может его опередить.

Никита не успел. Выпив чашку кофе в каком-то кафе, он попал в больницу с тяжелейшим отравлением. Несмотря на усилия медиков, с каждым днем ему становилось всё хуже и хуже. Врачи разводили руками, говорили что-то о беспрецедентном случае, необъяснимых процессах и непонятных причинах.

Но Никите всё было понятно.

И он ничего не мог изменить.

Блогер Веретенский оставил включенный диктофон на стуле, а сам уже некоторое время стоял у окна, повернувшись к Никите спиной. Дослушав историю до конца, он повернулся к кровати, затканной паутиной трубок и проводов, и сложил руки на груди.

– Вот что я тебе скажу, Никита, – сказал он с сочувствием и покачал головой. – По всем раскладам ты должен был погибнуть, но тебе просто удивительно везло. Машина, рекламный баннер, лифт. Особенно лифт – с ним я очень постарался. Но вот кафе, из-за которого ты попал сюда, – это действительно несчастный случай…

Веретенский подошел вплотную к кровати. В палате вдруг сгустились синие сумерки, в воздухе закружились яркие искры вперемешку со снегом.

– Впрочем, какая разница – как. Главное – результат, не правда ли? – с улыбкой спросил Веретенский. За его спиной появились серые кожистые крылья, лицо менялось на глазах.

– Так ты тоже… – прохрипел Никита.

Он пытался приподняться, но сил хватало лишь на то, чтобы слабо сжать руками края кровати.

– Да, я тоже, – кивнул изменившийся Веретенский. – Я – хранитель Либерии, библиотеки Ивана Грозного. И я очень не против заполучить то, что у тебя уже есть от Отрарской библиотеки.

– Но зачем тебе?.. – с трудом выдохнул Никита.

– Зачем? – Серое лицо горгульи страшно оскалилось. – Ты серьезно? Неужели тебе не понравилось пользоваться «Словами»? Неужели ты ни разу не подумал, какую власть могут дать сразу несколько Книг? Неужели не нашел эту мысль даже самую малость привлекательной?

Никита слабо качнул головой, но не смог издать ни звука.

– Ни за что не поверю, – усмехнулся Веретенский. – Мне здорово повезло, что ты еще такой неопытный и научился у своей библиотеки столь малому. Я следил за твоим предшественником, но так и не рискнул с ним схватиться, он был слишком силен. А вот ты – другое дело. Особенно в таком состоянии, – Веретенский наклонился над Никитой, за его спиной развернулись большие серые крылья и затрепетали в ожидании. – Ничего личного, Никита, я не хочу тебя убивать, но ты ведь знаешь, по-другому не получится…

Паутина трубочек и проводов над кроватью зашевелилась и запульсировала пронзительно оранжевым светом. С громким стуком захлопнулась и тут же обросла белым инеем дверь в больничную палату.

Веретенский оглянулся на резкий звук, а когда повернулся обратно, Никиты на кровати уже не было. Хранитель Отрарской библиотеки стоял у него за спиной, в обычном для густо-синих сумерек обличье, угрожающе расправив кожистые крылья за спиной. В руках у него нервно дергался, вырывался из крепкой хватки горящий огненным светом хлыст.

– С кафе ты и правда ни при чем. Это моих рук дело, – спокойно сказал Никита. – Мне нужно было узнать, кто ты, выманить тебя, заставить поверить, что я слаб и беспомощен, что я при смерти. Чтобы ты сам пришел ко мне. И ты пришел.

Веретенский попятился.

– Невозможно! Библиотека у тебя всего несколько месяцев. Ты не мог… Ты просто не мог успеть всю ее перевести… Не мог изучить все Книги…

– Не мог. Но спасибо разработчику универсального дешифратора для Блекберри плейбука. Приложение за доллар девяносто девять. Ты не представляешь, как прекрасно эта программа всё перевела. Не можешь даже вообразить, какие Книги я отыскал. Включая те, что учат находить и узнавать книги других библиотек. И просто книги, и те самые Книги… И Библиотекарей. Учат находить, узнавать – и справляться с ними.

Гибкий горящий хлыст в мгновение ока обвился вокруг хранителя Либерии, намертво стиснув его в огненных кольцах. Веретенский отчаянно дергался, но не мог вырваться.

– И ты прав, – продолжал Никита, подходя к нему вплотную. Его крылья обвились вокруг Веретенского и схватили его в плотный кокон. – Мне приходила в голову мысль о том, какую власть может дать контроль над сразу несколькими библиотеками. И она мне понравилась.

В коконе кожистых крыльев вспыхнул ослепительно голубой свет.

Когда он погас, в палате больше не кружились искры со снегом. Никита стоял над неподвижным телом Веретенского с ридером в руках и просматривал список только что появившихся книг, словно ища что-то.

Нашел. Быстро прочитал несколько страниц, а потом поднял голову и, глядя в окно, улыбнулся:

– Хранитель Александрийской библиотеки, ты следующий.

Автор: Марина Ясинская

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

У вас когда-нибудь бывало такое, как бы это сказать… Я о детских воспоминаниях. Какие-то события или поведение взрослых, которые казались вам абсолютно нормальными в прошлом и лишь повзрослев и обдумав их хорошенько, вы понимаете, что это была какая-то дичь.

Например, помню случай, когда на чердаке нашего многоквартирного дома пару месяцев обитал какой-то подозрительный тип. Он был уже взрослый, но молодой и не похож на бродягу. Бывало, когда я возвращался из школы и поднимался по лестнице, он высовывал голову из чердачного люка и внимательно провожал меня взглядом. Ничего откровенно ужасного он не делал. Лишь когда я замечал его в определенный момент, то он выдавал очень забавным, каким-то пискляво-приторным голоском:

- Здравствуй!

Я был воспитанным мальчиком, поэтому тоже отвечал ему:

- Здравствуйте.

После чего, как ни в чем не бывало, следовал до двери.

Сейчас я догадываюсь, что это был или наркоман на «приходе», или какой-то психически нездоровый чувак, а может и того хуже (учитывая его склонность наблюдать за детьми). Но самое странное, что я ни словом не обмолвился о нем взрослым. Не потому, что боялся. Незнакомец на чердаке просто не казался мне чем-то значительным или странным. Сейчас за такую халатность я бы отхлестал сам себя розгами, но так уж, видимо, устроен он – детский мозг. Воспринимает окружающий мир просто и непосредственно, таким, как он есть. Не пропускает через рациональные фильтры и не подвергает сомнению. Ведь если что-то вокруг происходит - оно просто происходит, а то, что делают взрослые - они делают правильно.

Впрочем, это лишь как пример, и история не о том парне, а о Сабуровых.

О Сабуровых я вспомнил буквально вчера, когда разбирал шкаф и наткнулся на свой школьный фотоальбом. Внутри что-то больно кольнуло. Я хотел его выбросить, но сдался и напоследок решил пролистать. Всегда завидовал людям, чьи полки, знаете, заставлены этими фотографиями в красивых и аккуратненьких рамочках, с которых на тебя смотрят счастливые лица. Ляльки в колясках, подростки на даче, довольные родственники, семейные посиделки, первый и последний звонки… Кажется, что кто-то заботливый сопровождал этих людей неотступно, документируя каждый счастливый момент. Если я прихожу к кому-нибудь в гости и вижу такое, то чувствую себя каким-то неполноценным.

Дело, конечно, не в фотокарточках, пленки - всего лишь бумага. И не в моментах, как таковых: счастливые или нет – они бывали у каждого. А в том, что у этих людей всегда находился кто-то, кому было небезразлично это запечатлеть. Мне кажется, мама ни разу меня не снимала.

В моем школьном альбоме снимков не больше десятка, да и те все «дежурные», сделанные школьным фотографом. Общая фотография класса за такой-то год, общая фотография класса за следующий. Среди однотипных картинок каким-то неведомым образом затесалось и единственное фото с Сабуровыми. Сами события, запечатленные там, я помню плохо, однако оно будто прорвало в голове невидимую плотину, отчего воспоминания, совсем другие, нахлынули на меня с такой мощной и живой силой, что мне пришлось встать и несколько раз обойти комнату, дабы унять возникшую дрожь. В мозгу повернулся какой-то рычаг. Я испытал, наверно, то самое чувство, каким мучилась в самолете мать Кевина из фильма «Один дома». Когда ты забыл что-то важное и изо всех сил пытаешься это вспомнить, а когда вспоминаешь, то просто не можешь поверить, как вообще мог такое забыть.

К слову, сама фотография была на редкость паршивой. Это был какой-то пикник. На фото я с потерянным видом пялился себе под ноги, мама как будто дернулась в последний момент, отчего ее лицо оказалось смазанно, а чета Сабуровых: такое ощущение, что они вроде и старались смотреть в камеру, но не смогли поймать ее взглядом, отчего казалось, что у обоих врожденное косоглазие.

∗ ∗ ∗

Сабуровы не приходились нам родственниками и даже не были друзьями семьи. Скорее, их можно было назвать кем-то вроде просто знакомых, с которыми мать общалась более-менее тесно. Родичами мы вообще были обделены. Собственного отца я не знал, а со своими родителями мать не общалась: там была какая-то затяжная, полная взаимных обид ссора, поскольку те выступали против ее раннего брака (и оказались, конечно же, правы). В общем, когда встал вопрос, с кем оставлять меня с субботы на воскресенье, выбор автоматически пал на Сабуровых.

В тот период мама взяла подработку сиделкой, и на выходные меня нужно было куда-то «девать». В ее представлении ребенок, оставленный один дома, являлся чем-то вроде обезьяны с гранатой. Я от подобной идеи был, мягко говоря, не в восторге. Я был очень тихим и домашним ребенком и перспектива проводить выходные у каких-то людей, которых я до этого даже не видел, вызывала у меня легкую панику. Однако мое мнение редко когда принималось в расчет. В пятницу вечером я был отчитан за «неблагодарность», снабжен краткими инструкциями и поставлен перед фактом, что мне надо будет на таком-то автобусе, доехать до такой-то там остановки, на которой меня встретит «дядя» и все в таком духе.

Конечно, я не могу винить мать. В конце концов, она была замученной, рано состарившейся женщиной, чьих сил хватало только на то, чтобы изредка посещать родительские собрания, разогревать мне какие-то полуфабрикаты, а после работы валиться без сил. Родительские обязанности она выполняла насколько могла, но на такую роскошь, как материнские чувства у нее, пожалуй, просто не было сил.

Неудивительно, что в ее топорных и сухих наставлениях я просто запутался, и вышел не на той остановке. А может быть и на той, вот только приехал слишком рано или, наоборот, слишком поздно. В любом случае, когда я вышел на каком-то захудалом пятачке, где о наличие остановки сообщал лишь покосившийся знак, Сабуровых не было – меня никто не встречал. Я точно помню, что учился тогда во втором классе и было мне, наверно, лет восемь. Никаких мобильных телефонов не было и в помине, а возвращаться домой было страшно – это почти наверняка означило устроить скандал. В общем, я почему-то решил, что смогу отыскать дом Сабуровых сам, хотя даже понятия не имел, как он выглядит.

К слову, район тот был частным сектором, причем в наихудшем его понимании. Вот с этими домами барачного типа, глухими заборами и просто неимоверным количеством злобных собак. Пока я робко брел вдоль домов, они обдавали меня свирепым лаем, скалились загнутыми клыками и норовили сорваться с цепей. В общем, как можно догадаться, это с самого начала была плохая идея. Я шел куда-то, шарахаясь из стороны в сторону от собачьего лая, и о том, чтобы здесь сориентироваться не могло быть и речи. Район был большой, а все дома – одинаковые. Я уже решил поворачивать, когда из-под ближайшего забора вынырнула небольшая, но какая-то особо злобная псина и ухватила меня за лодыжку. Я закричал и тут же бросился наутек, хотя мне много раз говорили, что от собак бегать нельзя. Она же с азартом погнала меня прочь и преследовала вплоть до какой-то речушки, где я смог забраться на дерево и тем самым спастись. Псина облаяла меня напоследок и скрылась в зарослях тростника, а я спустился на землю, израненный и опозоренный.

Однако это было еще пол беды. Самое худшее, что я заблудился и найти обратную дорогу до остановки уже не смог. Прошатавшись по пыльным улицам туда и обратно, я, в конечном итоге, опустился прямо на ухабистую грунтовку, закрыл лицо руками и зарыдал. Мимо проходили люди, однако никто не обращал на меня внимания. Пока, в какой-то момент, я не почувствовал на плече чью-то руку. Это был дядя Трофим.

∗ ∗ ∗

Я тогда сразу понял, что дядя Трофим и есть тот самый «дядя» – друг моей мамы, с которым мы наверняка разминулись, и он уже битый час бегал по деревне, разыскивая меня. Дядя Трофим потрепал меня по волосам, спросил о чем-то, потом осмотрел ногу и покачал головой. Затем он взял меня за руку и повел к дому, где они жили вместе с тетей Мелиссой.

Это был старый, но вполне добротный бревенчатый дом, с большим приусадебным участком, на котором, к счастью, они не держали собак. Тетя Мелисса в ответ на мое приветствие только кивнула, смерила меня очень строгим взглядом, велела сесть на лавку и закатать штанину. Она обработала мою рану, которая оказалась, к слову, совсем пустяковой, после чего ушла в соседнюю комнату, где начала вполголоса о чем-то ругаться с дядей Трофимом. Что являлось предметом спора, я толком не слышал, но догадался, что это из-за меня, отчего мне сразу сделалось стыдно и некомфортно. Впрочем, когда они вернулись, на лице дяди Трофима сияла добродушная улыбка.

Как уже можно понять, эта история о них: об этих странных людях, у которых мне волей судьбы пришлось проводить выходные на протяжении примерно трех месяцев. Странным в них было примерно все, начиная от внешности, заканчивая занятиями и тем, что их окружало, и свидетелем чего стал я сам.

Дядя Трофим и тетя Мелисса являлись супругами, насколько я понимаю. Причем, разными настолько, насколько в принципе могут быть разными люди.

Трофим был высоким и крепким дедом, с большой головой, длинными, как у гориллы руками и жидкой седой бороденкой. На его голове зияла огромная плешь, окруженная кольцом нечесаных, торчащих во все стороны прядей, напоминавших мотки паутины. Высокий морщинистый лоб, большой приплюснутый нос, широкий рот, будто как у лягушки. Вообще, все в его внешности было большим и каким-то гипертрофированным. Откровенно говоря, дядя Трофим был некрасивым и его можно было назвать даже страшным, если бы не добродушная и чуть глуповатая улыбка, которая не сходила с его лица, кажется, вообще никогда, делая его похожим на вечно смеющегося китайского божка из сувенирного магазина.

Тетя Мелисса была его полной противоположностью. На самом деле, я даже не уверен, что ее звали именно так. Помню только, что имя у нее было какое-то необычное: Милена или Ванесса, а может быть, Маргарита. Но для простоты буду звать ее именно так, как запомнил - Мелиссой. Это была невысокая, стройная и довольно красивая женщина, которую годы, казалось, обошли стороной, оставив лишь пару морщинок в уголках глаз. Сколько в действительности ей было лет, сказать было сложно. Если дядя Трофим выглядел хоть и крепким, но стариком, то тетя Мелисса: при одном взгляде едва тянула на тридцать, при другом - ей можно было дать и все шестьдесят. Она была немногословной и строгой, и эта строгость выражалась во всем: от острого кончика носа, до светло-рыжих волос, собранных в аккуратный пучок на затылке.

Если дядя Трофим был похож на гнилую картошку, то тетя Мелисса – на хищную птицу. А еще мне показалось, что она почему-то меня невзлюбила. Хотя ее истинное отношение ко мне, на протяжении всей этой истории, осталось скорее загадкой.

Меня проводили в мою комнату, где я уселся на край кровати и просто сидел, потому что жутко стеснялся. Дом Сабуровых вообще не располагал к чему-то ребяческому и напоминал какой-то музей вперемежку со складом. Большой и темный, в котором недоставало света, заставленный множеством громоздких шкафов и старинных вещей. К примеру, на полу моей же комнаты лежали большие «часы с кукушкой» (по всей видимости, неработавшие), где вместо кукушки из дверцы вываливалось какое-то черное тело, напоминавшее больше ворону. Все это не добавляло мне оптимизма. От одной мысли о том, что вместо привычного домашнего дивана и телевизора, я буду проводить каждые выходные здесь, меня снова пробило на слезы.

В комнату вошел дядя Трофим. Увидев меня, он очень расстроился и тут же попытался успокоить. Стал доставать из ящика какие-то игрушки и тряс ими перед моим лицом, однако своим чудаковатым видом лишь больше пугал. Наконец, дяде Трофиму будто пришла в голову какая-то другая идея. Он выскочил из комнаты и вскоре вернулся, одетый в длинное темно-серое пальто. Обычное на вид, очень старое, с высоким воротником и затертыми манжетами и локтями. Он похлопал в ладоши, привлекая мое внимание. Затем повернулся спиной, развел руки в стороны и замер, будто спортсмен, готовившийся провернуть какой-то акробатический трюк. Я тоже замер, уставившись на него, и даже на минуту перестал плакать. Дядя Трофим медленно втянул голову в плечи, чуть сгорбился, отчего лысая макушка скрылась за высоким воротником. Мне показалось, что он сейчас и правда сделает кувырок или что-то в таком духе, но, вместо этого, произошло нечто совершенно другое. Все его тело дернулось, потом изогнулось, будто по нему прошла волнообразная судорога, затылок полностью скрылся за тканью пальто, а его подол едва заметно заколыхался. Несколько секунд он простоял неподвижно, а затем подол приподнялся, и оттуда вылезла улыбающаяся Трофимова голова. Да, если кто-то не понял, то это выглядело так, что голова дяди Трофима исчезла с обычного места и вылезла откуда-то со стороны задницы, повернутая на сто восемьдесят градусов.

Не знаю, как сейчас я бы воспринял подобное зрелище, но мне восьмилетнему оно показалось очень забавным, и я от всей души рассмеялся. Дядя Трофим тоже смеялся, щуря глаза и растягивая рот до ушей. Он «вернул» голову на привычное место, а затем проделал этот же трюк еще раз. Тут уже я ухахатывался, держась за живот. Этот фокус с исчезновением головы, по всей видимости, сломал между нами какой-то психологический барьер, и вскоре мы с дядей Трофимом уже носились по дому, размахивая деревянными палками вместо мечей, к вящему неудовольствию тети Мелиссы.

В тот раз я провел, наверное, самые насыщенные выходные за свою жизнь, а в воскресенье дядя Трофим проводил меня на остановку, и я видел, как он машет рукой уезжающему автобусу. Удостоверившись, что у Сабуровых мне очень понравилось, мама вздохнула с облегчением и с того дня я начал проводить у них выходные. Каждую субботу, в десять утра, дядя Трофим встречал меня на автобусной остановке. Вечером каждого воскресенья он провожал меня обратно.

∗ ∗ ∗

С годами воспоминания искажаются, вянут, сжимаются до размера горошины, и целый год может уместиться в пару-тройку каких-нибудь беззаботно-солнечных дней. Вот и мои деревенские каникулы, проведенные у Сабуровых, скукожились до пары локаций да нескольких эпизодов, а многое стерлось из памяти насовсем. Например, я совершенно не помню разговоров, лишь какой-то общий смысл сказанного, и даже сам голос дяди Трофима исчез безвозвратно. Сейчас мне интересно, каким он был. Скрипуче-старческим? Хриплым и грубоватым? А может быть мягким, каким говорят добрые дедушки в сказках? Не помню. На месте этого и многих других воспоминаний - лишь черное пятно.

Нельзя сказать, что мое времяпрепровождение сплошь состояло из ненормальных событий, встряхнувших мою детскую психику так, что та просто вытеснила их из памяти. Напротив, в большинстве своем оно было вполне обычно: мы играли с дядей Трофимом в бесчисленное количество игр, шастали по деревне, загорали на речке или гоняли кур.

Надо сказать, мы привязались друг к другу достаточно сильно. Едва я просыпался, еще ворочаясь под лучами восходящего солнца, вползавшими в мутные стекла, как уже видел в проеме двери его улыбающуюся физиономию. Он учил меня мастерить какие-то штуки из дерева, водил на ту самую речку, куда меня загнала еще злобная псина. Там мы удили рыбу или могли просто сидеть на берегу, кидая вдоль волн плоские камешки. Когда надоедало, то возвращались обратно и играли то в прятки, то в догонялки – всего и не перечислить. Дядя Трофим даже пытался обучить меня какой-то странной настольной игре, чем-то похожей на домино, где вместо костяшек - многоугольники со звериными головами. Однако, как бы он ни старался, я так и не смог вникнуть в правила, и мы бросили эту затею.

Но были и эпизоды, которые я… не вполне могу себе объяснить.

Например, уже на второй или третий визит, когда я бродил по придомовому участку, то забрел в какой-то сарай. Участок у Сабуровых был большим, и на нем располагалось много непонятных строений. Непонятных, потому что большинством из них никто не пользовался: скотины Сабуровы не держали, машины у них не было, то есть ничего такого, для чего могла предназначаться халупа размером с гараж. Сарай был открыт, и я вошел внутрь, но, к своему разочарованию, обнаружил его совершенно пустым. Когда глаза немного привыкли к темноте, то я понял, что он все-таки не пустой: у дальней стены были свалены в кучу какие-то доски. Естественно, мне стало интересно. Подойдя ближе, я увидел, что это не доски, а фигуры из дерева. Они были плоские, вырезанные из фанеры и похожие на рекламные стенды из магазинов, изображавшие людей и различных животных. Мальчик, девочка, лошадка - какие-то сказочные персонажи. Сказочные, потому что у девочки было сплюснутое, какое-то «рыбье» лицо, а у мальчика – борода и необычно свисавшие уши. Тем не менее, фигуры были раскрашены и мне очень понравились, поэтому я счел странным, что они лежат и пылятся в этом темном сарае. Захотелось вынести их на улицу. Однако, когда я взялся за «девочку» в красном платье, то оказалось, что она привязана: от ее шеи тянулась веревка, намотанная на металлический крюк. Тоже самое было и с остальными.

Я, совершенно без задней мысли, отвязал эту девочку с «рыбьим» лицом и только успел вытащить ее во двор, как из дома выбежала тетя Мелисса и обрушилась на меня с криками. Я помню, что в тот раз она отругала меня очень сильно, велела вернуть фигуру на место и даже проследовала вместе со мной в сарай, где самолично затянула узлы. До сих пор гадаю, что это было. Поначалу мне казалось, что это и правда какие-то рекламные штуки, но сейчас понимаю: в них было что-то именно детское. К тому же, в доме Сабуровых было полно детских игрушек. Возможно, когда-то у них были дети, и я, сам того не желая, потревожил дурные воспоминания. Но зачем было привязывать фигурки к крюкам? Или… они предназначались не для детей и были связаны совсем по другим причинам? В любом случае, в тот сарай я больше не заходил.

В другой раз было: дядя Трофим разбудил меня прямо посреди ночи. Против своего обыкновения он был предельно серьезен, и без улыбки его лицо в темноте казалось подлинно жутким, напоминавшим языческую ритуальную маску. Он ничего не сказал, только поманил меня рукой, и мы на цыпочках вышли во двор, освещаемый светом полной луны, похожей на большущий шмат масла. Дядя Трофим шепотом начал что-то мне объяснять, а потом мы двинулись в сторону огорода, где принялись одну за другой выкорчевывать и тщательно осматривать луковицы. Он сказал, что мы ищем некую «Муравьиную Глазку», природы которой я так и не понял, но она вылезла откуда-то «из глубины». Он также сказал, что если она «прорастет,» то «случится беда», а похожа «Муравьиная Глазка» на сгнившую луковицу с живым вороньим глазом на месте донца.

Мы переполошили всю грядку, но ее не нашли и затем полезли на участок к соседям, где занялись тем же самым. В тот момент я воспринимал это как страшноватую игру, которая не очень мне нравилась, однако наставления дяди Трофима выполнял беспрекословно. Мы провозились всю ночь, но никакой «Муравьиной глазки» так и не обнаружили, по крайней мере, я ничего такого не помню.

Уставшие и с ног до головы измазанные в земле, мы вернулись к дому: отмываться в колодце. Там нас и застала тетя Мелисса, принявшаяся в очередной раз за что-то отчитывать: толи за грязь, толи за потоптанный огород. А может быть потому, что мы не смогли отыскать злополучную луковицу.

С тетей Мелиссой у меня были, если можно так выразиться, совсем другие отношения, нежели с дядей Трофимом. Я уже говорил в начале, будто она меня невзлюбила. На самом деле – не знаю. Но если и так, то она никоим образом этого не показывала и относилась ко мне сдержанно, а иногда даже слегка с теплотой. Она не придиралась ко мне, и список ее требований был совсем небольшим: чтобы я ничего не ломал, не бегал по дому и доедал без остатка завтрак, обед и ужин. Поскольку я был ребенком, совершенно не избалованным в плане еды, то последнее не доставляло мне трудностей. К тому же, готовила она хорошо. Обычно, увидев чистую тарелку, тетя Мелисса кивала и улыбалась одними уголками губ, что для нее означало довольно высокую похвалу.

Тетя Мелисса никогда не играла и редко разговаривала со мной, занятая несчетным количеством разных бытовых дел. Поэтому временами инициативу проявлял я, и вызывался помочь в чем-либо по хозяйству. И хоть поручения, в основном, были скучными (нарезать овощи, перебирать ягоды, гречку и какие-то травы), я действовал из соображений долга и в надежде заслужить чуть больше ее расположения. Сама же она просила о чем-либо редко и лишь тогда, когда у нее случались эти… припадки. Каждый день, примерно в одно и то же время, тетя Мелисса закрывалась в ванной комнате и проводила там примерно до получаса, пока оттуда слышался плеск воды и неприятные звуки, как будто ее тошнит. Мне казалось, что тетя Мелисса чем-то серьезно болеет. Естественно, я ни о чем не осмеливался ее спрашивать и прилежно помешивал какой-нибудь бульон либо занимался еще чем-то, что требовало внимания. Однако совру, если скажу, что в эти моменты меня не терзало нездоровое любопытство.

Однажды случилось, что я не выдержал. Тетя Мелисса по обыкновению ушла в ванную, оставив меня на кухне. Я копошился у плиты, однако взгляд то и дело метался к светлой щелочке приоткрытой двери, которую в тот раз она не закрыла. Варево, стоявшее на плите, особо во внимании не нуждалось, поэтому я сам не заметил, как мое любопытство потянуло меня к ванной комнате. Я подумал, что смогу глянуть одним лишь глазком - особого греха ведь не будет. Подкрался поближе, приложился к крохотной щелочке, однако та оказалась слишком узкой. Я попытался приоткрыть дверь чуть-чуть. Было страшно от того, что я мог увидеть и страшно вдвойне, что тетя Мелисса может застать меня за подглядыванием. Но любопытство оказалось сильнее, и я осторожно потянул дверь на себя. Та предательски скрипнула. С испуга я отшатнулся и неловким движением распахнул ее настежь.

Тетя Мелисса стояла, склонившись над ванной и упершись руками в края. Она повернула ко мне бледно-серое, мертвецкого оттенка лицо. Как ни странно, на нем читалось полное безразличие. Она не стала ругаться и даже, как будто, не удивилась. Смерив меня взглядом, она лишь кивнула в сторону пластикового таза с водой, стоящего в углу, приказав его принести. На ватных ногах и пряча глаза, я тут же метнулся, подхватил этот тазик и поставил в центр ванной, как и было приказано. Она склонилась над ним, сжав чугунную стенку до хруста в костяшках. Ее начал скручивать какой-то болезненный спазм, и затем тетю Мелиссу стошнило. Но не в привычном смысле. Из нее изверглось что-то длинное и ярко-розовое, похожее на червя, с хлюпаньем упавшее в воду, которая вмиг окрасилась в цвет крови и ржавчины. Она откашлялась, после чего запустила руку в эту мутную жижу, схватило «это» и встряхнула несколько раз так, как обычно споласкивают грязную тряпку, потом выпрямилась. А потом… запрокинула голову и на манер искусного шпагоглотателя, отточенным и плавным движением, проглотила этот червеобразный отросток снова. У меня, кажется, подогнулись колени. Я врос в пол, пребывая в состоянии ужаса, смешанного с глубоким отвращением, однако просто не знал, что думать и как себя повести. Она же не произнесла ни единого слова, лишь еще раз махнула рукой, дав знак возвращаться на кухню. Мы вернулись и занялись обычными делами, как будто минуту назад ничего и не произошло.

Сейчас же меня не отпускает запоздалое понимание, что тетя Мелисса у меня на глазах выплюнула и вставила обратно собственную трахею.

∗ ∗ ∗

Что тут сказать? Несмотря на то, что Сабуровы отнюдь не были просто чудаковатыми стариками, с присущими всем старикам странностями, а их быт, занятия и все, что их окружало, выходили за пределы какого-то понимания – все это никак не влияло на мое отношение к ним. Я даже не помню, как именно относился к подобного рода эпизодам. Наверно, воспринимал их просто как досадные неудобства. Ведь главным для меня было другое, если вы понимаете.

