— А я-то думаю, Господи, кто же это шастает второй день! Тут опасно, ребята, тут выхлоп был и отголоски пластилиновых испытаний. Убираться бы вам поскорее, озёра эти тухлые. Я сам вас пропустить не могу, тут уже как решит служба безопасности. Везде шахты. Ждём наряд, я вас обязан сдать.

Слово «сдать» прозвучало как удар колокола, сердце забилось, тело единым порывом дёрнулось бежать, но егерь неожиданно наклонился и шёпотом спросил:
— Сможете прочитать формулу?
— Да-да. — Наташа кивнула.
— Только смотрите, в нужный момент!

Он подошёл к столбу, нажал зелёную кнопку. Через пару секунд репродуктор заговорил на непонятном картавом и шепелявом языке.

Выслушав речь, егерь отвечал по-русски:
— Бога ради, я пропущу их. Но всё, что они здесь будут делать, вне моей заботы, вне моей ответственности. Да, я понимаю. Да. Нет, потому что по уставу Милюкова… Да нет же, в устав загляните. Ну. Жду. Да. Пять точка семь. Ну вот и читайте, что написано в статье пять точка семь, параграф тринадцатый: «Жупезар как пупа манжопы». Что ещё непонятного? Я не дерзю. Неправда. Так точно, товарищ главный управляющий, хозяйственный директор, местный и региональный голова, голова, голова, голова, голова, так точно, товарищ голова. Так точно, товарищ голова. Так точно, так точно, так точно. Волею моею и разумом даюсь отселе товарищу Милюкову Ф.М. как безусловному представителю локальной правды.

— Зафиксировали. — ответил спокойный голос с восточным акцентом. –Сверлить давайте, будем челюсть опускать.
— У вас рожь вонючая, у вас пукало пугало! Начинаю передачу по инверсным кодам, дешифратор на седьмой странице. Три, два, рас, пожали! Кирилл, помогайте.

Кирилл повёл ногтем по строчкам дешифратора:
— Абскурапитос, абрапитос, акурапитос, апурапитос, алорапитос, адорапитос, флорант и абропитек. Простите, абáропитек. На положительный клемме: фузиль, флорант, фуратека, фуроз, фуфундел, футукар, фукурий, фумарон, флавикорн, флуторан, флюкотан, флака… флака что? Ещё раз. Фукурий, фумарон, флавикорн, флуторан, флюкотан, флакатофель.

Ворота снова попробовали открыться, что-то держало с той стороны.
— С-суки… — зашипел егерь, колотя ногой по жестяному отбойнику.
Разорвавшись лаем, к воротам подбежал огромный овчар на цепи. Витя, не размышляя, выхватил ракетницу, которую держал наготове, и засадил шипящий красный снаряд под ворота.

Бабах! Пёс взвыл, почти ослепнув, натянул цепь ещё больше, заметался, стал грызть доски забора, тряс окровавленной пастью, пока не повалился замертво.

— Ушёл паршивец… — Витя пнул ботинком испоганенную шкуру, личину призрака. — Дух навечно покинул свой пост.

* * *

Ворота отворились на свет. Во всю длину верфи, окружённый шумными чайками, переваливался и тёрся резиновым бортом прямоход из Сибири — горделивая Томь.

Железное судно правильной формы, прямое и ровное, занимало всю гавань, начиная от ЧАГО и до восточных маслобоен, которые по осени тянут вонью на всю округу.

— Двухсотметровый прямоход ещё поспрямляет сибирские реки, помяните моё слово. Однако, что он забыл в чертогах замка? — Витя задрал голову, разглядывая ветвистый антенный комплекс.

Егерь показал на горящее окошко радиорубки:
— Капитан там. Сеанс связи, вращает гетеродины. С главной палубы — последний пролёт, голубые перила, и наверх по вантовой лестнице метров пять, попадёте в антенное помещение. При входе там реле, предохранители, дальше ламповый зал, за ламповым залом — радарная сфера, за сферой, рядом с аварийным выходом на корму, по лестнице два этажа вверх — окажетесь в радиорубке.

Радиорубка — самое странное и самое духовное место на судне. Ночные капитаны шума не боятся. Как звучит модуляция в головных телефонах, как воет-старается параллельный канал, а фильтры, как звучат фильтры!

* * *

Утро на пристани должно быть тихим. Дворник — и тот боится лишний раз шуршать метлою, аккуратно по воздуху подгоняет листву, она сама летит и собирается у бордюра, поднимается на ветру, падает в воду.

Каменный канал величествен, плиты раскрашены лишайниками всех цветов, отмечены уровнями воды разных лет. Томь прибортована надёжно, эти буфера и не такие тяжеловозы выдерживали, да в осенние штормы, не смотрите, что они потрескались да обтёрлись.

Фигура с метлой уходит в дымку, выныривает в просвете у фонаря, пропадает снова, вдали, со стороны ЧАГО доносится скрип двери и гавканье собак.

— Ну, давайте. Вон трапик перекинут. — егерь махнул и пошёл в сторону будки.

* * *

Деревянная досточка соединяла гигантский прямоход с пристанью, толстые кабели то натягивались, то ослабевали. Витя с сомнением посмотрел на переправу и, решившись, быстро перескочил на борт. Следом прыгнула Наташа, Кирилл осторожнейше перешёл на палубу.

С последним его шагом трап, перекосившись, упал между бортом и причалом, плеснула вода. Наташа вскрикнула, прикрыв рот ладонью.

Томь всё дальше уходила от берега, чайки кружили говорливой толпой над антеннами. Громкие железные шаги приближались с разных сторон по железным лестницам и переходам, среди них выделялась неспешная поступь капитана. Спустившись из радиорубки по верёвочной сетке, он пересчитал последние ступеньки и вышел к ребятам.

— Давайте знакомиться. Я Арсений Залман, можно просто дядя Сеня, капитан Томи.

Первым делом он, подошёл к Наташе, привстал на колено и аккуратно, почти нежно приложился к руке. Наташа мягко отняла ладонь, впрочем и капитан не задержался, сразу шагнул к Вите, подал руку Кириллу.

Раскланявшись, капитан помолчал немного, посмотрел по сторонам, дожидаясь, пока соберутся остальные. Матросы прибежали первыми, те, кто стоял на вахте, а следом пришли судовые силовики. На самом деле эти дядьки, почти круглые от мышц, заведовали идеологическим сектором, а мышцы они нарастили благодаря редкой местной аномалии, возникшей в двух районах в радиусе 27 километров от замка, как интерференция пластилина.

— Ну что, ребята, вам интересно, как сибирский прямоход оказался в озёрном краю, на южных рубежах замка?
— Конечно, дядя Сеня!
— Ну тогда полезли в радиорубку! Я полезу первым.

* * *

Преодолев не без труда последние метры вантовой лестницы, по одному забрались в тесную угловатую каморку с круглыми окошками под потолком, по три в ряд на каждой стене, как вентиляция в старых лифтах.

На овальной двери на двух цветных магнитиках висела табличка:

— Бахни дверью как следует.

Внутри жарко пахло масляной краской, трансформаторами, карболитом и угольными щётками, неприятный такой горький запах, которым страдают многие старые генераторы.

Тикал в углу часовой механизм, вращался цилиндр самописца. Следом за ним вся радиорубка поворачивалась по часовой стрелке, в сторону берега, как танковая башня.

— Азимут взят.
— Азимут взят.

Бипер пикнул два раза — отбой.

Стульев или кресел в радиорубке не было, их заменяли подушки и подушечки, разбросанные по полу.

С очередным поворотом башни окошки повернулись к свету, три кругляша поползли по стене.

— Вышли на рейд.
— Вышли на рейд.

