Когда была в разгаре первая волна короны, и всё на свете чуть не ёбнулось, у меня не всегда были деньги на еду, не то что на Альфу, поэтому гасить кредит я перестал. Довольно скоро мне начали ежедневно поступать звонки от службы взыскания — начиная с 8 часов утра, по несколько раз в день. Тон общения и суть посланий специалистов были такими, что даже человек, не терпящий кризис веры и не сильно занятый спасением своего дела, почувствовал бы себя, мягко говоря, очень плохо. Сильное психологическое давление, примитивные, но действенные приёмы, выверенная частота и регулярность звонков. На попытки объяснить, что за окном вообще-то конец света, отвечают: «Наш банк — не благотворительная организация», что, кстати, абсолютно верно, хотя говорящие, скорее всего, и не осознавали, что это значит прямым текстом: «Наш банк не творит благо».

Это безумие продолжалось несколько недель, после чего мне вдруг позвонил другой специалист Альфы, с красивым, ласковым, даже елейным голосом и сообщил следующее. В связи с эпидемиологической ситуацией банк готов пойти мне на уступку. Мне дадут отсрочку в полгода по оплате, а кредит по карте переформируют в кредит наличными без процентов — то есть, я заплачу именно ту сумму, которую брал в долг, ничего сверху и никаких пеней. Согласен ли я? Вот, подумал я, наконец-то разговор по-человечески. Внимательно выслушал все условия, задал интересующие меня вопросы, получил ответы и согласился. И не только согласился, а всем вокруг начал нахваливать Альфа-банк: ну какие же молодцы!

Наладил дела и через полгода, как и договаривались, начал выплачивать свой беспроцентный кредит. Включил ежемесячный автоплатёж и забыл о нём. А совсем недавно решил посмотреть, как идёт расчёт и сколько осталось погасить. Зашёл в личный кабинет на сайте Альфа-банка, где меня вновь приветствовал Иван Ургант. Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что я должен сумму вдвое большую, чем занимал. Я позвонил альфачам, и они мне, конечно же, доступно объяснили, что именно на это я и согласился. Ведь выплатить кредитик без процентиков я могу, только выплатив всю суммочку сразушки, а ежели вносить ежемесячные платежочечки, тогда кредитик будет с процентиками, и суммочка будет вдвое большеньки — так мне, конечно же, с самого начала и говорили, а я, дурак, не понял, ну надо же, какой конфуз!

Возможно, сейчас в комментарии придёт SMM или бот Альфы, чтобы подтвердить, что они молодцы, а я, уважаемый Сергей Сергеевич, дурак. Но знаете, я не самый невнимательный человек на свете и хорошо знаю значения слов, которые говорю и слышу. И если я неверно понял, что именно мне предложил ласковый специалист Альфа-банка, то, скорее всего, почти все остальные, кому это предложили, поняли это тем же образом.

Иван Ургант скажет вам другое, но я говорю: не пользуйтесь услугами Альфа-банка, потому что вас там изящно наебут, чтобы было чем заплатить Ивану Урганту. Закройте все счета в Альфа-банке и расскажите другим эту историю. Не потворствуйте рублём организованному злу. Не соглашайтесь на предложения банков (и других организаций), не изучив вопрос досконально в письменном виде и не увидев всех оговоренных сумм. Да и вообще — не берите кредитов без острой необходимости.

P. S.

Мой любимый во всех отношениях банк (тут надо сказать, что я взаимодействовал со всеми основными) — это банк Точка, ФК Открытие. Правда, Точка — это банк для предпринимателей, а в ФК Открытие я кредитов не брал и к чему это привело бы, сказать не могу.

Ад как состояние ума ужасает дурной бесконечностью. Но стоит найти луч света и зацепиться за него взглядом, как ад расступается.

Ты записываешься на приём к дантисту, идёшь в поликлинику, занимаешь очередь, и уже чувствуешь, что зуб почти не болит. Потому что метафизически он уже вырван.

Ты горишь в аду, признавая, что ты навсегда в аду, отвернувшись от выхода из него. Когда ты отворачиваешься, выход исчезает, покинуть ад становится невозможно. Когда ты смотришь на выход, идёшь на выход, исчезает ад.

Хорошо было мне есть бэнто-ланч, сытно. Кто-то звонил с незнакомого номера, я не отвечал. Воспитанные люди уже давно перестали звонить друг другу без предварительных ласк, а невоспитанные — с ними разговаривать зачем? Я ел бэнто-ланч. Съел весь салат из фунчозы — его мало было, он первым ушёл. Потом тофу и рис. Потом фрукты. Так уж повелось, что сладкое едят после всего — не знаю уж, как в Японии, а в стране Россия так заведено, вечно мы откладываем самое сладкое на потом, сколько хватит сил. Так я думал, пока фрукты ел.

Доел фрукты. И надо бы уже и остановиться, а я смотрю: немного риса осталось. Он вкусный такой у них. Ну я его взял и доел. Вернее, не так, конечно, просто: «взял и доел». Пришлось потрудиться с этими палочками. Рис, понятно, скользкий, весь в соевом соусе, рассыпчатый, а бэнто-короб толком и не наклонишь. Короче, было трудно. И ещё девки эти псевдояпонские стоят в уголке у кухни, смотрят на меня, перешёптываются чего-то. Ну и пусть, думаю, перешёптываются. Пусть считают, что я жлоб, пусть скажут, что я из голодного края, мне с ними детей не крестить, хочу доесть рис и доем. До последнего зёрнышка доем, назло им. Мы, русские, доедаем.