Вспоминается и несколько иных случаев, однако они не столь колоритны, я помню их совсем смутно, да и все это мелочи. Потому что самым необычным и… страшным занятием, которое и сейчас вызывает у меня легкую дрожь, было «кормление Губы».

Как я уже говорил, мы с дядей Трофимом часто рыбачили на местной речушке, в которой водились окуни довольно приличных размеров. Собственно, именно благодаря ему я вообще впервые узнал, что такое рыбалка. Однако пойманные окуни никогда не отправлялись на кухонный стол: они были предназначены для «Губы». Если по какой-то причине нам не везло, то дядя Трофим ходил на местный рынок, откуда приносил свежую рыбу ровно для тех же целей.

«Губа» обитала в самом дальнем сарае: кривом, покосившемся, с продавленной от снегов и дождей крышей. На его двери всегда висел здоровый амбарный замок. Этот сарай был почти незаметен с дороги, прикрытый кустами смородины и ежевики, отчего не очень внимательный гость даже не обратил бы на него внимания. Не обращал и я сам, пока дядя Трофим не отвел меня туда в первый раз. Сарай был небольшим, и все его пространство занимала широкая, вкопанная глубоко в землю бочка. Такая обычная жестяная бочка, какие используют на дачах для сбора воды, только очень большая, а вместо воды ее заполняла какая-то смолянисто-черная жидкость. О происхождении жидкости мне остается только догадываться. Она была густой, но не такой, как смола, скорее как мазут или нефть, только без запаха. Поверхность этой вязкой субстанции непрерывно подрагивала, как будто от ветра, а из глубины иногда всплывали и с хлюпаньем лопались толстые пузыри. Дядя Трофим говорил, что там «обитает Губа».

Именно тогда он и дал мне кулон со стрекозой. Золотисто-зеленого цвета фигурку из какого-то грубого и довольно тяжелого по весу металла: я помню, что кулон неприятно давил мне на грудь, хотя размера был совсем небольшого. Изумрудные фасеточные глаза, тонкие крылья, чуть загнутый хвост – дядя Трофим что-то рассказывал про нее, однако я, хоть убей, но не могу вспомнить. Понял только, что она требовалась для безопасности. Бояться было чего, хотя я и не понимал, как какая-то маленькая фигурка мне сможет помочь. А главное, не понимал, что же такое «Губа».

Обычно все происходило так. Мы с дядей Трофимом садились у входа на земляной выступ, подальше от резервуара, после чего он доставал из пакета рыбину и бросал ее в центр бочки. С влажным шлепком та плюхалась в черную жижу, но не тонула в ней, а тут же всплывала и начинала медленно дрейфовать по вязкой поверхности. В начале ничего не происходило. Потом откуда-то снизу раздавалось глухое и тяжелое бульканье. Оно было едва слышным, однако медленно и неуклонно нарастало, причем не волнообразно, а как-то резко – рывками, и на поверхность всплывали и лопались маслянистые пузыри. Жидкость в бочке начинала подрагивать, будто там, в глубине, бьют барабаны, потом приподнималась почти до краев - будто что-то выталкивало ее изнутри. Вскоре и стенки самой бочки мелко подрагивали.

Наконец, раздавался резкий и сильный всплеск: во все стороны разлетались черные капли, а на поверхности на сотую доли секунды показывалось нечто, что хватало рыбу и тотчас утягивало ее в глубину. Было слышно, как по стенам бочки, где-то внизу, раздаются глухие удары, как будто о них бьется нечто большое или карабкается на манер каракатицы. Дядя Трофим терпеливо ждал, пока поверхность черной жижи слегка успокоится и ритуал повторялся вновь.

Я наблюдал за процессом «кормления Губы» со смесью ужаса и того самого болезненного, до предела взвинченного любопытства, когда смотришь на что-то гадкое, но завораживающее и просто не можешь отвести взгляд. Каждая деталь этого жуткого представления: от белого брюха рыбины, до финального «всплеска», с которым та исчезала густой черноте, вызывала у меня трепет. Каждого похода к «Губе» я боялся, но одновременно и ждал, втайне надеясь, что в следующий раз смогу наконец разглядеть чудовище, которое утаскивает подношения на глубину. Должен сказать, что эта идея настолько меня захватила, что мой интерес к «Губе» и сараю начал становиться слегка нездоровым. Как я упоминал ранее, сарай всегда закрывался на замок, и дядя Трофим строго за этим следил, но упоминал также, что сарай был просто халупой - старой, как дедушкин лапоть. Абсурд состоял в том, что взламывать дверь и не требовалось, достаточно было отогнуть пару досок в стене, и открывалось достаточное пространство, чтобы протиснуться внутрь. Надо ли говорить, какая идея сразу пришла мне в голову?

Поначалу залезать я боялся и просто стоял снаружи, наблюдая, как медленно колышется поверхность черного озера, как будто на нее дует кто-то невидимый, да светящиеся пылинки падают с потолка. Конечно же, меня занимал вопрос, который возник бы у любого ребенка. Насколько глубока бочка?

Достаточно быстро я осмелел и начал забираться в сарай, затем осмелел настолько, что подбирался к самому краю, хотя подобного избегал даже дядя Трофим. Страшно было до мути в глазах. Черная жижа и то, что в ней находилось, вели себя достаточно «мирно» и абсолютно никак на мое присутствие не реагировали. Однако сам «резервуар» не имел ограждения, а стенки бочки находились почти вровень с землей: то есть, достаточно было одного неверного шага, чтобы оступиться и полететь вниз. Даже не знаю, о чем я вообще думал.

Хотя нет, думал я ровно о том, чтобы взять палку подлиннее и попытаться измерить глубину бочки. При этом черная жидкость вела себя необычно. Как и в случае с рыбой она будто бы не желала принимать ничего инородного и выталкивала чужеродный предмет на поверхность. Если в начале, при погружении шеста, я почти не встречал сопротивления, а жидкость напоминала по консистенции скорее мазут, то дальше она становилась все более густой: похожей на вязкий кисель, затем на достаточно плотную желеобразную массу. Однако я всегда преодолевал сопротивление и погружал «измерительный прибор» полностью – ни разу он так и не достал до дна. В очередной раз удостоверившись, что бочка «бездонна», я в восторге выскакивал из сарая, однако на следующий день возвращался, проделывая все тоже самое. Это превратилось для меня в собственный отдельный ритуал, правда, с не совсем ясной целью. Естественно, ни дядя Трофим, ни тетя Мелисса не были в курсе моих занятий.

∗ ∗ ∗

Вскоре для меня открылась другое необычное свойство черной субстанции.

Я заметил, что жидкость, которая оставалась на палках после измерения глубины, через несколько часов исчезала бесследно. Не знаю, испарялась она или впитывалась, зато при наступлении темноты палки начинали светиться: тусклым бледно-красным свечением. Выглядело эффектно, как световой меч из каких-нибудь «Звездных войн». Впрочем, эффект пропадал быстро – уже при наступлении следующей ночи.

С этого момента фокус моего внимания сместился с непостижимой «Губы», которую все равно было никак не достать, на «исследование» этой вот загадочной черной жидкости. Я вспоминаю, что в тот день решил зачерпнуть ее в какую-то емкость, чтобы... да даже не знаю, честно говоря, для чего. Это было крайне глупой затеей. И случилось то, что и должно было случиться.

Как и обычно я забрался в сарай, прихватив с собой эмалированную миску, для подобных манипуляций совершенно не предназначенную. Как мог осторожно подполз к краю и с колотящимся сердцем попытался дотянуться до черной поверхности. Ее уровень был ниже земли, и мне пришлось опасно переваливаться через край. Зачерпнуть «образец» никак не получалось. Я попробовал и так и этак и, наконец, после очередной попытки смог дотянуться до жидкости, но вместе с посудой погрузил туда и собственные пальцы. В тот же момент я с криком отдернул руку. Нет, меня не обожгло и мне не было больно, но пронзило очень странное ощущение, сравнить которое я ни с чем не могу.

Я отполз к стенке сарая, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя, а миска, тем временем, отправилась дрейфовать к центру озера. Я вмиг спохватился. Тут уже было не до экспериментов. Если посудина останется плавать до прихода дяди Трофима, то мое тайное увлечение раскроется, а я сомневался, что дядя его бы одобрил. Снова бросившись к краю бочки, я перегнулся так сильно, что кулон со стрекозой выскользнул из-под футболки и повис над поверхностью, едва не касаясь ее. Пальцы зацепились за краешек миски, но соскользнули, и рука вновь погрузилась в смолянисто-черное озеро. Мне кажется, в тот момент у меня вышибло весь воздух из легких, и я издал какой-то жалостный писк. Незнакомое чувство вернулось, усиленное в тысячу крат. По телу будто пробежал разряд тока. Описать это очень сложно. Звучит абсурдно, но рукой, на несколько секунд погруженной туда, я будто стал видеть…как если бы на коже одновременно открылась тысяча глаз. Хотя «видеть» - слово неподходящее. Я бы сказал, что это было нечто другое: какой-то совершенно чуждый человеку способ восприятия. В мозгу замелькали с бешеной скоростью образы: изъеденные ржавчиной стены бочки, слой какой-то слизи на них, толстые маслянистые пузыри, плывущие где-то там, в глубине. Голова закружилась, и я покачнулся. В глазах стало темнеть. Мне показалось, что кулон со стрекозой завибрировал, будто внутри него билось маленькое латунное сердце. Он раскачивался над угольной гладью как маятник, и от этого меня окончательно замутило. Наконец, я закрыл глаза и упал вниз.

Что произошло дальше я помню лишь смутно: в голове будто разорванное на мелкие кусочки письмо, обрывки которого никак не соединить вместе. Кажется, я с головой окунулся в черную жидкость, но она вытолкнула меня, и я беспомощно забарахтался на поверхности, ловя ртом воздух. Тело работало на инстинктах, потому что сам я не соображал, и не был способен воспринять ничего, кроме того жгучего, инфернального ощущения, которое захватило меня целиком, стирая все чувства и буквально выжигая сознание. Мелькнула единственная мысль, что я вот-вот «потеряю себя» - что бы это не значило, но и она тут же исчезла.

Я «видел» бугристые, покрытые наростами стены. Каких-то мелких существ, что копошились в щелях. Круглый туннель, ныряющий в глубину. Очень и очень глубоко. Дальше, чем я принципе мог бы себе представить. Куда-то туда, куда никогда не проникает солнечный свет, и где земля раскаляется и течет красным. Туннель, ведущий практически к центру Земли, но только выходит он… в каком-то совершенно в другом месте. А оттуда, из умопомрачительной глубины, перебирая по стенам лапами со скоростью гигантской сороконожки, стремительно движется нечто, и я «слышу» этот ритмичный, нарастающий гул.

Я «видел» все это одновременно, какую-то долю секунды, а в следующий миг… все исчезло.

Я обнаружил себя в той же позе: склонившимся над ямой, с невероятной силой сжимавшим в кулаке подвеску со стрекозой. Так сильно, что с пальцев капала кровь. Мне казалось, что он продолжал мелко вибрировать, обжигая мне кожу. Придя в себя, я только и смог, что прохрипеть что-то и отпрянуть от бочки: повалился на спину и отполз к самой стенке сарая. Надо сказать, очень вовремя. Пару секунд спустя черная жижа вздыбилась, раздался мощный, как пощечина, всплеск, и «Губа» утянула мою эмалированную миску на дно.

Сейчас о том, что случилось, я могу строить только предположения. Мне кажется, что со мной произошло что-то очень похожее на дежавю, только наоборот. Если при дежавю ты повторно переживаешь псевдознакомый эпизод, то я, напротив - пережил «не случившееся». Нечто, что произошло бы, упади я в тот момент в яму. Как предчувствие, только намного сильней. И мне кажется, что это было, своего рода, предупреждение от кулона, который подарил мне дядя Трофим.

Хотя я и понимаю, что все это звучит, как минимум, странно.

∗ ∗ ∗

Самое нелепое в том, что я уверен: даже указанный инцидент не отбил бы моего болезненного интереса к яме, и, кто знает, как бы это закончилось, если бы не вмешалась судьба. Точнее, моя матушка. В конце весны она уволилась со своей подработки, и на выходные оставила меня дома. К моему огромному разочарованию, надо сказать, едва не перешедшему в слезы. Тогда я впервые пропустил свою поездку к Сабуровым. С тем же упорством, с каким она норовила сослать меня черти куда, она начала изощряться и придумывать различные причины, чтобы я оставался. Сказала, что в работе совсем запустила хозяйство, и мне хорошо бы помочь ей навести «генералку». Правда, в следующие выходные я снова никуда не поехал.

Мне кажется дело в том, что мама, из раза в раз наблюдавшая, как субботним утром я радостно улепетываю на остановку, попросту начала меня «ревновать». И решила, так сказать, перетянуть бразды привязанности в свою сторону. С того момента она действительно стала относиться ко мне немного иначе: теплее, что ли. Однако меня это уже мало заботило. Размолвку с дядей Трофимом и тетей Мелиссой, с их старым, но ставшим почти родным домом, я переживал очень тяжело. Парочку раз даже закатывал небольшие истерики, что мне на самом деле было не свойственно. Мать переносила их стойко и лишь пообещала, что скоро я снова с ними увижусь, но только теперь поедем все вместе: устроим полноценный семейный пикник. Этой встречи я ждал с нетерпением.

В назначенный день я рано проснулся, быстро собрался и резво сбежал по ступенькам подъезда. В предвкушении барабанил пальцами по подлокотнику кресла в маршрутке, пока та лениво виляла в утренних пробках. Мы доехали до пригорода, остановились и вышли в месте… в котором я прежде никогда не бывал. Пошли по аккуратно укатанной асфальтом дорожке, мимо домов, за заборами которых не было слышно злобных собак. Подошли к железным воротам, и мама нажала кнопку звонка. Они отворились, и я увидел перед собой мужчину и женщину. Они были молоды - возраста моей мамы, прилично одеты и совершенно мне незнакомы. Гладко выбритый, приятный на вид мужчина протянул маме руку. Женщина с кудряшками приветливо улыбнулась. Это и были Сабуровы.

Я встал как вкопанный, переводя взгляд с мамы на этих людей и совершенно ничего не понимал. На приветствие я не ответил, и молча отошел в сторону, усевшись на какой-то стул. Да. Все это время, на протяжении трех месяцев, я ездил и проводил выходные у каких-то совершенно незнакомых людей. Ситуация, которая, как это принято говорить, может произойти «только у нас», а еще у очень безответственных взрослых. Мать, отправляя меня на автобус в субботу и получая назад в воскресенье, считала, что все замечательно. Сабуровы, которые меня не дождались и которым, как мне кажется, не сильно-то и хотелось выступать в роли нянек, с облегчением решили, что мать передумала. Сообщаться друг с другом они почему-то не стали. Где я пропадал все это время, никого, в сущности, не волновало.

На этом вот «пикнике», который прошел крайне неловко и едва не закончился жутким скандалом, и была сделана та самая единственная фотография, которая непонятнейшим образом оказалась в моем детском фотоальбоме. Честно говоря, больше с этими людьми я никогда не встречался.

Мне сложно представить, о чем думала и что чувствовала мать после такого вот поворота событий, однако думать, говорить и вспоминать о «ненастоящих» Сабуровых с того дня она мне строго-настрого запретила, чему я отчаянно сопротивлялся. Я искренне не понимал, чем дядя Трофим и тетя Мелисса хуже этих выхолощенных и скучных людей – неужели лишь тем, что они были ее друзьями, а те нет? Ведь можно было поехать и познакомиться. Однако о чем-то подобном мать не желала и слушать, и я не понимаю даже сейчас, почему.

В тот период я пребывал почти что в отчаянии. Даже готовился сбежать из дома, однако на решающий шаг не решился. Тем не менее, я твердо пообещал сам себе, что когда вырасту (или хотя бы раздобуду деньги на автобус, который считался междугородним и был дорогим), то непременно навещу своих настоящих опекунов. Вот только потом… все как-то само собой закрутилось. Меня, уже не помню по какой причине, внезапно перевели в другой класс, где я впервые обзавелся близкой по духу компанией. Появились новые друзья, увлечения, игры, наконец, девочка, которая стала мне нравиться. Поездка к «Сабуровым» не отменялась, но как-то все дольше откладывалась. А на лето я вообще улетел в детский лагерь. Когда вернулся, то воспоминания о дядя Трофиме и тете Мелиссе, о жуткой «Губе», клокотавшей в наполненной черной жидкостью бочке, стали нереальными, тусклыми, все больше контрастирующими с той обыденностью и насыщенной жизнью, которая стала меня окружать. Кажется, я пару раз пытался рассказать о виденных мной чудесах в какой-то компании, но меня просто подняли на смех.

У детей ведь так тоже бывает: что-то приходит, что-то уходит, а ты воспринимаешь все это как должное.

∗ ∗ ∗

В тот вечер я отложил фотоальбом в сторону и долго бродил по квартире, не находя себе места. Перевернул все вверх дном в поисках кулона со стрекозой: перерыл шкафчики, ящики, двигал тяжелую мебель, с какой-то глупой надеждой в сотый раз заглядывал под кровать, но тщетно. Сколько бы я не мучался и не напрягал память, одолеть этот ментальный барьер мне так и не удалось: о судьбе кулона я не помнил вообще ничего.

Я боялся, что если лягу спать, то какая-то часть воспоминаний сотрется, поэтому сел за стол и кропотливо записал все, что помнил, а когда закончил – снаружи уже светало.

Я заварил себе кофе. Вышел на балкон и долго курил, наблюдая, как рыжие лучи солнца лениво скользили по крышам. Накрыла тягучая и горькая ностальгия. Мне представлялся деревенский дом, тенистая речка и дядя Трофим, который каждое утро выходит и ждет меня на автобусной остановке, хотя я давно перестал приезжать.

Автор: Sallivan

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Отец не любил рассказывать, что случилось с его вторым братом. Но еще в детстве из разговоров взрослых Николай узнал, что Гриша («другой папин брат») пропал без вести.

«Второй, другой» – так говорилось, потому что было их трое мальчишек-близнецов, не было среди них младших и старших. В объемистом семейном архиве обкомовца Язова почему-то сохранилась лишь пара фотографий, где все его три сына были вместе: будто клонированные в фоторедакторе, которого ждать еще полвека. Одинаковые улыбки, одинаковые проборы, даже складки на мешковатых шортах по моде пятидесятых – и то одинаковые. Надо было как следует присмотреться, чтобы заметить разницу между мальчиками. Гриша был самым тощеньким и на обеих фотографиях стоял несколько на отшибе.

Снимки Николай обнаружил, когда занялся расхламлением квартиры. Квартира ему досталась в наследство – бабушка, перед смертью в свои девяносто с лишним лет, оставаясь, впрочем, до самых последних дней в сознании до жути ясном, записала квартиру на единственного внука. Не на отца, так и жившего с матерью в однушке-малометражке, которую им когда-то сообща организовала материна родня и где прошло Николаево детство. Не на дядю Глеба, мотавшегося по общежитиям, а может, в очередной раз «присевшего». Именно на Николая.

На своей памяти Николай был вообще единственным, кого бабушка признавала из всей малочисленной родни. Николашечка – эту карамельную вариацию собственного имени он не выносил до сих пор. Лет аж до двадцати, хочешь не хочешь, Николай в обязательном порядке должен был провести у бабушки выходные. Он, вроде важной посылки, доставлялся отцом до порога (мать к бабушке не ходила никогда) и всю бесконечно длинную субботу и такое же длинное и тоскливое воскресенье обретался в громадной, как череда залов правительственных заседаний, и загроможденной, как мебельный склад, четырехкомнатной квартире на последнем, двенадцатом, этаже неприступной, похожей на донжон, серой «сталинки» с могучим черным цоколем, не растерявшей своей внушительности даже на фоне новых многоэтажек по соседству.

Дом был архитектурным памятником федерального значения и композиционным центром «жилкомбината», комплекса жилых зданий, построенных в тридцатые специально для чиновников областного правительства. При взгляде на чугунные ворота, перегородившие по-царски монументальную арку, легко можно было представить выезжающие со двора зловещие «воронки». А они-то сюда точно приезжали, причем именно за арестованными: комплект здешних советских царей не раз менялся и вычищался самыми радикальными мерами. Деду Николая, Климу Язову, второму секретарю обкома КПСС, невероятно повезло: его не коснулись никакие чистки.

Бабушка (судя по фотографиям, в молодости очень красивая – яркой, но несколько тяжеловесной, бровастой казацкой красотой) была младше мужа лет на двадцать. Тем не менее в семье заправляла именно она. Сыновья перед ней трепетали. Отец, передавая Николая бабушке, ни разу не переступил порог квартиры. Дело было в том, что отец находился у бабушки в немилости с тех пор, как женился «на этой лахудре драной, твоей, Николашечка, матери». А женился он очень поздно, ему уж за сорок было. До того тихо жил в угловой комнате наверху сталинского донжона, бывшей своей детской, писал научные статьи про советских литературных классиков, получил кандидата, потом доктора филологических наук и был «хорошим мальчиком», покуда не влюбился в одну свою студентку – мать Николая. Брат отца, Глеб, к тому времени из семьи выбыл давным-давно, вроде как сам сбежал еще в студенчестве, бросив заодно с родными пенатами и вуз, в котором тогда учился. Бабушка про дядю Глеба вовсе не хотела слышать, только плевалась.

У бабушки маленький Николай изнемогал от скуки: дома был видеомагнитофон, игривый рыжий кот, музыкальный CD-проигрыватель и нормальные книги, а в бабушкиных хоромах имелась лишь радиоточка, иногда вещающая насморочным голосом что-то неразборчивое, напоминавшее отголоски заблудившихся передач полувековой давности, со снотворными радиоспектаклями и унылым бренчанием рояля, да черно-белый телевизор, показывавший лишь два канала с новостями, перемежающимися рекламой. Был еще никогда не включавшийся проигрыватель грампластинок, у которого Николай иногда тайком от бабушки вращал пальцем диск, приподнимая тяжелую прозрачную крышку.

И, конечно, всюду, даже в коридоре и на кухне, стояли громадные шкафы с центнерами книг. Книги эти были нечитабельны. Недаром на корешках многих из них, в черных липких обложках, было написано лаконичное предупреждение: «Горький». Было еще много чахоточно-зеленых книг с кашляющей надписью «Чехов», толстенные серые тома закономерно назывались «Толстой», полно было разнокалиберного «Пушкина» – в общем, профессору литературы, автору многих монографий Людмиле Язовой так и не удалось привить внуку любовь к классике, а отец, тоже литературовед и профессор, даже не пытался.

Самым интересным для маленького Николая оказались многочисленные шкафы с одеждой. Все они были заперты, и открывать их строго-настрого запрещалось, но однажды Николай подсмотрел, в каком ящике комода бабушка держит ключи, принес из дома игрушечный фонарик на слабенькой батарейке и стал играть в исследователя пещер, он даже знал, как эта профессия называется: спелеолог. Под коленками хрустели и проминались залежи картонных коробок с обувью, что не носилась уже десятки лет, лицо шершаво трогали полы тесно развешенных пальто. В шкафах было таинственно и чуть страшновато.

Наиболее привлекательным для игры был встроенный, выкрашенный масляной краской в тон серым косякам шкаф в конце коридора, трехстворчатый и высоченный, переходивший в недосягаемые антресоли. Николай долго не мог подобрать к нему ключ, а когда наконец удалось, перед ним открылась почти настоящая пещера, глубокая, с тремя рядами многослойной одежды на плечиках и какими-то дремучими сундуками внизу. Николай шагнул внутрь и прикрыл за собой дверцу, чтобы бабушка ничего не заметила. Замок тихо щелкнул, но Николай не обратил на это внимания – ключ-то был у него – и полез в недра шкафа. Фонарик светил очень тускло: садилась батарейка. Казалось, прошло много времени, прежде чем Николай добрался до задней стенки. Воняло здесь так, что слезы на глаза наворачивались: вездесущим нафталином от моли. У бабушки никогда не водилось ни моли, ни тараканов, ни клопов, любая живность избегала этой сумрачной, невзирая на огромные окна, квартиры, но бабушка все равно регулярно раскладывала свежие нафталиновые брикеты из своих запасов и ловушки для тараканов, брызгала дихлофосом в вентиляцию, забираясь по стремянке, так что в ванную и на кухню потом невозможно было зайти. Николай расчихался от шкафной вони, и тут фонарик погас: батарейка окончательно издохла.

В кромешной темноте, путаясь в свисающей одежде, оступаясь на коробках, Николай полез в сторону выхода. Стукнулся об окованный угол сундука, заскулил: очень больно. К тому же захотелось в туалет. А дверь шкафа все не находилась. Кругом лишь топорщились жесткие полы старого шмотья, припасенного будто на целую роту, да ноги путались в сваленных как попало заскорузлых сапогах и калошах. Хныкая, Николай рванулся вперед и уперся в стену. Пошел вдоль нее, чудовищно долго перелезая через коробки и сундуки (мочевой пузырь уже едва не лопался), и тут выяснилось, что дверь шкафа заперта и ключ не вставляется: с обратной стороны скважины в замке не было. Наказывала бабушка сурово – могла и в угол поставить, и обеда лишить, и дедовым офицерским ремнем всыпать, но делать-то нечего. Николай стал со всей силы колотить в дверцы шкафа и кричать. Никто не отзывался. Время шло. Сначала он отбил кулаки и пятки, затем охрип от воплей и плача и в конце концов обмочился.

Сколько он тогда просидел в шкафу, осталось неясным. От духоты и вони начала кружиться голова. Именно тогда Николаю почудилось, будто он тут не один – тьма словно зашевелилась, повеяло затхлостью и плесенью, что-то отчетливо зашуршало в глубине, закачались, задевая макушку, бесчисленные пальто, хотя Николай давно сидел замерев, сжавшись в комок, привалившись плечом к злополучной двери. Кажется, что-то прохладное дотронулось до его лодыжки. Николай почти потерял сознание от страха. Таким его и обнаружила бабушка, когда отперла шкаф. Грубо выволокла за шиворот и коротко, как взрослого, ударила кулаком в лицо, аж зубы лязгнули. Она была бледно-серой, с дикими глазами.

– Ты что, совсем сдурел?!

А затем в первый и последний раз Николай услышал от нее, филологини, мат.

С тех пор к шкафам в бабушкиной квартире Николай не подходил. И отчаянно протестовал каждое субботнее утро – ненавистное утро очередной «ссылки». «Я туда не хочу! Сам туда иди!» Отец вздыхал: «Семейные дела – это долг. Твой долг – навещать бабушку. Ее сердить нельзя». Мать не вмешивалась.

Николай часами сидел в углу дивана, на равном удалении от всех шкафов в гостиной, и пытался читать иллюстрированную энциклопедию про космос, но книга, такая увлекательная дома, здесь не затягивала. Подходил к окну, смотрел поверх высокого подоконника на улицу – в основном там было видно лишь небо, забранное решеткой. Решетки на окна бабушка заказала еще в самом начале девяностых – тогда ограбили соседей со второго этажа, залезли через окно, вынесли золото и документы. Едва ли какой-то сумасшедший акробат проник бы в квартиру через окна на двенадцатом этаже, но бабушка с тех пор боялась грабителей. Так появились эти толстые, частые, под стать тюремным, решетки и в придачу относительно новая входная дверь, тяжеленная, сварная, хоть на сейф ставь, запиравшаяся на три хитрых замка длинными ключами.

В этом жилище, способном выдержать осаду, Николаю всегда очень плохо спалось. До происшествия со шкафом его лишь донимала бессонница, а темнота, такая простая и уютная дома, здесь казалась враждебной, с непонятными поскрипываниями паркета и мебели. Ну а после происшествия ночь с субботы на воскресенье вовсе превратилась в пытку. Постоянно мерещились шорохи. Оба окна (спал Николай в бывшей отцовской комнате) не были зашторены: когда бабушка уходила, он тут же отдергивал портьеры. С озаряющим потолок йодисто-рыжим светом близкого проспекта темнота не была настолько нестерпимой. Но все равно в углах – особенно заметно было боковым зрением – что-то явственно шевелилось. Николай пялился туда до сухости в глазах, почему-то уверенный: пока смотришь, то, что там копошится, не нападет. Засыпал он под утро, когда с проспекта доносились трамвайные трели, а тьма в окнах истончалась до предрассветного сумрака. И каждое воскресенье проходило в отупении от недосыпа.

В первые недели после случая со шкафом Николай умолял бабушку, чтобы та завела котенка или щенка, да хоть морскую свинку – отчего-то казалось, будто в присутствии беззаботного пушистого существа ночи перестанут быть такими тягостными. Однако бабушка терпеть не могла животных. «Ни за что! Грязи от них! Мебель попортят! Не вздумай притащить кого – в окно выброшу!» С неясным, но очень взрослым чувством, в котором восьмилетке не под силу было распознать раздражение напополам с ненавистью, Николай оставил эту тему. Но однажды принес из дома отводок фикуса в горшке: бабушкины необитаемые подоконники с некрополями из громоздких статуэток, стопок пропылившихся «Октябрей» и мертвых настольных ламп нагоняли тоску. Через неделю Николай обнаружил растение засохшим и почерневшим, будто его специально выставили на мороз. Возможно, бабушка просто не закрыла на ночь окно, а к выходным здорово похолодало.

– Ты вообще что-нибудь любишь, кроме вещей? – спросил тогда Николай.