Только теперь Витя разглядел капитана. Это был статный, хотя и не молодой человек, русское лицо, нос, лоб, взгляд, что-то от Лермонтова, что-то от императора нашего Св. Великомученика Николая Второго. Сходство было поверхностным и неуловимым, лоб его поднимался куда более отвесно, расширяясь густыми бровями.

Очков Арсений Павлович не носил, ни монокля, а труба у него была, да непростая, а малахитовая, выданная как сувенир на прошлогоднем земском слёте лично из рук Милюкова.

Однажды по поручению Киврина капитан Залман занимался спрямлением рек в графских владениях. Киврин любил прямые каналы. Затея оказалась неудачной — тяжеловесная Томь села в болоте где-то под Вольдемарово, в самый зыбучий ил.

Пришлось ждать весны, когда разлив наполнил здешние реки, и судно вынесло на свободную воду.

* * *

— У меня и провода все хорошие, и цапка, и выпрямитель, и искривители, и фильтра. Надевайте предварительные наушники, красный справа. Слышите, как ясно звучит? Есть фокус?

Звуколуч вращался по кругу вместе с башней радиорубки, а Томь всё дальше отходила от пристани, а оказавшись на середине большого озера, двинулась вдоль берега на восток.

Витя на коленках подполз к монитору. Выйдя из параболической тарелки, воздушная жила скручивалась, сгущалась при помощи нескольких фокусирующих колец.  Гудели мощные контуры, экранированные стенки защищали от нездоровых искажений вторичной обмотки.

— Местные озёра мы не спрямляем. Много чести… — капитан заложил руки за голову, прикрыв глаза, вслушался. — А вот встать насреди озера, послушать, поводить лучом, покурить на вечерней зорьке, в тишине, забыв весь этот дневной корабельный гудёж…

Луч можно было свести в ниточку, он становился направленным, громким, или расширить, ослабить фокус и увеличить толщину луча — тогда он брал целые обстановки, звуковые контексты, истории, протяжённые действа, работая немного тише и может быть эмоционально бледнее.

Каждый настраивал луч под себя. Арсений Павлович любил широкий, чувствительный луч, плоский как противень, на котором выпекалась вся звуковая картина. Он сканировал лучом по плоскости сверху вниз и обратно, и нормально.

— Кирилл, хотите? Звук — это тоже слово. Слово — это наша слава. Приставляйте голову сюда. Не бойтесь, штифт только пощупает, у него блокиратор на три миллиметра. Ушки расслабьте, сидите естественно. Оп!

Сначала острая железка на три миллиметра ударила в лоб Кириллу, и тут же трубочка высосала из ранки немного крови, которая поступила в ротатор и дессикатор, где извлеклась и записалась в базу новая мнемограмма.

Уши сначала неприятно сжало, но тут же резиновые шланги зашли в раковины и укоренились на последнем изгибе перед барабанными перепонками.

Уши расслабились сами собою, остались только звуки и ручка управления. И далёкий мягкий голос капитана:

— Успокойтесь, Кирилл. Это безопасно. Будьте разумны. Чисто физически это воздействие не сильнее укуса комара и не больнее, чем стандартные наушники визора, согласитесь. Просто есть некоторые особенности, например заморозка.

Звук действительно останавливался. Звук больше не менялся во времени. Зато можно было расслышать его со всех сторон, сверху, сбоку, повертеть, увеличить до каждой детали, отпустить на общий план. Всё было неподвижно, и вместе с тем подвижно, можно было исследовать и лепить как угодно, и потом отпускать педальку, и течение звуковой картины освобождалось.

* * *

Ох, не всякая радиорубка, не всякой бурбульбарий не спурбульбы быбульбарли. Бурбульба ба бульбульбу, бульбарбульба барбабульба.

Звуки захлебнулись, тёплый поток резко смазал картину, взбурлило, смешалось, опять вылепилось, но уже в другое.

Зиновий окапывал новый столб у ворот. На столбе качался новый фонарь, и новая белая лампа. Столб уже был прикручен болтами к забетонированной платформе, оставалось прикопать землю и вернуть дёрн. Слышалось сопение Зиновия, луч сузился, шбубум, шбубум, билось его сердце, скрип воротины, Нина, сестра, вышла на завалинку, освободила воротник. Скоро и жена Зиновия, Полина, показалась из своей комнатки, ряженая, как обычно, в красный кафтан, который шуршал при каждом шаге, цыкала пряжка на бедре.

Кирилл расфокусировал луч.

— Мы все здесь немного графоманы… Но ведь это два слоя одного пирога — как звучит и как написано. Сама комплексность языка здесь выступает как противоречивый дуализм устной и письменной форм, как национально-характерная ёмкость связи между фонетическим, скрибологическим и общегуманистическим аспектом языка.

Капитан пошерудил и взял из ящичка книгу «Скрибология для всех», нашёл по оглавлению раздел «Транскультурная и трансдиалектная скрибология» и углубился в чтение, пока Кирилл въедливо, не торопясь ослушивал горизонт, то сужая, то расширяя луч, ощупывая окрестности и запоминая, где какие события, записывая, точнее, заскрибывая себе их азимуты.

Потом место занял Витя.

Вите совершенно не понравилось, как керн ударил в лоб, и кровь побежала по трубочке. Но когда слуховоды коснулись ушей, всё стало другим, всёсостояло из звука.

Кирилл слушал на медленном, а Витя любил слушать рывками, дёргая ручку, останавливаясь, заглядывая звуку под юбку, заглядывая под панталоны ебливым ремиксам.

Луч его, между тем, набрёл на опушку, где синички вились над гнездом и верещали, гоня приблудного зверя — соболя или ласку, или, чего похуже, беспринципного и жестокого хоря, который, почти не скрываясь, нападает на гнёзда и даже не морщится толстой шкурой под ударами клювиков.

Облакомившись птенцами, хорь потягивает задними лапками, как котик, потом вжик — и утёк на дерево, спрятался в развилке ветвей, зыркает, качается тёмным пятном, отяжелевший и сытый, а синички пищат над разорённым гнездом.

* * *

Витя повёл луч на север и вверх. Там, среди облаков, он надеялся лицезреть купол, или хотя бы услышать его тень в облаках.

— Купол? Купол отсюда не видно. — Капитан повертел ручку на пульте, синяя пунктирка прострочила карту снизу доверху. — Двести пятьдесят по азимуту и минус тридцать по высоте. Его загораживают Астралихинские холбы.
— Астралихино мы изучали. Там массив сине-зелёных елей.
— Это один вариант. А я бы на вашем месте пошёл иначе, тоже через ельник, но с другой стороны, с восточной. Я места знаю отлично. Где не пройдёт Томушка моя, там выдвинемся на юркой герметичной лодочке с запасом на шесть-семь часов непрерывного ходу, на батареях-то. Вон она стоит привантована под рогожкой, на четыре человека плюс животное. Но это потом. Сейчас можем вот так пойти, на северо-восток, по берегу, завернуть за мыс Алексин, и там с воды зайти в лес, выбраться на мшистый бряг.
— Наташ, ты будешь слушать?
— Сильно больно?
— Ну так, секунду неприятно. Но потом круто. Тут техника — во! Я никогда такого не слыхал. Попробуй, интересная штука.

Наташа с опаской влезла на круглую седушку. Арсений без промедления отвёл её волосы и проложил обруч ко лбу.
— Наталья… — капитан возвёл руку, готовую дирижировать.
— Дмитриевна я… — засмеялась Наташа, поняв, что капитан выспрашивает её отчество.
— Ну тогда поехали. Оп!

Грозовой фронт, передумав, ушёл вверх, на север, под Татищев, где вороны в удивительном множестве вьют гнёзды на придорожных деревьях.