Ел, ел и, знаете, доел, прямо до последнего зёрнышка доел. И его тоже, последнее это зёрнышко продолговатое палочками ухватил, поднял, поднёс к губам и, глядя псевдояпоночкам в широкие их глаза, поместил зёрнышко в свой рот.

Тут они переглянулсь, кивнули друг дружке и идут ко мне. Я думал, посуду забрать. А они нет. Стали рядом. Посмотрели внимательно в бэнто-короб. Потом на нетронутые вилку и ложку. Ещё раз переглянулись. Одна поворачивается ко мне и говорит:

— Могли бы вы, пожалуйста, пройти с нами?

Вторая стоит, глядит на меня не моргая. Что, думаю, за напасть. Им что, показалось, что я веду себя подозрительно или что-то украл? Ну пусть, думаю. Посмотрю на их лица, когда окажется, что совесть у меня чиста.

Встал решительно. Они оценили мою уверенность и повели — мимо чавкающих обедантов, мимо отделанного потрескавшимся бамбуком ресепшн, в недра администрации, по лестнице, на второй этаж. Идут молча, похоже, волнуются о чём-то. Ну как же, вдруг я испугаюсь и побегу или ещё чего выкину. Они же думают, я Люцифер, от меня чего угодно можно ждать. Привели меня в кабинет администратора, пропустили вперёд, сами зашли, закрыли дверь. Внутри уютный полумрак с оранжевой подсветкой, за письменным столом мужчина средних лет, очень серьёзный, на японца уже больше, чем они, похожий, однако не сказать, что прямо японец. Но калмык уж точно, прямо гарантирую. За спиной у него висит картина с тигром.

Они ему что-то на японском сказали воодушевлённо-перепуганно. Ну или на калмыцком — не по-нашему, в общем. Я от них, признаться, такого не ожидал. А вот! Знают ведь, умницы какие. Он выслушал, безотрывно глядя на меня, что-то им ответил по-своему, ни одним мускулом не дрогнул. Смотрит на меня, смотрит. Я плечами вызывающе пожал, мол, кто его знает, может, и так, может, и так. Сами, мол, разбирайтесь. Они ему что-то ещё щебетнули, он на них гаркнул тихонько, они и выбежали, оставили нас наедине.

Мы смотрели друг на друга некоторое время. Подушечки пальцев его левой руки касались своих правых собратьев. Во взгляде его мне виделись сила, умиротворение и какое-то предчувствие относительно меня. Я решил ничего не говорить, просто ждал, что будет дальше. Он вдруг сказал на хорошем русском:

— Вы доели рис.

Именно так, утвердительно, без тени сомнения. Я кивнул, делая вид, что понимаю, что происходит. Доел, мол, а ты что думал, не доем? Не на того напал.

Мне почудилось, что в глазах его блеснули слёзы. Может, и правда, блеснули. Но, если так, то он их быстро всосал назад в глаза, сделал глубокий вдох через нос и поднял трубку стационарного телефона. Отвёл от меня взгляд, быстро набрал номер, стал глядеть на меня снова, приложил трубку к уху. Сказал что-то в трубку. Дал отбой.

Встал из-за стола, подошёл к двери, открыл её и учтивым, но не терпящим отказа жестом указал мне выйти. Я вышел и думал уже, что он останется в кабинете, и на этом всё кончится. Но он вышел следом, закрыл дверь и стал спускаться вслед за мной. Мы вышли в зал харчевни, он проводил меня до дверей. Я думал было сказать, что не расплатился за обед, а потом решил: да ну его к чёрту. Непонятно, что это всё значит, но если уж они решили занять столько моего времени своими игрищами, то сами разберутся, когда я должен платить за обед и должен ли вообще. Мы вышли на проспект. Почти сразу подкатила чёрная «Тойота», водитель — представительный азиат в белой рубашке — вышел, обогнул машину и открыл заднюю дверь. Калмык жестом пригласил меня туда. Тут я заволновался. Шутки-шутками, но ехать куда-то с незнакомыми азиатами не входило в мои планы. Не подумайте, что я расист. Будь они любой другой расы, я бы заволновался не меньше. Впрочем, как знать. Азиаты опасны тем, что могут в самый неожиданный момент превзойти тебя в чём-либо. Но я ведь не из робких, всё мне по плечу. Пусть попробуют. Да и потом, я рис доел. А их это, как видно, почему-то впечатляет. Так может, это я их наконец превзошёл?

Я плюнул на всё и сел в «Тойоту», один раз живём. Калмык сел вперёд, а водитель — на место водителя. Мы развернулись и поехали на юг. Молчали. У меня зазвонил телефон. Бывшая. Я взял трубку и поднёс к уху.