– Какой же ты неблагодарный! – оскорбилась бабушка. – В точности как твой отец! Я же все, все для тебя делаю!

Для единственного наследника семьи Язовых она делала и впрямь немало: поспособствовала тому, чтобы троечника Николая перевели из затрапезной школы в элитную гимназию, к старшим классам нашла отличных репетиторов для поступления в вуз.

Во времена студенчества стало проще: днем Николай учился, вечерами подрабатывал и на выходные приходил к бабушке отсыпаться. Детские страхи теперь казались глупостью. Впрочем, бабушкины шкафы Николай по-прежнему трогать остерегался. Он притаскивал ноутбук с играми и наушники – с таким оснащением «ссылка» сделалась вполне терпимой. Бабушка со своими причудами и горами старого барахла теперь выглядела скорее смешной, чем грозной. Ночами Николай спал и не видел никаких снов. До поры до времени.

– Может, тебе разменять этот ангар на что-нибудь более компактное? – как-то раз вечером сказал он бабушке, сетовавшей на пенсию и дороговизну лекарств. – Тут же одна коммуналка жрет прорву денег. А еще гнилые трубы. И потолок вон сыпется. Купили бы две нормальные двухкомнатные квартиры, одну тебе, другую родителям, а я б в однушке остался – пока самое то.

– Да ты сдурел?! – вскинулась бабушка. – Никогда я не продам эту квартиру, никогда! И ты не вздумай продавать! Это же наш дом! А дома, как говорится, и стены помогают…

Той ночью Николаю приснился жуткий многослойный сон. Будто кто-то тянет его за руку с кровати, он открывает глаза и видит: его кисть обхватывают две маленькие ладошки. Детские руки. С косо отрубленными запястьями, сросшимися местами срезов. Николай судорожно стряхивает пакость, резко просыпается, садится на кровати. И слышит дробный мелкий топот, будто по коридору бежит что-то маленькое и многоногое. Появляются на пороге эти сросшиеся детские ручки, шустро перебирают по паркету бескровными пальчиками… Николай вздрагивает, мучительно просыпается, потирает глаза. И снова слышит в коридоре легкий проворный топоток. Он вскакивает, матерясь, выбегает в коридор – совсем рядом дверь кладовки, а в ней, помимо прочего хлама, есть большой строительный лом, валяется возле самого порога. Тяжелым стальным прутом с загнутым наконечником Николай что было силы бьет мелкую нечисть, отчетливо слышит хруст тонких пястных косточек – а что потом, выбросить в мусорку?! Однако дрянь не хочет умирать и вдруг прыгает ему на грудь. Николай просыпается в липком холоднющем поту, от ужаса и омерзения его подташнивает.

Тем утром он сразу запихал ноутбук в сумку, вежливо сказал ошарашенной бабушке «до свидания» («Да ты что, Николашечка, да ты куда?!») и вышел из квартиры. И не появлялся в ней больше десятка лет. Почему ему раньше не пришло в голову просто взять и уйти? Почему у него так поздно дало трещину это чертово гипнотическое повиновение взрослым? Конечно, отец негодовал, а бабушка без конца названивала по городскому телефону. Мать молчала. Двадцатилетний Николай усмехался, поводил раздавшимися плечами: «С меня хватит этих ваших семейных игр. Сами играйте. А у меня других дел полно».

На этом все вроде бы закончилось. Скоро Николай съехал в съемную квартиру, в которой не было городского телефона, из родни общался только с родителями и полагал, что тоже, как отец, попал у бабушки в немилость (ну и наплевать, детских ночных бдений во имя родственной любви ему хватило на всю жизнь вперед). Годы шли, здоровье бабушки ухудшалось. Отец неоднократно передавал Николаю ее просьбу навестить. «Бабушка хочет сказать тебе что-то очень важное». Николай вежливо уверял, что непременно навестит, но даже не думал выполнять обещание. Объявился пропадавший где-то много лет дядя Глеб, принялся обхаживать отца на случай, если бабушка завещает тому свою огромную квартиру (у обоих братьев были подозрения, что их непримиримая мать отпишет квартиру государству). Николай во все это не вникал и даже на бабушкины похороны не пришел: как раз тогда, по счастью, улетел в длительную командировку.

Тем удивительнее было, что по бабушкиному завещанию квартира со всем добром отошла именно Николаю. Сначала он предложил родителям переехать из однушки, пожить, наконец, с размахом, но те, вполне ожидаемо, отказались наотрез. Не отцу же с матерью горбатиться, делая в этой дыре ремонт, рассудил Николай, и выставил квартиру на продажу. Прошла уже пара лет, но, удивительное дело, охотников на жилье в самом центре не находилось – ни покупать, ни снимать. Возможно, потенциальных покупателей или съемщиков приводил в ужас потолок, с которого отваливались глыбины штукатурки. Возможно, пугал статус памятника архитектуры, из-за чего, даже чтобы поменять старые окна на современные пластиковые, нужно было пройти череду сложных согласований.

В квартиру Николай пришел перекантоваться, когда крупно поссорился со своей женой Иркой. Они долго жили вместе, мирно и вполне счастливо, и тут Ирку угораздило начать пилить его на тему «давай родим ребенка». Никаких детей Николай не хотел.

– Слушай, ну тебе действительно так охота этот гемор? Двух котов недостаточно?

– Не то чтобы охота… но пора ведь. Время-то идет.

– И что?

– В старости жалеть будем.

– Да прямо уж. Тебе вот в самом деле хочется всей этой возни, таскать его в садик, в школу, воспитывать?

– А что такого?

– Ну вот он скажет: «Я не хочу в садик, там игры дурацкие. И в школу не хочу, сидеть пять уроков, свихнуться можно». А я ему скажу: «Ну и не ходи – ни в садик, ни в школу. Я и сам в детстве от всего этого говна чуть не спятил». И кто из него вырастет? Чтобы воспитывать, надо заставлять, понимаешь? А я даже котов заставить обрабатывать когтеточку вместо дивана не могу. Вопли, наказания. Не для меня вся эта тряхомудина.

– Не думала, что ты такой инфантил.

В общем, поссорились они всерьез. Ирка сказала, что пока хочет пожить одна, подумать, что делать дальше. Николай оставил ее в их съемной квартире, а сам пошел пожить в бабушкиной – может, хоть порядок там наведет, косметический ремонт сделает, глядишь, и найдутся на чертовы монументальные хоромы охотники.

Не то чтобы он совсем не переносил детей, просто действительно терпеть не мог на кого-то давить. А еще при одном слове «детство» в его сознании раскрывалась череда загроможденных мебелью сумрачных помещений, и вонь нафталина с дихлофосом, и бесконечные ночи с вглядыванием в шевелящуюся тьму.

Первым делом Николай потратил несколько вечеров на то, чтобы вынести на помойку фантастическое количество старой одежды и обуви. Рассортировал книги, статуэтки и прочее барахло – что-то пойдет в антиквариат и букинистику, что-то на свалку. Вооружившись тем самым ломом из сна, с мстительным удовольствием разнес выгоревшие на солнце, просевшие шкафы во всех комнатах и отнес доски к мусорным бакам. Встроенный шкаф в коридоре пока оставил – на десерт. Расправляясь с жупелами своего детства, он, изумляясь самому себе, ощущал некое освобождение.

Вот тогда-то к нему и пришел дядя Глеб. Видимо, узнал от родителей, что Николай сейчас живет в бабушкиной квартире. Телефон в хоромах давным-давно был отключен, как и домофон, даже дверной звонок Николай не включал в розетку (на площадке, кроме бабушкиной, было только две квартиры, и обе необитаемые: жильцы-старики давно умерли, наследников не объявилось, а кровля там была в аварийном состоянии и все не решался вопрос с реставрацией).

Так что Николай очень удивился, когда кто-то принялся барабанить в дверь. Дядя Глеб в свои семьдесят с лишним выглядел куда хуже отца – тощий, весь какой-то желтый. Хотя до сих пор они были похожи. Оба смахивали на актера Тихонова. Потому-то мать в отца когда-то и влюбилась: по стародевическим коридорам филфака курсировали лишь тетки, а тут вдруг такой Штирлиц. Тихоновская внешность досталась и Николаю.

– Хлам выкидываешь? – первым делом кивнул дядя Глеб на сваленные у порога туго набитые мусорные мешки. – Поверь, все дерьмо из этой квартиры вовек не выгребешь.

– Зачем пришел? – не слишком дружелюбно спросил Николай.

Дядю Глеба он видел редко и знал плохо. Судя по скупым рассказам родителей, тот время от времени сидел за что-то в тюрьме. Видимо, в тюрьме же его ударили в горло заточкой: в артерию не попали, но повредили голосовые связки, из-за чего дядя Глеб не столько говорил, сколько сипел. Если честно, Николаю хотелось просто вытолкать его за порог.

– По делам семейным пришел, – ответил дядя Глеб, щербато улыбаясь. – Нехорошо, видишь, получилось. Тебе целая квартира досталась…

– Деньги, что ли, нужны? – скучно спросил Николай. – Вот продам я эту долбаную квартиру, отсчитаю тебе треть. Треть будет родителям, треть мне. Все честно.

– С ума сошел – продавать?

– Ну а чего тебе еще надо-то?

– Отпиши мне квартиру, а? Все равно тебе эти деньги счастья не принесут.

Вот теперь желание вытолкать наглого родственничка прочь подавить было очень трудно. Николай рефлекторно сжал кулаки.

– Прям всю квартиру тебе одному? Рожа-то не треснет? С какой радости вообще?

– Я хочу умереть здесь.

– Так я тебе и поверил. Давай-ка уходи по-хорошему, а то выпровожу.

Конечно, Николай был выше и сильнее тощего старика, но на миг у него мелькнуло опасение, что, может, дядя Глеб в тюрьме тоже навострился пользоваться заточкой и выхватит ее откуда-нибудь из-за пояса в нужный момент. Бред, конечно…

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу. – Дядя Глеб тем временем стащил башмаки и, скрипя паркетом, направился в сторону кухни. – Сам поймешь, нельзя продавать эту квартиру.

– Расскажи хоть, за что тебя бабушка так ненавидела. – Николай пошел следом. – За то, что из дому сбежал? И учти, халабудину эту я все равно продам. Соглашайся на треть, пока предлагаю. Потом вообще хер получишь.

Кухню Николай разобрать еще не успел. Дядя Глеб открыл угловую тумбочку возле отключенного допотопного холодильника «ЗИЛ Москва», безошибочно выудил из глубины бутылку водки с пожелтевшей от времени этикеткой. Николай заглянул внутрь и присвистнул: в тумбочке стоял солидный запас спиртного еще с советских времен.

– И ты это будешь пить? Она ж древняя как говно мамонта.

– А чего ей сделается? – хмыкнул дядя Глеб. – Ты садись и слушай.

В сорок пятом году Людмила – тогда никакая не Язова, не филолог, а дочь раскулаченных, робкое зашуганное существо – устроилась работать уборщицей в ДК при жилкомбинате. В ДК был небольшой самодеятельный театр, одна из актрис разглядела своеобразную красоту девушки. Так Людмила стала появляться на сцене в эпизодических ролях и заодно начала знакомство с классической литературой. На сцене ее увидел высокопоставленный партиец Язов.

Мужа, годившегося ей в отцы, скучного, с жирными отвислыми телесами, Людмила, конечно же, не любила, едва терпела. Но она без памяти влюбилась в квартиру, куда муж ее привел. Влюбилась в огромные комнаты, в красивую мебель и посуду, в центральное отопление и горячее водоснабжение, в роскошную ванную, в послушание домработницы, в сытость, надежность и безопасность. Здесь она наконец распрямилась, осмелела, почувствовала вкус к жизни. Детство ее прошло на Колыме, откуда она, осиротев, уехала на товарном поезде. Четырехкомнатная квартира наверху великолепной высотки стала любовью всей ее жизни, ради этой любви можно было перетерпеть ночи, когда на нее наваливался брюхом неприятный чужой мужик.

Своих детей она не любила тоже – тройню было тяжело носить, тяжело рожать, дети гадили на красивое чистое белье, позже портили прекрасные обои и ломали подаренные отцом чудесные дорогие игрушки, о которых Людмила в детстве даже мечтать не смела.

Смешанные чувства у Людмилы вызывал приятель мужа – один из начальников местных органов безопасности, довольно молодой, весьма привлекательный, с приветливой, свойской улыбкой. Глядя на него, Людмила смутно подозревала, что где-то в мире бывают совсем другие отношения – где мужчину можно любить и даже желать. Офицеру Людмила, видать, тоже нравилась, потому что однажды он предупредил ее о том, что против ее мужа ведется расследование. Вроде как, прежде чем войти в обком, Язов тоже служил в органах и там фабриковал дела, чтобы арестовывать состоятельных людей. На дворе были пятидесятые, еще сталинские, и расстрелять по таким обвинениям могли запросто. Что станется с семьей расстрелянного, можно было не гадать, все это Людмила видела в детстве. С квартирой точно придется распрощаться, и от страха потерять любимый дом хотелось плакать. Друг семьи сказал, что повлиять на ход расследования уже не сможет, распоряжение спущено из самой Москвы, но, выдержав странную долгую паузу, понизив голос, добавил, что может подсказать надежный способ защититься от надвигающейся напасти. Если Людмила готова чем-нибудь пожертвовать. Так и сказал.

Потом он долго вез ее куда-то на своей машине. Людмила предполагала, что придется с ним переспать, и даже смешно было – ну какая жертва, уж это-то она с удовольствием. Однако офицер привез ее на самые зады частного сектора с покосившимися серыми заборами. В последнем доме (дальше дорога уходила к убранным черным полям и сизо-зеленому мрачному сосняку) жила бабка. Людмила и раньше про нее слышала – к ней ездили жены партийцев выводить плод или решать еще какие-то женские дела.

– Вы мне, наверное, ничем не сможете помочь, – обреченно сказала Людмила. Она зашла в избу, скорее чтобы не обижать друга семьи, отвезшего ее в такую даль, а не надеясь на что-то.

– Совсем не любишь ты никого, – по-доброму улыбнулась бабка, вся круглая, румяная, как пирожок с луком – тарелку этих пирожков она сразу сунула Людмиле. – Это хорошо, что не любишь. Тебе будет проще.

– Я дом свой очень люблю, – призналась Людмила.

– Вот и славно. Дом тебе и будет помогать.

Вышла Людмила от бабки тихая и очень спокойная. Офицер ни о чем не стал ее спрашивать, молча довез до дома.

Спустя несколько дней пропал Гриша, самый задумчивый и незаметный из троицы язовских сыновей. Как это случилось, уму непостижимо: мальчики не покидали огороженного со всех сторон и охраняемого двора. Язов не сразу заметил исчезновение сына – он впал в немилость у высокого начальства, назревали воистину смертельные проблемы, и поэтому, когда жена сообщила ему ровным голосом, что обратилась в милицию по поводу исчезновения Гриши, обкомовец лишь наполовину осознал ее слова. Пропажа сына (самого тихого из троих, на которого он и внимания-то особого не обращал) была далеко не худшим из того, что могло произойти в ближайшее время.

В квартиру приходили милиционеры, задавали испуганным мальчикам разные вопросы. Прислугу Людмила рассчитала еще в тот день, когда приехала от бабки. Нечего посторонним в делах семейных путаться.

Геннадий, уже в ту пору зачитывавшийся книжками, конечно, ничего подозрительного не заметил. А вот Глеб, еще только учившийся с большой неохотой читать, был зато наблюдательным, сметливым и к тому же в последние ночи стал почему-то очень плохо спать. Он и заметил, что мать каждую ночь проходит по коридору туда и обратно. Каждый раз чуть слышно поскрипывали петли шкафа. Ловкому Глебу оказалось нетрудно проследить, что мать, возвращаясь, прячет ключ под отломанную паркетину возле кровати. Выждав, Глеб прокрался в самый конец коридора, к огромному встроенному шкафу с антресолями и услышал что-то вроде тихого сдавленного поскуливания, словно в шкафу заперли маленького щенка. Семилетний Глеб подумал, что там действительно щенок. Промаявшись весь день, он решил спасти зверька и следующей ночью, уже под утро, прокрался в родительскую спальню, чтобы взять ключ. Мать спала крепким сном человека с непробудно спящей совестью.

Глеб забрал из детской припрятанные от родителей спички и свечку для игр во дворе и пошел отпирать шкаф. Медленно и осторожно вставил ключ, повернул в замке. Внутри уже никто не скулил. В предрассветном сумраке, закравшемся в коридор, открытая дверь шкафа дышала жуткой бездонной чернотой и концентрированной вонью – разило брикетами от моли, почему-то туалетом и еще чем-то тухлым, тошнотворным. Глеб достал из кармана коробок, начал чиркать спичкой. Руки сильно дрожали. Наконец он зажег свечу.

– Песик, ты где?

Глеб шагнул в шкаф, вытягивая вперед руки, отводя полы пальто от свечи – еще не хватало пожар устроить. Золотистый свет выхватил на дне шкафа тощие детские ноги, связанные в лодыжках. Глеб шагнул дальше, наклонился. На него смотрел брат Гриша. Страшный, с невменяемыми глазами и плотно завязанным ртом – а самое дикое, кисти рук у брата были отрублены и аккуратно лежали рядом. Культи были тщательно забинтованы.

Глеб заорал и выпрыгнул, да что там, просто выпал назад из шкафа, ударившись копчиком. Свечка упала рядом, брызнув парафином, огонек вытянулся к потолку. Тут же появилась мать, лицо у нее было незнакомое, похожее на маску.

– Если хоть слово кому вякнешь, – прошептала она, – я тебя тоже убью.

И Глеб ей сразу поверил. Безоговорочно. Мать подняла свечу, задула ее, сковырнула уже подсохшую лужицу парафина.

– Ключ.

Глеб отдал ей ключ, не чувствуя собственной руки.

– Марш к себе.

Тут Глеб наконец потерял сознание.

Очнулся он утром, в детской, и первой мыслью было, что ему просто приснился кошмар. Глеб подошел к шкафу в коридоре, подергал дверь. Заперто, как всегда, впрочем. Когда Глеб был помладше, то иногда путал сон и явь, и сейчас почти успокоился. Приснилось, конечно. И тут взгляд его упал на крохотную лунно-белую капельку парафина на паркете, которую ночью не заметила мать. Тяжелый ком страха набух в солнечном сплетении, распустив по телу ледяные щупальца.

«Папа, а ведь Гриша у нас в шкафу лежит», – хотел сказать Глеб за завтраком. Но мать, поджав губы, смотрела на него, ее рот был похож на узкую щель, прорезанную ножом. Язов-старший поглощал бутерброды с колбасой. Глеб промолчал.

«Я правду говорю! Поди посмотри! У него рот вот так завязан, и рук нет, ему очень больно!» – хотел крикнуть Глеб отцу, но все жевали, будничное яркое солнце светило в огромное белое окно, и Глеб снова струсил.

Может, все-таки померещилось? Может, там никого нет?

Так и жил Глеб дальше, не понимая толком – впрямь было или почудилось?.. Действительно ли он тогда струсил или просто не стал пороть чепуху? В пользу того, что брат Гриша на самом деле долго и мучительно умирал в шкафу связанный, с отрубленными руками, свидетельствовала особенная, неизбывная холодность матери. А еще Глебу стали сниться кошмары, в которых отрубленные руки брата бегали на пальчиках по дому, будто диковинные насекомые.

Расследование относительно прошлого Язова прекратилось – двух главных его недоброжелателей нашли задушенными, с загадочными маленькими следами на шее, будто душил ребенок, но со зверской недетской силой. Так дело затухло, и больше Язова не трогали. Людмиле обычно не припоминали кулацкое происхождение, даже когда перерывали ее биографию перед тем, как присвоить очередную ученую степень, а те немногие, кто припоминал, долго потом не жили.

Так бы и осталось все это чередой случайных совпадений, если бы Глеб не оказался единственным из родственников, кто навестил Людмилу Язову перед ее смертью. Ему-то она все и рассказала. Ведь шестьдесят с лишним лет тому назад бабка строго предупредила ее, что обязательно надо будет кому-нибудь из родни поведать тайну дома, иначе после смерти случится нечто куда хуже, чем сама смерть.

– Мать говорила, он до скончания веков будет теперь защищать домашних. А если захочется его спровадить, ну, совсем, чтобы не защищал и не приходил больше, то надо, мол, принести жертву. Запереть кого-нибудь из родичей надолго наедине с ним. Тогда он насытится родственной кровью и оставит семью. Чужая кровь его досыта не накормит…

Дядя Глеб выглядел уже основательно пьяным и заплетающимся языком нес околесицу.

– Так, ладно, – сказал Николай. – Семейное предание просто зашибись, всегда подозревал, что у бабушки крыша не только в прямом смысле протекает, но и в переносном. Мне хлама еще до фига отсюда вытаскивать, дел по горло. Собирайся и уходи.

– Отпишешь мне квартиру? – снова спросил дядя Глеб.

– Щас, разбежался. Все, разговор окончен. Иди проветрись.

Дядя Глеб, сгорбившись, пошел к выходу.

– Ты, это, подумай. У тебя еще есть время.

Николай с силой захлопнул за ним дверь. Тишина огромной старой квартиры обрушилась как лезвие топора, отсекая все звуки. Шумоизоляция здесь всегда была что надо, не говоря уж о том, что нижние этажи, возможно, тоже пустовали. Невольно вспомнился кошмар времен студенчества, после которого Николай навсегда прекратил вынужденные походы в гости к бабушке, – что там было-то?.. Отрубленные детские руки, бегающие на пальцах по полу?.. Николаю сделалось жутко.

И тут он услышал, как с глухим клацаньем поворачивается ключ в замке. В первом, затем во втором, в третьем. Второй и третий можно было открыть только снаружи. У дяди Глеба оказался комплект ключей. Похоже, получил от умирающей бабушки…

Николай, криво усмехаясь – вот так шутку устроил поганый родственничек, за такую выходку не грех и морду как следует набить, – принялся искать смартфон. Сейчас позвонит родителям. В крайнем случае можно им ключи из окна кинуть, на асфальте найдут, или в службу спасения позвонить, или… Смартфона нигде не было. Николай точно помнил, что оставил его на кухонной тумбочке. Дядя Глеб унес смартфон с собой.

Приступ паники был оглушающим. Николай и не помнил, когда в последний раз так пугался. Разве что во время треклятых ночевок у бабушки.

– Так…

Николай сел на продавленную кушетку, потер ладони. Он в самом центре большого города, пусть и запертый в квартире. Родители его точно начнут искать, если не дозвонятся. Но прежде пройдет несколько дней. Вода в доступе, а вот еды мало. Должен быть какой-то способ выбраться отсюда побыстрее.

Стучать в дверь, орать бесполезно – этаж нежилой, никто не услышит. Поколотить по трубам, по батареям? Вот это вариант. Может, кто-нибудь снизу всполошится… а может, всем будет наплевать. Окна забраны прочными решетками, балкона нет. Открыть окно и поорать? Услышит ли кто, двенадцатый этаж… Фантазия Николая дошла уже до того, чтобы повыдергивать страницы из книг, написать на каждой «Я заперт в квартире №…, помогите!» и сбросить эти листовки вниз. Но начать он решил с попытки раздолбать стену возле дверной коробки. Дом ветхий, штукатурка пластами отваливается, на десятом этаже пару лет назад выпала оконная рама, даже по местным новостям передавали, – может, и дверь выпадет из проема?

Николай вооружился ломом, покрепче перехватил толстый железный прут и как следует шарахнул по относительно новой штукатурке возле двери. Та быстро поотваливалась, обнажились темно-бордовые, будто на крови замешанные, кирпичи и бетон. Последний, родом из девяностых, оказался, зараза, на удивление прочным, а сталинские кирпичи и вовсе были как камень. Скоро Николай выдохся. За окном темнело. Он распахнул рамы в гостиной и принялся орать, вцепившись в решетку, пока не охрип и не выстудил комнату. Гудел поблизости проспект. Редкие прохожие в переулке даже не поднимали головы.

Вот тут Николаю стало уже по-настоящему страшно. Спокойно, приговаривал он про себя, бродя по комнатам и потирая плечи, – дремучие батареи все никак не справлялись с затекшим с улицы холодом. Надо проделать номер с листовками из книжных страниц. Если листовки будут сыпаться постоянно и в большом количестве, кто-нибудь наверняка заинтересуется. Но сначала надо поесть…

Вдруг Николай понял, что боится выключать свет в комнатах и особенно – в коридоре. Окна уже налились темной морозной синью. Ругаясь во весь голос, чтобы заглушить нестерпимую жуткую тишину, оставив включенными везде лампы, он пошел на кухню. Подумав, включил и старое проводное радио – к счастью, оно еще работало, даже вещала радиостанция с каким-то политологическим бухтежом.

Николай жевал крекер, запивая водой, когда радио вдруг умолкло. Тишина стала чудовищной.

– Сука, ну взрослый мужик же, – громко сказал себе Николай. – Ну какого хера так ссаться?

Схватил прислоненный к ножке стола лом. С ним Николай, как начало темнеть, не расставался: потребность хоть чем-то вооружиться оказалась инстинктивной, на ней сбоил здравый смысл. Выйдя с кухни в коридор, Николай первым делом увидел на стене оборванный провод, что питал радиоприемник. И через миг услышал тихий дробный топоток в ближайшей комнате.

От ужаса ноги ослабели.

Николай уставился на двери встроенного шкафа. Они были закрыты. Да и вряд ли дрянь вылезла оттуда – судя по способности достать чиновников в Москве, перемещается она не столько перебежками, сколько это… телепортацией. И если переместится к счетчику и вырубит свет…

У щитка Николай простоял всю ночь. Переминался с ноги на ногу, перехватывал лом и прислушивался. В комнатах шла некая загадочная деятельность – там тихонько, быстро топотали, скрипели мебелью. Несколько раз Николай был почти уверен, что увидел высунувшиеся из-за косяка маленькие бледные пальчики – будто щупальца или зрительные органы неведомого существа. Один раз что-то холодное отчетливо коснулось шеи, будто проверяя пульс. – Николай подпрыгнул и закружился на месте. Чуть сам щиток не зацепил.

К утру, когда побледнели окна, Николай был совершенно мокрый, всклокоченный и выдохшийся, никогда в жизни он так не уставал. Должно быть, именно так ощущал себя Хома Брут после первой ночи в запертой церкви. Только у Николая не было защитного круга, да и поможет ли здесь начерченный на полу круг и молитвы?

– Наверняка все это развод для лохов, – истерически хохотнул Николай. – И круг, и молитвы. Ну что, дрянь, утро настало, посмотрим, как ты устроилась?

Он направил лом загнутым концом вниз и со всего маху саданул по двери шкафа. Доски проломились, лом прошел насквозь. С воплями Николай разнес шкаф и антресоли заодно, повышвыривал пальто, вешалки, старые башмаки, вдребезги расколотил сундуки – у тех только края были окованы железом, а так – картон с клеенкой. Больше в шкафу ничего не обнаружилось.

На минуту Николаю показалось, что он просто слетел с катушек от страха, когда оказался запертым, и все ночные ужасы ему примерещились. Но взгляд его упал на доски на дне шкафа – грубые, неровно уложенные. Он снова замахнулся ломом.

Труп лежал в нише под толстым дощатым настилом. Маленький, высохший, в сандалетках, матроске и синих штанишках. Личико – череп, копна светлых волос. Вот волосы были как живые, будто и не прошло более полувека. Кисти рук у мертвого мальчишки были отрублены. И рядом их не обнаружилось.

– Так-так, – пробормотал Николай, таращась на мертвеца как загипнотизированный. Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.

Перезахоронить его, что ли, подумал Николай, может, отвяжется?

В этот миг заскрежетал ключ в замке. В первом, втором, третьем. Николай бросил лом в нишу с трупом, спешно надел куртку, шапку. В кармане куртки лежали его собственные ключи.

– Ну что, надумал переписать на меня квартиру? – просипел в приотворившуюся дверь дядя Глеб.

– Надумал, – громко сказал Николай. – Перепишу.

– Я так и знал, мы уладим наши дела тихо, по-семейному, – обрадовался дядя Глеб. Дверь он открыл, но стоял поодаль. Опасался приближаться.

– Вижу, ты уже одет. Молодец, Коля. Выходи давай, прямо сейчас пойдем к нотариусу. Всю жизнь, почитай, у меня дома своего не было. Хоть на старости лет поживу как человек…

– Телефон верни, – сказал Николай.

– Ты выйди сначала.

– Пожалуйста, отдай телефон, мне жене позвонить надо, она волнуется.

Волновалась ли Ирка? Вряд ли. Наверняка даже не думала звонить. Крупно они поссорились… Об этом думал Николай в то долгое-долгое мгновение, пока дядя Глеб доставал из кармана смартфон и протягивал ему.