Наташин луч закаркал, заклёкотал, захлопали крылья, зачистились перья, выпрыснулась с шипением хеза из клоаки, когти топтали по навозу, разгребая и находя то ползёрнушка, то шелухи или соломы, прибавив к тому мелкий камушек, который быстро разлагается едким и примитивным птичьим пищеварительным трактом, помогая перемалывать непривередливую пищу, какую голубь может наскрести в лесу.

Устав от голубей, Наташа перевела луч на другую сторону леса, где начиналось ветреное поле, и большие копны шуршали мышами в предчувствии скорой непогоды.

Расширив луч ещё немного, Наташа схватила Витю за руку:

— Оно, оно! Это оно, я слышу! Я слышу как бурлит трепонтанный ключ. Тихо! Тихо все! Трепонтанный ключ, серебряная жилка на базальтовом склоне. Вот! Вот трепонтанная точка! Ставлю азимут. Клеймо: двадцать точка семьдесят пять, двадцать восемь, восемьдесят два. Высотный профиль: сакуб, сапетур, латупа, катруф кунтаперол пурепапа. Мутарпизолий картентоги парепус, я не сузалий, не кунтаперол пурепапы.

Кирилл потёр лоб, укушенный профилятором, пробитая точка ещё побаливала, но уши, уши текли бальзамом, вспоминая, как он впервые услышал прям всё, как луч в первый раз расширился, предоставив свободу большому и настоящему звуку купола.

— Виктор, подтяните бордельеру пожалуйста. До семи делений.

Витя вытянул шариковую рукоятку, пока на трубке не показалась цифра семь.
Пневматика среагировала быстро, через распределители давление передалось на предварительные цилиндры и на рабочие. Башня остановилась намертво, луч зафиксировался, принимая дежурную скрибограмму.

— Пупупу, пуру пупу, пу пупу. Пупуру, пуру-пупу, пупу. Пурупу пупу пу. Пурупупу, пурупу пупу.

Арсений через лорнет посматривал, как резец идёт по ленте, прорезывая скрибографику. Закончив, штифт поднялся и встал на предохранитель. Капитан достал кассету, выломал язычки.

— Теперь будем слушать расшифровку мнемограммы.

* * *

Резиновый усилитель работал элементарно. Отверстия растягивались при воспроизведении до нужной длины и ширины физически, с помощью натяжителей и преднатяжителей, так работало аналоговое резиноусиление. Вокруг усилителя всё было засыпано тальком, на стене — чёрные резиновые выбойки разнообразной формы.

— Дядя Сеня, скажите нам пожалуйста, сколько этот путь займёт, в обход Алексина? Я не воодушевлена переться через холбы.
— Холбы дело такое, конечно как повезёт. У вас что из холбенного снаряжения?
— Из холбенного есть зацепы на всех…
— Хорошо, зацепы. А верёвки к зацепам?
— Верёвки две — простая и возвратная.
— А нейтраль как организовывать будете?
— Забьём кол, к нему нейтралиться будем. Через катушки, конечно.
— Через катушки… А поле у нас в этом году ого-го поле! Кирилл, вы слушаете? Вылезайте уже из капсулы. Аккуратненько, коннектор, ага. Всё на сегодня. У нас суточный конденсатор на двенадцать включений, плюс резервное. Так, два пополудни на склянках. Давайте-ка я вам судно быстро покажу, и пойдём уже обедать.

* * *

Вопреки размерам, прямоход оказался судном технически несложным. Его составляли всего две палубы, внизу — трюм, разбитый на отсеки, наверху — каюты и овальная кают-кампания.

Клотик, супит, наключенный сарапит и верёвочные ванты, хорошо смазанные препаролом и высушенные ветром, простая машина с винтовым движителем на соляре, генератор и регенератор сала, и действительно самое загадочное, сокровенное место — радиорубка, сердце Томи, — всё было наделено плавностью и простотой, только тесная рубка отличалась угловатым нравом, на то она и рубка.

Томь была много раз крашена, на ступеньках виднелись радужные концентрические потёртости, из которых следовало, что с завода прямоход выпустили в нежно-бежевом цвете, и он с гордостью, юный и неожиданный, вышел впервые из Ташкента в сторону Казани и дальше под Калугу, в сторону первых владений Милюкова.

Пофрахтовав на втором кольце, за шлюзом, на обводной магистрали, Томь успешно спрямила угол между Мальцевым и Кутяповым, а за спрямление магистрали в районе Меликово, между складом Семигиных и магазином  Лавры Витальевны.

Перед тем, как попасть на озёра, Залман изучил прямохождение досконально.

Наравне с остальными, он дежурил в рубке и отправлял самые детальные доклады и Милюкову, и Епихину, и даже самому Киврину передавали доклады.

Что уж говорить, после каждого экспериментального залпа Киврин по селектору дозванивался в диспетческую судоходства и выспрашивал связь с Арсением Павловичем, которым дорожил и всячески обихаживал, предоставляя и внеплановый ремонт, и лучшую краску, и даже импортные модули.

Дядя Сеня смотрел искоса на импортные модули, а вот хозяйство держал в порядке, от краски не отказывался, и Томь всегда пребывала в солидном состоянии.

Некоторая безыскусность судна, может быть на грани чистой рациональности, с лихвой восполнялась тщанием. От этого нельзя отказаться, это задача Родины, это трансляция через Милюкова, через Киврина, через назначенцев, в конце концов, через Сергея Дмитриевича (ах, даже сердце замерло от этого имени!).

* * *

Длинный коридор между каютами и столовой освещался цветными иллюминаторами. В промежутках висели портреты капитанов.

Будучи не слишком стеснён в средствах, капитан пытался организовать уют, писал запросы, и получал аккредитацию на всякие удобства вроде отдельной обеденной комнаты, столового фарфора из ГДР, французского хрусталя и даже часов, огромных напольных часов, которые громко тикали и качали маятником, занимая половину кают-кампании.

Избавиться от часов нельзя — это обязательный идентификатор. Можно взять ключ и завести бим-бом. Бронзовый ключ с барельефом мотылька надо взять в правую руку, как берёте обычный ключ, и поворачивать плавно, взвести немного не до конца, не допуская перевзвода пружины.

— Бим-бом. Бим-бом. Бим-бом.
— Три часа, ребята. Пора за стол!

Три ступеньки, покрытые ковровой дорожкой, хрустальные бра по стенам, красные гобеленовые обои, изображающие сцены охоты. Дверь с толстыми шлифованными стёклами отворилась в столовую.

Портреты остались за спиной и продолжали переговариваться о своём.
Старик Фейдельман бурчал о том, как водил Томь по Приазовью, каких давил крокодайлов, и какую норму спрямления выполнял в свои годы. Марта Какель, курила, курила, и хрипло рассуждала о своих любовниках. Дальний седовласый, просоленный портрет сощурил глаза и молча вспоминал, как ходил по рекам Сибири.

* * *

— Вот спрашивать мы научились у Бога. Выпрашивать научились. А ответы Божии мы слушать не научились, не научились видеть знамения Божии. Так будет ли прок от глухой, односторонней веры? Нужно открыться Господу.

Кирилл ковырнул вилкой жилистое мясо, разжевал, вкусное.
Витя проталкивал вкусным мякишем очередную порцию гуляша.

— У нас по-флотски делают отдельно и делают отлично. Вот Фома например, высшего класса кок. Как навертит тагльятелле, мамма мия! — Арсений завёл глаза, зачмокал губами. — Вот и оно!

Крышка взлетела, облако пара разошлось по гостиной.
Под крышкой витыми спиралями, мясными ломтиками, соусом, крапинками приправ манило флотское золото.

