***

Кофе снова выкипел, пока девушка бежала снимать турку с плиты.
Молодой человек пил свой, без доли внимания на происходящее, продолжая пролистывать смс.
Стоя спиной к высокому стану, переливая подгоревший кофе в кружку, она резко отшатнулась при касании теплых рук. Не оборачиваясь, она старалась наслаждаться нежным проведением рук по линии ее изгибов. Они переходили от контура скул и внутренней поверхности бедра, спускаясь и поднимаясь по направлению друг к другу, плавно, словно меняясь волнами. Обе руки встретились на одной вертикали по линии косточек, и резкий толчок упер девушку в кухонный стол.
Постаравшись перевернуться, — ее резко развернули обратно, ударом прижав обе руки к столу, где на блюдечке следующие 5 минут тряслась пустая чашечка из-под выпитого кофе.

— Сделаешь мне еще кофе, — прошептал к самому уху запыхавшийся и чем-то отталкивающий голос.
Девушка коротко кивнула, а сильные руки сжали ее за плечи, парень коротко поцеловал ее в щеку и ушел в душ.
Она так и стояла, упираясь ладонями в каменный стол. Минута. Другая. Тело не слушалось, по-тихоньку сползая вниз, словно слезинки, тихие,

прозрачные, — к полу.

Последние минуты душ успешно заглушал тихие всхлипы, раздающиеся из кухни.
Пока парень выходил из ванной она быстро привела себя в порядок: встала с пола, вытерла стол, смахнула слезы и начала засыпать в турку новый кофе.
— Ты что, не помыла турку? – донесся равнодушный голос из прохода, – она же горела у тебя.
Не поднимая глаз, девушка продолжила помешивать кофе металлической ложечкой.
— Я на балконе.
— Хорошо.

На улице было солнечно. Апрельские птицы разрывались в утреннем пении. Ее остывший кофе внушал что-то хорошее, пока тишину не нарушил тихий, намеренно басистый голос:
За минуту он допил свой кофе, а ее ожидала очередная история из детства и причина его разбитого сердца.
С какой стати ей вникать в его боли, но она слушала и поддерживала зрительный контакт.
— Ты особенная девушка… — ожидание почему-то шептало ей предчувствие новой сказки, — ты красивая, умная, домашняя. Ты идеальна для любого, – красивые руки поглаживали бедра и притягивали ее стул ближе к его. Он захватил кудрявые волосы, слегка оттягивая, для новой волны возбуждения, за которой последует стон и резкое отчуждение с медленным прояснением рассудка, которое придет не в это утро…

Слова красоты, ума и тем более «домашняя» никак не отзывались в ее сердце. Они скорее грубили ее пониманию своей ценности. Чего в целом может стоить человек.
Эти его поцелуи. Поглаживания. Оттягивания. Все, за чем следовало возбуждение, – единственное, к чему она стремилась, единственная ценность, которую он мог ей дать, – ощущение своей желанности, в которой и на минуту не задерживалась любовь. Каждым словом, действием, приходом в ее квартиру он давал ей повод надеяться, что из этого строится любовь. Что сам называл любовью, в которую телом она не верила; умом – не понимала.
Но она очарованно распахивала свои ресницы, запрокидывала шею и дарила свой неестественный голос, чтобы поощрить его эго, в котором она рассчитывала тешить свое.

В этой квартире никто не нашел своего счастья.
Ее съемные квадраты – были местом пребывания, где она рассчитывала построить свое счастье, или местом бегства от самой себя и тех, кто сюда захаживал. Ему этот дом так и не стал понятен.
Ветер хорошо обдувал балкон, но он был теплым, они могли просидеть там целый день.
— Я хочу поговорить.
Открывая разговор этой фразой, его глаза медленно уходили в экспозицию, где летали птицы, прыгали белки, бегали дети, где были любые смыслы, действия и персонажи, кроме нее. Туман затмевал весь рассудок и любую слышимость от ее голоса. Он не услышал. Вопрос повис. У него появились дела.