И вот тут-то Николай крепко схватил старика за запястье двумя руками – в точности как детские ладошки обхватили его собственную руку в памятном сне. Телефон, конечно, выскользнул из пальцев дяди Глеба, упал на советскую плитку, выложенную затейливым охристо-багряным узором. Сразу отлетела крышка и кусок корпуса. Николаю было плевать. Он рванул дядю Глеба на себя и толкнул в квартиру. Тот свалился на пол, дико оглянулся. Николай уже захлопнул тяжелую дверь, навалился на нее, прыгающими пальцами достал из кармана ключи. Первый замок. Второй. Третий. Последние два можно отпереть только снаружи. Интересно, хватит ли у дяди Глеба фантазии сделать листовки из книжных страниц? Или, прежде чем он сообразит сделать нечто подобное, тварь с ним расправится? Насытится, чтобы уйти, наконец, в свое замирье, или небытие, или где подобная дрянь обитает…

– Ты вроде трепался, что хотел бы умереть в этой квартире? – тихо спросил Николай у запертой двери, прежде чем развернуться и уйти. – Давай, вперед. Разбирайтесь там между собой. Тихо, по-семейному.

Автор: Оксана Витловская

Сообщество автора в вк

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Надеюсь, что тем, кто начал читать это, никогда не приходилось подаваться в бега. А мне вот пришлось, увы. Почему-то захотелось начать именно с этого. Хотя какая разница? Условные «бега» хороши тем, что вроде как должны спасать в конечном итоге. Но не в моём случае. Вся глупость текущего положения в том, что одни мои бега, привели к другим. Как это? Сейчас попробую рассказать подробнее.

Зовут меня Олег, тридцать лет, и да, я мошенник. Последний факт и заставил меня два месяца назад податься в бега. Если вы представляете не раз упомянутые «бега» как динамичное бегство, с запихиванием кучи запасных паспортов в сумки, спешу вас разочаровать. На деле тебе звонит крышевавший тебя мент, и говорит, что нужно на пару месяцев уехать из города, что я собственно и сделал. Теперь, уже, наверное можно говорить в чем было мошенничество. Вы же знаете все эти сайты на подобии «olx». Может кому-то из вас даже писали мои работнички, а вы, выставив на продажу очередной дорогой ненужный хлам, думали, что обманули судьбу. Не обессудьте. Я искренне верю, что в жизни есть одно вечное алхимическое уравнение, работающее еще со времен Вавилона: Одни ищут кого обмануть, а другие хотят чтобы их обманули. Поэтому никто особо внимательно и не всматривался в скидываемые для реквизитов ссылки. Поэтому мой бизнес и был такой прибыльный. Но ирония в том, что когда мне пришлось бежать, наскрести я смог смешную трешку зелени. Кроме двенадцатого яблока и относительно дорого ноута у меня больше ничего не было. На таком легке я и покидал Харьков. Спокойно сел в такси, и поехал до ближайшего автовокзала, с которого купил билет в один конец. Билет до города Бережне, в той же Харьковской области. Небольшой город, с населением сто двадцать тысяч человек, в десяти километрах от Староверовки. Сев в автобус, я выдохнул, и стал наблюдать, как всё что я знал и любил, скрывается из виду.

Дорога до Бережного заняла полтора часа. Всё это время я прибывал в тумане сожаления и нависающего страха. Думал, как жить дальше, что буду делать, если всё-таки и меня закроют. Крутил все эти тяжелые мысли в голове, и пришел к выводу, что лучше всего пойти и хорошенько напиться. Наконец приехав, выходя из автобуса, я ощутил тяжелый запах канализации. Запах был настолько едкий, что перебивал закуренную сигарету, и по ощущениям, проходил через фильтр, оттеняя своей вонью табак. Последний раз с подобной вонью я сталкивался еще в далеком детстве. Жили мы тогда на первом этаже в коммуналке, и одним утром проснулись от того, что весь этаж был затоплен нечистотами. В подвале полопались трубы, и первый этаж превратился в говно-венецию. Мама говорила мне сидеть на подоконнике, и не вставать. Помню как смотрел, на плавающую по комнате тумбочку, с боку которой виднелись наклейки черепашек-ниндзя. Смотрел на них, и видел, как черепашки плавно уходят под бурую жидкость. А теперь спустя столько лет, моя жизнь делала тоже самое.

На вокзале я поймал такси, на котором поехал в гостиницу. Поиски квартиры хотелось отложить на потом, и как можно скорее напиться до беспамятства. Гостиница с неприхотливым названием «Край», была небольшим мутантом из советского наследия, и европейской претензии на лейтенантские погоны. Вроде всё было цивильно, и жить можно – но стоило зайти в ванную, и сразу попадаешь в балабановский кадр. Где, наверное, хорошо отражаться в белой ромбовидной плиточке на стенах, совершая какую-то чернуху. Выключенный телефон я надежно спрятал, взял деньги и пошел на выход, в поисках бара.

В гостинице меня преследовала всё та же вонь. Вроде я даже спрашивал у администратора про запах, и вроде на меня недоуменно посмотрели. Даже выйдя на улицу, я продолжал его чувствовать. Он перешел из канализационной вони, в область спектра сладковатой тухлятины, дохлятины и смрада. Я тогда подумал что, наверное, где-то есть скотобойня или что-то подобное, и просто в городе поменялся ветер, от чего теперь всё воняет. Пока я шел по улице, ни один человек внешне не выражал к этому смраду никакой реакции, а людей к слову на улицах было много. Город хоть и был относительно маленьким, визуально эта провинциальность и «малость» никак не ощущалась. Проходя главную площадь города, я даже по-своему удивился. Возле пустого постамента, на котором когда-то стоял Ленин кучковались неформалы. Рядом, с гранитных плит вокруг клумб прыгала парочка скейтеров, раз за разом терпя неудачу. Везде кипела настоящая жизнь, ничем не отличающаяся от Харькова. С этими мыслями я и попал в относительно привлекательный с виду бар, где, наконец, стал заливать в себя пойло. Может из-за голодного желудка, а может из-за стресса, но напился я буквально за пару часов. Тут, наверное, можно похвастаться своей одной особенностью: сколько бы я не выпил, у меня не бывает такого, что раз и всё, свет потух. Только дойдя до кровати, я могу себе позволить отрубиться. До этого я могу хоть падать, хоть ползти, но всегда буду в сознании, до момента прихода домой. Поэтому то что я вам расскажу далее, не кажется мне сном и по сей день.

Выйдя из бара, шатаясь, я брел в сторону гостиницы. На улице уже стемнело, и куда идти я примерно помнил. Представлял, что если пустой памятник Ленину был слева, когда я шел туда, то идти мне надо прямо от бара, чтобы теперь он был справа. Вроде я и шел правильно, только вместо того чтоб выйти к зданию гостиницы, попал на небольшой пустырь. Улица была пуста, и спросить где гостиница «Край» было не у кого. Тогда развернувшись, я пошел назад, думая что в баре уж точно есть люди, и они мне подскажут куда идти. Вроде я пошел четко назад, без каких либо поворотов, но теперь и той площади с постаментом, что служила ориентиром, не было. Хотя я просто повернул от пустыря назад, также как шел, но вместо освещенной площади попал в одинаковые улицы небольших темных домов. Так я и продолжал идти, не понимая, откуда и куда двигаюсь. Если видел пятна света шел на них, от них к другим пятнам. Блуждал в потемках, казалось целую ночь. Шел, а затем стал слышать, тяжелый очень глухой звон. Словно где-то под землей, звенит огромный колокол.

«БО-МММММММ»

Услышав этот звук, я стал идти на него, примерно ориентируясь на усиление вибрации.

«БО-МММММММ»

Звук становился всё ближе, и вибрация отзывалась приятным ощущением в животе.

«БО-МММММММ»

Вибрация от этого звона была настолько сильной, что проходила сквозь всё моё тело.

«БО-МММММММ»

Мой затылок сводило от щекотного ощущения.

С этой вибрацией и звоном, я абсолютно потерял ускользающую нить пьяного сознания. Поэтому когда меня подхватили под руки два силуэта, я толком не выказывал сопротивления. На секунду подумал, что повязали, но после того как их сопровождение визуально не переросло во что-то большее, немного расслабился. Вместо одинаковой темноты, в которой я блуждал ранее, мы двигались уверенно в сторону света. Они вели меня под руки, к уже более отчетливому звону колокола. Не буду лукавить, в тот момент мне было по-пьяному хорошо и смело. Я и подумать не мог, что происходит что-то дурное, ну а они всё продолжали вести меня под руки.

Не помню, сколько мы так шли, но из пьяной прострации меня вывело огромное пятно света на пути. Пытаясь сфокусироваться, я щурился и не мог разглядеть источник этого света. Но то, что произошло далее, буквально окатило меня отрезвлением. Мы зашли в этот свет, за ним оказалось здание, с бесконечной лестницей вниз. Было достаточно одного взгляда на неё, чтобы в прямом смысле слова протрезветь. Огромные коричневые ступени, уходящие бесконечно вниз. Всё вокруг было потекшим, словно гниющим. Все те запахи канализации и дохлятины, преследовавшие меня на протяжении дня, ударили в мои ноздри с десятикратной силой, и меня вырвало. Ступени под ногами были мягкими и податливыми, сопровождали спуск неприятным чавканьем. Звон колокола, до этого бывший таким сильным и звонким, куда-то исчез. Всё вокруг было по утробному живым, едва уловимо двигалось, перекачивая в своих глянцевых стенах неизвестные массы. От стен также исходил похожий на звуки переваривания шум, они жили своей жизнью. Мы продолжали идти, а я пытался понять источник света под потолком уходящего вниз туннеля. Вроде это были факелы, но казалось, огонь не горел, а гнил, если конечно такое бывает. Чем ниже мы спускались, тем сильнее мои ноги вязли в ступенях, мне приходилось висеть на своих неизвестных спутниках. К слову о них: я правда пытался смотреть вверх, но стоило мне попытаться всмотреться в них, и меня начинало тошнить. Голова кружилась, а желудок вновь сводило спазмами. Весь их вид был потекшим, и неестественным. Они были похожи на пластиковых человечков с расплавленными лицами, с расплавленными конечностями и очертаниями.

То, что случилось далее, мною долгое время было клеймено как сон. Мы всё также бесконечно ступали вниз, я периодически обессилено блевал, и мечтал проснуться, но всё только начиналось. Наконец дойдя до самого низа бесконечной лестницы, мы вышли в гигантское помещение с бурыми колоннами и оглоблыми люстрами. Что колонны, что люстры также стекали, люстра периодически чем-то капала на жидковатую поверхность пола. Они были покрыты язвами и фурункулами, что едва уловимо пульсировали. Гигантский зал был каким-то храмом, с виднеющимся странным алтарем в своем центре. Около колонн были длинные разлагающиеся скамьи и странные подобия лампадок сбоку. Зал был полон оживленных, грязных и потекших людей, что кучковались вокруг кандил. Мои спутники отпустили меня, издавая звук чавканья, я прошел в центр этого «храма». Неправильные, покрытые воспалениями, гангренными очагами и перламутровыми потеками люди продолжали ставить свечи в маленькие отверстия, толкаясь у кандила, они слипались, издавая при этом мерзкие звуки. Поставленные ими свечи не горели, а начинали разлагаться от верха к низу, а они что-то проговаривали, выдавливая горлом звук бурления. Под колоннами сидели попрошайки. В неестественных позах они просили милостыню, кто просунув руку в рот вытягивал сочащуюся сукровицей ладонь через свое чрево. Другие и вовсе были густыми лужами, с едва различимыми чертами человеческой плоти и конечностей, где лишь маленьким островком виднелась протянутая ладонь. Когда моё омерзение, и мысль «может ли ЭТО быть не сном» стало разворачивать меня в сторону выхода, двери издали чавкающий звук схлопывания. В центре возле алтаря, из омерзительного похожего на сплетение кишок органа послышались первые звуки. Так могло звучать только гниение, словно звук сгнивал вылетая из этих отвратительных труб. Все эти подобия людей синхронно принялись рассаживаться, и я на миг ощутив на себе всё внимание, быстро сел на пустое место длинной коричневой скамьи. Моё тело стало глубоко входить в неё, и липкая поверхность спинки пропитывала одежду, ощущалась на коже. В зале повисла гниющая тишина, все внимательно смотрели вперед. От поверхности стены отделился силуэт и принялся медленно перетекая восходить на алтарь. Да, именно отделился, не вышел из-за скрытой двери, а именно вылез из стены. Увидев это я уже окончательно потерял способность что либо понимать. Вся богомерзкая паства принялась делать странные движения руками, будто растирала неестественные выделения по своему телу. Он принялся как-то странно чавкать, стекать и булькать, издавая мерзкое утробное мычание. Ему стал вторить также вылезший из стен чудаковатый пугающий хор. Вместо песни из их уст лился звук, похожий на жужжание мух и стекание гноя, будто разложение пело песню. Я понимал что на сидящих вокруг меня, эта мерзость производит благодатный эффект, и крошечная пожратая некрозом до размера куклы старушка, сидящая сбоку от меня, плакала от счастья. С её глаз шла янтарная липкая жидкость, которую она жадно размазывала по своему телу, повторяя жест всего их прихода. Когда хуже уже и быть ничего не могло, всё резко стихло. Я не сразу понял, что все взгляды обращены на меня. Сочащийся мерзкой жижей проповедник издал агрессивный клекот, меня схватили под руки, и потащили в сторону алтаря. Последнее что я помнил, как меня заставляли съесть небольшой предмет похожий на сосновую шишку. Я видел, что он лишь отчасти напоминал шишку, и скорее это было «что-то» в маленькой чешуе. Его поверхность двигалась и едва уловимо сокращалась. Хоть я и испытывал вершину человеческого отвращения, и внутренне боролся, когда они дали мне эту «шишку», я сам её проглотил, после чего была тьма.

Проснулся я в своем номере, в окружении разбросанных мокрых вещей. Открыв глаза, я сразу поклялся себе никогда не пить. На улице был жуткий дождь, от которого в комнате было темно. За секунду моей голове пронеслись кадры минувшей ночи, к ним добавились уже другие, новые, как я шел по лужам домой и падал. Как почти заснул где-то под козырьком какого-то парадного, и как меня прогнали дворники, что вышли в самую рань на работу. Мерзкий сон и не думал уходить. Виной тому была «профдеформация». Из-за своего рода деятельности, я обладал феноменальной памятью на детали. Даже будучи в уматину пьяным, я всегда помнил и номера такси что меня везли, и даже сумму своих барных посиделок вплоть до копейки. Поэтому события той минувшей ночи, я и помню по сей день, хоть и долгое время считал их сном.

После пробуждения я был чудовищно разбитым, терзаемый жутким похмельем, но мерзкий запах города куда-то исчез. Весь день я просидел в балабановской ванне, пытаясь смыть с себя ту гадкую ночь и остатки похмелья. Уже на следующий день начал потихоньку приходить в себя, искать жилье, думать, что делать дальше. Не буду описывать свои нудные походы по квартирам, встречи с маклерами, и монотонные будни поисков, тут можно перенестись сразу на пару недель вперед, когда я, наконец, нашел то, что меня устроило. Небольшая уютная однушка, с евроремонтом и хорошим двориком, недалеко от центра, с видом на всё тот же пустой постамент Ленина. Впервые за пару недель я написал в телеге, с левой карточки менту которому платил за крышу, и вроде получил обнадеживающие меня новости. Дело офиса начинало стихать, кого надо закрыли, другие дали денег, и в целом всё начало отходить на второй план. Мент советовал уже начинать думать над новой схемой. Мой быт налаживался, я готовил себе полезную еду, играл в новые игры, смотрел сериалы, но всё было как-то слишком обычным.

Закончив переписку, я пошел на кухню и стал формировать из размороженного фарша фрикадельки для супа. Те, кто любит выпить, наверное, поймут меня. Тяжелее всего, когда пытаешься не пить удержаться не в горе и унынии, тяжелее всего сдержать себя на радостной волне. Может пару недель назад внутри себя я и зарекся не пить, но от таких новостей я бросил все сформированные фрикадельки обратно в миску с фаршем, и не засунув его в холодильник, одевшись вылетел на улицу. Было шесть часов вечера, и я как одержимый полетел в сторону бара.

Городишка хоть и был маленьким, но с разнообразием ресторанов и баров проблем не было. Зайдя в первый попавшийся ресторан, я заказал себе водки и горячую сковородку с грибами. Моё одинокое пьянство быстро переросло коллективное. Компанию мне составили тучные тетки с их очень пьяными, неестественно красными от водки мужьями. Они были кем-то при исполкоме и праздновали очередную освоенную хабалистую должность. Хвалили, грозились, вопрошали.

Вновь всё пролетело как-то быстро, в одиннадцать часов заведение закрывалось, и мои новые компаньоны позвали меня в «караоке-бар», что был почти за городом. Они вызвали такси, мы погрузились и поехали. Заведение это было большой территорией с кучей домиков, откуда звучало пьяное завывание. Там вроде всё шло нормально, и первые пару часов не предвещали беды, но затем муж одной тетки заснул, а когда через пару часов пришел в себя, накинулся на меня с криками, что я украл его барсетку. Он всё орал, угрожал вызвать полицию, а я понимал что встреча с полицией, для меня крайне нежелательна. В жизни я особо не боец, но срубить пьяного человека у меня получилось без проблем. Бросив его без сознания между домиков, я по кустам и небольшим декоративным озерцам покинул территорию того заведения, где только что отдыхал с компанией.

Дорога по которой мы приехали была одна, и если бы полиция и ехала, то только по ней, так что назад я решил идти через посадки, имея ориентиром виднеющиеся на горизонте дома. Вот вроде была самая обычная пьяная ночь, и напился я не так чтобы уж сильно, и даже как-то протрезвел от произошедшего. Но что случилось далее, объяснить для себя не смог. Все ближе подходя к черте города и вышеупомянутым домам, я стал замечать странное движение вокруг крыш первого виднеющегося района. Будто длинные мусорные пакеты летали возле крыши. Когда-то я видел нечто похожее, на стройке. Как упаковки от стройматериалов летали, врезаясь в недостроенные стены. Тогда мои мысли были примерно похожими. Человек так устроен, чтоб дать себе как можно быстрее понятный образ, узнать и обезопасить увиденное, но вот только чем ближе я подходил, тем страннее становилось наблюдаемое мной. То, что я изначально принял за длинный пакет, было подобием конечности уходящей вглубь дома. Змеевидный отросток в окружности чуть шире окна прошивал дом насквозь, проходил сквозь него. Он виднелся в множестве мест, и двигался все дальше, медленно сокращаясь. Это движение было очень странным и неестественным. Не знаю, что это было. Тварь, существо, НЕХ, «ЧТО-ТО»? Оно двигалось, и было вполне реальным, а дом казалось, никак не замечал его движение. В местах, где это змеевидное огромное существо выходило, не оставалось дыр. Поверхность была гладкая и абсолютно целая. Почему-то тогда я был уверенный в том, что как только подойду ближе, виденное мной ранее, волшебным образом развидится. Что стоит мне только подойти ближе, и окажется что мне показалось… Не показалось. Стоило мне подойти ближе, и эта огромная сокращающаяся мерзость почувствовала моё присутствие. Она будто паразит, стала двигаться быстрее, проползая в другой дом, также оплетая его со всех сторон. Видя всё это, я не мог поверить своим глазам. Такого в принципе не может быть. Всё вроде как окончательно сложилось в моей голове, и я не придумал ничего лучше, чем убеждать себя в том, что мне так ХОРОШЕНЕЧКО показалось.

Дальше я не бежал, лишь спокойно шел, запретив себе о чем либо думать. На улице уже начинало светать, я с опасением смотрел на окружающие меня молчаливые дома, и шел в сторону своего жилища. За минувшие недели я уже примерно начал ориентироваться в местности, грубо говоря в городе было три главных улицы, любая из которых давала точный ориентир. По одной из таких главных улиц я и брел домой. Шел и не о чем не думал, нашел свой дом, зашел в квартиру, скинул вещи, и без прелюдий лег спать. Во сне мне приснился извращенный арт-хаус сочетающий в себе увиденное ночью, только наполняя это апокалипсическими христианскими подтекстами. Утром я вновь умирал от похмелья, вспоминая вчерашнее жуткое зрелище, как очередной дикий мимолетный сон. Приняв душ, я пошел на кухню. Увидел стоящую миску с вчерашним фаршем, которую бросил прямо на столе, когда побежал бухать. Смотря на эту миску, я не мог понять, что не так, а затем до меня стало доходить, что фарша стала намного больше. Он увеличился в объеме. Неуверенно запустив туда руку, я зачерпнул небольшую горочку, пальцы прошлись почему-то несвойственному для мягкой консистенции фарша. Какие-то плотные неровности. Включив свет, я присмотрелся и в ужасе отбросил жменю фарша из своей ладони. Фарш был весь в маленьких отростках. Подобие корешков. В глубине миски эти отростки были еще более пугающе длинными. Так прорастает лён, или подсолнечник, если его замочить водой. НО ЧТОБ ПРОРОСЛО МЯСО?! Мне стало настолько жутко и мерзко, что открыв окно, я выкинул всё содержимое на землю. Моя квартира была на первом этаже, и это омерзительное проросшее мясо скрылось в траве небольшого самопального садика под окнами. Со страхом и отвращением я смотрел в траву, пытаясь объяснить себе случившееся. Мясо не может прорости, мясо не может прорости, мясо не может прорости. Повторяя себе это, я мыл руки, поливая их туалетным доместосом. Мне кажется, после этого всё и начало идти под откос.

Мои дни стали как минимум странными. Чердак у меня не поехал, но я стал жить так, как будто всё было заминировано. Еде я не доверял. Ел только то, что было растительным, хотя вегетарианских, а уж тем более веганских убеждений не имею. Прошел всего месяц моих «бегов», а я уже конкретно обленился и набрал вес. Из-за того что питался я теперь всякими булочками и макаронами, мой вес стремительно перевалил за сотку. До этого мне всегда удавалось быть в пределах восьмидесяти пяти. От этого (толстяки меня поймут) на корточках обуваться больше не получалось, пузо как что-то инородное мешает. Обуваться я стал теперь стоя, подтягивая к себе ногу согнутую в колене. Своеобразная цифра четыре. К чему я это всё говорю? Вот тут и началось моё настоящее бегство. Прошел всего месяц «бегов», я как обычно собрался идти в магазин стал у порога, начал обуваться. Облокотившись одной рукой о стену, я подтянул к себе ногу, начал просовывать пятку в ботинок помогая себе пальцем. А затем моя рука, которой я упирался в стену, как-то мягко погрузилась в неё. На ум пришли тухлые груши, как мы детстве бегали по гаражам, тогда прыгая на землю, я попал рукой на одну такую. Как она мягко раздавилась под рукой. Стена также мягко впустила мою руку. Быстро отдернув её, я посмотрел на свои липкие пальцы, покрытые серой слизью. Стало гадко. Отдернув лопнувшие обои, я увидел достаточно большое пятно на стене, оно было странным и неестественным. Словно гнилая дыра. Но не может же сгнить камень, разложится, прям как белок. Нет. Ссыпав слизь в мусорный пакет, и вымыв руки, я пошел на улицу и выкинул её. В голове был какой-то гадкий туман, от увиденного.

В магазине я также продолжал витать в своих мыслях, незаметно купил всё что было по списку, и пошел домой. Поднявшись по лестнице, я замер у двери. Как-то не хотелось теперь жить там, но и бежать было некуда. Постояв еще немного у своей двери, я все же открыл её и вошел внутрь. Зашел и охренел. Я ожидал увидеть всё что угодно, но не ровную гладкую поверхность стены на месте той дыры. Пару раз постучав по ней костяшками, я продолжал недоумевая смотреть на гладкую стену. Дыры не было. Обои были на месте, никакой слизи, ничего. Будто ничего и не было вовсе. Плюнув на любые приличия, я вылетел из дома и побежал к мусорным бакам. У меня не было сомнений в том, что всё случившееся за минувшие полчаса было реальным, моя крыша точно не ехала. Добежав до мусорников, я открыл крышку того, куда бросил ранее пакет со слизью, начал рыться руками в мусоре. Сбоку как-то странно подхихикивали бомжи. Один из них вытирал рот, другой облизывал пальцы. За их спинами на ветру танцевал пустой мусорный пакет, уходя ввысь серого неба. «Не, не, не ребятки. Всем спасибо, но я уезжаю» - дословно мои мысли в тот момент. Назад я шел под своими окнами, где были маленькие самодельные клумбы садиков. Прямо под моим окном, там, где месяц назад я выкинул проросший фарш, выросло странное растение. Смесь цветка и фурункулов, от алого ствола вместо листьев отходили небольшие волдыри. Сам бутон походил на кучку сросшихся закрытых глаз и губ. Всё имело неприятные гангренные оттенки. Этот цветок почувствовал на себе моё внимание, открыл единственный глаз. Мне никогда не доводилось ранее видеть столько боли, столько страдания и мук как в этом одном взгляде. Будто всё его несуразное, неправильное существо и было болью. Абсолютной болью. Тогда я сделал то, что делало человечество, на протяжении всего своего существования сталкиваясь с подобным, я уничтожил его. Одной ногой отодвинув ствол растения, я придавил его к земле, принявшись с силой топтать ту часть, где был глаз. Верхушка лопнула, и из мертвых губ повалились гнилые молочные зубы, которые лопались с хрустом насекомых. В ярости раздавливая ногами эту мерзость, я не сразу заметил, как сбоку от меня упал кусок штукатурки дома. Буквально в паре метров. Затем еще один уже намного ближе. Дом будто осознанно пытался убить меня, кидая мне на голову куски штукатурки.

Отбежав оттуда, я быстро понял, что нужно как можно скорее валить. Влетев в квартиру я принялся собирать свои пожитки. За время своего «бегства», нового я успел купить не более чем на одну сумку. Куртки, джинсы, ботинки всё это было куплено уже здесь. Набивая сумку, в такой спешке, я не сразу вспомнил про припрятанные деньги. За минувшее время я успел просадить тысячу долларов, остальная сумма была спрятана в конверте приклеенном за шкафом. Отодвигая его, я задел стену, обои начали медленно сползать. Казалось, градус увиденного до этого достигал своего логического пика, но представшее моему взору – это вершина ужаса. Упавшая полоска обоев оголила стену, и стали различимы множество знакомых образов. Человеческие очертания, силуэты птиц, тела собак, змей. Стены состояли из вросших в них существ. Они были запечатаны там. Спрессованы и будто залиты чем-то похожим на коричневую смолу. Как одержимый, я принялся отдирать обои, срывать линолеум. То же самое. Дом состоял из прессованной массы умерщвленных существ. В моей памяти отчетливо всплыло то червовидное существо, которое я заставил себя забыть и принять за глюк. Как оно проходило словно паразит через дом, просачивалось в любое место, не оставляя и следа. Может это оно заполняет дома всем, что ему удается поймать, а город без перерыва гниет. Словно в подтверждение моих мыслей от стены отвалился кусок человеческого туловища. Последней капле давно пора было быть, но пусть это была она. Быстро собрав остатки вещей, я вылетел из дома, и принялся бежать как в последний раз. Мои сто с лишним килограмм, словно куда-то испарились, я действительно хотел жить.

Мне кажется, когда я бежал под поверхностью покрытого ямами асфальта на меня смотрели грустные мертвые лица - лица тех, кому не повезло убежать вовремя. Мой бег длился то тех пор, пока надпись с названием города не осталась позади. Только перейдя эту условную границу, я обернулся. Город без движения был на своем месте, такой же, как и когда я сюда только приехал. Но этого было недостаточно. Если в ужасе и бывает крещендо, то, похоже, я наблюдал его лично. Со всех сторон по периметру города стали появляться толстые змеевидные отростки, они начали медленно извиваясь ползти в сторону центра, переплетаясь и пульсируя. Такое можно было бы назвать танцем, но вот только у меня язык не повернется. Эта сплетенная мерзость стала тянуть все дома в центр себя и подниматься вверх, будто где-то был невидимый индус дующий в свою огромную сопилку. Мерзкая движущаяся масса свободно устремлялась в небо, и тянула за собой весь прошитый ею город. Как и любой нормальный человек в такой ситуации, я достал телефон и стал снимать это действо. Весь город устремлялся за линию густых облаков, вместе с пульсирующей черной сплетенной гигантской мерзостью. Пока я снимал это, за облаками скрылся последний отросток, с которого падали целые глыбы похожей на гной земли. Мой палец потянулся к квадратику «стоп», и я увидел, что всё это время я снимал темноту. Сзади на камере был знакомый нарост неприятного цвета. Знак с названием города, за считанные секунды сгнил на моих глазах. Развернувшись, я пошел в сторону трассы, чтобы уехать в ближайший крупный город.

Обычно от подобного начинает плавиться шифер, но я не спешил прощаться с рассудком. У меня есть свой рецепт: не думать об этом. В жизни постоянно что-то норовит свести тебя с ума. Черная крыша, ментовская крыша – все будут строить тебе козни. Если постоянно думать о том, что может быть, можно быстро сойти с ума. Я был и остаюсь мошенником, и считаю что мой рассудок достаточно гибкий для того чтоб уживаться с этим, это в любом случае лучше чем поехать на двенадцать лет за мошенничество, на двадцать пятую командировку. Главное - когда надо, я умею обманывать себя, а это сильно спасает рассудок, и как видите мне помогло.

Думаю, тут не стоит начинать разговоры о том, что такого города не было. Он-то был, но теперь его нет. И на картах его нет. Люди также о нем ничего не слышали.