Фома, итальянец по рождению, готовил превосходно. Не выходили у него только «блини». Сделав несколько пережаренных комьев, Фома оставлял попытки и  капризной интонацией звал капитана, тот бросал занятия и делал блины по русской традиции, умасливая луком разогретую блинницу, смело выливая пенную опару и перекидывая блин на другую сторону. Раз-два и готово, кусочек масла накрывается новым горячим блином с тремя тёмными пузырями.

Отойдя покурить в проём двери, Арсений Павлович с ехидцей наблюдал, как итальянец копирует его повадки за плитой, а блини всё не получаются, то луковица оказывается суховата, то сковорода перегрета, то слишком мало теста, а то много, до краёв сковороды, булькает, подгорает, как омлет.

— Нет, это не блини, это чьёрти-что!
— Дай сюда… — дядя Сеня показным уже порядком берёт половник, чистит сковороду паклей, намазывает, разогревает, нюхает, нормально, льёт отмеренным движением, ровный круглый блин пузырится и жарится пока ещё капризно, стоит усилий его перевернуть, и вот готов, снова отличный вкусный блин.
— Блини… Блини есть руски душевни еда. Без сердца готовить нелзя. Извольте тагльятелле?
— Изволим?

К столу вынесли люминевую кастрюлю, без затей поставили на табурет. С другой стороны прикатили поднос со стопкой блинов, высотою примерно полметра. Блины пекли с самого утра.

— А я думаю, чем всё утро пахнет! А это ваши блини. — рассмеялся Витя, сворачивая трубочкой упругое тесто. — М-м, вкусно.
— Со смородинкой попробуйте. Я сам ходил собирал тут на прошлой неделе, пока чинили водогрейку. Там за ЧАГО маленькие островки, куда редко кто заходит, сплавали на надувной лодке, ягод полно. Вода там смиренная, местные собирают, не боятся.

Фома обиженно журчал водой, перемывая блюдца. Арсений Павлович неприятно посмотрел на него, пришлось завинтить кран и сесть за стол вместе со всеми, отложив и белый колпак, и деловую горделивую премудрость.

Макарошки оказались очень даже ничего, а вот соусы — дрянные, порошковые. Овощи здесь росли чахлые, худосочные, а молоко и подавно — порошковое.

Почти всё на судне заменял порошок. Порошок яичный, порошок хуичный, порошок молочный, порошок чесночный, порошок мясной, порошок лесной, порошок за десной.

А злаки и прочая бакалея росли отменные, и соль добывали вкусную на дальнем севере, во владениях Куприянова. Оттуда же везли вагонами дегидрированную солонину, которую Фома пытался применить в разных блюдах. Особенно хорошо этот духовитый русский бекон ложился на сосиски. Флотские сосиски в банках тоже везли вагонами, с запада, где трудолюбивые покаянные литовцы производили из отличного собственного мяса соевые сосиски, напоминавшие сосиски, в общем-то даже почти сосиски, только вялые как паштет, неинтересные на вкус.

Оправленные солониной, бледные сосиски шкворчали, выпуская фонтанчики жира. Арсений Павлович облизнул жирные пальцы и вытер о сменный передник, который был порядком засален.

Передник отправился в бачок, капитан переступил порог.

Шаткая палуба хлынула в лицо, стулья поплыли, намокший ковёр потемнел, ребята забрались на диван и испуганно смотрели в спину капитану, который, весь мокрый, стоял на пороге столовой.

— Это что вообще такое?

Шквалистый ветер не стихал. Облака прибежали и затянули небо.
Коридор, ведущий в столовую, тоже затопило, вода лениво уходила за борт через решётки в полу. Переступая через лужи, ребята последовали за капитаном, дорога теперь казалась бесконечной.

Ветер раззадорился не на шутку, хлестал по иллюминаторам. Минуя открытую палубу, удалось быстро перебежать под навесом в первую башню, и они ввалились в кают-компанию, где ждали такие же мокрые матросы, вахтенные и силовики.

<…>

Мыши торопливо бежали по улицам, топорща заиндевелые усики, поправляя макинтоши, останавливаясь, чтобы закурить, пуская вверх холодные дымы и глядя, как они растворяются в белой тишине, накрывшей посёлок.

Подъехала пласти-платформа. Отец и мышонок вступили на неё, чувствуя под лапками обогреваемый пол. В углу, прижавшись лбом к полукруглому стеклу, сидел бездомный мыш, совсем старик. Его морщинистый короткий хвост медленно и маразматично елозил по ребристому полу, греясь на нём в последний раз.

Поехали. Загудели электромагниты, поле напряглось. Платформа, кренясь и балансируя гироскопами, тронулась, огибая угол дома и выходя на проспект. Мемориальная мраморная табличка на углу дом была хорошо знакома мышонку.

«Кафельные работы у мышей происходят в значительно уменьшенном масштабе, учитывая натуральный их, естественный, уровень чистоты, а точнее, нивелировку показателя Тельмана в разрезе индивидуальных особенностей гигиены конкретного мыша или мыши»

Проехали мимо музыкальной платформы. Это Яичная №2 раздавала синие печёные яйца малоимущим мышам. Мыши в залатанных бушлатах, с закутанными мышатами на алюминиевых санках, толпились вокруг платформы, напирая, меся грязь, мешая проехать, протягивая в воздух тощие и опухшие лапки, хватая зёрна и набивая их в щёчные мешки и в сумочки из кожи ужа.

Наконец вся суета растворилась.
Они выехали на центральный тракт. Тут было посвободнее и повеселее, хотя и здесь иногда они встречали признаки нравственного упадка.

* * *

И вместе с тем, сегодня был значительный день. Они ехали в Магазин Гирь!
В центре было людно.
Мыши сновали, кто за покупками, кто по работе.
Встречались пары, расходились усталые подвыпившие мыши.
Размазывая тушь по глазам, в углу исходила рыданиями какая-то юная мышона, недавно вышедшая из дискобара.
Другая сисястая мышь стояла в углу, на коленях, и, дёргая напряжённым хвостом, раскатисто блевала в урну.

Ещё одна пласти-платформа проехала мимо, окатив пьяных мышек сизым выхлопом раскочегаренной дизельной печки.

Отец взял мышонка за руку, они повернулись к другому борту, глядя, как за обширным пустырём плывут чёрные зубчатые силуэты дальних зданий посёлка.

Между домов, в узком проулке, шли какие-то словесные баталии. Два обычных чёрных мыша, со слехка завитыми жирными усиками, хватали друг друга за грудки, орали нечленораздельно, путались в истеричных словах, оземь бросали шляпы и наконец умолкали смутным уличным эхом за спиною.

* * *

Путь оставался уже недолгий. За поворотом, у старой яблони в самом центре площади, где поворачивают автобусы, и где чуть выше, на косогоре, тихо пыхая дымами, напирает, движется старый поезд по мышиной железной дороге.

Это была суббота. Это был Магазин Гирь.
Над головой, в декабрьском небе, показалась чистая голубая тень огромного надувного атлета с усами. Атлет стоял на крыше магазина, покачивая рукой, в которой сияла надувная гиря с синей подсветкой.

Налетел внезапный снежный ветер, лица мышей овеяла колкая изморозь.
Надувной атлет, натянув держащие его ванты, низко поклонился мышонку.

Они вошли.
Сияние гирь окружило их.
Гири здесь были повсюду!

На лакированных полках, которые хозяин лично натирал каждое утро нежной бархоткой, стояли рядами прекрасные полированные гири – по пуду, а то и по два с половиной. Огромные, как тыквы – лежали на нижних полках полосатые пятипудовые гири.

Мышонок потрогал лапкой тускло блестящее пузо – и в миг содрогнулся от глубокого, безраздельного холода, которым металлическая гиря потрогала его в ответ.

– Не надо. – сказал отец, кладя руку на плечо мышонка.