— Привет, — пропела она. — Знаешь, жизнь без тебя — это сущий кошмар. Порвав с тобой, я совершила ужасную ошибку. Но — я никогда не признаюсь в этом ни тебе, ни, тем более, себе. Знаешь, почему? Потому что это как в басне «Лиса и виноград». Лиса не может достать восхитительный виноград, потому что он слишком высоко, и тогда ей не остаётся ничего, кроме как убедить себя в том, что не так-то он ей и нужен, не так-то он и сладок и сочен, этот виноград, кислый он, наверное, и жухлый, и прекрасно она обойдётся без него. Ты слушаешь? Надеюсь, что да, потому что я тут очень серьёзные вещи говорю, как и всегда, впрочем. Так вот, я убедила себя, что ты мне не нужен. И убедила себя в этом настолько хорошо, настолько качественно, что даже сейчас, произнося эти слова и пересказывая тебе басню про лису и виноград, я настолько в ресурсе, настолько в моменте, что совсем, ты слышишь, совсем не желаю к тебе возвращаться. Большую часть времени я работаю, а на вечер у меня есть цифровое телевидение и мои игрушки, а в выходные я поеду с друзьями за город, а в отпуск я полечу к родителям, а потом назад, может быть, устроюсь на вторую работу, а может быть, и на третью, а ещё есть курсы повышения квалификации, и спортзал, и батут, и йога, и ты мне не нужен, вообще, слышишь ты меня или нет?..

Я дал отбой.

Через некоторое время я понял, что мы едем в аэропорт. Стал накрапывать дождь. Водитель включил дворники. Радио молчало. Мы трое тоже.

Через отдельные ворота мы попали на взлётно-посадочную полосу, подкатили к бизнес-джету. Нас встретили двое охранников и милая азиатка с веснушками и в синей форме бортпроводницы с открытым зонтом из прозрачного пластика. Калмык молчаливо передал меня ей, покивал мне на прощанье, чуть прикрывая глаза, и остался стоять под дождём, вместе с водителем и «Тойотой». Улыбчивая бортпроводница, укрывая меня зонтом, проводила к трапу и повела по нему. Охранники крутились рядом.

Когда мы поднялись в воздух, она наконец предложила мне саке и пиво Asahi, я широким жестом выбрал и то и другое. Ни намёка на возможность интимных услуг с её стороны я не уловил. Поэтому выпил сколько смог, глядя в иллюминатор. Облака тёмного золота. Небесная река меняет русло. Уснул.

Мы приземлились. Бортпроводница выпроводила меня со всеми любезностями в глубокую ночь, в лоне которой меня ожидал новый калмык. А может, и тот же самый, но он летел на другом самолёте. Повторяю, я не расист, просто у меня плохая память на лица. Он стоял возле другой машины — тоже чёрной, но побольше и неизвестной мне марки. Машину рамкой окружали четыре полицейских мотоциклиста. Новый калмык открыл передо мной дверь и закрыл её за мной, сам сел спереди. Водитель был внутри. Мы тронулись, мотоциклисты тоже.

Туман в окнах. Долгая дорога в горах. Асфальт кончился, и мы едем по щебнистой почве.

Остановка. Подножие каменной лестницы. На вершине горы храм. Ясная белая луна. Благоухает цветущий шиповник. В зарослях светлячки. Два монаха в бурых кашаях держат факелы. Вверх по ступеням. На трёх четвертях пути вновь от бывшей звонок. Голос её доносится сквозь стрёкот цикад и дальний шум водопада:

— Ты настолько мне не нужен, что я даже не знаю. Просто не знаю, как это выразить словами, насколько дорого мне твоё отсутствие в моей жизни. И да, с тобой мне было бы лучше. Но кому нужно это «лучше»? Я что, комсомолка? Я похожа на комсомолку? Нет, ну похожа я на комсомолку? Нет? Не похожа? Тогда зачем мне эти все «быстрее, лучше, сильнее». Реальный мир — вот, что меня интересует, а не то, что лучше для меня. Если бы я выбирала, что для меня лучше, я бы далеко на этом не уехала, знаешь ли. И не надо мне тут читать очередную мораль с вот этой твоей ласковой снисходительностью, мол вы все Цицероны, а я один Геродот. Этот номер больше не прокатит, Сергей, слышишь ты меня или нет?..

Я не слышу. Точнее — ни слова понять не могу. Подъём завершён. Вход в храм. Телефон отключаю. Ухает сова.

В тёмном зале священное пламя. Его эхо в золоте чаш. Все старейшины ордена здесь. Все вельможи здесь. Здесь император Японии — в бледно-зелёных одеждах. За спиной его чёрная рукоять катаны. Меня приветствуют поклоном. Отвечаю кивком.

Император приближается. Обнажает меч. Смотрит без страха. Встаёт передо мной на одно колено, преклоняет голову и протягивает мне оружие. Я принимаю меч. Без колебаний одним махом отрубаю голову императора. Очень хорошее оружие. Я почти не почувствовал сопротивления позвоночника. Срез кожи совершенно ровный, круглый, что рассечённый грейпфрут.

Тело императора у моих ног. Голова прокатилась по холодному камню. Старейшины и вельможи падают ниц. Один, чуть подняв взгляд, говорит на японском:

— Столь много инкарнаций. Ты вновь нашёл путь. Чтобы править Японией и всем подлунным миром.

Я отвечаю, тоже на японском:

— Ну а хули.

Сели в поезд, поехали. При общении с контролёром выяснили, что это поезд класса комфорт, билеты на который стоят не по 49₽, а по целых 50₽. Таким образом оказалось, что мы не дотянули 2₽ до комфорта (в чём он выражался, комфорт, кстати, я так и не понял). Контролёр взял с нас 200₽ штрафа и 100₽ за новые билеты. Не сказать, что заклеймил нас позором, но, прямо скажем, пристыдил.