Из всего случившегося меня беспокоила только одна вещь. Мысль о том, что в моем теле появился новый орган. Именно не паразит, не опухоль, а полноценны орган который я не в силах понять как функционирует, и какую роль выполняет в моем теле. Думаю об этом, вспоминая свой тот сон, который сном не оказался, где была гнилая церковь. Мне всё не даёт покоя одна деталь, что после того как они скормили мне ту «шишку», я перестал чувствовать вонь в городе.

Когда через месяц я перебрался в Киев, и осел на новом месте, создав очередную схему, у меня появилось время заняться здоровьем. Обходя дорогие клиники, я наконец добился своего, они нашли неестественное образование в моем теле, размером со спичечный коробок в области носа. Вскоре прооперировали, и достали оттуда твердое скопление гноя, но я то знаю что это не гной.

Это были действительно странные пугающие месяцы моей жизни. Бега превратились, в настоящее бегство. Главное я не стал психом, который теперь отдирает обои в каждом новом месте жилья, хотя признаться в первой квартире после бегства из «того» города один раз согрешил этим. Честно, я не ищу встречи с тем мерзким пульсирующим гигантским существом. Стараюсь даже не думать об этом. Люблю просто смотреть на вечернее небо, на звезды. Хоть я и стараюсь не думать про это существо, меня все равно иногда мысленно заносит туда. Представляю, как оно ползало мимо меня, в гниющем городе, заполняя сгнившие пустоты новыми мертвыми телами, что также быстро гнили. Как каждый сантиметр этого города состоял из мертвого материала, из разложения и трупов. Мне становится мерзко, и я пытаюсь найти успокоение в далеких холодных звездах на небе. Смотрю на них, а где-то на границе моего сознания продолжается монолог. О том, куда ушла эта НЕХ. В какое пространство унесло те дома, тот весь город с живыми людьми. Какую гниющую дыру собирается заполнить этим городом, в каком измерении. Пытаюсь представить звезды недостижимыми для подобных тварей. Всеми силами стараюсь вообразить бесконечный космос, куда не дотянутся их пульсирующие отростки. Но как бы я не старался, монолог на границе сознания не останавливается, а продолжает развивать свою мысль. О том, как когда им станет мало, они начнут выедать целые куски планеты, и заполнять где-то дыры, в своих жутких мирах. Где нет ничего кроме пульсирующего движения и гниения. Как они сожрут моря, превратят их в гной для своего мира. Как сожрут остатки земного ядра. Как будут жрать одну планету за другой, и начнут дальше выедать вселенную. Как пожрут последние солнца в бесконечном космосе, будут жрать всё, пока не останется одна пустота. Уверен, что способ сожрать пустоту они тоже найдут. И вот когда пустоты не останется, будут только они, пульсирующие мерзкие черные существа, находящиеся в своем темном гниющем измерении.

Автор: Пучок Перцепций

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Вчера я проснулся от кошмара. Он заставил меня вспомнить случай, произошедший в детстве с нашей дворовой компанией закадычных друзей, после которого компания, можно сказать, распалась - нам было сложно смотреть друг-другу в глаза.

В кошмаре я оказался в подобии коридора, практически в полной темноте. Из темноты что-то двигалось в моем направлении, что-то не столько опасное, сколько невыносимо отвратительное, вызывающее чувства жалости и щемящей тоски. А я, как это, видимо, часто в таких случаях бывает, не мог даже сдвинуться с места. Во сне я боялся не того, что приближающееся может сделать со мной, а того, что я вообще увижу это воочию и, быть может, от страха сойду с ума.

Не знаю, является ли сон отголоском тех событий. Да хотя что уж там - конечно, блин, является. Случай, вероятно, сильно сказался на моей психике. Как бы то ни было, после пробуждения (я обнаружил себя насквозь мокрым, вцепившимся в спинку разложенного дивана мертвой хваткой) меня накрыл флэшбэк. Я в самых мелких деталях, вплоть до выражения лиц друзей, вспомнил события того дня - и впал в панику, сопоставимую с ночным ужасом. Только на этот раз всё происходило наяву. Как и в тот раз, пятнадцать лет тому назад. Ни на секунду не сомневаюсь в достоверности своих воспоминаний, и прекрасно понимаю, почему предпочёл забыть о произошедшем.

В тот день мы - я и трое моих приятелей - сыграли очень злую шутку с ни в чем не виноватым парнем, просто потому, что он нам не нравился. Насколько всё закончилось плохо, вам ещё предстоит узнать, так как я не собираюсь скрыть ни одной мерзкой детали. Мы четверо поклялись не рассказывать никому и ничего. Маленькие гнилые ссыкуны.

Черт. Я обещал сделать рассказ детальным, но теперь понимаю, что, кажется, не смогу. Меня тошнит, и зря я налил себе выпить, это не помогает. Давайте сделаем так: я пощажу свои нервы и расскажу только суть произошедшего, а вы потом сможете спросить меня в комментариях о чем захотите. Если кто-то после этого отпишется, я не буду возражать.

Итак. Мы четверо дружили и учились в параллельных классах, были обычным пубертатным неприкаянным дворовым пацаньём. А вот с Илюшей мы не дружили. Илюша нас бесил. Он был не сказать чтобы действительно умственно отсталый... А может и был. Как ещё назвать человека, который всегда улыбается, всем верит, не способен не то что дать сдачи, но и отстоять свое мнение в споре. Такие качества, как искренняя доброта и доверчивость, не котируются среди серых хрущевок, говна, заводской копоти и грязи провинциального промышленного посёлка. В контексте суровой действительности эти его качества мы расценивали как слабость. Он был не таким, каким надо. Не готовым выживать, грызя судьбу зубами, а готовым только всему умиляться, удивляться и хлопать большими, как у девки, глазищами.

В тот день мы пролезли на территорию районной больнички, а Илюша увязался за нами. Ну как пролезли - это не сложно, если секция бетонного забора просто лежит в траве. Больница была довольно большая и состояла из нескольких корпусов. Особняком стояли родильное, детское, инфекционное отделения и маленький морг - источник множества страшилок, рассказываемых у костра. Больница поныне на месте и действует, я хожу мимо неё в свои редкие визиты к родителям, по пути с автовокзала.

Территория больницы особо никем не охранялась и сулила множество развлечений. Мы покачались на садовых качелях, установленных для больных под деревьями. Попытались найти щёлочку в окне гинекологического кабинета. Покурили одну сигарету на всех, зайдя за хозпостройки. Илюша таскался за нами и задавал дебильные вопросы, отказываясь отвалить, чем продолжал выводить нас из себя. Негласный лидер нашей команды Паша, когда ему наскучило унижать только глупо улыбавшегося в ответ Илью, сказал ему отойти и собрал нас вокруг себя с заговорщицким видом. Ему пришла в голову "зыкая" идея как избавиться от донимашего нас засранца. Если бы мы его просто отлупили, дома нас отлупили бы самих, как это уже бывало.
Лучше бы мы его тогда отлупили.

В углу территории больницы, среди зарослей за недостроенным и уже начавшим разваливаться новым корпусом, находилась больничная свалка: лишенный травы и засыпанный пеплом пятачок с рядом покоробленных мусорных баков и еще одним баком для сжигания, почти целиком вкопанным в землю. Это был большой стальной ящик или контейнер, такой же, как у торгашей на рынке. Половина крыши была срезана, ее заменяла грубо сваренная решетка из арматуры, видимо, для вентиляции; на другой половине был здоровенный люк, в который и сваливали отходы для сжигания. Сжигали в нем всякое больничное, которое нельзя везти на свалку: использованные "гепатитные" иглы, бинты, просроченные лекарства, окровавленную вату, вырезанные аппендиксы и, по слухам, последствия абортов тоже. Ящик выступал над землей сантиметров на двадцать и ужасно вонял гарью и бензином. Полностью закопченный изнутри, он поглощал весь солнечный свет, проникавший сквозь частую решётку.
В тот угол двора мы и повели послушного Илюшу, который просто продолжал себе лыбиться. Ещё бы, ведь его лучшие друзья задумали какую-то новую интересную игру.

Задумка Павла (интересно, где он теперь, если ещё жив) была проста как пять копеек. Он доверительно пообщался с Илюшей, взяв его за пуговицу. Объяснил, что все мы тут - крутые ребята. У нас, мол, братство настоящих мужиков. А ты, Илюх, настоящий мужик? (Бедный дурачок радостно закивал.) Хочешь с нами дружить, чтоб как брат, и все за одного? Тогда сперва придётся доказать, что ты мужик. Видишь люк?

Ну вы поняли. К чести Ильи, даже он сперва засомневался, стоит ли туда спускаться. Но Паша умел быть чертовски убедительным, да и много ли требовалось, чтобы развести такого, как Илюша? Посмеиваясь и кряхтя, мы открыли люк, сделанный из посаженного на петли цельного куска толстой стали, и наш будущий "брат по крови" спустился в темноту по приваренным изнутри скобам. Люк над его головой мгновенно был захлопнут, а в проушины для отсутствующего замка кто-то загнал палку.

Оглушённый грохотом люка, оказавшийся в едва разбавленной серым светом тьме, Илюша, наконец, сообразил, что его провели. Разваливая ногами невидимый мерзкий мусор, накопившийся с последнего сжигания, он показался под решёткой и стал тянуть руки к нам, с улыбочками стоявшим на решётке. Так продолжалось минут пять. С трудом видимый, Илюша шатался от одной стены контейнера к другой, как слепой котенок в поисках выхода, пачкаясь в саже, плача и раз за разом повторяя свои мольбы: "Ребят, пустите, ну ребят, ну пожалуйста, выпустите". Он явно был очень напуган. В какой-то момент концерт нам надоел, и мы стали обсуждать перспективы сходить на понтон и поймать пару уклеек, пока было ещё светло. Вроде бы Илюша затих в своей подземной клетке, после чего наш разговор оборвал его безумный вопль.

Вздоргнули все, когда раздался переходящий в визг истеричный крик: "ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ МАМОЧКА ЗДЕСЬ ЧТО-ТО ЕСТЬ". Матюгнувшись, Паша наклонился и постарался разглядеть происходящее сквозь решётку, одновременно вопрошая, хули тот орёт как потерпевший. Илья не реагировал и продолжал верещать о том, как "что-то" "есть" и "ползёт" к нему. Судя по всему, он забился в дальний угол контейнера. Нам не было ничего видно, а за его криками - и слышно.

И вдруг Илюша притих. Тишина показалось ватной, только шуршал внизу какими-то пакетами наш пленник. - Крысы? - успел растерянно спросить я. Паша пожал плечами. Всем было не по себе. В этот момент из ящика завизжали вновь, но эти крики уже не только потеряли всякую членораздельность, но стали какими-то совершенно нечеловеческими. Мне даже показалось, что визжат несколько голосов. Ещё мне показалось, что в крик вплетается что-то, похожее на приглушённый, но пронзительный детский рёв, как если бы плакали за стенкой, или даже через квартиру от тебя. В крышку люка заколотили.

Переглянувшись, мы бросились к люку. Деревяшка улетела в куст. Встав вокруг и просунув пальцы в щель, мы начали поднимать крышку. Со скрипом стальной лист стал приподниматься, и чем больше становилась черная щель, тем громче звучал ни на секунду, даже для вдоха, не прекращающийся крик. Вышло так, что мы трое стояли по бокам люка, вцепившись в него пальцами с побелевшими ногтями, в то время как Паша помогал, присев на корточки прямо перед ним. Он и увидел Илью. И что-то ещё.

Мы же заметили только распахнувшиеся глаза друга. Издав влажный булькающий звук, Паша, самый жёсткий из нас парень, чей отец не брезговал при случае учить сына оставляющими на спине настоящие шрамы дедовскими методами - Паша отпрыгнул от люка и нассал прямо в свои крутые новые джинсы.
Когда он отпустил люк, мы успели лишь отдёрнуть руки, чтобы нам не защемило пальцы. Тяжеленная крышка с грохотом обрушилась на место, после чего сразу же затряслась и подскочила на пару сантиметров от нескольких нанесенных изнутри ударов.

Всё что было дальше - панический бег без оглядки, сопровождаемый так и не прекратившимся воем.

∗ ∗ ∗

Я это сделал. Я всё вам рассказал. Остаток истории можно уместить в одном абзаце. Придя немного в себя и отдышавшись, мы пришли на понтон. Паша повис на перилах спиной к нам и стоял так, глядя на воду, вроде бы не испытывая никаких эмоций по поводу позорного пятна на своих штанах. В тот вечер мы смогли выудить из него одну-единственную фразу, а больше он не раскрывал рта на эту тему. Вообще утратил привычку балагурить, стал тихим и в целом как будто по-настоящему... потух. Мы виделись всё реже и отводили глаза, сидя рядом. Как я и сказал, компания распалась. На закате, прежде чем разойтись, мы поклялись никому и ничего не говорить о сегодняшнем дне.

Илью нашли через неделю, когда выгребали золу и несгоревший мусор из контейнера. Да, мусор сперва сожгли, не заглядывая внутрь. Со всеми нами говорил усталый участковый, но безрезультатно. Официально - несчастный случай. Контейнер после этого закопали трактором. Не знаю, что сказать вам ещё.

А, ну и единственная фраза, сказанная Пашей в тот вечер на понтоне: "Оно сидело на нём. Они облепили его голову".

Автор: Chainsaw (Роман Чёрный)

Источник

Ещё от автора в КРИПОТЕ: «Шаркающий человек», «Эхофаг», «Репост»

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Привет, Анон. Постараюсь сильно не рассусоливать и быть в меру краток. Намедни со мной случилась история… нет, не история, а пиздец. Со мной приключился полнейший, лютый, самый настоящий пиздец, и ты мне, конечно же, не поверишь. Да и никто не поверит, это нормально. Я сам себе-то верю с трудом. Ближе к делу. Жизнь сложилась так, что я периодически подрабатываю в ночь охранником на одном строящемся производственном объекте. Подрабатываю – одно название. На деле мы с напарником просто топим харю почти всю ночь, ибо объект далеко за городом и на въезде\выезде есть какой-никакой КПП, который отсеивает всех непрошеных гостей, которых ночью, как ни странно, почти не бывает. За ночь мы обычно делаем один или два обхода территории, чтобы спалось спокойнее, и все. Напарник мой – простой деревенский парнишка, человек, который найдет общий язык с любым, типичный «свояк». Больше о нем и сказать-то нечего. Казалось бы, что тут может произойти особенного, кроме, разве что, какой-нибудь крупной кражи или бандитского налета? Так вот, уж лучше бы меня рэкетиры мордой в пол положили или еще что, чем случилось то, что случилось.

Началось все как всегда. Впрочем, как же еще все могло начаться? Мы играли в карты, травили байки, гоняли чаи и зависали втентаклике с телефонов. Даже обход сделали от скуки. Пошел третий час ночи и мы решили, что пора бы спать. Стоит сказать, что в комнате охранников условий для удобного размещения туловища в горизонтальном положении, разумеется, не было, и спали мы в офисном здании. Напарник спал в соседней комнате, табличка на двери которой гласила: «Комната отдыха водителей», на коротком и узком диванчике, который я ему с радостью уступил. Мои же «апартаменты» располагались этажом выше, в комнате неизвестного предназначения, на данный момент исполняющей роль своеобразного склада. Склада коробок со сборной мебелью. Особую ценность для меня представляли коробки со столешницами – длинные, широкие, ровные, они ровной стопочкой лежали у правой стены прямоугольной комнаты. Там я и погружался в объятия Морфея. Оба входа на второй этаж я закрывал за собой, дабы начальство, решившее проверить своих доблестных сотрудников, не ворвалось в комнату со спящим мной. Обе двери на лестничных клетках, являвшиеся единственными местами входа на этаж, были закрыты, мое тело же находилось в одной из комнат. В комнату я дверь не закрывал, так как не видел смысла. И зря.

Пожелав спокойной ночи друг другу, мы разошлись по своим лежбищам. Дверь в комнату я оставлял слегка приоткрытой, чтобы в нее (комнату) попадал свет из коридора, на случай, если придется резко вскочить и куда-либо побежать, дабы не нарваться на коробки с мебелью или не влететь в ту же дверь. Положив телогрейку под голову, я почти сразу же уснул. Спал, однако же, неспокойно и несколько раз просыпался за ночь ни с того ни с сего. Вот в одно из таких пробуждений я, сквозь тягучую дрему, почувствовал себя как-то не по себе. Я лежал лицом к стене, глаза мои были закрыты, а сознание немного заторможено, как это обычно бывает спросонья. Как бы это банально ни звучало, но я лежал, и чувствовал, что со мной рядом еще кто-то есть. Будто воздух из-за его присутствия стал плотнее, а взгляд его буравил мне спину. Я с силой сжал веки, чтобы отогнать от себя это чувство, но тут вдруг услышал легкий скрип двери. Но я же один на всем этаже, ключи от дверей только у меня, без шума, чтобы не разбудить меня, влезть бы никто не смог. Если бы это было начальство, то сначала они проверили бы моего напарника, а он бы уж как-нибудь оттелефонировал мне, чтобы предупредить. Просто скрип. Сквозняк. Древесно-стружечная плита двери прогрелась, расширилась и ее центр тяжести едва сместился, заставив слегка скрипнуть петли. Да что угодно, блять. Я почти успокоил себя, но дурацкое чувство присутствия не хотело отступать. Собравшись уже забить-таки на него железобетонный болт, я вдруг услышал голос… своего напарника. Он окликнул меня. Это повергло меня в небольшой ступор, потому что его не могло тут быть. Да и зачем? Если бы что-то случилось, он бы позвонил. Не успев найти логического объяснения, я снова услышал его: «Лёха. Лёха-а-а». Откликнуться на его призыв не было никакого желания. Может, я и вовсе еще сплю? Тем временем он продолжал шептать едва различимо: «Лёх. Лёха. Эй, посмотри сюда. Ну же. Лёха. Лёха». От этого у меня мурашки побежали на спине, мой затянутый, как в болоте, в дремоте разум не придумал ничего лучше, чем притвориться спящим, вне зависимости от того, что моему напарнику было нужно. Ведь будь это что-то срочное или серьезное, он бы давно растолкал меня… да я еще раньше проснулся бы, услышав, как он выламывает двери на лестничной площадке. Ведь так? Верно. Значит, решил приколоться, или еще что. Ну и пошел он к черту. Но… как же он попал на второй этаж? Может, дубликат ключей выдали, или еще что, в любом случае… Додумать успокоительные отговорки я не успел, поток мыслей опять прервал его голос, на этот раз громче. Он все так же призывал посмотреть меня на что-то. Просто стоял в дверях не двигаясь и звал меня по имени. «Посмотри, посмотри, посмотри, посмотри сюда!». Мне стало нереально не по себе с такого расклада. Что за хуйня вообще происходит? Я хотел было вскочить и выбежать оттуда, но меня будто парализовало. Инстинкт самосохранения сработал самым странным образом и велел мне оставаться на месте и не двигаться. И, главное, не открывать глаза. Ни за что. «ТЫ ЖЕ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, Я ЗНАЮ!!! ПОСМОТРИ СЮДА, ТОЛЬКО ОДНИМ ГЛАЗКОМ, ГЛЯНЬ! ДАВАЙ!». Он перешел на крик так резко, что я чуть не вздрогнул. С этого момента он просто орал, тараторил как из автомата, без остановки, как на аудиозаписи, он ни на долю секунды не остановился, чтобы перевести дыхание. «ПОСМОТРИПОСМОТРИПОСМТОИРСЮДАЛЁХАЭЙНУЖЕПОСМОТРИПОООСМОООТРИИИИИИ!!!». Голос перешел на визг, уже и идиоту было понятно, что это не мой напарник. То, что стояло в дверях в трех метрах от меня, просто глушило своим криком, и вдруг… все стихло. В ушах звенело от только что сотрясавшего комнату визга и от резко наступившей тишины, как будто из комнаты в один миг откачали весь воздух. Ни звука. Ни единого. Я громко выдохнул, холодный пот катил с меня ручьем, меня трясло, но я не смел открывать глаза. Не знаю, что это было, пусть оно ушло, пролежу тут хоть до самого вечера следующего дня, пока за мной не вломится напарник, сменник и злое начальство с целью вставить пиздюлей, которым я буду искренне рад. Стоило мне подумать, что все закончилось, как вдруг прямо у меня над ухом раздался голос… нет, это был даже не голос, это было какое то сплетение голосов, мужской, одновременно женский и какие то еще фоновые визги, как зажеванная пленка или бракованная пластинка. «ПОСМОТРИ СЮДА! ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! ПОСМОТРИ». Я не знаю, как долго этот поток голосов продолжал литься на меня. Сквозь закрытые веки начали просачиваться слезы, у меня была истерика, я просто не знал, что делать. Может, открыть глаза? Я увижу что-то ужасное, затем оно убьет меня и весь этот кошмар прекратится? Будто поняв, о чем я думаю, голоса начали говорить с еще большей силой и жаждой. Я уже готов был поддаться, как вдруг в комнате загорелся свет. Тут же крики стихли. Сквозь закрытые глаза я чувствовал свет. И слышал. Слышал трещание ламп дневного света, завывание ветра на улице, глухое падение капель воды на подоконник, журчание воды в ливневом трубопроводе. Все встало на свои места.

Пролежав в позе эмбриона две или три минуты, я решил, что даже если это очередной трюк, то в третий раз я подобного не переживу и открыл глаза. Все как обычно. Та же комната, никаких следов или чего либо еще. Только свет горит. Я же точно его выключил перед сном. Значит, все это мне не приснилось и не померещилось? Может, у меня есть ангел-хранитель? Неважно, думать было некогда. Я быстро схватил свои вещи, ключи с телефоном и пулей вылетел из злосчастного кабинета. Пока я дрожащими руками перебирал связку и искал ключ от двери, ведущей на лестницу, я озирался как ненормальный и вздрагивал от каждого шороха. В сторону кабинета я смотреть даже не смел. Открыл. Наконец-то! Пулей вниз по лестнице, где натыкаюсь на своего напарника. Моя реакция, наверное, показалась ему «немного» странной: я отпрянул от него, споткнулся, упал и заорал как резаный: «СТОЙ! СТОЙ где стоишь, не подходи, блять!». Он молча уставился на меня как на идиота. Я пристально смотрел на него где-то с минуту. Потом встал, сказал, что кошмар приснился, и пошел вниз. Он сказал, что слышал какой-то шум и как раз шел проверить меня. Я ничего не ответил. Оставшееся время я просидел в комнате охраны, а наутро, когда приехали сменники и начальство, сказал, что ухожу на хрен с такой подработки. Объяснять ничего никому не стал, сочли бы еще больным или нариком. Никому, кроме тебя, Анон, ведь нужно же кому-то высказаться, чтобы стало хоть немного легче.

В темное время суток я стараюсь не выходить из дома, а если приходится, то только с достаточно мощным источником света. Спать же я теперь ложусь исключительно при свете. Даже купил бесперебойник на случай, если ночью ток отключат, ведь кто знает, что может случиться. Не каждый день свет загорается сам по себе, чтобы спасти тебя от чего-то ужасного…

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Игорек был хорошим мальчиком. Учился на одни пятерки и всегда слушался своих родителей. Мама с папой не могли нарадоваться на свое чадо, а потому всегда приносили ему что-нибудь вкусное, сладкое, когда вечером возвращались с работы. Игорек сладкое любил, но своих родителей — еще больше. Они кормили его, одевали, заботились – ну как после этого их не слушаться?

В школу Игорек ходил рано утром, а папа по пути на работу всегда провожал его до самых дверей. Обратно мальчик добирался самостоятельно, чему был не очень рад, потому что немного побаивался увидеть все те ужасы, о которых ему регулярно рассказывали родные. По их словам, где-то по улице обязательно бродили бородатые маньяки, заманивающие маленьких деток вкусными конфетами, где-то бегали голодные, а оттого злые, собаки, а где-то совершенно точно ездили пьяные и кровожадные автолюбители, сбивая по ходу ничего не подозревающих ребятишек. Ничего подобного Игорек ни разу в своей жизни не видел, но очень доверял своим родителям. Ведь они уж точно плохого не посоветуют.

И вот потому Игорек старался добраться из школы до родной квартиры как можно быстрее. Он вжимал голову в плечи, опускал взгляд и быстро перебирал ногами по направлению к дому, стараясь не смотреть по сторонам и не привлекая к себе внимание. К счастью, никаких автодорог переходить Игорьку не приходилось, так что машин он мог не бояться. Но все равно боялся.

Этот переход для мальчика всегда был самым нелюбимым и нервным моментом в течение суток. По приходу домой, Игорек всегда облегченно вздыхал, брал на руки любимую трехцветную кошку Машку, гладил ее и звонил маме на работу. Мама всегда строго-настрого наказывала сыну связываться с ней по телефону сразу же, как только мальчик возвращался из школы. И если по каким-то причинам Игорек задерживался хоть на десять минут, то мама звонила домой сама, а уж если, не дай Бог, он не брал трубку, быстро набирала номер классной руководительницы Тамары Ивановны. Но до этого, к счастью, доходило очень редко.

После разговора с мамой Игорек принимался за уроки. Делал все, что было задано, учил наизусть следующий параграф учебника («про запас, потом легче будет», - как говорил папа), брал в руки любимую книжку про смешных маленьких хоббитов и читал до тех пор, пока не приходили с работы родители. И все в этой жизни, помимо небольшого каждодневного путешествия из школы до дома, мальчика полностью устраивало.

Но в любой жизни, даже если ты девятилетний счастливый мальчик, происходят перемены. Хорошие и не очень. А даже бывает так, что одни события, которые ты считаешь хорошими, плавно переходят в категорию «не очень». Или даже хуже.

Перед началом второй четверти, когда Игорек отдыхал дома на каникулах, родители накопили достаточно денег, чтобы купить новую квартиру. Мама с папой уже давно хотели переехать поближе к школе, чтобы Игорьку не приходилось каждый день так много времени проводить на опасной улице. Мальчик в этом вопросе был с ними полностью согласен.

Квартира была большая, светлая и уютная. Дом, в котором она находилась, был уже не новым, но все еще вполне надежным. Родителей Игорька в новом месте жительства все устраивало, самого Игорька — тоже. А трехцветную кошку Машку — нет.

Следуя давней традиции, папа запустил кошку в квартиру первой. Вернее — хотел запустить, потому что животное наотрез отказалось даже лапой ступать на неизвестную территорию, грозно мяукало и шипело. А потом, когда кошкино терпение лопнуло, она даже сильно покусала папу, чего раньше за ней никогда не водилось. Традицию пришлось забыть.

Уже позже, когда в квартиру были занесены все вещи, Машка соизволила войти. Она испуганно озиралась по сторонам, словно каждую секунду ожидала нападения неизвестного врага. И даже на следующий день она не успокоилась.

Через неделю, когда вещи были почти разобраны и расставлены по местам, Игорек, как обычно, вернулся домой из школы. Теперь ему нужно было пройти совсем немного, так что дорога до дома теперь не доставляла мальчику неудобств. Конечно, он все равно побаивался маньяков, собак и бешеных автолюбителей, но понимал, что теперь вероятность встретить кого-то их них была намного меньше.

Как всегда, Игорек первым делом закрыл за собой входную дверь. Замков было два — внешний и внутренний, и мальчик запер оба. Внутренний замок, что понятно, можно было открыть только из квартиры, так что вечером, когда с работы возвращались родители, Игорьку приходилось бегать к дверям и открывать запоры самостоятельно. Заслышав звонок, мальчик шел ко входу, внимательно смотрел в глазок, удостоверялся в том, что за дверью стоит именно мама (или папа) и только тогда поворачивал защелку. Мама говорила, что плохие люди часто взламывают внешние замки, но внутренние им даются гораздо труднее. Потому пришлось смириться с такой мерой безопасности. Игорек был послушным мальчиком.

Он разделся, положил свой портфель у письменного стола и пошел в родительскую комнату, где теперь находился телефон. Пошел и замер на пороге.

Кошка Машка сидела в углу около дивана, злым взглядом смотрела на потолок и шипела. Шипела громко, страшно, так, что даже начинала хрипеть. Ее шерсть на загривке была вздыблена, хвост ходил ходуном из стороны в сторону. От этого Игорьку стало жутковато. Он медленно подошел к любимице и хотел ее погладить, но Машка коротко огрызнулась, прижала уши к голове и продолжила шипеть на пустой угол. Мальчику пришлось оставить ее в покое.

После того случая, странное поведение кошки проявлялось все чаще и чаще. Она практически перестала спать, отчего выглядела очень уставшей, измотанной и жалкой, но регулярно принималась шипеть на разные части новой квартиры. Это пугало Игорька, но, почему-то, совсем не заботило маму с папой. «Перебесится», - говорили они и махали рукой.

Не перебесилась. Иногда Машка начинала бросаться прямо на стены, сдирая острыми когтями обои. Иногда просто била лапой по воздуху, пытаясь поймать кого-то, видимого только ей. Выглядело все это так, будто она с кем-то боролась, но мальчик не понимал — с кем.

Все это продолжалось больше недели. Игорек жалел кошку, но поделать ничего не мог. А потом случилась та самая ночь.