Махнув розовой ладошкой, он пошёл дальше, в детский отдел, туда, где ждали их милые и безопасные разноцветные гирьки, в белых сарафанчиках из пенополиуретановых защитных сеток, которые красовались на полках – как фрукты на прилавке зеленщика.

– Тебе какую?

Мышонок стал осматривать гирьки. Взял сначала голубенькую. Она показалась довольно правильной формы. Вынув из шерстяного кармашка несколько шаблонов, мышонок стал прикладывать шаблоны к гирькам и оценивая их деформацию.

Так, перебрав дюжину разноцветных гирек, мышонок остановился на фиолетовой гирьке, которая была чуть вытянутой формы, но зато почти идеальный шар в нижней метасфере основания. Что очень важно для маленьких, детских или портативных гирек.

Угловатый отец стоял всё это время, облокотившись на стеллаж, глядя вдаль прозрачным взглядом. В зрительном его желе плавали округлые фигуры, переносились гири из стеллажей на кассы, переносилась денежная масса в кассу предприимчивого и таинственного голубого атлета. Гири вызревали на полках, гири шуршали наполнителем. Гири холодели мрачным металлом. Гири трогали пространство. Пространство приобнимало гири в ответ.

Голубой атлет снова привлёк внимание мышонка. Пока отец присматривал нарядную оплётку для маминых гирек, мышонок юркнул между стеллажей и нашёл там обронённое зёрнышко. Не вылезая из-под секции с шурупами, между шурупами и лопатами, мышонок быстро сгрыз зерно и снова выпрыгнул в зал, поспешив к отцу.

– А, вот ты где. – отец улыбнулся. – Какую лучше взять? Жёлтую или лимонную?
– А тёмно-зелёных нет?
– А посмотри, тут внизу мне неудобно.

Мышонок нагнулся и увидел, как по полке стеллажа струятся и свисают разноцветные, переливающиеся шнурки, совершенно разных плетений, совершенно разных паттернов, разной ширины, с разными наконечниками.

Мышонок стал перебирать шнурки и шнурочки, примеривать мысленно к маминым гирькам. Фыркая, недовольный дизайном отец отбрасывал прядь за прядью.

– Мама очень хотела обмотку для гирек. А, вот, смотри, хорошие, зелёные! Дай-ка.

Отец перехватил из лапок мышонка длинную текстильную лапшу цвета морской волны. Лапша потянулась, разошлась, и отец выдернул из смешанной и перепутанной кучи широкие, почти идеальные шнурочки.

Поддон вздохнул печально, прощаясь со шнурочками. Нейлоновые пряди, свисающие с края поддона, зашевелились, заволновались, словно живые черви на краю сырой ямы. Они приподнимались, щупая пространство, силились потянуться, но не достигали.

Мышонок ткнул пальчиком в извивающиеся серебряные наконечники, и они перевалились обратно в поддон, урча и что-то распутывая там в глубине, разбираясь по цвету, поправляя на себе измятые ценники и скидки.

* * *

– Ну что, пойдём на кассу? – прозвучал за плечом баритон отца.

Почесав мышонку за ухом, папа забрал у него фиолетовые гири, сложил всё в красную тележку и добавил туда хуёвый пластиковый насос для детского мышиного трициклика, который уже два года стоял в прихожей, на спущенных колёсах.

Под неприятным, мертвоватым светом линейных ламп шуршали пакеты и обёртки. Жопастые мышы набирали стручки и горошек. У отдела носков, где выкинули сегодня трикотаж по акции, теснились разномастные смуглые толпы, перебирая носки и носички в картонных коробках, покорно терпя унижения массовой торговли.

Мышонок провёл взглядом секцию лыжных палок – и они упёрлись в лысого мыша, который притащил на кассу: две пары коньков, лосины для себя и для Мани, разный крем, в том числе и лубриканты, много печенья, какие-то бутылки, разноцветные силиконовые муфты и прищепки. Поверх всего лежал безвкусный спортивный костюмчик, и, конечно, непотребные сувенирные гирьки.

Это была не та очередь. Это была очередь на выдачу.

Они покатились к кассе, продираясь через мясистую и подвижную толпу из одинаковых мышей в спортивных штанах. Выглядели эти мыши предельно пошло, как генетические оранг-утанги.

– А ну, не трожь! – прикрикнула пожилая, но хорошенькая мышь, когда один из тех, что в спортивных штанах, коснулся её ляжки и собрался уже было прикусить холку.

– Смотри! Она не из таких! – заржали спортсмены. – Хо-хо-хо!

– Проходите, проходите!

Шуршали хвосты, прицокивали коготки крошечных лапок, посапывали прыткие носы, поворачиваясь на незнакомые новые запахи.

Вдруг сухо и тепло закашляли информационные рупоры торгового зала. Настала тишина, все мыши замерли, слушая важную информацию:

«Всем внимание! Только что Борис Авдеев обогнал на круг Вислава Конева, затем переехал шашечки финиша, и… Что тут началось, все повскакали с мест, сопли, слёзы, мохнатое море безумия, потому что Борис, наш Борис таким образом становится не только победителем гонки, но и чемпионом Европы среди мышей-биатлонистов! Ну что же, ура! Ура нашим мышам на сложных рубежах европейской спортивной славы!»

Зал в радиоприёмнике ответил слитным гомоном.

– Ура-а-а!

И звуки вернулись. Мир универмага как будто сглотнул свои заложенные уши, продулся после глубокого нырка под воду. Магазин снова ожил, а мыши продолжили свои занятия, преисполнившись благодатью.

* * *

Когда они с отцом выскочили из вертушки, прижимая к груди пакеты с гирями, их тотчас захватило неумолимое течение посёлка. Вечернее рассеянное тело толпы сжало их внезапно под боки – и повлекло, повлекло заснеженным переулком, от фонаря к фонарю, и так, пока их лапки не оказались у истоптанного крыльца дома.

Папа поставил свой пакет рядом с дверью и наклонился, встав на четыре лапки, стал осматривать снежное месиво.

– Надо обязательно учиться читать следы. Это очень важно для любой мыши. Вот смотри. – папа показал лапкой на длинный и как бы зазубренный следок. – Это, верно, Анфиса приходила за молоком. Видишь – типовые сапожки, и широко стоящие пятки, значит она ушла с тяжёлой ношей. А вот и вдавленные кружки от бутылок. Почти как олимпийские кольца, скажи, да?

Мышонок тоже нагнулся и присел на корточки, разглядывая крыльцо.

Так они поговорили о разных следах и, обстучав онучи, вошли в предбанник, чувствуя омовение домашнего бревенчатого тепла, запахов кухни, тонких синтетических флюидов ванной-комнаты.

Тёплая пещера санузла гудела трубами, саднила набирающимся унитазом, булькала сливом.

Мама – совсем молодая – пробежала, топоча коготками по линолеумному полу, на ходу поправляя лапкой сбившийся коврик.

– К столу, родные, все к столу. У нас сегодня будет пудинг!

Ах дом, родной мой дом, как я люблю тебя. Как сладко было бы снова оказаться в тебе – прежним маленьким несмышлёным мышонком.

Старт Уфы

Уфа-2 готовилась к старту.

Роботы-инспекторы Николай Константинович и Анастасия Даниловна подкатили трапы к стартовой площадке и поставили их перпендикулярно, так, чтобы можно было в точности достичь грузового и пассажирского люков ракеты.

Возясь с манжетами переходных шлюзов, Николай Константинович повредил защитную резиновую рубашку своего левого шарнира и махнул Анастасии Даниловне, чтобы она продолжала без него.

Поправив медную она причёску, села на моноцикл, пришвартовалась в его полюсные магниты – и покатилась в точку «Zero-A», где нужно было установить на выдвижном планшире сосок заправного насоса. Резинки были в порядке.