Мне стало интересно, что будет, если написать о сложившейся ситуации в службу поддержки РЖД (или, как она у них называется, Единый Информационно-Сервисный Центр ОАО РЖД). Я предполагал, что решение вопроса займёт много времени, но хотел знать, в этой ситуации, когда правда явно на нашей с Мариной Михайловной стороне, дойдёт ли до того, что мне скажут: извините, это наша ошибка, мы сообщим о ней разработчикам приложения, приходите на вокзал, назовите номер заявки и получите назад ошибочно потраченные деньги. Я написал подробное письмо, приложил скриншоты из приложения РЖД с ошибочными данными и фото всех четырёх билетов.

Мне ответили, что обращение принято, срок рассмотрения 30 дней, ожидайте. Я стал ожидать. Под конец срока сообщили, что обращение передаётся куда-то ещё, вроде бы в СЗППК, в связи с чем срок его рассмотрения возрастёт. Я попытался выяснить на сколько он возрастёт, но этого мне не сказали. Долгой перепиской водили вокруг да около, но так и не обозначили никакой временной промежуток. Может на сутки вырастет, а может, на триста лет — поди знай. В конце концов махнул рукой.

Однако через некоторое время (совсем недавно, решение заняло менее трёх месяцев) на моё обращение всё-таки поступил ответ. Он был на двух страницах А4, с подписью и печатью, я не буду приводить его дословно, но он был приблизительно следующего содержания:

«В соответствии с пунктом 49 «Правил перевозок пассажиров, багажа, грузобагажа железнодорожным транспортом», утверждённых приказом Министерства транспорта Российской федерации от 19 декабря 2013 г. №473; а также с решениями ФАС РФ по делу №1-10-29/00-03-15 от 12.10.2015 и Петроградского районного суда г. Санкт-Петербург по делу № 2-2461/16 от 03.10.2016 идите нахуй. Благодарим Вас за обращение».

Чего-то подобного я и ожидал. РЖД в целом — показательный случай того, как монополия теряет контроль. В этом нет чьей-то личной вины, дело лишь в отсутствии конкуренции, нивелирующем мотивацию стать на сторону клиента. В защиту РЖД надо сказать, что во многом в последние несколько лет они действительно стали лучше, однако конкуренцию невозможно сымитировать. Если бы существовала организация, конкурирующая с РЖД, то контролёр никогда бы не взял с нас штраф, даже если бы вина была наша (а она даже не была наша). Если вам нальют не тот кофе в Макдональдсе, и вы об этом скажете кассиру, вам просто нальют другой, а не ответят, вы сами виноваты, платите штраф, потому что тогда вы живенько и навсегда съебёте в Бургер Кинг, а за вами и все остальные, кто об этом узнает и услышит слухи. В случае с РЖД вам уходить пока некуда.

Вы можете сказать, что конкуренцию железнодорожникам составляют авиакомпании, и будете правы, но только отчасти. Потому что во-первых, разница в цене всё ещё очень большая, а во-вторых, что же нам с Мариной Михайловной было лететь самолётом из Пушкина в Петербург?

Недавно в России образовалась частная космическая компания, что не может не радовать, но вот частной железнодорожной, наверное, уже не появится — не очень это перспективное дело, да и рельсы — они же одни, как им там развернуться, конкурентам.

Радует другое: конкуренция существует на уровне государств. Тех, кто считает, что сейчас нас задушат законами и создадут диктатуру с суверенным рунетом, как в «Дне опричника», успокою: этого уже не случится — сейчас делать это так же поздно, как открывать частную железнодорожную компанию. Хотя Mail.ru сегодня и написали мне письмо о том, что они хотят сберечь меня от потенциально опасных Microsoft, Apple, Samsung и других и потому рекомендуют отключиться от их почтовых клиентов — это так мило. Но до диктатуры и здесь дело не дойдёт, как раз поскольку вопрос решает здоровая конкуренция — кто сделал лучше, с тем и останется пользователь.

Поэтому хорошо, что на Земле много стран. И напротив — установление единого мирового правительства привело бы к диктатуре, такой же, какую установили РЖД в отношении своих пассажиров. Поэтому хиппи, жаждущих объединения Земли, я тоже должен успокоить: пока рановато. Затаитесь в коммунах. Я скажу, когда. Объединить Землю можно будет в трёх случаях:

1. Расселение человечества на близлежащие планеты. Тогда конкуренция будет уже на планетарном уровне, и каждая планета сможет быть одним государством.

2. Достижение того духовного уровня, когда насилие отпадает как класс. При нём одна планета сможет быть одним государством, и никто никого не ущемит в правах. Но до этого нам пока далековато, думаю, Марс мы заселим раньше.

3. Когда функция политической власти станет такой же, какова сейчас функция королевы Великобритании: жить в красивом большом дворце, пить чай и быть клёвой, потому что вот так вот. В то же время вести человечество вперёд фактически будут лидеры мнений: духовные, корпоративные и другие. Несмотря на отсутствие географических границ, при этом будет существовать внутренняя конкуренция — каждый человек будет видеть всю картину мира и решать, кому и чему ему стоит уделять свои жизненные силы, а чему нет. Хочешь, чтобы твоя организация процветала — сделай лучше, чем другой, а не диктуй правила, потому что ты единственный.

Таково наше будущее.
Благодарю РЖД за повод для поста.