***

В том крафтовом конверте были смыслы, признания. Все, что рассчитывала отпустить и начать «новую», но
отпустила ли, если кофе снова выкипает и возвращает ее туда, где ноги подкашивались от боли в груди и животе. И вот, она снова протирает собой пол.
Что было важно ей и надежда, что будет важно ему. Пусть не сейчас. Пусть под старость. Хоть в старости пусть поймет бессмысленность своих слов, и даже тогда ей не станет легче… как много она ждала и сколько отдавала ради своих ожиданий.
Не станет легче, пока не полюбит то время, когда выбирала боль и того, кто ее причинял;
пока не станет сама выбирать счастье, те места, где ее называют по имени и тех людей, которых хочется любить без ожидания.

В формальных частях ты правда прав. Ты умеешь платить за коммуналку, а я ставлю в календаре даты, чтобы не забыть, и записываю пароли от счетов в разных блокнотах.

Ты знаешь, на сколько моих маникюров задержишься в моей жизни, пока я рассчитываю на всю.

Ты живешь в гениальном мире расписания без гугл-календаря, успевая завоевывать чужое внимание и доверие, успеваешь успевать. Справляешься в жестком режиме ответственности перед приоритетами, что таят, успевая достичь видимости результата.

Ты обещался быть внимательным — таковым и являешься в своей программе норм и воспитания, о котором, расскажи я твоей маме — она сильно возмутится и, конечно, не поверит не определившейся девчонке с маникюром и образованием «по настроению».

“Ты чудо. У меня есть план”, которому я не верила и правильно. План на интуиции или выбора между двумя трофеями за честь быть рядом с тобой, – не план, а набор слов и трата времени.

Обманывай. Обманывай больше. Себя в обмане чужого теряй.

Ты обещался многим, проклятый Дон Жуан. Я называю тебя так со снисходительным выдохом, а вспоминала со злостью, а до — волнением и даже возбуждением.

Я волновалась, что обманывалась о своей значимости в твоей жизни. Боялась — и напоролась в самую точку дартса, ужасающей мою внутреннюю девочку - правды. Ощутила ли я триумф от этого броска? — Скорее сожаление о собственной победе.

А еще больше — глупости, но большой благодарности спустя время… родителям, опыту, богу, другим там могучим силам, что отвели меня от возможности стать трофеем в виде феи, Афродиты — всех красивых, кто имеет власть только из способности держать в тонусе свое тело, лицо, стан, а вместе с тем и рот. Закрытым.

Нам Яндекс даже карту раскрашивает разным: у тебя спутник, а у меня схема, чтобы лишние краски не сбивали.

И ты меня не сбивай.

Мне жизнь дорога в знании, что и я кому-то.

Мне целый мир не нужен, только свой.

Ты мне там не нужен, строй свой и не лезь в чужие. Я пожелаю заранее тебе не растрачивать свой мир на чужих тогда, когда ты обретешь свой, когда поймешь, какой он — твой мир. А пока ищи. Тыкайся и будь смелым, хотя бы по отношению к себе.

Шагай, шагай, дурак. Твоей душе уже повредили. Исцеляй себя не ценой завоевания всех миров, а большим страданием и трудом, находя, хотя бы пытаясь искать в этом радость.

Помнишь?

(Мар. 8:36)

Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? — ты свою исцеляй.

Вагон метро точно не верит. Иначе на работу бы она ехала на такси, а не среди таких же, не верящих слезам.

— Но почему не верящих?! — задается наша героиня вопросом. — Может, они только притворяются. Может, застыли, чтобы наверняка никто из прохожих не попросил уступить место, или ни один из представителей мужского пола не одарил излишним вниманием, а может, они не чувствуют?

Вагон метро и правда беспощаден и понятия не имеет, из чего состоит человек, раз побуждает такую толпу сносить с ног на центральных станциях. А наша героиня не успела выйти на нужной станции, потому что всё тот же вагон закрылся перед ее носом, как только основная часть сносящей толпы вылезала из узких дверей.