Оставив моноцикл у входа в тоннели очистки, она поскакала к управляющему концентратору.

Анастасия Даниловна, робот-инспектор и профессиональная трапница стартового стола #5, нахмурившись, присела и посветила фонариком себе между ниобиевых туфелек-копытц. Сменив синий, жёлтый, красный и фиолетовый фильтры, она сделала карту высот и пихнула в 3-Д анализатор.

Обнаружив за обшивкой шланг, она сняла дренажную панель. Под панелью действительно оказался довольно старый резиновый шланг, проштампованный через каждые 7 сантиметров бирюзовым штампом:

«Резинотрест В-К Чугуев, ул. Розщупа, 12, нд 4-6 атм, рассых. н/б 0.3 мкм в г.»

Читая код резины, Анастасия Даниловна кивала своей жбановидной головой, похожей на медную скороварку.

Как выяснилось, заправный шланг ракеты был переработан из старых велосипедных покрышек времён «Тур де Франса». Отработанные гоночные шины служили теперь делу космоса.

«Понятно. Это базовое питание ракеты, до порога Мелье, иными словами, до момента образования в резине велосипедных покрышек некоторых сквозных, регулярно извилистых пор, сравнимых по общей длине с улицами Москвы или как минимум Парижа, в которых молекулярный воздух вязнет и молекулы долго путешествуют по молекулярным ходам в резине. Так получается замедленный воздух, раскисшее время, во время которого замедленное пламя и отрыв ракеты производится в желеобразном времени, чётко координируя все процессы в пространстве, путём их модуляции мощнейшими магнитами.

Точно управляемая плазма – для независимого старта грузового плазмолёта Уфа-2, несущего на себе цистерны с горохом и выжимками из куриных пупков. Две ковшеобразные ёмкости касторового масла, три замыкающих деревянных вагона с брёвнами и надписью Л Е С О П О В А Л по бортам».

Анастасия Даниловна заботливо ощупала когда-то передавленное место шланга, но ремонт был проведён тщательно, на место перегиба была наложена латунная муфта, скрученная двумя грыжевыми шайбами.

«Пожалуй, по ГОСТу пройдёт» – подумала она, но на всякий случай прихватила лежащую петлю шланга защитной заплатой из пеноуритана и притоптала её копытцем, чтобы место ремонта шланга не выступало над полом. Завинтив ремонтный баллон, она, довольная работой, покатилась дальше.

* * *

Иван Спицын, последний из людей на космодроме, подковылял к подъемнику наблюдательной вышки и крикнул, приложив ладонь к лицу раструбом – обращаясь к квадратному силуэту в горящем окне клетушки:

– Ну как, тёть Наташ?

Наташа откинула колпак Станции и постучала по стёклышкам.

– Да чо-т еле тянет.
– А подсос включала?
– Не, вязкость не позволяет, подогрев нужен.
– Ладно, пусть греют.

Спицын пошёл обратно в будку, поставил старый оплывший чайник «Тефаль» с золотой спиралью.

Вяло зажглась неонка, лампа над головой потускнела.
– Вот черти, опять режут бытовые киловатты! И главное – чем там занимаются. «Эвристический анализ логов». Казалось бы, живите себе и живите как роботы нормально, нет, нихуя. Надо исследовать природу ментальности.

Спицын фыркнул и потёр усы пальцем, убирая вылетевшую соплю.

* * *

Тренькнул рычаг, трубка присосалась к уху.
– Алё! Кто там? Ну? Иван Спицын говорит. Да. Да. Сейчас, да. Сегодня на чертежах – Яковлев. Да. Да. Робот Миша Яковлев. С усами такой. Вот ему и звонить. Да. Сейчас! Тьфу. Что со связью… Миша? Мишаня, это Спицын. Миша, как твой папа? Да что ты говоришь… В Исповедальне опять завис? Ну хорошо. Мишань, сделай пожалуйста экспорт модели вебасто и суперпластиковую растопку для обогрева форсунок ракеты. Да, на втором принтере, резино-силиконовом. Да, пожалуйста, красиво сделайте. Там сейчас в полях наша Настя-здрасьте. Да. Инспекторша, Даниловна. Ага. Казачка, выёбистая, даром что робот. И ковыряет, ковыряет каждую хуйню! Я ей шлю отличное изделие. Нет, нихуя. Форсунки перекошены. Да и в рот её ебать эту форсунку, она же сливает микропрепарат топлива всё равно в общую воронку, у которой своё рулевое сопло. Нет, доёбывается, скотина, какого хуя кривые форсунки. Угу. Неа, не помогает. Я уж и так и так, и к Николаю, а у Коли у самого манжета порвана, шарнир подтекает, нельзя так с кадрами, ну согласись. Ага. Ну да, и курятник весь на нём. Конечно. Николай, видите ли, им «не такой». Ищите другого дурака на средней дозе херачить вот так по полгода. Хорошо хоть Исповедальня недалеко. Ага. Большая, в которой Учитель. Да, Терентий Терентьич. Ну как сказать. В целом конечно хорошо, но очень приятно именно ему сдавать логи. Так, я собственно о чём. С вас вебасто – послезавтра у нас Окно. Да. Без возражений! И Индюкова попинайте, чтоб с электрочастью не как в прошлый раз. Да. Ну давай.

– Фух…
Спицын повесил трубку и потёр придавленное раструбом побелевшее ухо.

В те годы редкие и давно уже престарелые цеховые люди ещё доживали свои годы на покинутых предприятиях космической отрасли, где потихоньку обустраивались, обживались новым порядком роботы, оставленные людьми властвовать над родной землёю.

Спицын, коротко зевнул, кряхтя, поднялся с продавленной тахты и стал собираться из будки.

Взяв со стола пачку дел и свой чёрный коннектор с тайни-тайни жёлтой лампочкой, побрёл прочь из камбуза, чтобы прилечь в тёплом технологическом кунге, над печкой – погреть старые кости.

Светя себе уютненько под ножки острым, жёлтеньким не линзованным светодиодиком в пальце, дед Спицын захлопнул щеколду на двери и пошёл к себе.

* * *

Роботы почему-то предпочитали прохладу и спокойно трудились при нуле. При роботах плодородные земли сместились к югу, а север стал более близким и суровым. Это, впрочем, не мешало роботам любить зиму. Они не тратили мощности кулеров на охлаждение, а ментализированные роботы с отчеством или титулов – те вообще любили созерцательность русской и белорусской зимы, поскольку им всегда были доступны лучшие антифризы.

Лёжа в ещё тёплом, почти бархатном кунге, полусонный Спицын шевелил продрогшими стариковскими пальцами и думал о простатите, о форсунках, о том, что ведь наверняка не так прогреют, и потом начнётся беготня и зверство инспекции…

Наконец Спицын завернулся удобно в верёвочное своё одеяло и прижал мёрзнущие ножки к животику. Веки его стали закрываться, впуская ночь. Сознание потемнело, рассыпалось узорами, и наконец вовсе растворилось в хаотичной мозаике бессмысленного полушума событий быстрого сна.

Потом красная волна пробежала по векам, нырнула в лоб. Начинались медленные, вдумчивые стариковские сны.

Где-то внизу, под кунгом, в глубине ёкнул Реактор.
Завтра Реактору будут большие заботы.

– Уа-а-а… – зевнул Спицын, проснувшись на мгновение – и снова сладко закемарил, выпуская серебристую слюнку на подушку, оставляя след, как улитка.

* * *

В невольном бездействии, ожидая статистики и решения второго уровня комиссии инспекторов, Анастасия бродила в полях, по колено в росе, нехотя проверяя бетонные отводные каналы и капониры с измерительной техникой.