1. Побольше кремов, шампуней, скрабов, бальзамов, пилингов, боингов, велингтонов и всё это по акции, но чтобы не слишком по акции, дабы не обесценить магический эффект.
2. Хорошего пространства для танцев с мощными динамиками и надёжным полом из деревянного бруса, чтобы панорамные окна, бесшумные шторы, плазма с видиком.
3. Домашнего всесилия.
4. Бриллиантовых жемчугов.
5. Плечистых сподвижников.
6. Большого разнообразия авторских кинолент, которые вам по душе и не наскучивают, не вызывая при просмотре вздохов в нежных ваших лёгеньких.
7. Больше новых продуктов питания, чтобы их комбинировать всяки и говорить, да смотри как вкусно, ну вкусно же, ты просто не понимаешь, ну ничего.
8. Дальних странствий, где одновременно и комфортно и не скучно, да как это возможно, Господь, нет, ну конечно, возможно, или пусть станет.
9. Эмоциональной стабильности, но чтобы это была не совсем стабильность, а то опять скучно, надо чтобы она была также и коктейлем, и пони, и молнией, и фррр.
10. Стихов в цветах, денег в блёстках, пирожных песен под укулеле.

Пускай сливки будут взбиты.

Шёл дворами тёмными, вдруг из тьмы выходит полицейский, говорит:

— Здравствуйте, молодой человек, документы у вас с собой?

Чуть моложе меня, светлый волос торчит из-под шапки, на плечах лейтенантские погоны. Оглядел его внимательно, подождал, не представится ли. Не представился.

— С собой, — говорю.

— Вот и отлично. Пройдёмте тогда в отделение.

— Почему?

— Уделите нам пару минут.

— Пару минут?

— Да. Не сильно торопитесь? Понятой нужен.

А я как раз не сильно торопился, выдался свободный часок, и вот он, часок этот, решил заполнить себя полицией. И не хочется мне в отделение, а и любопытно, как там всё внутри устроено. Когда ещё дадут посмотреть?

— Ну, — говорю, — пару минут отчего же не уделить.

Похрустели по снежку в двухэтажную серую крепость среди детских площадок.

— Да просто у нас тут, — говорит лейтенант, — кое-кто в GTA решил поиграть.

— Угнали что-то?

— Ну! Хонду Аккорд.

Зашли во двор отделения, лейтенант меня передал высокому приветливому человеку в штатском, а сам пошёл назад — второго понятого ловить. Высокий не представился, как и лейтенант.

— Пойдёмте, — говорит. — Не торопитесь?

— Мне сказали, это всего на пару минут.

Высокий чуть поморщился и вроде хотел что-то ответить, но не стал.

Зашли в вестибюль. Всё глубоко серое. Зарешёченное прутьями толщиной с мою руку окно дежурки, за ним суетятся с телефонными трубками и документами много мужчин и одна женщина. В вестибюле у стенки стоят двое сильно потёртых седобородых азербайджанцев в наручниках. Их охраняют трое молодых широких, почти квадратных ребят в камуфляже и новёхоньких бронежилетах. Старцы глядят несчастными, пойманными глазами. А молодые глядят, как все молодые глядят. Повели квадратные азербайджанцев дальше в отделение, через дверь. А тут с улицы и второго понятого привели, бородатого ведического человека, и нас с ним тоже направили вслед за конвоем.

Все мы, включая лейтенанта и высокого, набились в узкое длинное серое помещение. В правой стене было окно в дежурку во всю длину, а под ним стоял деревянный, покрытый лаком стол. Рядом — три закреплённых на стене сидения, на которых сидели двое непонятных персонажей. Третий непонятный персонаж стоял спиной к окну по ту сторону стола, рядом с ним на столе стояла начатая полуторалитровая бутылка дюшеса. Сразу за ним, в торце помещения была дверь в дежурку, через которую постоянно кто-то входил и выходил, при этом обязательно говоря: «Ебать, вас тут собралось!» На левой стене была шкала роста, а за ней — открытая дверь в обезьянник. Через дверь я увидел, как грустные пацаны греют предварительные нары. Сильно пахло мочой.

Молодые поставили азербайджанцев у стола и сказали:

— Из карманов всё на стол. Шнурки и ремни тоже.

Старцы принялись неохотно ковырять недра своих одежд, что-то доставать. Лейтенант попросил у меня и второго понятого паспорта и пошёл в дежурку делать ксерокопии. Высокий спокойно говорил с непонятным обладателем дюшеса. Тот так же спокойно и даже чуть улыбаясь отвечал.

— Ну что, всё достали? — спросили молодые старцев.

— Всё, всё, — закивали те.

На столе лежали документы, бумажки, мобильники.

Тогда молодые принялись обыскивать старцев.

— А это что в кармане?

— Это очки.

— Тоже надо выложить. А это что?

— Таблетка от головы.

— Тоже надо выложить.

— А если у меня голова заболит, что делать?

— Сейчас ешь. Это что?

— Сигареты…

Вскоре на столе было уже в три раза больше вещей, чем до начала обыска.

Появился лейтенант с кипой бумаг, вернул мне паспорт.

— Пойдём, — говорит.

Провёл меня и второго понятого мимо азербайджанцев, к обладателю дюшеса.

— Здравствуйте! — с улыбкой сказал он мне.

— Здравствуйте, — кивнул я.

— Здравствуйте! — так же приветливо сказал он второму понятому.

Он ответил приветствием. Обладатель дюшеса был прилично одет: джинсы, пуховик, на мизинце правой руки толстое стальное кольцо.

— Это наш угонщик, — сказал лейтенант. — Павел Сидорович Каймаков. Вот, смотрите, чтобы не со слов.

Он открыл и показал мне и второму понятому паспорт, где было фото угонщика и надпись: «Каймаков Павел Сидорович». Год рождения 1990.

— Ну что, — сказал высокий, — приступим. Доставай.