Тогда Игорек проснулся от дикого крика. Пока мальчик сонно протирал глаза, родители уже вскочили с постели и включили свет. Конечно же, это была Машка. Она лихорадочно бегала по коридору, жутко орала, с ее губ слетала белая пена. Животное бросалось на стены, громко клацало зубами, падало прямо на бегу. Мама крикнула Игорьку, чтобы тот вернулся в свою комнату, закрыл за собой дверь и ложился спать. Мальчик послушался, но долго не мог заснуть, слушая возню Машки в прихожей и тихие разговоры родителей. «Бешеная, наверное», - предполагала мама. Папа что-то неразборчиво отвечал.

Утром Игорек долго не мог найти кошку. Обнаружил ее уже прямо перед выходом из дома. Машка забилась за кровать в родительской комнате, слабо скулила и нервно сглатывала. Она отказывалась от еды и шипела сорванным горлом, когда ее пытались выманить на свет. Так и пришлось оставить ее там.

Когда Игорек вернулся домой и сел за уроки, кошка все еще была за кроватью и выглядела даже хуже, чем утром. Головы она больше не поднимала и ни на что не обращала внимания. Будто с чем-то смирилась.

Игорек как раз доделывал математику, как на кухне что-то громыхнуло. Мальчик сперва испугался, но потом даже обрадовался, решив, что это Машка наконец-то выползла из своего укрытия и отправилась на поиски съестного. Он уже дошел до двери своей комнаты и взялся за ручку, но в этот момент вся радость за выздоравливающую любимицу испарилась из его души.

На кухне отчетливо раздавались чьи-то шаги. У Игорька ком встал в горле. Кто-то ходил по кухне, немного пришаркивая по линолеуму. Мерно и спокойно. Но родителей дома, естественно не было, и прийти незаметно они не могли, потому что Игорек, как послушный мальчик, закрыл входную дверь на внутренний замок. Или забыл? Нет, не могло быть такого.

Мальчик замер на месте. Он боялся вздохнуть, не то, что пошевелиться. Возможно, он так и простоял бы, скованный ужасом, до прихода родителей, если бы не Машка.

Саму кошку Игорек не видел. Он только услышал цокот ее когтей по прихожей и страшное шипение после этого. Именно эти звуки словно пробудили мальчика. Он бросился к письменному столу, схватил стул и припер им дверь, зафиксировав спинкой дверную ручку. Это первым пришло в голову, потому что подобное Игорек уже видел в каком-то кино по телевизору. Мальчик навалился на стул всем своим весом, закрыл глаза и слушал.

А слушать было что. На кухне началась непонятная возня. Звук шагов сменился на громкое постукивание и шорох передвигаемых предметов. Иногда гремела посуда. И все это — под нескончаемое шипение и ворчание Машки.

Когда все это прекратилось, Игорек не заметил. Он просидел около стула до тех пор, пока не раздался заливистый свист дверного звонка. С души как камень свалился. Мальчик вернул стул на место, выбежал из комнаты и принялся открывать входную дверь потными от волнения руками. Даже в глазок посмотреть забыл. Но, к его счастью, это на самом деле была мама.

Заикаясь от страха, Игорек быстро пересказал матери все, чему был свидетелем. Мама потрогала лоб сына, покачала головой и заверила мальчика, что это кошка просто в очередной раз сходила с ума, а остальное — послышалось. С кем не бывает? Особенно в наше-то время, когда по телевизору такие страсти показывают.

Мама подняла пакеты с продуктами и направилась на кухню. И охнула. Игорек, опасливо выглядывая у нее из-за спины, охнул вслед за родительницей.

Кухня была разгромлена. Дверцы всех шкафчиков открыты, посуда валялась на полу, часть тарелок разбита. Мука, макароны и различные крупы тонким слоем покрывали линолеум. Машки нигде не было.

О том, что случилось потом, Игорек предпочитал не вспоминать. Ясно, что мама не поверила рассказам сына. Она кляла кошку, но, наверное, сама понимала, что бедному животному такое сотворить не под силу. От этого мама сердилась еще сильнее, а после того, как Игорек в очередной раз попытался уверить ее в том, что на кухне кто-то был, совсем разозлилась и приказала мальчику сидеть в своей комнате и не высовываться до ужина. Позже вернулся папа, но его реакции Игорек уже не слышал.

Машка исчезла. Домочадцы перевернули всю квартиру, но кошку нигде не нашли. Тогда мама решила, что глупый зверь скорее всего выбежал в подъезд, когда она пришла с работы, и теперь скитается где-то на лестничной площадке или на улице. Как бы то ни было, Машку с того дня больше не видели.

И как раз тогда Игорек понял, что, возможно, на улице не так уж и страшно. От маньяков и прочих можно спрятаться дома, но что делать, когда нечто пугающее происходит у тебя в квартире? В твоей крепости?

Теперь, как только мальчик возвращался с учебы, он закрывал не только входную дверь, но и блокировал свою, комнатную, сдвигая к ней одну из тумбочек, где хранилось белье. Так и сидел он в своей комнате, страстно ожидая заветного звонка.

Шаги на кухне опять появились на следующий день после пропажи Машки. Игорек, дрожа всем телом, старался не обращать на них внимание. В какой-то момент они прекратились, но мальчик все одно не осмеливался выйти хотя бы в коридор.

Так продолжалось день за днем. Но хуже всего было то, что с каждым разом шаги слышались все ближе к коридору, а, соответственно, и к комнате Игорька, в двери которой было большое матовое узорчатое стекло. Больше всего мальчик боялся того, что он увидит через это стекло в тот день, когда шаги доберутся до комнаты. Боялся и увидел.

В один день звук шагов раздался совсем близко. Мальчик боялся смотреть на дверь, но не смог сдержаться. Неизвестность отчего-то была еще страшнее.

За стеклом маячил высокий и темный силуэт. Он стоял неподвижно и не издавал никаких звуков. На глаза Игорька навернулись слезы. Такого ужаса он не испытывал никогда в своей короткой жизни. Руки его тряслись, тело сковал холод. Мальчику очень хотелось разреветься и закричать, но уголком сознания он понимал, что этого делать ни в коем случае нельзя. К тому же он не был уверен, что из его схваченного спазмом страха горла может вырваться хоть один звук. Силуэт поднял руку. Или то, что было вместо нее, поскольку через матовое стекло разобрать что-то было весьма сложно. Поднял и стал медленно раскачивать ей из стороны в сторону. Будто махал кому-то знакомому, но делал это настолько неспешно и плавно, что Игорек сразу понял — человек так двигаться не может. Не может, и все тут.

Звук звонка показался мальчику самой приятной мелодией на свете. Рука силуэта замерла. Нечто медленно развернулось и скрылось в стороне кухни.

В дверь все звонили и звонили, но Игорек настолько обессилел, что просто не мог подняться со стула. Преодолев себя, он впустил все-таки мать в квартиру и сразу же выложил ей все, что было у него в мыслях.

Мама рассердилась. И папа тоже рассердился. А Игорек тихо плакал в своей комнате, не понимая, почему родители не хотели ему верить. Почему?

Ужасный силуэт приходил каждый день. Его появление как обычно предвещали шаги на кухне. Все повторялось снова и снова.

Игорек стал получать в школе сначала тройки, а потом и двойки, потому что был не в состоянии заниматься уроками в то время, как на него из-за двери пристально смотрело нечто. Он не мог разглядеть глаз, да даже лица, но чувствовал, что пугающее существо следит за каждым движением мальчика.

Родители ничего не понимали. Они тщетно пытались допытаться у сына о причинах его плохих отметок, но в ответ слышали только истории о страшном силуэте. Мама ругалась, а папа молча качал головой.

Как-то раз мама отпросилась с работы и повела Игорька к врачу. Бородатый дядька в очках и сером красивом костюме отличался от того образа, который сформировался в мозгу Игорька для слова «врач». Ласковым голосом непохожий на доктора доктор задавал мальчику всякие вопросы, в которых тот не видел никакого смысла. Потом его попросили рассказать о силуэте. Игорьку уже ничего не хотелось говорить об этом, но все же пришлось. Все-таки доктор хорошо с ним обходился и вообще был приятным человеком. Врач внимательно выслушал историю, кивая на ходу и многозначительно хмыкая, что-то записал на планшете и вызвал маму Игорька. Самого мальчика попросили подождать в коридоре. Мама и доктор-не-доктор долго о чем-то разговаривали, а потом родительница вышла из кабинета, бранясь на ходу. «Ничего эти эскулапы не понимают, понакупают дипломов», - бурчала она. По пути домой мама с сыном зашли в аптеку и купили какие-то лекарства. Оказалось, что таблетки предназначались Игорьку.

От этих пилюль мальчику хотелось спать, но больше ничего не менялось. Силуэт продолжал свои визиты, а в один совсем не прекрасный день даже перешел к более решительным мерам.

Появившись днем, он постоял какое-то время, а после, к ужасу Игорька, ручка двери задрожала. Она принялась вращаться то в одну сторону, то в другую. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. В конце концов, она стала дергаться с ужасающей скоростью, будто бы тот, кто стоял за дверью, не понимал, для чего она нужна, но пытался прорваться в комнату любой ценой.

Игорек понимал, что от страшного его защищает только слабая дверь и маленькая тумбочка перед ней. Этого было мало.

В дальнейшем черное нечто не оставило свои попытки. Каждый день оно вращало ручку, иногда легонько толкая дверь. Игорек больше не хотел идти домой после школы, но не мог ослушаться своих родителей. Теперь все маньяки мира не казались ему настолько страшными, как неизвестное существо в его квартире.

В какой-то день, страшный гость принялся скрести своими лапами по стеклу. От этого звука у Игорька внутри все переворачивалось. А потом оно начало говорить.

Когда это произошло в первый раз, мальчик даже подумал, что слышит разговор соседей. Но потом сообразил, что звуки исходят от нечто за дверью. Гость странным тонким голосом что-то бормотал себе под нос, но Игорек не понимал ни слова. Ему казалось, что существо на ходу пытается подражать речи человека, потому что разговором это быть не могло. Нечто упорно булькало и пищало, выдавливая из себя что-то, похожее на слова. А после подняло руку и принялось совершать движения, как будто звало Игорька к себе.

Выходи, тут не страшно.

Мальчик в ужасе замотал головой. Существо тут же противно взвыло, а ручка двери задергалась с дикой силой.

Удар. Еще удар.

А это уже сама дверь содрогалась от толчков, к счастью, недостаточно сильных. Вой стал еще громче, перемежаясь булькающими «словами». Сообразив наконец, что в комнату попасть не удастся, черный гость перестал долбиться в дверь и принялся хаотично содрогаться всем телом, издавая громкие лающие звуки. От этого ужасного «танца» Игорек потерял сознание.

Очнулся от звонка. Еле дополз до входа в квартиру и впустил маму. Та, завидев сына, выронила сумки из рук и побелела лицом.

В тот вечер Игорьку дали две таблетки вместо одной. Он тут же заснул, а утром чувствовал себя очень плохо. Его тошнило и мотало. Родители охали и ахали, глядя на свое чадо.

С тех пор черное чудище, как про себя назвал страшное нечто Игорек, не теряло времени даром. Оно появлялось в одно и то же время и тут же начинало биться о дверь. И с каждым днем мальчику казалось, что удары у гостя выходят все сильнее. Игорек сознавал, что когда-нибудь оно все же пробьется к нему и тогда...

Даже родители стали замечать странные следы на двери. На ее белой поверхности оставались черные разводы, будто ее гладил кто-то густо измазанный сажей. Замечали, но только разводили руками.

По всей квартире начали пропадать и перемещаться в пространстве разные вещи. Мама находила свой фен за телевизором, папа обнаружил свой ботинок в мусорной корзине. Кастрюля оказывалась на кровати, ложки и вилки были распиханы по разным ящикам бельевого комода. Родители печально смотрели на Игорька и думали, не увеличить ли ему дозу таблеток.

После школы мальчик шел домой как на казнь. Ему хотелось подольше задержаться на улице или вообще не заходить в квартиру, но он не мог.

Черное чудище продолжало пробиваться в комнату, невнятно бормоча и лающе посмеиваясь. Игорек стал составлять к двери все, что только мог, а еще завесил стекло старым плакатом, лишь бы не видеть того, кто так настойчиво хотел прорваться к нему. Удары становились все сильнее. Дверь ощутимо содрогалась, а мальчик сидел в это время под своим столом и бессильно глотал соленые слезы. Он устал. Устал бороться.

Треск ломающейся двери, звон разбитого стекла и грохот от падения хлипких баррикад раздались одновременно. Радостный вой влился в комнату. А потом Игорек услышал шаги.

Оно двигалось неспешно, вяло передвигая ноги, словно ходить научилось совсем недавно. Довольно бормотало, и в этом бормотании уже даже можно было различить какие-то слова.

Игорек под столом сжался в комок. Его тело превратилось в камень, казалось, он даже забыл как дышать. В голове горела только одна мысль: «Где же звонок? Когда же они позвонят?» Но никто не звонил.

Звук шагов прекратился. Оно пришло. Со стола на пол полетели ручки, карандаши и любимая книжка про хоббитов. А потом оно наклонилось к Игорьку.

Ольга Васильевна Мошкова устало поднималась по лестнице. В каждой руке она держала по пакету с продуктами, сумка висела на плече. В этот день она купила свои любимые пирожные, но сделала это скорее для того, чтобы создать видимость обыденной жизни. Но все было не так. Из головы не шли мысли о сыне, который, по мнению Ольги, болел чем-то серьезным и никак не хотел идти на поправку. Не помогали даже дорогие препараты. Она никак не могла взять в толк, почему ее сын сходил с ума. Отчего? Они с мужем так следили за ним, так заботились, делали для него все. И вот результат. Почему?

Ее размышления прервал крик. Громкий, страшный, отчаянный. Ни секунды не колеблясь, Ольга побросала все пакеты на лестницу и кинулась к своей квартире. Бутылка с молоком разбилась, по бетонным ступенькам потекли белые струйки. Овощи раскатились в разные стороны.

Дрожащими руками Ольга вставила ключ в замочную скважину. Повернула раз, другой. Дернула дверь на себя. Тщетно.

Игорек был послушным мальчиком. Он всегда слушался родителей. И потому, конечно же, закрыл дверь на внутренний замок.

В следующие несколько минут произошло многое. Ольга отчаянно молотила кулаками в дверь. Звала на помощь. Под жуткие крики своего сына пыталась набрать нужные цифры на сенсорном экране своего телефона. Срывающимся голосом молила полицию выехать как можно быстрее. Рыдая, просила всполошившихся соседей выломать дверь. Сосед сверху, седовласый отставной офицер Михаил Петрович, примчался с ломом и попытался вскрыть замок. И у него это даже получилось до того, как приехала полиция. К тому моменту криков Игорька уже не было слышно.

Ольга, не видя ничего перед собой, влетела в квартиру. Увидела развороченную комнатную дверь, осколки стекла, перевернутый письменный стол. Ковер на полу был опален в нескольких местах, а у окна до сих пор тлел. Игорька нигде не было.

Полиция обыскала всю квартиру, но обнаружила лишь обгорелые детские наручные часы Игорька, которые, почему-то, валялись на кухне.

В тот день вещи семейства Мошковых перестали пропадать. А уже через две недели съехали из квартиры и сами Мошковы. Полиция поначалу подозревала, что к исчезновению Игорька причастны его же родители, но показания соседей, слышавших душераздирающие крики мальчика, отметали эту теорию. Мошковы говорили, что никогда не сделали бы сыну плохого. И им верили.

Игорек был послушным мальчиком и тоже верил своим родителям. Но они, к своему же сожалению, не платили ему тем же.

Автор: Антон Темхагин

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Я нашел этот текст в кладовке квартиры, купленной не для себя. Тридцать восемь листов, вырванных из разных тетрадей, — в клеточку, в линейку, с перфорацией и без оной, мятые и ровные — всякие. Они были завернуты в «Литературную газету»: профиль Пушкина — словно портрет на суперобложке.

Литературка-то меня и привлекла — я люблю читать старые газеты. Я развернул ее — и увидел эту стопку. Начал просматривать — и уже не мог оторваться.

Это был дневник.

Очень странный дневник.

Странный дневник странного человека.

Да и человека ли?..

Вот пишу — и понимаю, что выгляжу сейчас дико неоригинальным. Как можно начинать повествование с такого стандартного хода? Избитый прием, заезженный штамп, пошлятина — где только литераторы не находили чужие рукописи: и в бутылке, и в ванне, и в кармане.

У меня вот — в кладовке, на полке, заваленной старыми ботинками, заставленной пыльными банками и бутылками.

Но что делать, если всё, что я рассказываю — правда?!

Вернее, почти всё.

Что-то — совсем немногое — я домыслил. Многое поправил. Еще больше выкинул.

Но суть не изменилась.

Вот эти листы. Сейчас я смотрю на них, я касаюсь их. Они лежат возле клавиатуры компьютера, и мне хочется отодвинуть их подальше, придавить чем-нибудь тяжелым. А лучше — убрать в ящик стола — на самое дно. И забыть об их существовании.

Я так и сделаю — но лишь после того, как закончу этот рассказ.

Мне жутко. Очень жутко.

Потому, что я верю: в этих бумагах — правда.

ЗАПИСЬ ПЕРВАЯ

Зачем я ее послушал? Почему я всегда ее слушаю, хотя, казалось бы, кто она такая? Бывшая жена, чужая жена — раздраженный голос в телефонной трубке. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит.

Она велела разменять трехкомнатную квартиру.

И я был не против — действительно, зачем мне большая квартира?

Мне достаточно и однокомнатной, пусть только будет просторная кухня — такая, чтобы можно было там поставить диван. Кухня с диваном — это больше чем кухня. Это уже настоящая комната.

Я давно хотел кухню с диваном.

А жене нужны были деньги.

«Продай квартиру, — сказала она холодным ровным голосом. — Нам с Машей нужны деньги.»

Маша — это моя дочь. Она уже большая. И я не знаю, как она сейчас выглядит.

«Купишь себе что-нибудь поскромней, — сказала жена. — А остаток денег перешли нам.»

Я никогда не умел с ней спорить. Даже когда она стала чужой.

Я продал квартиру.

Вернее, лишился ее.

Вот уже вторые сутки я ночую на вокзале.

Дурак! — отчаянно ругаю себя, и морщусь, и трясу головой. — Знал же о риске! Но не захотел лишней беготни, доверился напористому улыбчивому человеку, пришедшему по объявлению. Дурак, дурак, дурак! Что теперь? Куда теперь? В милиции сделать ничего не могут — так они мне объяснили. Все документы чистые — я сам их подписал, безо всякого принуждения. А улыбчивый покупатель больше мне не улыбается. Он страшный человек — как же я сразу этого не заметил?!

Господи, ну что я за дурак!

Завтра опять пойду туда, к нему. И пусть будет, что будет...

ЗАПИСЬ ВТОРАЯ

На третий этаж поднимался долго — будто по ступеням эшафота шел. Встретил соседку, перекинулся парой слов, хоть совсем не хотел разговаривать. Какой у нее был взгляд! Видимо, всё уже знает.

Наверное, весь дом уже в курсе случившегося со мной.

Ну и пусть!

Позвонил в квартиру. Кнопка возле двери моя, а голос звонка чужой, переливчатый, насмешливый. Вышел новый хозяин: в шелковом халате, босой, бритый, в зубах спичка. Привалился к косяку, глянул сквозь меня:

— Чё?

— Поймите, — говорю ему жалостливо, забыв поздороваться. — Мне совсем негде жить. Вы обманули меня, совсем обманули. Ну купите мне хоть дом в деревне. Какую-нибудь развалюху с печным отоплением. Я не могу без крыши... — тороплюсь, видя, как мутнеют его глаза. И ненавижу себя за слабину в голосе, за дрожь, за неуверенность. — Пожалуйста! Пока лето, я еще как-нибудь. Но ведь осень, зима — как же я буду?..

— Я те говорил, чтоб ты больше здесь не показывался? — Его пальцы сжимаются. — Говорил. Я тебя предупреждал, что урою, если еще раз увижу? — Он делает шаг вперед, прикрывает дверь. — Предупреждал!

Я отступаю, лепечу что-то. Он сильней меня, моложе, тяжелей. Но это не главное. Я знаю, что он страшный человек, что у него много друзей — они все такие же бритые, молодые, здоровые. Я знаю, что у него есть оружие, знаю, что он уже убивал — он хищник, он людоед. А я? Кто такой я? Слабовольный хилый неудачник.

Удар бросает меня на ступени лестницы.

Я задыхаюсь, в животе горячо — но я еще пытаюсь ему что-то доказать.

Мне дико, мне чудно и обидно — меня бьют в моем доме, меня не пускают в мою квартиру.

Очередной удар отзывается звоном в ушах. Я почти слепну. Во рту — вкус крови. Губы горячие, большие, мягкие. Я уже ничего не понимаю, ничего не вижу, закрываюсь руками, пытаюсь спрятаться от ленивых сильных ударов.

Какое счастье, что не встретил никого знакомого, пока катился с лестницы.

Только в самом низу, в тамбуре подъезда мне почудилось шевеление теней под лестницей, где стояли старые детские коляски.

— Это из двадцать восьмой, — послышался мне сиплый голос.

Кто там был?..

ЗАПИСЬ ТРЕТЬЯ

Как пёс зализываю раны, отлеживаюсь. Пробую языком шатающиеся зубы. Нянчу больную руку. Ругаю себя.

Кажется, у меня поднялась температура. То знобит, то в жар бросает. Сознание вялое, растекающееся. Грежу. Запрещаю себе думать о плохом и потому вспоминаю прошлое — всё хорошее теперь только там.

Студенческие годы вспоминаю, поездки в колхоз на картошку, веселую жизнь в общежитии. Стройотряд астраханский, который свёл меня с Верой — моей будущей женой. Свадьба...

Двенадцать лет жили душа в душу. А потом вдруг всё начало рушиться. Страна, работа, семья. Всё, всё развалилось, рассыпалось в прах...

Стоп! Нельзя думать о плохом. Думай о хорошем, вспоминай, мечтай.

Машенька, дочка. Чистый светлый человечек, нуждающийся в заботе. Как смешно она боялась разных пустяков — старинной иконы, стоящей в шкафу, оленьей головы, висящей в прихожей, ночной темноты и кладовки в маленькой комнате.

Она уже в школу ходила, но еще верила в буку, живущего за дверью кладовки. В страхе своем не признавалась, стеснялась его, но иной раз, проснувшись ночью, вскрикивала негромко и звала меня — отца, способного защитить...

Как быстро всё переменилось, как скоро я стал ненужным и жалким. Теперь я пугаю ее больше, чем тот безликий бука.

Самое ужасное в том, что я ее понимаю.

Как же она, наверное, выросла. Совсем взрослая уже, должно быть. Кто теперь ее защищает? Что, если какой-нибудь молодчик вроде того, что занял нашу квартиру? Наглый, бритый, татуированный, с машиной, с пистолетом, с деньгами.

И что теперь я? Пустое место!

ЗАПИСЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Днем ходил в свой двор. Надеялся встретить знакомых, чтобы попросить хоть немного денег. Видел соседку — но она сделала вид, что меня не знает. А я не решился к ней подойти. Возле мусорных баков нашел сумку с бутылками. Сдал, купил аспирин и булку. Сходил за водой на соседнюю улицу, там есть колонка. Умылся.

Хочу в ванную! Боже, как же я хочу забраться в ванну или хотя бы встать под горячий душ!

Нашел бритву, кое-как побрился. Рука почти уже не болит, но на ноге вылез огромный чирей — мешает ходить.

Нельзя, нельзя опускаться!

Постирал носки и рубашку.

Ближе к вечеру обнаружил, что сарай, в котором я отлеживался несколько последних дней, облюбовали подозрительные молодые ребята, похоже наркоманы.

Ушел от греха подальше.

Переночую на улице. Ночи стоят на удивление теплые.

ЗАПИСЬ ПЯТАЯ

Как же я, оказывается, одинок! Раньше этого не замечал. Но вот случилось несчастье — и кому я нужен, кто мне поможет? Старые соседи ссуживают иногда небольшие деньги — но я стесняюсь их брать, а они стесняются давать. Физически ощущаю, что им неприятно меня видеть, — но нисколько их не осуждаю.

А что стал бы делать я, если бы на улице оказался кто-то из них? Пустил бы жить к себе? Конечно, нет. Смущался бы, при встрече опускал глаза, торопился бы дать мелочь или мятую десятку, откупиться от встречи, от разговора, от совести — точно как они сейчас.

Я уже почти и не хожу к нам. И знакомых стесняюсь, и обманувшего меня человека боюсь. Он ведь не просто квартиры меня лишил. Он документы мои отобрал, все вещи куда-то вывез — уничтожил любое напоминание обо мне. А стану мешаться — так и меня уничтожит.

Решил! — переживу зиму и уеду. В глушь, в деревню. Тихо поселюсь в брошенном доме, расскажу сердобольным бабушкам свою историю, попрошу на развод картошку, лук, цыплят попрошу. За грибами стану ходить, рыбу ловить...

Глупо начинать в таком возрасте новую жизнь! Но что еще остается? Обитать в городе, словно бездомный пёс, питаться с помоек, ночевать на вокзале — и паршиветь, дичать, опускаться?..

Только сейчас понял, что я еще чего-то жду, еще на что-то надеюсь. Потому стараюсь не уходить далеко от знакомых мест.

Как же трудно расстаться с прошлым!

Нашел укромное место в кустах за теплотрассой. Притащил со стройки два листа пенопласта, на помойке нашел лист шифера и много картонных коробок — из всего этого соорудил подобие шалаша. В десяти шагах ходят люди — но им меня не видно. Здесь можно жить, будто в логове — но только до холодов.

Думаю, что делать дальше...

ЗАПИСЬ ШЕСТАЯ

Не вытерпел — зашел в свой подъезд. Поднялся до своей квартиры. Дверь уже другая, бронированная — чужая. А кнопка звонка всё та же — моя.

Что теперь там внутри? Посмотреть бы. Найти бы своё.

Единственное место, где я был счастлив, — вот что такое моя квартира. Потому так и тянет сюда...

Меня спугнул шум за дверью.

Странно. Я точно знал, что в квартире никого нет. И тем не менее, я отчетливо слышал шум — будто кто-то, особенно не скрываясь, подошел к двери с той стороны, щелкнул крышечкой дорогого глазка и, громко сопя, на меня уставился.

Я испугался.

Внезапно я вспомнил буку, которого так боялась дочка.

Я почти его увидел — стоящего возле дверного глазка, в полушаге от меня.

Глупость, конечно. Нервы. Разыгравшееся воображение.

Или... Нет, нет, нет!

Я сбежал, чудом не упав по дороге, не поломав ноги и не пробив голову.

И снова во мраке под лестницей мне почудилось движение. И опять я услышал голос:

— Скоро будет наш.

«Наш-ш-ш», — будто змеи клубились там среди ржавых колясок.

Никогда не нравилось мне то темное место. Всегда, войдя в подъезд, я торопился его миновать. Оттуда ощутимо веяло угрозой, там могли прятаться грабители или... Или кто похуже.

Что за чушь лезет мне в голову?! Может, я болен?

Наверное, почти наверняка — я болен, я в расстройстве, у меня расшаталась психика. Мне бы нужно какое-нибудь лекарство — валерьянка? ноотропил? — я не силен в медицине и потому пью настойку боярышника, аптечными дозами пью — алкоголь немного успокаивает, я крепче сплю, меньше тревожусь.

Так легче...

Сбился. Отвлекся. Слегка пьян...

На улице я посмотрел наверх, на окна своей бывшей квартиры. И — клянусь! — увидел, как дрогнула занавеска на окне.

Там кто-то был.

Он стоял за дверью, когда я к ней подошел. Он следил за мной, когда я спустился вниз.

Кто?! Кто?! — это не дает мне покоя.

ЗАПИСЬ СЕДЬМАЯ

Чувствуется близкая осень. Ночами холодно. Я успел привыкнуть жить на улице — но теперь мерзну. Натаскал в свою берлогу рваных матрасов и прочего тряпья, устраиваюсь на них как в гнезде. Содрал с теплотрассы изоляцию, теперь жду, когда включат отопление. И успокаиваю себя, разговариваю с собой: тебе, говорю, грех жаловаться. Вчера на вокзале видел нищего, он босой сидел на бетонном перроне. Подошел, спросил, где он живет. Оказалось, здесь же — под этой же бетонной плитой, в норе-расщелине, забитой мусором и газетами.

У меня-то лучше. У меня почти дом. Почти лачуга.

Вчера весь день ходил по городу. И поражался, сколько же кругом нищих. Раньше и не видел их, не замечал. Пробегал мимо, отворачиваясь. А теперь — будто глаза открылись. Поговорил еще с двумя — помимо того, что сидел на перроне. Они даже милостыню не клянчат, говорят, бесполезно. Живут как бродячие псы.

Невыносимо смотреть на таких людей.

Когда поеду в деревню, попробую уговорить их отправиться со мной. Хотя вижу, что им это не нужно, они не мыслят уже другой жизни.

Я не такой, нет. Я пишу, связано излагаю свои мысли — я не отупел. Я стараюсь мыться, стараюсь стирать одежду. А еще у меня есть дом — крохотная лачуга из картона и пенопласта. Она куда уютней туристической палатки. А я ничем не хуже отдыхающего в лесу туриста.