Добравшись до офиса, девушка прошла к своему рабочему месту и стала раскладывать: ноутбуки, телефоны, пару листов и ручку. Выкладывая все эти вещи, она с готовностью ожидала увидеть несколько пропущенных звонков по объявлениям, которым позже необходимо обзвонить, сообщения от руководителя по очередной задаче вне регламента — и еще один день, которому нельзя задавать вопрос «для чего?».

Последние две недели в перерывах на обед она уходит в туалет, захватив с собой телефоны, которые могут вдруг позвонить по объявлениям. Туалеты в офисе главных высоток Москвы красивые. Черный стильный кафель. Картины. Зеркала обрамлены теплой подсветкой — словно сам Лебедев заходил в женский туалет и дал пару советов управляющим этажа, как сделать уборную приятнее. Они постарались, нечего сказать.

Девушка вздрагивает от неожиданного звонка телефона, который лежит на специальной подставке около туалета, пока она сидит на унитазе. Отклоняет. Не понимает. Встает и смотрит в хорошо освещенное лицо, размышляя, задавать этот вопрос или нет.

Решившись, она застревает в кабинке.

Время тянется. Давит ответственностью: разрывающийся телефон, ожидающие очереди в туалет, внешний вид перед руководством.

Красивое зеркало не отражает ужасно заплаканного лица, оно по-прежнему красивое: макияж мужественно поддерживают салфетки… одна за другой — впитывая ручей слез.

«Что происходит?»
«Зачем мне это?»
«Ради чего?»
«Так и должно быть?»

Обеденный перерыв кончился.

После обеда прийти в себя помогает третья чашечка американо.
Красивые кружки, к ним блюдечки. Дорогая кофемашина перемалывает зерна, а в нос бьет самое живое со всего этажа: аромат по-настоящему настоящего.

— Колумбия, Бразилия, Мексика? — она бессмысленно перечисляет страны, откуда мог прибыть этот чудесный напиток, пожалуй, единственное, что она выбирает добровольно и обоюдно со всем своим существом во всем этом офисе.
— Вьетнам? — последнее слово отозвалось в груди, как воспоминание из юности — свое первое путешествие за границу.

Она вспомнила простых мужчин на огромных зеленых бугристых плантациях. Они были в просторных штанах и длинных легких туниках. Она вспомнила, как помогала одной из семей собирать кофейные ягоды, после чего они пригласили разделить с ней свой ужин.
То была спонтанная поездка на деньги со дня рождения, которая подарила ей понимание о простых вещах, о счастье: оно не обязательно должно быть видимым и признанным.

Источник счастья — в чувстве принадлежности к чему-то за пределами собственной ограниченной жизни.

«Выйти из ограниченности. Выйти из ограниченности. Выйти из ограниченности» — словно мантру, вторила девушка, отвечая на всё новые и новые звонки разрывающихся телефонов. В соседнем кабинете заедает принтер, через стол начальник шутит с подчиненным, на пороге прошли звонкие туфли, менеджер ругается с клиентом, а в лицо смотрит экран с очередным письмом от руководителя с пометкой «важно».

— Важно?

Офисный гул в мгновение превратился в бессвязный поток, который перестал касаться единственного человека со всего этажа.

Важность своей персоны — была переоценена. Важность четвертого этажа главной высотки страны — тоже. Важность начальника и тем более амбиции в очередном из тысяч агентств недвижимости?

Гонка за Московской мечтой – о известности, признании, богатом муже и ты не хуже. О вашей двухяруской квартире в модном квартале – в миг потеряли смысл.

За что ты хочешь быть известна? В чем признана? Богатый муж нужен, если ты болеешь и лекарства привозит не он, а курьер? Эта огромная квартира в элитном районе имеет смысл, когда твои гости — твои соседи, которые, как и ты, в гонке за элитными соседями?

Вьетнам забылся надолго и вспомнился, когда всю разговорную массу о «важном» разбил яркий аромат кофе.

Телефоны перестали звонить. Коллеги — говорить. Сообщения — приходить.

Всё осталось в том офисе выцветших надежд, где мысли путались, а люди терялись.