— Хорошо! — воскликнул Каймаков.

Он охотно достал из левого кармана джинсов ключ от машины, а из правого — смартфон с разбитым экраном и положил их на стол. Было видно, что каждой клеточкой своего тела он стремится к сотрудничеству. Похоже, ему уже объяснили, что почём и насколько плохо и насколько хорошо может сложиться ситуация в зависимости от его поведения, так что его переполнял, видимо, совершенно искренний энтузиазм.

— Значит, пиши, — сказал лейтенанту высокий, и тот стал заполнять рапорт. — В правом переднем кармане джинсов обнаружен ключ от похищенного автомобиля.

— В левом! В левом кармане! — любезно уточнил Каймаков.

— Да, в левом. Пиши, в левом переднем кармане джинсов… А также обнаружен мобильный телефон с сенсорным дисплеем в левом переднем кармане джинсов.

— В правом! — поправил Каймаков.

— Да, выходит, что в правом, — согласился высокий. — Пиши, в правом переднем кармане джинсов. Кстати, Каймаков, а ты зачем машину сфотографировал? Чтобы улик побольше было?

— Дурак потому что, вот и сфотографировал, — виновато улыбнулся Каймаков.

— Какой-то ты тупой угонщик.

— Так точно! — согласился Каймаков. — Наверное, потому что я не угонщик.

С этими словами он посмотрел на меня и жалостливо пожал плечами.

— С кем не бывает, — сказал, глядя мне в глаза, Каймаков.

— Телефон твой? — спросил его высокий.

— Телефон мой, — ответил Каймаков.

— Значит, пиши, — сказал высокий лейтенанту, — телефон с сенсорным дисплеем принадлежит задержанному, с его слов. А ключ ты где взял?

— В замке зажигания.

— Значит, пиши, ключ, со слов задержанного, находился в замке зажигания похищенного автомобиля.

Пока лейтенант дописывал, высокий сложил изъятые телефон и ключ в прозрачный пакет, перетянул его капроновой нитью и ушёл в дежурку, перед этим сказав лейтенанту:

— Пакет опиши.

Лейтенант начал писать, но вдруг остановился и почесал затылок. Каймаков посмотрел на написанное и выпалил:

— Личные вещи задержанного сложены в пакет, замотанный белой капроновой нитью!

— Да тише будь! — сказал лейтенант. — Замотанный, как же!

— Да ты не ссы, — вдруг сказал Каймакову один из сидячих непонятных персонажей, молодой кривозубый парень. — Первый раз условно.

Оба непонятных персонажа засмеялись.

— Так, давай молча посидишь, а? — повысил голос лейтенант.

Вернулся высокий.

— Ну что, описал?

— А как про пакет писать?

— В пакет, перевязанный белой капроновой нитью, ну ёпт.

— Ага, перевязанный, точно! — лейтенант стал писать дальше.

Рядом на столе росла куча вещей азербайджанцев. Квадратные по очереди ставили старцев к стенке со шкалой роста, фотографировали их камерами мобильных. Заставляли приспускать штаны и отворачивать вторые штаны. Заставляли подворачивать штаны снизу. Искали и находили во всевозможных заначках сигареты, спички, деньги…

— Слушай, а дальше что? — спросил один азербайджанец квадратных.

— К следователю. И в суд.

— Вай, а меня-то зачем в суд?! — сказал второй.

— А что ты нас спрашиваешь, — ответил квадратный. — Следователя спросишь. А мы вас только привезли и всё. Как такси.

Квадратные засмеялись.

Каймаков спросил высокого:

— А машину сейчас сюда пригонят, да?

— Да.

— А потом?

— Завтра утром её отправят на экспертизу.

— Какую ещё?

— Биология, генетика.

— А, отпечатки пальцев? — догадался Каймаков. — Не найдут!

— Почему?

— А я в перчатках был.

— Да это неважно, в перчатках ты был или в варежках. Всё равно определят.

— Как это?

Я думал, высокий сейчас скажет про чешуйки кожи Каймакова, оставшиеся в салоне машины. Но он не сказал. Только поджал уголки губ, сделал руками пару замысловатых жестов и молвил:

— А вот так! Биология, генетика...

Может быть, криминалисты вооружили его этими двумя понятиями, как щитом и мечом, не посвящая в мелкие детали. А может, ему просто лень было объяснять.

Лейтенант закончил писать протокол и посмотрел на меня.

— Иди сюда, — сказал он. — Как зовут?

Вежливость, с которой он обращался ко мне на улице, куда-то улетучилась. Он обращался ко мне на «ты» и с такой интонацией, будто я обвиняемый. Запутался, наверно. Это было несколько неожиданно, но я не стал заострять на этом внимание. Конечно, он волновался и торопился, ведь вместо обещанных мне пары минут мы толклись в вонючей конуре уже с полчаса.

Я представился.

— Фактический адрес, — сказал он.

Я открыл рот, чтобы назвать адрес, но он перебил:

— Где живёшь?

Я назвал адрес.

— Это где живёшь? Не где прописан?

Я сказал:

— Да.

— Телефон какой?

— Я назвал свой номер телефона.

Всё это показалось мне довольно глупым. Я диктовал свой домашний адрес и номер телефона, стоя в полуметре от преступника, которого помогал упрятать за решётку. Конечно, я не боялся Каймакова, но если бы на его месте был какой-нибудь чокнутый головорез или злопамятный взломщик, то, сдаётся мне, процесс бы едва изменился. И он бы вот так запросто узнал, где я живу.