ЗАПИСЬ ВОСЬМАЯ

Схожу с ума?

Происходит что-то невообразимое, что-то невозможное. Я начинаю видеть странные вещи. То, что раньше составляло мою жизнь, теперь ушло на второй план, словно дымкой подернулось, размылось, поблекло. И сквозь этот мутный фон начинает проступать нечто совершенно мне незнакомое, пугающее, страшное.

Не верю своим глазам, свои ушам — всем своим чувствам.

Галлюцинации! Да, галлюцинации!

Я болен, я сильно болен — больше не знаю, чем объяснить происходящее со мной.

ЗАПИСЬ ДЕВЯТАЯ

Два дня лежал в берлоге, никуда не ходил, лечился боярышником. Кажется, мне чуть лучше. Но — чёрт возьми! — я начинаю бояться большого мира. С ним определенно что-то происходит.

Сегодня пойду в свой дом клянчить деньги у соседей. Стыдно. А, впрочем, ладно! Не обеднеют. Я же не по сто рублей прошу. Десятка — это максимум, на который я рассчитываю.

Вот только наберусь храбрости — и сразу отправлюсь.

ЗАПИСЬ ДЕСЯТАЯ

Это невыносимо! Это невозможно!

Я видел их! Я говорил с ними!

Напьюсь! Сейчас же! Только бы забыть эти лица!

Неужели со мной всё кончено?

Не верю, не верю, не верю...

ЗАПИСЬ ОДИННАДЦАТАЯ

Теперь пьян. Так лучше. Могу рассказать, что произошло. Должен рассказать. А то эти истерики на бумаге мне самому неприятны. Так хоть будет ясно, почему я взвинчен.

Итак: сегодня после полудня я отправился обходить знакомых. Двери открыли только трое. Они смотрели сквозь меня, когда я просил у них денег, — будто не могли сфокусировать на мне плавающий взгляд. Их лица были похожи на обмылки. Кажется, они с трудом меня понимали.

Но дали сорок рублей.

На четвертом этаже на окне лестничной площадки подобрал пять пивных бутылок, сунул в пакет, который теперь всегда ношу с собой.

Постоял у своей квартиры, испытывая жгучее желание позвонить. Знал, что хозяина нет, но предчувствовал, что звонок мой заставит кого-то зашевелиться.

Кого?

Не подобного ли тем, что живут под лестницей?

Стоп! Забегаю вперед...

Постоял у двери и побрел вниз. Наткнулся на соседку с пятого этажа. Поздоровался. Она повела себя странно: вздрогнула, дернулась, и заторопилась — почти побежала по ступенькам.

А потом я услышал песню.

«Вставайте, товарищи, все по местам, последний парад наступает...»

Галлюцинация — решил я. Но, спустившись ниже, вдруг понял, что песня доносится из-под лестницы, где мне уже не раз чудилось движение.

И я заглянул туда — за коляски и ржавые санки.

Там оказалось больше пространства, чем я всегда думал.

Там в глубокой тьме тлел крохотный огонек, а вокруг него сидели люди.

Впрочем, нет, не совсем люди.

Там сидели СУЩЕСТВА, похожие на уродливых людей. Они были невысокого роста, горбатые, колченогие. Их бледные лица были раздуты и напоминали неровные комки теста. Волосы — у некоторых как грязная пакля, у других как звериная шерсть. Одежда — сплошь рваньё.

«... Врагу не сдается наш гордый «Варяг»...

— Привет, — сказало одно из этих существ, поворачиваясь ко мне. — Водка есть?

— Нет, — на автомате ответил я.

— Будет, приходи, — сказало оно.

— А вы кто? — очумело спросил я.

— А то ты не видишь... живем мы тут...

Они действительно там жили — и, кажется, довольно давно. Как же я раньше их не замечал? Почему их не гонят отсюда? Почему им позволяют здесь находиться?

Всё это промелькнуло в моей голове в одно мгновение.

Второе мгновение дало разгадку — никого тут нет. Это лишь моя галлюцинация. И живет она не под лестницей, а в моем больном мозге.

ЗАПИСЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

Я вижу их всё больше, всё чаще. Они всюду. Уродливые и страшные. Отвратительные, отталкивающие. Они сидят на тротуарах, роются в урнах, справляют нужду в кустах, в лифтах, за гаражами. Они ютятся под лестницами, они оккупируют дома-развалюхи, они обитают в подвалах и на чердаках. Они всюду, буквально везде — в парках они ловят собак, на свалках ищут одежду и прочее барахло, с помоек тащат еду, на рынках воруют кошельки. Они паразиты, как клопы, как тараканы. Но клопов и тараканов можно увидеть, включив ночью свет, их можно поймать и раздавить, а эти — совершенно неуловимы, абсолютно невидимы.

Я один их вижу.

Всюду.

Это потому, что я постепенно становлюсь таким же, как они.

ЗАПИСЬ ТРИНАДЦАТАЯ

Это не галлюцинации. Теперь я в этом уверен. Эти существа абсолютно реальны. Все они когда-то были обычными людьми, но потом их жизнь сломалась — и они изменились. Они опустились — и оказались на самом дне мира, куда взгляд обычного человека не может проникнуть.

Это словно параллельные пространства. Да, да! Именно так! Мы здесь, рядом, мы живем в одном мире, но в разных его плоскостях.

Когда-то я читал, что пчелы не замечают, не воспринимают людей, не знают об их существовании. Так уж они устроены.

А благополучное человечество не подозревает о существовании другой вселенной — вселенной изгоев.

Вчера я, уже ничего не боясь, ходил к своей квартире — и нос к носу столкнулся с новым ее хозяином. Он не увидел меня. Он прошел рядом — я мог бы его пнуть, мог бы толкнуть, подставить ногу, ударить по голове.

Наверное, он даже ничего не понял бы.

Как же я его ненавижу!

Другие люди тоже не замечают меня. Не все. Но большинство.

Вчера я воспользовался этим и украл бумажник.

Нет, мне не стыдно. Документы я вернул — подбросил к двери. А денег там было сто тридцать рублей. Я никого не разорил.

Нужно бояться собак. Они нас чуют.

Еще я опасаюсь милиционеров. Многие из них меня всё еще замечают. Думаю, это временно.

Дна я пока что не достиг.

Но я туда стремлюсь.

У меня есть план...

ЗАПИСЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Наблюдаю. Анализирую.

Они разные. У них существует определенная иерархия (очень долго вспоминал это слово — чувствую, что тупею). Те, что обитают на улице — самые низшие. Они держатся стаями, и воюют с другими подобными стаями. Из-за помоек воюют, из-за еды, из-за пространства. Другие селятся в домах — в подвалах, в подъездах, на чердаках. Их меньше, они образуют подобие семей. Они обычно сильней тех, что живут на улице, хитрей и умней. Но выше их стоят «домовые» — живущие в квартирах бок о бок с обычными людьми. Эти пользуются всеми благами, не знают проблем с едой, и даже с домашними животными находят общий язык.

За последнюю неделю обошел все окрестности. Трижды дрался. Они слабы. В подвале дома номер десять на Минской улице я легко одолел троих мужчин.

В иерархии я стою выше их. Физически я более развит. И мой ум гораздо острей.

Эти, уличные — почти животные.

Мое место не с ними.

Экспериментировал. Подсаживался к обычным людям, придвигался в упор, заглядывал им в лицо. Они меня не замечают, но какое-то чувство заставляет их отодвигаться. Если я их касаюсь, они вздрагивают и либо начинают чесаться, либо ищут на себе насекомых. Одного я сильно ударил в лоб — и тогда он меня увидел.

Делаю вывод: надо вести себя тихо.

Странно: в зеркалах и в витринах я с трудом различаю свое отражение. Приходится напрягать глаза и всматриваться.

Осталось подождать немного.

Нестерпимо хочу домой.

ЗАПИСЬ ПЯТНАДЦАТАЯ

Привык к зиме. Морозов почти не ощущаю. Когда очень холодно, иду с водкой в подъезд под лестницу. Разговариваем о разном, много поём. Они глупые, но лучшей компании мне не нужно. Узнаю много нового о жизни.

А пишу всё реже и реже. Заставляю себя, голова должна работать. Но вроде не о чем писать. Зато много читаю, когда светло. Люди теперь выбрасывают много разных книг. Особенно нравится читать цветные журналы.

Когда не очень холодно, живу в своем доме. Как эскимос. Как чукча. Снега навалило много, дом завалило с крышей. Получилась такая снежная избушка. Забыл как называется. Внутри тепло — особенно если прижаться к трубе.

Ем совсем немного. Но всегда сыт. Даже чудно.

Хорошо живу. Жду весну.

ЗАПИСЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ

С крыш капает. Слякоть и неприятно.

Самое время.

Вчера ходил на разведку. Разговаривал с домовым через дверь. Его зовут Саша, он уже старый. Помнит мою дочку. Говорит, она его несколько раз видела. Маленькие дети нас могут увидеть, я знаю.

Меня тоже помнит. И жену.

Я ему угрожал. Велел убираться.

Он просил неделю. Хочет перебраться к соседке. Там пока свободно.

Боится меня.

Еще бы — я хозяин.

Разрешил ему. Вернусь домой через семь дней.

Скорее бы!

ЗАПИСЬ СЕМНАДЦАТАЯ

Сегодня!

Собираюсь. Вещей почти нет. Складываю эти записи.

Избушку оставлю Вадику. Он из уличных, но совсем не глуп. Просто слабый. И много пьет.

Даже жалко всё бросать. Уж вроде и привык.

Нет! Хочу домой! Там есть телевизор и ванна и диван.

Там лучше.

Сейчас иду...

Вот сейчас...

ЗАПИСЬ ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Как всё просто. Позвонил. Он открыл. Наверно думал мальчишки балуют. Выглянул, посмотрел вниз по лестнице. Никого не увидел.

А я спокойно боком прошел мимо. Вошел в квартиру.

В свою квартиру.

В прихожей другие обои и мебель другая. Оленьей головы нет. Зеркало напротив двери, его раньше не было. И тумбочки не было. Ничего моего не осталось. И так везде — во всех комнатах, на кухне и даже на балконе. Но всё равно это моя квартира. Я ее знаю. Я помню, какой она была, когда здесь жила моя семья.

Я вернулся домой.

В кладовке много места. Поселюсь там.

Но не собираюсь торчать в ней всё время.

ЗАПИСЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Он чужой!

Не могу жить с ним рядом. Не хочу.

Ненавижу! Ненавижу!

Сегодня ночью я подошел к нему и долго смотрел, как он спит.

Он отвратителен.

Я многое о нем узнал. К нему часто приходят друзья, и они говорят о делах — мне противно их слушать. Еще они говорят о развлечениях. Они мучают молодых девушек, а потом хвастаются этим. Вспоминаю дочку. Может, у нее такой же друг?

Я решусь.

Честное слово, решусь.

Вчера они гуляли втроем. До утра шумели. Приходил милиционер, но сразу ушел. Они грозились узнать, кто его вызвал. Потом опять были женщины.

Как же это всё мерзко...

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТАЯ

Я словно в раю. Когда никого нет дома, я смотрю телевизор. Я снова стал читать хорошие книги. Откуда они у этого недочеловека, зачем? Я принимаю душ. В холодильнике всегда есть еда. Впрочем, я не сильно в ней нуждаюсь. Я очень изменился. Боюсь признаться себе в этом — но, кажется, я больше не человек. Я кто-то другой. Вылупившийся из старой оболочки — так бабочка выходит из кокона.

Я — человек-невидимка.

Я могу всё. Мне всё дозволено.

Не боюсь его больше.

Вчера облил его красным вином. Позавчера выкинул в окно бутылку водки. Одному из его дружков отрезал волосы.

Не могу удержаться. Хоть и ругаю себя каждый раз за это.

Он приглашал попа. Тот махал кадилом и кропил святой водой. Обрызгал и меня. Что толку? Я не чёрт. Я — хозяин этой квартиры.

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

По ночам наваливаюсь на него сверху и душу. Не даю двинуться. В полночь включаю телевизор на полную громкость. Сбрасываю с полки книги. Рву простыни. Рисую на зеркале разные знаки и буквы.

Он боится, я это вижу.

Когда ложится, оставляет свет в других комнатах. Под подушкой прячет пистолет и фонарик. Всё чаще вызывает себе подружек — при них я веду себя тихо. А сегодня он врезал замок в дверь спальной комнаты. Что ж, даже если он сумеет там без меня запереться, я всё равно смогу стучать и царапать дверь.

Я здесь хозяин!

Я заставлю его отсюда съехать.

Не будет ему никакой жизни!

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Перестарался.

Но ничуть не жалею.

Только холодок в груди — я убил человека.

Да, он, наверное, заслуживал смерти. Но сейчас мне как-то неуютно, и тошно, и муторно.

Я лишь хотел выгнать его из квартиры, как он сделал это со мной.

Этой ночью он заперся в спальне, но я был уже там. В два часа ночи я сел ему на грудь. Я душил его, и чувствовал, что ему снится кошмар. Потом он проснулся. Вокруг была непроглядная тьма, хотя вечером он оставлял включенной лампу на тумбочке. Он захрипел, задыхаясь, вырвал правую руку из-под одеяла. Ударил ладонью по невидимой кнопке. Но лампа не зажглась. Я выдернул ее из розетки.

Он задергался, пытаясь меня скинуть. Но я крепко держался.

Он вытащил пистолет из-под подушки. Но я увернулся от выстрела, и выбил оружие из его руки.

И тогда он выхватил фонарь.

Луч света ударил меня в лицо. Я совершенно ослеп, я ослабил хватку. Но он уже не пытался вырваться. Он вдруг весь обмяк, и воздух вышел из него, как из проколотой шины.

У него не выдержало сердце.

Думаю, я знаю, почему. Уверен.

Он увидел меня.

И умер от ужаса.

ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Наконец-то всё кончилось: шум, сутолока, милиция, чужие люди.

Теперь я один. В своей квартире.

Теперь у меня всё хорошо.

Жду. Знаю, что рано или поздно у меня появятся новые жильцы. Я не собираюсь им мешать. Опять займу кладовку. Стану жить тихо, ничем себя не выдавая.

Если, конечно, они будут хорошие люди.

Ну, а если нет... Что ж...

Тогда придется напомнить им, кто здесь хозяин.

Автор: Михаил Кликин

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

То, что я вам сейчас расскажу, больше похоже на вымысел, оно и не удивительно, подобная жесть в принципе не должна существовать, даже в форме выдумки. Меня зовут Дмитрий, и не побоюсь этого слова, но я жив. Будь это чудо, везение или божественный промысел, не суть, я выжил. Поэтому мне важно рассказать о том, что произошло со мной. Оставить после себя хоть что-то, будь это даже сомнительная история не похожая на правду, но уж поверьте, всё что я вам поведаю, действительно происходило со мной в ту проклятую ночь.

В мае, когда мне исполнилось двадцать три года, родители помогли мне съехать на собственное жилье. Они оплатили первый и последний месяцы аренды, и так сказать подтолкнули мой кораблик самостоятельного плавания вперед. Квартира самая обычная однушка, без ремонта, с еще старыми советскими приколами, вроде окна из ванной и туалета в кухню. Кухня маленькая, не развернуться, всё буквально нужно обходить боком. Зато зал, он же спальня, довольно просторный и для одного человека эта квартира просто хоромы.

За пару дней мы перевезли туда мои вещи, и моя мама сразу поставила иконы в правом углу зала. Она верующая, поэтому первым делом обратила внимание на то, что в квартире нет этих церковных наклеек, о том, что дом освящен. Для неё это было важным, и она заказала освящение, которое было запланировано через пару недель.

Для меня же это было абсолютно неважным, квартира хоть и была запыленной, жить в ней было можно. Я по чуть-чуть убирал, приходя домой с работы по вечерам, но из-за усталости откладывал это на выходные. Работал я тринадцати часовую пятидневку на хлебозаводе, и сил что-то делать, просто не было. Так что для себя, я всегда находил оптимальным вечер пятницы, когда можно сделать последний рывок, а затем два дня отдыхать. Именно в ту проклятую пятницу всё и случилось.

Придя с работы, самое тяжелое и первое что я хотел сделать в тот вечер, это отмыть ванную. С момента переезда, я каждый раз купаясь, чувствовал её шершавую поверхность под собой, внешний вид ванной был и того хуже. Желтая полоса вдоль всей длины и своеобразная ржавая борода, идущая вниз от дополнительного слива под краном. Я кинул телефон на зарядку в зале, ноутбук поставил на стол в кухне, и открыл на ютубе свой плейлист «Смотреть позже». Обычно за неделю там собиралось то, что я планировал слушать и смотреть на выходных. В основном там были подкасты и разные недослушанные страшные истории, я включил то, что было в самом верху списка, чтоб пока я буду мыть ванную, после окончания, проигрывалось следующее видео. Вроде первым был какой-то подкаст Рогана, включив его, я пошел в ванную и принялся её драить. Через то странное окно из кухни в ванную мне было всё прекрасно слышно, поэтому саму дверь в комнату я прикрыл.

Подкаст для меня скорее звучал фоном, и мысленно я был еще где-то на работе. Вспоминал различные ситуации за неделю, прокручивал неприятные моменты с коллегами и попутно мыл ванную. Прошло минут сорок, подкаст закончился и автоматически начало проигрываться следующее видео из плейлиста. Жуткий голос стал проговаривать вступление, тогда я еще подумал, кто бы это мог быть. Мне были знакомы почти все каналы со страшными историями, но именно этот голос я слышал впервые. Он завораживал и пугал, я мысленно сделал себе заметку, что после следует глянуть кто это, и продолжил мыть ванную, краем уха слушая начавшуюся страшную историю.

Всё также я мысленно проваливался в свои воспоминания, думал чем займусь завтра, с кем пойти гулять и что посмотреть перед сном. Периодически я переключался на звучащую фоном страшную историю. Начало я почти прослушал, что-то про трагедию и утрату, договор с нечистой силой, затем описание дома и постоянное нагнетание атмосферы, словно медленный туман, подступающий к земле. Потом речь начинает идти о квартире и пареньке что туда заехал, как он работает пять дней в неделю, и планирует уборку. Тогда я подумал, что это прикольное совпадение, после чего в истории этот паренек решил помыть ванную, открыл на ноутбуке ютуб, и поставил верхнее видео из плейлиста «смотреть позже». Рассказ всё продолжал звучать из кухни, а я стоял без движения в ванной и со странным трепетом внутри вслушивался.

«Он стоял в ванной, и затаив дыхание вслушивался в каждое слово, хоть его тело переполнял трепет, совсем скоро его ждал настоящий кошмар». Что?! От услышанного, моё сердце начало учащенно стучать. «Его сердце принялось учащенно биться, а в уме проплывали жуткие мысли» Этого не может быть, этого точно не может быть. «Он пытался струсить с себя услышанное, словно попавшую на волосы паутину. Но он даже не догадывался, что в зале его ждет Лукавый».

По моему затылку пробежала волна леденящего холода, я пытался не издавать и звука, вслушиваясь в небольшую паузу рассказа. «Лукавый знал, что стоит Диме только выйти из ванной и его жизнь будет проклята. У тьмы в зале был сегодня гость, его присутствие выдавали лишь багровые угольки глаз. Стоя в зале, Лукавый вслушивался в Димино дыхание, в его учащенный пульс, он и не думал торопить события, ведь знал что Диме уже никто не поможет». Не знаю, каким чудом моё сердце не разорвалось от страха, но в остальном тело меня не слушалось. Медленно сползая на пол, я старался подпереть спинной дверь в ванную.

«Дима осел на пол, и навалился спиной на дверь, он наивно полагал что Лукавого может что-то остановить. По своей глупости, он принялся молиться, от чего улыбка Лукавого стала еще шире». Страх парализовал меня, я не мог выйти из ванной, не мог ничего сделать, даже мой телефон остался на зарядке в зале. «В порыве отчаянья, Дима судорожно думал, как спастись. Его телефон был в зале, а за дверью ожидал Лукавый. Стоило ему только выйти из ванной, и он столкнулся бы с Ним, в темноте он бы увидел лишь красные угольки у самого потолка, проклятые очи. Они бы клеймили душу Димы, и тот бы уже никогда не смог спрятаться от Лукавого».

Эти постоянные описания моих действий и того что меня должно ждать начинало меня сводить с ума. «Лукавый медленно ступал в зале, вот-вот скрипнет пол возле угла с иконами, Он занес ногу для шага, после чего в квартире повисла долгая пауза». Мое дыхание дрожало, а тело покрывали волны холодного страха. Больше всего сейчас я не хотел услышать тот скрип половых досок, о котором было сказано в истории ранее. В голове я видел этого «Лукавого», что вот-вот перенесет вес тела, и сделает шаг, за которым в квартире раздастся скрип. Видел как он словно силуэт тьмы в темном зале, будто он стоит спиной к входу, в том углу, где иконы. Как он медленно разворачивается, и красные точки, его глаза угли начинают двигаться в мою сторону.

«Пока Дима представлял, как Лукавый стоит в зале, Он тихо подошел к двери ванной, и протянул руку к выключателю. Щелк и свет в ванной потух». После чего действительно свет в ванной погас, и единственным источником света было кухонное окно. «Лукавый уже был в кухне, и протягивал свои когтистые пальцы к выключателю. Щелк, и уже в кухне погас свет». Секунда и свет в кухне потух. Моя шея и лицо горели от страха, а тело само скрючивалось в позу эмбриона. Я лежал на полу возле двери, и невольно пытался забиться под ванную, закрыв лицо ладонями.

«Дима лежал скрючившись на полу, пытаясь спрятаться. Ему казалось что самое страшное происходит с ним здесь, и сейчас. Но он даже не догадывался о том, что в доме его родителей, скоро маленькая искра из проводки перекинется на обои. Она будет медленно тлеть, пока его мама с папой будут тихо спать. Проснуться они не успеют, дым будет медленно заполнять квартиру, и огню достанутся уже их задохнувшиеся тела. Дима бы мог предупредить их, будь у него телефон под рукой. Из ванной до лежащего на полу телефона было совсем близко, он лежал на зарядке в зале, буквально сразу за углом. Но Дима боялся за свою шкуру, он был слишком труслив, чтобы выйти из ванной. Его жалкое тело уже не слушалось его, и быть может, он скоро обмочится от страха».

Мои родители? Этого не может быть, я понимал, что мне надо выйти и любой ценой позвонить им, пока то что здесь происходит, не добралось до них. «Трусливый Дима всё еще колебался, он только хотел выйти из ванной, но искра в обоях уже тлела. Времени у него оставалось всё меньше и меньше». Начав медленно вставать, я выдохнул, и уже готовый выйти на секунду испытал гипнотический ужас, и вновь спросил себя, стоит ли мне выходить.

«Дима замер, думая стоит ли ему спасать своих родителей. Он всё пугал себя каким-то Лукавым, что бродит в его квартире, а быть может и нет никакого Лукавого. Ведь Дима не видел его, а всё время прятался как трус в ванной. А ведь может, это Ангелы меня предупреждают, подумал Дима»

Я такого не думал, я точно такого не думал! Это не мои мысли, это мысли «Лукавого».

«Трусливый Дима стал понимать, что всё это он себе выдумал, сейчас он твердо решил встать и открыть дверь».

Нет, нет, нет, это точно не так. Нельзя подаваться, это не мои мысли.

«Дима вновь повалился на пол, он начал думать, что он умнее всех. Лукавый стоял в кухне и через окно смотрел в ванную. Его багровые угольки глаз горели у самого потолка, Диме не избежать встречи с ними».

Нет, чтобы не случилось нельзя открывать глаза. Он так и хочет заглянуть в мою душу, нельзя открывать глаза. Вжавшись головой в колени, я натянул футболку до головы и замер.

«Наивный Дима все пытался избежать своей участи, он сжался как последний трус и спрятал свои глаза от Лукавого. Он не увидел, как Лукавый оказался в ванной и стоял над Димой».

От этих слов я практически умер, мне казалось, что мое сердце это футбольный мяч, в который продолжают накачивать воздух, еще немного, буквально один миг, и оно лопнет. Всю жизнь я испытывал страх как что-то телесное, адреналин, мурашки, дрожь тела. Но впервые мне казалось, что от страха дрожит моя душа, это самое холодное и загробное что происходило со мной, когда либо.

«Лукавый стоял над Димой, и тянул к нему свой длинный когтистый черный палец».

Вжавшись еще сильнее, я стал без перерыва молиться.

«Сейчас Лукавый дотронется до левого уха Димы».

Услышав это, я отодвинулся вправо.

«Лукавый присел возле Димы и сейчас прошепчет что-то пугающее ему на ухо. Если бы Дима был достаточно умен, он бы выскочил из ванной и не дал бы себе так глупо закончить. Но Дима слишком трусливый, он так и будет лежать тут и ничего не делать, пока в доме его родителей начинается пожар».

Всё это время голос шел из моего ноутбука в кухне, после последнего предложения в комнате повисла долгая тишина. Боясь пошевелится или издать громкий вдох, я затаившись постоянно молился. Стараясь как можно быстрее добраться до той части молитвы, где была фраза «Избавь нас от Лукавого». Меня не покидала картинка стоящего надо мной черного силуэта с багровыми угольками глаз.

«Если сегодня жалкий трус Дима не посмотрит Лукавому в глаза, то остаток жизни Димы будет не завидный. Лукавый еще вернется за ним, и тогда он не будет играть с ним как сейчас. Лучше бы Диме открыть глаза, ведь потом будет совсем худо».

Главное не верить, и ни при каких обстоятельствах не открывать глаза, повторял про себя я.

Всё это время звук доносился из ноутбука в кухне, а потом случилось то, после чего я потерял сознание. Этот голос шепотом произнес в мое ухо.

«Открой глаза».

После этого тьма. Утром, открыв глаза первое что я испытал, это резкий протяжной внутренний крик «нет» внутри себя. Я открыл глаза. Быстро закрыв их, я поймал себя на мысли что уже рассвет, и в ванной было светло и пусто. Тогда всё еще ожидая подвоха, я вновь открыл глаза и осмотрелся. Ванная была пуста, «Лукавого» не было. Сначала нерешительно, а затем чуть более смело я вбежал в зал, и замер в ужасе. Все вещи из полок и шкафов были вывалены на пол. Икон в углу комнаты не было, балконная дверь настежь. Подойдя поближе к балкону, я вновь замер от чувства жути. Все три иконы были перевернуты и стояли в ряд на балконных перилах, готовые упасть от малейшего дуновения ветра, и только чудом балансирующие на грани падения. Аккуратно убрав их оттуда, я заметил еще одну странную и пугающую деталь. Стекло каждой из икон внутри было запотевших, словно там образовался конденсат. «Родители!» – как от укола в сердце я вышел из оцепенения.

Вспомнив слова про пожар, я полетел к телефону и стал звонить маме. Было шесть утра, и она не сразу взяла трубку. К счастью с ними было всё хорошо, похоже, это была очередная проверка от «Лукавого». Я без какого либо стыда, потребовал чтоб меня забрали из этой квартиры, после случившего я не представлял свою жизнь тут.

Вообще подобное трудно рассказывать другим, но с мамой я всё же поделился этим. Было непонятно, верит она мне или нет, но выслушала она меня до конца, пока мы собирали вещи. Через час за нами заехал отец, и мы всё погрузили в машину, сумки с вещами в багажник, ноутбук и кухонная посуда в салон и под ноги. Мама дала мне иконы везти в руках, чтобы они не разбились. Испарина уже прошла и за стеклом вновь были видны святые. По дороге я прибывал в своих мыслях, думая что же произошло этой ночь. Была ли это случайность, или в этом виновата квартиры где я был. Как и почему это возможно?

Утренняя дорога была пуста, и яркие лучи восходящего солнца ослепляли, отражаясь от редких проезжающих машин. Солнечные лучи периодически попадали в салон, на иконы что лежали у меня на коленях. Я перевел взгляд на одну из них, и заметил одну странность, словно разводы в центре. Покрутив икону под разными углами, сначала я подумал, что это какой-то подтек сверху, но затем стал понимать, что это внутри стекла. Будто арабская вязь, и вместе с этим ко мне начало приходить жуткое понимание. Перевернув одну, я прочитал зеркально написанное слово «Вернусь», на другой было «Еще», а на третьей «Я». «Я еще вернусь».

Автор: Пучок Перцепций

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram

Конец 80-х годов прошлого века. Где-то в Московской области

Последние родители уже покинули территорию пионерского лагеря «Бригантина», дежурные закрыли тяжелые металлические ворота, а сторож, дядя Гриша, навесил на них тяжелый амбарный замок. Родительский день закончился. Воцарилась непривычная, оглушительная тишина, даже из радиорубки больше не доносились бодрые песни и марши.

Солнце было еще высоко, оно лишь склонилось к верхушкам огромных сосен - в июле темнеет поздно. День сегодня был насыщенным: после обычных зарядки и линейки все отряды целый час дружно убирали территорию, подбирая редкие фантики, валявшиеся в траве.

На этот раз никто не роптал, не возмущался, потому что вожатые сказали: кто не участвует в уборке, того к родителям не выпустят. И это было обидно. Не только потому, что ребята сильно соскучились по своим родным и с нетерпением ждали сладостей, которые разбавят сытный, но пресноватый рацион столовой. Родителей ждала целая развлекательная программа, в которой участвовали все дети.