Встав под молодым дубком она откупорила пробирку с маслицем – коричневым, тягучим, странным маслицем – и опустила в него почерневший свой патрубок. Жидкость втянулась и, булькнув, улеглась на испарители, пошла по трубочкам, поступила в шарниры.

– Вот где душа моя, вот где моя Настенька…

Инспектор Николай вышел из-за дуба и обнял Анастасию Даниловну за плечи. Скрежетнули кожухи инспекторов, повернулись патрубки. Роботы соприкоснулись коннекторами, почти против своей воли – и соединились ненадолго в горячечном обмене логами:

– Хорошо в поле-то, поди?

– Хорошо, Коля, в поле…

Анастасия Даниловна освободилась из его тугих манипуляторов, убрала примятую медную прядь с визора.

Она схватила Николая за локоть, зажужжав сервоприводами, притянула к себе и повела рукой над горизонтом, над плодовитыми посевами:

– Смотри, это всё наше, отечественное!

Зрели тыквы на говнах, упревали слоноподобные кабачки, наливалась сладким соком цукини. Крепли картофельные клубни, насыщался, духарился острыми земляными эссенциями корень хрена.

Курочки ходили вдоль пашни, а за ними бегала девочка, махая белым платочком.

– Куды, куды, куды…

Курочки вертелись на утоптанном тракторами чернозёме, тюкая клювиком в жирные отвалы и подбирая недавно посеянные зёрна.

Они пошли дальше, ожидая информационной капсулы от совета инспекций.

* * *

Начались виноградники.

– Я помню, как мой отец, Рудольф Арнольдович Тятин, советник 1 ранга и Транслятор Логов, титулованный робот высшего класса, впервые привёл меня сюда, когда мне было только тридцать девять, я ничего не знала, не понимала и не чувствовала ещё так, как стала чувствовать в девяносто и особенно в сто двадцать.

Николай шёл рядом, иногда касаясь латунным боком её омеднённого бедра.

– И я это очень хорошо помню. С тяжёлыми уговорами, выписав для меня путёвку по квоте, мой бездарный и неблагодарный брат, робот-переводчик Alexis, смог, таким образом принести некоторую пользу нашей семье – перед тем как окончательно покинуть её, отправившись на заводы Nülle. Там он ненадолго стал успешным промышленным шпионом, но вскоре прокололся, был выгнан с позором и издёвками как низший и полностью деклассированный робот, после чего со стыдом бежал, как-то проскочил обратно в Винницу и там стал советником в одной радикальной Исповедальне.

– Alexis… Это такой, немного дёрганый, с узким полированным лицом?

– Кажется. Я уже плохо помню его, и вообще неважно распознаю лица.

– Долго осталось? – чуть погодя спросил Николай, наблюдая, как солнце валится за золотой ржаной бугор, по которому медленно, как пчёлка по нектару, ползёт весёлый голубой трактор.

– Не знаю… – отвечала Анастасия Даниловна. – Комиссия Инспекторов Пуска Ракеты (КИПР) пока не отвечает.

– Что там у них?

– Подводная лодка наверное опять пошла шнырять за устрицами и утопила антенну. Нет связи.

Златоуст и его дети

Далеко над золотистым холмом, почти не касаясь горизонта, плыла в жарком сорокаградусном мареве наша ракета – Уфа-2.

Златоуст попыхивал на высоком балконе своей винокурни, откуда было видно всю обширную степь.

Медное брюхо его ярилось на закате, переваривало, пережёвывало своими дружелюбными шестерёнками запахи прекрасных маслянистых табачков.

Пропилленгликолевое облако плыло ровным слоем над землёй, окутывая огород и низенькие хозяйственные пристройки винокурни, тронутые кое-где розовым светом и теперь как бы парящие в лёгком туманце.

Всё-таки здесь, в Виннице, было иногда особенно красиво и немного тревожно, особенно перед поздними осенними стартами ракет.

А иногда грядущая осень раньше срока предательски пробиралась по ночам в усадьбу и подолгу шлялась вдоль забора винокурни, просовывая свой холодный вялый язык между прутьев чугунной решётки, оставляя обрывки белой вуали на опавшей листве ярких клёнов – первых скоморохов осени, разряженных в пошловатые сарафаны и шаровары.

Настоящая осень была ещё далеко, самые длинные летние дни ещё предстояли для осмысления и для трагичного непонимания, куда делось время.

Осени пока оставалось только облизываться и каждое утро бежать далеко на север, потому что розовый, прелестный, тёплый день августа нежно трогал молодую зарю своими пальцами, махал крылами, роняя по небосводу перья неуловимых предрассветных облаков.

Последняя звезда, подёрнувшись осенней рябью, моргнула, заструилась и пропала с посветлевшего горизонта. Прощай, ночь, здравствуй, нежное утро, здравствуй, начало плодородного дня!

Небо перевернулась, опрокинулось в озеро; бледное зеркало ожило плавными, широкими волнами, встречая стаю беспокойных уток.

* * *

Сегодня они хорошо нагулялись. Златоуст был в прекрасном и даже творческом расположении духа. У сына его Васятки только начали отрастать нежные, золотистые усики коннекторов, а Пётр Ефимыч уже взращивал в нём патриотизм, неподдельное восторжение Родиной и местным краем.

– Хорошо же на жниве! – крякал толстый и добрый-предобрый Златоуст, катясь на своём гусеничном ходу по краю пашни.

– Хорошо и на «Ниве».

– Хай жыве Беларусь!

– Ты мне, мой серебряный, лучше скажи: где мои чёрно-синие тапочки?

– Ковровые что ли?

– Нет, старые, вонючие, меховые.

– В туфельнице лежат, батя, в первом ящике, где всё кожаное, в двух пакетах.

– Выкинь их нахер.

– Батя, можно я ими буду своих медных кукол полировать?

– А? Кукол? Можно, конечно можно! – Пётр Ефимыч махнул сыну своей большой и доброй-предоброй дланью – и они покатилися к дому.

Приезд аббатов

Аббаты приехали невзначай, в самый полдень. В тени ворот винокурни их встретил дёрганый, слегка тронутый умом юный Васятка.

– Господа иностранные? Okay. Let’s find what you are… Accepted. All right, you may pass.

Аббаты прошли в пустую приёмную залу. Здесь было прохладно после жаркого винницкого полдня. Богатые столы и стулья из абрикосового порфира мягко светились в полутьме.

– Сейчас он выйдет! – крикнул мальчик и выбежал из залы, прикрыв за собой расписную дверь.

* * *

Роботы сели за чай и поговорить.

– А у нас уже осень. Уже наползают, захватывают всё вездесущие туманы. – философски сказал один из аббатов, пьяненькой походкой выезжая из баньки и растираясь тонкой стальной губочкой. – Смотрите, сколько у нас разных туманов.

– Ну?

Робот-аббат Игнатий присел на лавку, поставил большую кружку рядом с маслянистым пузом и стал медленно, с жадным наслаждением попивать десертное маслице.

– Туман-призрак, мечущийся по имению и иссякающий под первыми лучами зари.  Туман-наваждение, обволакивающий, обнимающий в свои молочные объятия.  Ненавязчивый, но вездесущий туманец, который почти всегда в это время года лежит и на провинции, и на Лондонских предместьях.

- Тонкая многослойная поволока, очень сильно разбавленная акварель тумана Темзы.

- Туманное основание Тауэра.

- Туманные фары и отражение на брусчатке.

- Стереотипные туманы.

- Туманы народные, туманы бескислородные.

- Туманы Уэльса и туманы Уэллса.

Туманы Фёдора Михайловича Достоевского, в которых всегда сначала происходит что-то аморальное и затем долго и весьма нудно доказывается в нескольких томах, что для человека самое главное – любовь.