— Вот тут подписывай, — сказал мне лейтенант.

Я взял документ и стал читать.

— Тут написано, что задержанный по обвинению…

Лейтенант своими словами пересказал мне всё содержимое документа. Это мешало мне сосредоточиться на чтении, но я не стал его останавливать — наверное, такая процедура. Когда он закончил, я внимательно прочитал текст и поставил подпись. Лейтенант подозвал второго понятого.

Азербайджанцев тем временем повели в обезьянник со словами:

— Посадим вас вместе. Но если будете безобразничать, то рассадим. Понятно?

Я вспомнил свою классную руководительницу.

Высокий провёл Каймакова мимо меня, на выход.

— До свидания, — с широкой улыбкой сказал мне Каймаков.

— Всего доброго, — ответил я.

— Всё, — сказал мне и второму понятому лейтенант, — вон дверь, идите.

Когда я уже выходил в дверь, лейтенант чуть слышно добавил за моей спиной:

— Спасибо. Всего доброго.

Я обернулся и ответил:

— Не за что. Прощайте.

Непонятные персонажи так и сидели молча и оставались непонятыми. Возможно, это были понятые для понятых, из числа преступников. Чтобы адепты каждого из двух миров приглядывали за адептами другого.

Я нажал на кнопку открытия бронированной двери и вышел на волю. Зимний запах свободы был сладок. У них ничего на меня не было.

– Кунжут!..

Осмотрелся – все увлечены покупками, никто себя не выдаёт. Показалось, думаю, и ну дальше искать кунжут. Но вновь:

– Кунжут! Кунжут!..

Значит, не показалось. Да кто вообще когда-нибудь говорит про кунжут? А если кто-то говорит про кунжут, то как он говорит про него в тот самый момент, когда я за ним целенаправленно пришёл в «Пятёрочку». А если кто-то говорит про кунжут, когда я за ним целенаправленно пришёл в «Пятёрочку», то это всемогущий демон, знающий положение и вектор каждого атома во вселенной. А если это всемогущий демон, то какого рожна он забыл в «Пятёрочке», есть же «Перекрёсток», «Ашан», «Спар», наконец, пока ещё существует. Что же выходит, действительно, Бог создал реальность, чтобы испытать одну единственную душу – мою? Если так, то лучше бы мне найти сраный кунжут.

– Кунжут! Кунжут! Кунжут!..

Из-за угла выруливают две мамочки с детьми, сами как дети хохочут, и дети их хохочут не хуже, и визжат, и носятся вокруг, такое сложное обличье принял сегодня всемогущий демон. Изучают мамочки отдел орехов и сухофруктов, и одна другой говорит:

– Мне нужен кунжут!
– Что? – спрашивает вторая.
– Кунжут!
– Кунжут?
– Кунжут!
– А зачем тебе кунжут? В салат?
– Нет! Просто так!

Вот тут-то у меня кровушка в жилах похолодела. Просто так? Кунжут – просто так? Серьёзно? Никто в мире не покупает кунжут просто так, люди его вообще едят почти случайно, им гамбургеры и суши посыпаны, никто не знает, почему. Уму непостижимо, как люди вообще догадались, что кунжут можно есть, и даже как они выяснили, что он существует, кунжут. Вы сами хоть раз в жизни покупали кунжут по своей доброй воле? Даже если покупали, то, наверное, не просто так. Потому что никому не придёт в голову покупать кунжут просто так. А если и придёт, то точно не этой мамочке, у неё корзинка снеди, у неё висит по голосистому ребёнку на каждой ляжке, последнее, что ей сейчас может прийти в голову – это просто так купить кунжут. Она что-то знает, но откуда? Мне, например, чтобы узнать эту тайну, пришлось соблазнить целого врача, много недель я втирался к ней в доверие, смотрел с ней мюзикл «Мама Мия» и другие фильмы, где никто не умирает. И лишь в особый день, когда Луна была в Овне, моя пассия не выдержала и рассказала мне о результатах засекреченных исследований, согласно которым жители северо-западного региона должны регулярно есть тыквенные семечки (желательно, сырые), зелёные овощи, но особенно этот мелкий, непонятно откуда взявшийся, по вкусу ни на что не похожий, звучащий как издёвка чокнутого филолога, кунжут – или кунжутное масло, если вы пижон, то обязательно каждое утро принимать душ из кунжутного масла, каждое утро, в северо-западном регионе, а если вы не пижон, то просто кунжут, можно добавлять его везде или просто ложкой есть, главное не переусердствовать, – так шептала она мне, кончая, а я всё записывал слово в слово.

Кунжут просто так, ну да, конечно.

Ладно, подумал я, буду паинькой, пока эти две иллюминатки не приведут меня прямиком к кунжуту, они явно что-то знают, следовательно, они найдут кунжут во что бы то ни стало, а я просто прикинусь болванчиком, стану тихонько следовать за ними, нюхать петрушку, критиковать состав пельменей, пока они наконец не выведут меня к кунжуту. Словно прочитав мои мысли, они все вчетвером переглянулись и, посетовав на маленький ассортимент, ушли на кассу. Я чем-то себя выдал, но чем? Мной овладела паника, и я ретировался из «Пятёрочки», ринулся в «Перекрёсток» и принялся искать кунжут там, но не было мне кунжута. Лишь навстречу мне по коридорам со стенами из еды шла высокая женщина в форме «Перекрёстка» и с планшетом, вероятно, товаровед, лицо её отображало недюжинную умственную работу, но я набрался смелости и прервал её:

– Дайте кунжута, молю.
– Идёмте! – воскликнула она, даже не дослушав, и почти схватив меня под руку, не сбавляя при этом шага.