Любителям спорта предлагалось пройти на стадион, чтобы поболеть за команды, сражающиеся за кубок в двух видах спорта – футбол и пионербол. Поклонников изобразительного искусства ждала выставка работ, которые дети старательно выполняли на самых разнообразных кружках: рисование, лепка, выжигание, аппликация из соломки, рисование на стекле, чеканка. На площади перед столовой была организована выставка-ярмарка, где детские изделия можно было купить. На прилавках красовались раскрашенные разделочные доски, чуть кособокие глиняные миски, разнолапые и разноглазые звери, видовая принадлежность которых можно было определить очень приблизительно – этих монстриков дети шили в кружке «мягкая игрушка».

Здесь же, на площади, были организованы аттракционы, где попробовать свои силы могли и дети, и родители. Бег в мешках, перетягивание каната, упрощенный вариант «пиньяты» - где игроку с завязанными глазами нужно было срезать нитку с привязанной к ней конфетой и еще много других развлечений.

Ближе к вечеру в актовом зале начался концерт «Алло, мы ищем таланты», и здесь уже дети отрывались по полной. Кто-то танцевал «цыганочку», кто-то показывал движения модной аэробики, мальчишки из четвертого отряда разыграли цирковую миниатюру, которую они видели по телевизору – два клоуна носят тяжеленное бревно. Смазливый чернявый мальчик из первого отряда, облачившись в узкие джинсы и украшенную булавками жилетку, выскочил на сцену под запись песни «Белые розы». И так как, и правда, был слегка похож на солиста группы «Ласковый май», Юру Шатунова, сорвал бешеные аплодисменты, переходящие в овацию.

Словом, праздник удался. Закормленные вкусностями дети лениво поковырялись в тарелках за ужином, попили чаю и вернулись в свои корпуса. Сегодня не было ни фильма, ни дискотеки, и вожатые объявили так называемые «тихие игры», по факту, разрешив детям заниматься своими делами до самого отбоя.

В палате третьего отряда четверо девчонок, развязав пионерские галстуки и переодевшись из форменных юбок и рубашек в удобные платья и сарафаны, словно потерпевшие кораблекрушение после бури, разбирали дары с того берега – из мира взрослых и дома. Пыльный луч заходящего солнца тянулся через комнату, освещая кружащие в нем пылинки и раскрытые сумки.

─ «Артек»! ─ провозгласила Таня и сморщила и так курносый носик. ─ Опять эти вафли! Ну ведь знают, что терпеть их не могу, а все равно привезли!

─ Та же ерунда, ─ вздохнула Наташа так горестно, как будто не видела сладкого уже год, а ей привезли буханку черного хлеба. ─ Только у меня пастила. Целый пакет! Фу! Могу угостить, если кто хочет или сменять на что-нибудь…

─ «Монпансье»! – без восторга констатировала Оля и, как погремушку потрясла вытянутую коробочку, где тут же деревянным звуком застучали друг о друга леденцы. ─ А я шоколадные просила… «Мишку». Или «Белочку»…

─ А у меня… и вафли, и пастила, и леденцы, – засмеялась Катя. – И печенье есть! Если кому чего не хватит, могу поделиться! ─ ее смех прозвучал немного нервно в тягучей вечерней тишине.

─ Не-е, неохота. Своего полно, – с досадой протянула Оля, немного покачавшись на скрипучей панцирной сетке, подпрыгивая и снова усаживаясь. Пружины издали громкий противный скрежет. Девочка довольно хмыкнула, и откинулась на подушку, установленную красивым треугольником. – Надоело это все… Лучше бы жвачку привезли. «Турбо». Там вкладыши здоровские такие… Или хоть нашу, пластинками. Клубничную… Или апельсиновую… Так ведь не допросишься… ─ И мои не покупают, – поддержала ее Наташа, мечтательно глядя на трещину в потолке. – Говорят, что вредно. Для зубов и для желудка. Язва будет. ─ А мои покупают! – похвасталась Таня, и в ее голосе прозвучала победа. – Но так редко… Бабушка ругается, говорит, что эту резинку жуют только те, кто… ─ она понизила голос и почти шепотом закончила. ─ те, кто курят «Беломор».

Девчонки на несколько минут замолчали, продолжая разбирать «гостинцы» и раскладывать их по тумбочкам.

─ Ой… ─ ахнула Катя.

Девчонки, как по команде обернулись к ней и увидели, что она держит в руке пачку апельсиновых жвачек. Целых пять пластинок! Мечта… Казалось, что даже в воздухе появился легкий цитрусовый аромат, а сам воздух стал слаще и гуще. Видимо эта маленькая упаковка лежала на самом дне сумки со сладостями, и Катя не сразу ее заметила.

─Счастливая! ─ завистливо вздохнула Наташа.

─ Девчонки, я поделюсь! Вот, смотрите, всем по штучке, а мне две останется!

─Спасибо, не надо. Не бедствуем! - гордо отказалась Оля, но было видно, с каким трудом далось ей это усилие.

Чуть подумав, отказались и остальные, но Катя чувствовала себя неловко - она привыкла делиться. Молчание затянулось.

─ Слушайте! - вдруг предложила Таня. - Ну что это за ерунда - по штучке, по две? Я знаю, что надо сделать! Мы вызовем Жвачного короля и жвачек этих у нас будет миллион! Или даже два.

─ Кого? - удивилась Оля.

─ А как это? ─ в один голос с ней спросила Наташа.

Таня поняла, что настал ее звездный час, уселась на кровати поудобнее, поджав под себя ноги и начала вещать низким таинственным голосом, каким обычно перед отбоем рассказывали страшные истории.

─ В общем так. Есть такой Жвачный король. Он совсем не страшный, даже, может, и смешной в чем-то. Он похож на гномика - в яркой одежде, с бородой и в колпаке. А еще он как будто картонный - знаете, как куклы такие, которым одежки из бумаги вырезать надо? В общем, он такой же картонный, но при этом живой. Представляете?

─ Фигня! ─ перебила ее Оля. ─ Не бывает такого! Это же не Колобок – чтобы и хлеб, и живой одновременно. Сказки!..

─ И совсем не фигня! ─ возмутилась Наташа. – Я в прошлом году в другом лагере была, там тоже про него рассказывали, только мы тогда побоялись его вызывать. Смешной-то он смешной, да только если разозлить его или что-то неправильно сделать, то он отомстить может. Вот мы и решили, вдруг что-то перепутаем? Как его вызвать только со слов знаем. А если ошибемся? Да ну, на фиг!..

─ Это да, - согласилась Таня. – Это правда. Он, если что, и отомстить может - мало не покажется. Но зато... Зато, если все правильно сделать, он даст, знаете сколько жвачек?.. За всю жизнь не пережевать!.. В прошлом году девчонки из соседней палаты вызывали, у них все получилось!

─ А вы? ─ усмехнулась Оля. ─ Вы-то почему не вызвали в прошлом году, если это так просто и точно сработает?

─ А я разве сказала, что просто? У нас не все было для того, чтобы его вызвать, вот и не получилось… ─ Таня смущенно замялась.

─ Класс! ─ восхитилась Катя. ─ А что надо делать?

─ Значит так, ─ Таня почесала голову, вспоминая. ─ Самое главное, нужна пачка жвачек. Именно наших, пластинками. Не важно, какие – кофейные, клубничные, апельсиновые, главное, чтобы целая пачка была, новая, не открытая. Мы мелом на полу рисуем пятиконечную звезду и в каждом ее углу кладем по одной жвачке – как раз в пачке их ровно пять…

В этот момент свет в палате мигнул и на несколько мгновений погас, погрузив комнату в почти полную темноту. Девчонки дружно взвизгнули ─ таинственную атмосферу Тане удалось создать идеально. На секунду воцарилась гнетущая тишина, в которой явственно послышались чьи-то шаги за окном: странные, медленные, шаркающие, будто тот, кто бродил в темноте, переставлял их с огромным трудом. Катя побледнела и молча, дрожащим пальцем, указала на окно. ─ Дурочка! И трусиха! ─ рассмеялась Оля, но смех ее прозвучал немного нервно. ─ Ты думала это уже Жвачный король к тебе пришел? Это же дядя Гриша обход территории делает каждый вечер! А у него ноги больные, вот и шаркает! Свет так же внезапно вернулся, и Таня с Наташей с облегчением засмеялись, а потом и Катя к ним присоединилась, смущенно покраснев.

Когда веселье стихло, Таня продолжила свой рассказ, правда, таинственность куда-то делась, и говорила она теперь обычным, будничным тоном, словно пересказывала рецепт пирога с картошкой.

─ В общем, когда жвачки разложим, встаем вокруг этой звезды в круг, беремся за руки и три раза повторяем: «Жвачный король, появись!..» И ложимся спать. Только кому-то одному надо остаться караулить. Потому что ровно в двенадцать часов ночи появится Жвачный король, соберет все жвачки и начнет их жевать. Вот тогда надо не зевать, а хватать его и... отрывать ему нoги. Чем выше oтoрвешь, тем больше жвачек он насыплет на пол: если пo кoлени, так и весь пол по колени засыплет, а если по пояс – то и пояс. Это у него выкуп такой. Чтобы отпустили. Ну а если не успеешь, тогда он просто исчезнет. А и плакали наши жвачки…

─ Ой, девочки, - Кате явно идея не понравилась. ─ Как же так можно - нoги-тo?... Тань, ты же говоришь, что он живой... Жалко его, ему же бoльнo будет... Нет, я не хочу...

─ Вот дуреха! ─ снова рассмеялась Таня, переглянувшись с Наташей. ─ Сказано тебе ─ картонный он! Ничего ему не больно! Новые вырастут! А жвачек не хочешь? Он же разных может насыпать – и со вкладышами тоже, не только наших.

─ Такой ценой ─ нет! ─ твердо сказала Катя.

─ Кать, ну что ты как маленькая? Что за глупости? То тебе Пиковую Даму жалко, то спрашиваешь, кто лежит в гробу на колесиках, может, его обидели и он просто помочь просит, то плачешь из-за девочки, которая маму не послушалась и купила красные туфельки…

─ Потому что мне их жалко! Даже если они сами виноваты! Все равно жалко!

─ Это точно! ─ кивнула Оля, ты и в кино ревела, когда нам «Вий» показывали – ах, Панночка такая молодая, такая красивая! Почему она умерла!..

Катя скрестила на груди руки и поджала губы.

─ Ладно, ─ кивнула Таня. ─ Твое право. Можешь не вызывать с нами и никому ноги не отрывать. Только жвачки отдай, а то без них ничего не получится.

─ Не отдам! Не хочу, чтобы вы Жвачного короля мучили! Нехорошо все это! Жестоко!

─ Жадина-говядина!

─ Сама говядина! Я предлагала на всех разделить, а для Жвачного короля не дам! Пусть не приходит!

Девчонки переглянулись, тяжело вздохнули, и Таня предложила:

─ Ну давайте тогда пасьянс разложим на Сережу? Кто ему нравится?

─ Вот это другое дело! ─ повеселела Катя и с готовностью пересела на кровать Тани, которая уже доставала из-под матраса карты.

Оксана,молоденькая симпатичная вожатая, заглянула в палату, показала девчонкам кулак – карты, вообще-то были под запретом, и напомнила, что скоро отбой:

─ Через десять минут выключаем свет! Приду, проверю! Если будете болтать, то только шепотом!

─ Я зубы чистить! ─ Катя поднялась с кровати, потянулась и достала из тумбочки пасту с нарисованным на ней Чебурашкой и белый футляр с зубной щеткой.

Стоило ей выйти из палаты, Таня молнией метнулась к ее тумбочке и, ни секунды не медля, выхватила из ящика пачку жвачек: она, конечно, проследила, куда Катя убирала это сокровище.

─ А если заметит? ─ зевнув, лениво спросила Оля.

─ Сегодня точно не заметит, ─ Таня уже убирала пачку в свою тумбочку. ─ Она же правильная. Раз зубы чистить пошла, значит, ничего есть уже не будет. А завтра у нас этих жвачек будет… Еще и домой увезем! Так что еще спасибо мне скажет!

─ Ты так уверена, что все получится?

─ Конечно. А ты? ─ Таня хитро прищурилась. ─ Или тоже участвовать не хочешь?

─ Еще чего! ─ возмутилась Оля. ─ Как это не хочу? Мы в этом году еще никого не вызывали!..

Таня оказалась права. Вернувшись в палату, Катя расправила постель, аккуратно свернула покрывало и развесила одежду на спинке кровать. Таня и Оля понимающе переглянулись.

─ Ложитесь? ─ снова заглянула Оксана. ─ Молодцы! Свет выключаю!

Выждав для верности несколько минут после ее ухода, Наташа, понизив голос почти до шепота, спросила:

─ Готовы? Тогда слушайте. Одна семья получила квартиру в новом доме. Они, конечно, очень обрадовались и даже не обратили внимания на то, что…

Катя уснула уже на середине истории. Днем она и в пионербол играла, и «Кадриль» на концерте плясала, а потом из-за этого Жвачного короля перенервничала. Вот и не дождалась окончания рассказа. Наташа же, заметив, что ее соседка тихонько сопит носом, специально стала говорить еще тише и медленнее.

─ Ну что, начали? ─ прошептала Таня, садясь на кровати, когда Наташа замолчала.

В палате было темно, света луны и уличного фонаря было явно недостаточно, поэтому Оля осторожно приоткрыла дверь в коридор, чтобы лучик света хоть немного разогнал темноту. Да и, честно говоря, с ним не так страшно было. Она сама себе не хотела признаваться, но какое-то нехорошее предчувствие заставляла сжиматься ее сердце.

─ Может, на фиг? ─ дрожащим голосом спросила она.

Однако Таня и Наташа, похоже, были настроены серьезно. Их тени, искаженные и длинные, плясали на стене, руки подрагивали, лица в неярком свете казались белее простыни. За окном жалобно прокричала ночная птица, заставив всех вздрогнуть. Где-то вдалеке снова послышались шаркающие шаги. И в глубине души каждая из девочек на секунду представила себе этого шуршащего, картонного короля, бродящего в ночи между соснами «Бригантины» в ожидании приглашения. Таня резко выдохнула, покрепче сжала в руке мел и принялась чертить на полу пятиконечную звезду.

─ Готово! ─ кивнула она.

Звезда получилась кривоватая, но линии были хорошо видны. Оле почему-то показалось, что они слегка светятся. Девочка моргнула, и наваждение пропало. Она протянула руку, забрала у Таня пачку жвачек и, больше не сомневаясь, разложила пластинки возле нарисованной звезды – по одной возле каждого луча.

─ Жвачный король, приди! Жвачный король, приди! Жвачный король, приди! ─ тихо проговорили девочки и с тревогой посмотрели на Катю – не проснулась ли?

Катя глубоко вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.

─ Дрыхнет! ─ хихикнула Таня. ─ Все, ложитесь! Я остаюсь караулить.

─ А почему ты? ─ прищурилась Наташа.

─ Вот почему! ─ Таня продемонстрировала запястье с маленькими часиками. ─ Как ты узнаешь, что полночь наступила? А у меня часы есть!

Аргумент был более, чем убедительный, поэтому Наташа и Оля больше не спорили и молча легли в свои кровати.

Время тянулось медленно, до полуночи оставалось еще минут сорок. Таня потерла глаза – спать хотелось сильно, глаза буквально слипались, веки словно налились свинцом. «Ну уж нет! ─ подумала она, осторожно слезла с кровати и поочередно подошла к кроватям соседок. Все спали. ─ Отлично!» Она нагнулась и быстро собрала с пола все жвачки.

─ Так я и знала! ─ ехидный голос Наташи заставил ее замереть на месте и медленно обернуться. ─ Жвачный король, значит, да? Молодец!

─ Ладно, ─ слегка смутилась Таня. ─ Раз ты меня спалила, давай делиться. Три мне, две тебе.

─ И еще половинку за молчание!

─ Жухала!

─ От жухалы слышу!

Таня, стараясь шуршать потише, открыла пачку, вытянула оттуда две пластинки, третью разделила пополам и протянула Наташе ее часть «добычи».

Сопя от возмущения, Таня и Наташа улеглись в кровати и отвернулись друг от друга. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящей Кати и шуршанием целлофана под подушкой у Тани. Ритуал не состоялся, но добыча была поделена. Однако странное напряжение, какое бывает в воздухе перед грозой, и того, что что-то важное было нарушено, не покидало комнату. В воздухе пахло апельсинами, все сильнее и сильнее, а странные шаркающие шаги раздались под самым окном. Но девочки этого не слышали: все четверо спали глубоким сном.

─ Подъем, подъем, кто спит, того убьем! ─ чуть фальшиво Оля подпевала горну, игравшему команду «подъем». ─ На стеночку повесим и пенделя отвесим…

─ Девочки, подъем! ─ в дверь постучала Оксана и, не заглядывая в палату, быстро пошла по коридору дальше – будить остальных.

Катя села на кровати, свесила ноги и ойкнула, увидев на полу нарисованную мелом и уже чуть стертую звезду.

─ Что это? Тань! ─ она строго посмотрела на соседку. ─ Только не говори, что вы все-таки это сделали!

─ Ну… почти… ─ Таня опустила глаза в притворном раскаянии. ─ Я, правда, как лучше хотела… Жвачки твои стащила вечером… Извини, Кать!.. Я не нарочно…

─ Но… ─ Катя, не отрываясь смотрела на пол. ─ Сейчас их там нет! И линии смазанные… Выходит…

─ Выходит, что я ворона! И соня-засоня! ─ Таня покаянно сложила ладошки у груди. ─ Я осталась караулить и заснула. Не уследила… жвачный король пришел, а я спала уже… Правда, Кать, прости! Хочешь, я тебе вафли свои взамен отдам? И пять конфет еще?

─ То есть, ─ медленно проговорила Катя и посмотрела на Таню сияющими глазами. ─ Ты хочешь сказать, что Жвачный король приходил, но ты проспала и не покалечила его? Он просто ушел? Сам? ─ она вдруг засмеялась и захлопала в ладоши. ─ Вот и отлично! Выходит, с ним ничего не случилось! Не нужны мне твои вафли! И жвачек не жалко! Главное, что с королем все хорошо!

Она накинула халатик, схватила полотенце и, чуть ли не пританцовывая, убежала умываться. Оля, Таня и Наташа расхохотались издевательским смехом – ну что за наивная дурочка!

─ Стоп! ─ остановилась Оля. ─ А правда, жвачки-то где?

─ Я же говорю – проспала, ─ беспечно пожала плечами Таня.

─ То есть… король все-таки приходил?..

─ Ну приходил, ─ она тоже взяла полотенце. ─ Я же говорила – я хорошо знаю, как ритуал проводить. Конечно, он приходил! Только толку… жвачки-то тю-тю…

Таня тоже вышла, а Оля еще несколько минут сидела на кровати, не в силах справиться со страхом. Надо же… сработало… Она не заметила, как странно усмехается Наташа, надевая спортивный костюм. И лишь, когда она потрясла Олю за плечо, та очнулась:

─ А?

─ Бэ! ─ передразнила Наташа. ─ На зарядку пора!..

…Третий отряд лениво махал руками, повторяя движения за физруком. Утро было хмурым, пасмурным, собирался дождик.

─ Три круга вокруг корпуса! ─ скомандовал физрук и дунул в свисток.

Катя, Таня и Наташа бежали предпоследними, бегать они сосем не любили, полноватая Оля же отставала даже от них. Оставался последний поворот и финишная прямая. Физрук отвлекся, разговаривая с вожатой, и Оля, по лицу которой уже тек пот, решила «срезать» несколько метров, пробежав по газону. Однако стоило ей ступить на траву, как она, громко вскрикнув, упала и схватилась за ногу.

Ее подружки, остановившись, бросились к ней и остолбенели. Из резиновой подошвы ее ботинка торчал крупный осколок прозрачного стекла, на котором сохранился даже кусочек этикетки, а брезентовый верх обуви уже окрашивался в темно-бордовый цвет.

Подбежавшие на крик Оксана и физрук попытались поднять девочку и поставить на ноги, но она со стоном упала обратно: когда стекло, пронзило подошву и вошло глубоко в пятку, Оля упала так неловко, что вывихнула и вторую ногу. Идти она не могла. Вожатая побледнела, видимо, собираясь упасть в обморок, а физрук, не обращая внимания на детей, выдал длинную непечатную тираду и подхватил Олю на руки.

─ В изолятор! ─ крикнул он прямо в лицо Оксане. ─ Живо! Беги, зови медсестру! Пусть навстречу идет!

Таня, Наташа и Катя, остолбенев наблюдали за развитием этой сцены. В тот момент, когда физрук взял девочку на руки, ее ботинок с так и торчащим осколком взметнулся вверх, и Катя успела увидеть на обрывке этикетки буквы «ТА» на черно-бело-оранжевом фоне. «Фанта?» - сама не зная, почему, подумала она и побежала следом за взрослыми – вдруг потребуется какая-нибудь помощь.

Олю оставили в изоляторе до вечера, предупредив, что и ночевать, скорее всего, она останется там. Рана на пятке была небольшой, но очень глубокой, да и вывихнутая лодыжка сильно опухла. Ходить девочка не могла.

Удрученные таким известием, соседки нехотя сходили на полдник, выпили по стакану шиповника и съели булочку, посыпанную сахаром. На столе остались четыре апельсина, и Катя, посмотрев на них, почему-то вздрогнула.

─ Я не буду, ─ сказала она. ─ Если хотите, ешьте мой!

─ О, класс! ─ Наташа с готовностью схватила оба апельсина – свой и Катин – и прижала к себе. ─ Хоть килограмм могу съесть! Обожаю просто!

Катя только слабо улыбнулась и напомнила, что тут еще и порция Оли есть, неплохо бы ей отнести.

─ Да брось! ─ Наташа уже запихнула два апельсина в карманы кофты и потянулась за третьим. ─ Ей в изоляторе дадут. Все, пойдемте! Я сегодня на выжигание пойду.

─ Я с тобой! ─ Таня поднялась из-за стола.

─ А я, пожалуй, до изолятора прогуляюсь, Олю навещу. А потом в библиотеку. Что-то настроения совсем нет.

─ Давай! Только не засиживайся! Ужин сегодня на полчаса раньше будет, потом «Пиратов двадцатого века показывать будут». Не опоздай!..

Девчонки разошлись в разные стороны и не виделись до самого ужина, а перед киносеансом Катя рассказала, что Оле уже лучше, и она передает всем привет. Обещают, что завтра к обеду ее выпишут.

Фильм был захватывающим, очень напряженным, а актер, играющий главную роль – настоящим красавчиком, и девочки на полтора часа забыли обо всем на свете, следя за приключениями отважных героев. В корпус они шли, обсуждая фильм, и на этот раз заснули очень быстро, почти сразу после отбоя.

На следующее утро, когда горн протрубил подъем, Наташа не вскочила с кровати, как обычно, а тихо застонала. Ее ноги до колен, покрывшись какой-то странной сыпью, распухли и горели огнем, будто их кто-то долго и методично скоблил наждачной бумагой. Кожа была красной и воспаленной.

─ И сколько же апельсинов ты съела, милочка моя? ─ насмешливо спросила вызванная Оксаной медсестра, указывая на кожуру, лежащую на тумбочке.

─ Т-три, ─ чуть заикнувшись, ответила Наташа. ─ Но у меня никогда не бывает диатеза! Вообще никогда! Хоть килограмм съем!

─ Ну да, ну да. Верю. Но, вообще-то, странно… Место какое-то нетипичное… Ноги… Да, я такого даже не видела раньше… Говоришь, аллергии нет? Может, тогда другое что-то? Давай-ка в изолятор на всякий случай!..

Наташа кое-как сползла с кровати и охнула. Если стоять она могла, то идти было совершенно невозможно. Ноги не гнулись.

Пробормотав что-то про «скорую помощь», медсестра спешно вышла из палаты.

Уже через полчаса Катя и Таня смотрели, как их подружку несут на носилках и загружают в машину «скорой помощи». По обеспокоенным и растерянным лицам врачей они поняли, что дело тут гораздо серьезнее аллергии на апельсины.

«Апельсины, ─ крутилось в голове Кати. ─ Апельсины… Причем тут они? И почему мне кажется, что они как-то связаны и с этой внезапной болезнью, и с травмой Оли?.. Да ну, ерунда! Этого просто не может быть!..»

─ Так, Катя, Таня! ─ на Оксану было страшно смотреть, такой бледной и испуганной она выглядела. Шутка ли – двое больных за сутки! ─ Я понимаю, что вы переживаете за подруг. Я тоже за них переживаю. Но сегодня наш отряд идет в бассейн сразу после завтрака, так что давайте, собирайтесь! Вам же нравится бассейн? ─ и, не дожидаясь ответа, она вышла из палаты.

Катя с ногами забралась на кровать. Была бы ее воля, она бы сейчас забралась под одеяло и накрылась бы с головой. Настроение было – хуже некуда. Жалко девчонок и почему-то очень страшно. Она и сама не могла понять, чего именно боится, что вызывает в ней такую тревогу, что хочется схватить ручку и написать родителям: «Заберите меня отсюда! Пожалуйста!..» Но она прекрасно знала, что этого не будет. До конца смены осталось полторы недели, а письмо будет идти около недели. Да и в эти выходные родители не приедут. Приходилось ждать неизвестно чего, сходя с ума от страха.

С другой стороны… Вода всегда помогала Кате забыть о тревогах, заставляя тратить все силы так, что на рефлексию их просто не оставалось.

─ Оксана права, ─ со вздохом сказала она и поднялась. ─ Давай собираться.

Таня не отвечала. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги и кусала большой палец. Ее глаза были расширенными от… страха? Но чего она боится?

─ Эй! ─ осторожно позвала Катя.

Таня вскинулась:

─ Что? А, бассейн! Да-да! Давай собираться. Я сегодня хочу с бортика попрыгать.

Катя оказалась права – в бассейне ей стало легче, все дурные мысли отступили. Вода приятно охлаждала разгоряченное тело. Девочка уверенно плыла по дорожке, чуть снисходительно глядя на ребят, не умеющих плавать, которые прыгали в «лягушатнике», в мелкой части бассейна. Таня, кажется, тоже совершенно пришла в себя. Она уже три года занималась плаванием в секции, и подготовка у нее была гораздо лучше, чем у всех остальных. Именно поэтому физрук ей одной разрешал не просто бултыхаться, а нырять, прыгая с бортика.

Таня отошла к стене и помахала рукой Кате. «С разбега прыгнет,» - подумала Катя. И правда – Таня разбежалась, и уже была готова оттолкнуться от бортика, как вдруг поскользнулась, и со всего маха упала на мокрый кафель, ударившись спиной.

Когда перепуганные дети и взрослые подбежали к ней, девочка была в сознании.

─ Я не чувствую ног, ─ шептала она. ─ Я совсем не чувствую ног…

─ Кто посмел принести сюда апельсин? ─ заметался под стеклянным куполом грозный крик физрука.

Мужчина наклонился и поднял кусок апельсиновой кожуры, лежавшей на полу, рядом с Таней. Похоже, именно на ней девочка и поскользнулась.

Катя замерла, и ее мир сузился до этого оранжевого пятна на мокром кафеле. Она поняла всё. Апельсины! «Фанта» – апельсиновый напиток! Это не было совпадением. Это был расчет. Точный, безжалостный и идеально исполненный. Жвачный Король взимал свою последнюю плату. У Оли – стопы, у Наташи – колени, а у Тани… Похоже, у Тани он забрал возможность ходить. Он забрал у нее детство.

И пока взрослые суетились вокруг Тани, Катя подняла глаза к стеклянному куполу. На самом его краю, в тени, ей показалось, она увидела на мгновение маленькую, плоскую фигурку в остроконечном колпаке. Она сидела, свесив картонные ножки, и жевала. А потом исчезла, оставив после себя лишь сладко-горький и невыносимый запах апельсинов.

«А я? – с каким-то равнодушием думала Катя, глядя, как и вторую подругу увозит скорая, истошно завывая сиреной. ─ Что он сделает мне? Убьет?..» Она медленно дошла до корпуса, ничего не видя и не слыша вокруг. Дверь в палату открылась с каким-то странным скрипом, но Катя и на это не обратила внимания. Она без сил опустилась на свою кровать, ее расфокусированный взгляд скользнул по пустым кроватям соседок и вернулся к тумбочке. Но что это? Сверху, так, чтобы сразу было заметно, лежало четыре пачки апельсиновых жвачек – ровно таких, как та, с которой все началось два дня назад.

«Ну да! ─ подумала Катя. ─ Все правильно. Я не участвовала в ритуале. Я была против. И жвачку у меня украли, я не хотела ее отдавать. Получается, Жвачный король наградил нас всех, как посчитал нужным.»

Она снова посмотрела на оранжевые пачки и вдруг начала хохотать – громко, истерично, так, что никак не могла остановиться, даже когда из ее глаз потекли слезы. Даже когда испуганная Оксана, которую позвали ребята, плеснула ей в лицо холодной воды. Катя хохотала, и только одна мысль билась в ее голове: «Я больше никогда не буду есть апельсины и жевать жвачки. Никогда. Никогда. Никогда…».

Источник

КРИПОТА - Первый Страшный канал в Telegram