Она привела меня в кондитерский отдел и остановила перед витриной, где были один к одному выложены пакетики драгоценного белого семени.

– Вот кунжут, – сказала она, – прощайте.
– Спасибо, – молвил я вслед спасительнице, протянул руку и взял один из пакетиков, увесистый, матовый, шершавый, семена в нём, пересыпаясь, зашипели, и в сердце моём стал расцветать экстаз, но вдруг я осознал, что я не один. По обе стороны от меня стояли всё те же две мамочки с детьми, одна мамочка с ребёнком по левое моё плечо, другая мамочка с ребёнком – по правое. Они что-то искали среди кондитерских товаров, но не находили. Та, что была слева, сказала той, что была справа, прямо через меня, как будто меня там и не было:

– А ты не видишь... этот...
– Кого? – отозвалась вторая.
– Ну этот...
– Кого?
– Ну этот!
– Да кого?!
– НУ ЭТОТ!
– ДА КОГО?!..

Я с большим наслаждением молчал, пока обе они не выдохлись, а потом, выдержав паузу, чуть слышно произнёс:

– Кунжут?

Они посмотрели на меня одновременно и заголосили:

– Да! Да! Кунжут! Кунжут!..

Медленно я вытянул перед собой руку с пакетом белого золота и сказал:

– Вот, девочки, кунжут.
– Кунжут! – благоговели они, любуясь моим кунжутом. – Кунжут!..

И дети их тоже благоговели и кричали:

– Кунжуть! Кунжуть!..

Я немо торжествовал. Мамочки вдруг притихли и озадачились:

– У тебя есть кунжут. Но где НАМ взять кунжут?

Я улыбнулся и едва заметным кивком сделал заветную полку видимой для них. И узрели они кунжут во всём его великолепии. И ликованию не было конца.

– Это что сметанник? – спрашивает бабушка.
– Да, – отвечает девушка, – это сметанник.
– А это тогда что? – бабушка тыкает в витрину.
– А это медовик.
– Значит, надо не два сметанника, а два медовика. Извините. Замените.

Девушка вздыхает, начинает убирать сметанники, а это не так-то просто, и бабушка, видя, что это не так-то просто, а может быть, решив, что один сметанник ей всё же не помешает, говорит:

– Знаете что, оставьте один сметанник, а вон тот, второй уберите. И два медовика.

Девушка кивает и берёт рукой в полиэтиленовой перчатке один из кусков.

– Нет-нет, – говорит бабушка, – этот оставьте.

По глазам девушки видно, что ей не ясна логика бабушки. Она не замечает того, что этот кусок чуть больше. Ну или, может, чем-то ещё бабушке приглянулся. Бабушка хочет, чтобы убрали другой, а оставили именно этот. Но для девушки нет разницы между этими двумя кусками, она не понимает, что от неё требуется.

– Чего вы хотите? – спрашивает она с растерянностью.
– Уберите тот кусок. Добавьте два медовика.

Девушка продолжает убирать больший кусок.

– Нет, – говорит бабушка. – Этот оставьте.

Бабушка не может выразить мысль верно. Она не говорит, например, «Уберите ближний к себе кусок, а ближний ко мне оставьте». Она считает, что девушке по умолчанию ясна логика, согласно которой «Тот кусок» – это дальний кусок от бабушки. Но девушка мыслит другими категориями. Она просто хочет заменить сметанник на медовик. У неё растёт очередь. Она беспокоится. Никто не желает зла, просто они не понимают друг друга.

– Так, всё, – говорит бабушка. – Посчитайте чизкейк и два медовика.

Девушка считает, называет сумму. Бабушка достаёт деньги. Девушка снова начинает убирать сметанники, чтобы заменить их медовиками.

– Да нет же, – говорит бабушка. – Один, вот этот, оставьте!
– Да что такое, – говорит девушка. – Я же посчитала другое.
– Ну добавьте.
– Хорошо. Только сначала уберу.

Девушка продолжает попытки убрать кусок, который понравился бабуле.

– Да нет же! – восклицает та.

Я понимаю, что пора вмешаться.

– Извините, что прерываю. Но мне кажется, что дама хотела бы, чтобы вы убрали другой из этих двух кусков сметанника. А этот, который пытаетесь убрать, оставили. Он ей приглянулся.

Но поздно. Бабушка резко разворачивается и быстро уходит из булочной. Девушка убирает её коробку, пожимает плечами и говорит мне:

– Ну я же убирала, она говорит, нет...
– Да, я видел. Просто тут другая логика.
– Ну я же убирала...
– Да. Половину пшеничного, будьте добры. И тыквенный флан.

Девушка пробивает мне покупку, отрезает половину пшеничного, достаёт и кладёт в коробку тыквенный флан. Я говорю:

– Это что тыквенный флан?

Вы бы видели её глаза, когда она замерла с тыквенным фланом в руке, раздумывая, не бросить ли мне его в лицо. В её глазах я отчётливо увидел, что молодость простит не всё. Поэтому сразу сказал:

– Просто шучу.
– Мне не до шуток, – ответила она, закрывая коробку. – У меня очередь.
– Извините. Не удержался.

Мимо очереди я шёл виновато, но очередь почему-то улыбалась.