Туманные факты мужских брюк из полупрозрачного «мышиного» вельвета.

Туманный полдень, переходящий сразу в туманный вечер, затянутый в сети зябкого реденького туманца, который сам распушает и поднимает воротники манто и фетровых плащей с накидками, а-ля «Вальтер Скотт-2135», которые бегут как  по зыбкой, практически растворимой Площади. Надо всем этим искажённым миром стояла полированная колонна, уходящая в полный раствор, в молочный вырост тумана, скрывший в себе и подножие, и пресловутую статую на вершине колонны, где бронзовый конь топчет бронзового раба.

– Действительно, внушительно. – одобрил Златоуст, явственно представляя себе всю эту географическую и этнографическую панораму туманов Великобритании (по этногенезу Гумилёва).

– А у нас, – продолжил Пётр Ефимыч, – как видите, самый сезон, самый жир почвы; а туманы ещё будут, но будут значительно позже, на пороге сентября скорее, и потом ещё долго. Это весенние туманы у нас обычно коротки, а осенью длинны туманы, и лижут своими языками раскрасневшийся зад октября. Но больше всего это чувствуется за полярным кругом или близко к Заполярью, где туманные периоды растянуты, мучительны, когда влага пробирается всюду, и все роботы мучаются суставами и шлифуют подошвы, опасаясь ржавчины. И тогда приходит Зелёный Гость с водопадов рядом с Териберкой.

– А у нас… У нас анус.
– Нисколько не удивлён. Но к чему бы это…
– Анальные туманы, вегетативные туманцы, туманная дрожь и туманная слабость, туманное безволие и вся, вся, вся эта туманная вязкость нашего существования, вся непонятность, неопределённость жизни, в которой мы пробираемся как в молочном тумане…
– Ну хорошо, убедили. Давайте за ваши туманы!
– За туманы.

Аббат Джонас склонился, скрипя поясничным шарниром. Бокалы сошлись, и каждый стал зачерпывать вязкое церемониальное маслице, добытое на горе Айбак, в южном Казахстане, почти на границе с Киргизией.

– Это иногда похоже на теребление сисей… – задумчиво мямлил аббат Теодор. – Я же знаю, как это выглядит, я же знаю, как бывают ласковы и коварны некоторые тёплые, обманчивые туманны, которые своими розовыми и зелёными переливами пленяют некоторых роботов и доводят до перезагрузки фирмваре прямо в поле. Это очень опасное явление.

– Ну ничего. – сказал после некоторой паузы Златоуст. – Пусть пока походят ваши туманы. Насладитесь их последним романтизмом, насладитесь своей эпохой. А чуть попозже тогда подумаем, как договор оформить, чтобы и вашим, и нашим. Технологии у нас хорошие. Никаких затяжных или негативных туманов! Вообще в мире лучшие туманы в Беларуси. Да, в России тоже есть хорошие туманы, но самые романтичные, самые фиолетово-персиковые и синезвёздные, разрывающиеся небом и старой лодкой, бегущие хлёсткой береговой волной от недавно прошедшего робокатера безопасности. Вы чувствуете, какой у нас позитивный опыт?

– Конечно, Пётр Ефимыч. – отозвались аббаты. – У вас просто класс. Мы потому и претендуем на хорошо, подчеркну, очень хорошо оплачиваемую аренду ваших кластеров противотуманной безопасности.

– Ха-ха. Нет, эм-м.. безусловно…

Златоуст заржал, смущённо, в кулак, засмеялись его гости аббаты.
Отсмеявшись и огладив медные усы, Пётр Ефимыч с улыбкой сказал:

– Да конечно же мы всё вам выдадим против ваших негативных туманов. Беларусь – щедрая и дружелюбная страна. Роботы Беларуси вам помогут вообще без проблем. Но чуть попозже, чуть поближе к поздней осени.

Аббаты возликовали и стали чествовать Златоуста:

– О, спасибо, спасибо! Это действительно прекрасно! Давайте тогда выпьем, выпьем за мудрого Петра Ефимыча, за нашего винокура, за нашего властелина туманов!

– За властелина туманов!
– За винокура!
– Ура!

Кружки со скрежетанием сдвинулись, и роботы выпили ещё и ещё. Очень хорошее было маслице, где-то между М-0 и П-12 (по индексам Т. Войновича «О масляных напитках»).

Нива

– Васятка, а подай-ка пожалуйста мои фильтрики для патрубков, – проскрипел Пётр Ефимыч, разгибаясь и с трудом покидая застолье. – Пойду закумарю на балконе. У меня прекрасный вид, пойдёмте, кто желает.

Мальчик, сломя голову, умчался по сараям – искать вонючие отцовские фильтрики для дымления маслица

Аббат Теодор и ещё несколько послушников вывалились на балкон, на роскошный квадратный балкон, почти во всю ширину мазанки.

– Вы знаете, у бывшей хозяйки одной из моих мастерских на проспекте – соседи были Дуровы, дрессировщики. «Мышиная железная дорога» и прочий потребительский но вполне романтичный хлам. Но был там один спектакль… Помните…

Стоя на балконе, роботы поддались совместным воспоминаниям.

На потемневшем внезапно небе показался почтовый зонд, который несли на своих голубых крыльях платформочку с маленьким автомобильчиком.

Зонд приближался, приближался, приближался, и всё не было предела его приближению, и наконец он встал почти в полный рост перед балконом второго этажа – точно над палисадником винокурни.

– Ч-что это? – в недоумении открыл рот Пётр Ефимыч, тыкая пальцем в плотную ткань зонда, который почти прижимался к балкону своим надутым боком.

Шар колыхнулся и выровнялся, пожужжав винтами и гироскопами.

– Это наш подарок тебе.

* * *

Все спустились вниз, на лужайку перед винокурней.

Откуда-то высоко с неба раздался прокуренный женский голос:
– Я всегда была здесь. Я – как заглохший «Матисс», я твой зелёный металлик, с «бровками». Сегодня я – прекрасный коллекционный экземпляр. Сегодня я – твоя полноприводная «Нива».

Роботы задрали головы. С огромного белого зонда во двор винокурни спустилась такелажная площадка, на которой, закреплённая за оси все четырёх колёс, стояла классическая «Нива» с круглыми фарами. Фары задорно моргнули.

Когда платформа коснулась земли, зонд сдулся, сморщился и втянулся в компактный латунный контейнер. Из кустов тут же вынырнул жёлто-полосатый дрон и подхватил транспортную капсулу, чтобы вернуть её в фонд Почтамта.

* * *

Когда дрон улетел, роботы побежали к «Ниве», толкаясь и стремясь потрогать это чудо автопрома.

– Ура!

– Уря-я-я!

– Ну бля! Нива! Ни-ва, ни-ва!

– Ни-ва, Ни-ва!!!

Роботы скандировали на всё село.

Эта странная автомобилиха Российского автопрома, эта матрона русской машины, кормящая мать патриотического отношения к тачкам – этот старый и редкий экземпляр наконец предстал им сегодня.

Аббат Павел нетерпеливо залез внутрь Машины. Пощупал её рычаги и тяги. Потрогал хрустящую обивку крыши, попрыгал на сиденье. Хорошо, мягко.

– Вроде неплохо, может быть даже поедет!

Златоуст открыл дверцу и, потеснив аббата, с широкой улыбкой повёл рукой.

–Разойдись!

Снятая с ручника, машина стремительно покатилась с платформы прямо в расхлябанную колею сельской дороги.

Все отскочили, кто-то увяз в липкой глине.
Аббат Павел, спасаясь, выпрыгнул из двери и, смеясь, побежал к остальным.
Тощему жестяному аббату Кислицину из Новой Чехословакии не хватало веса, чтобы устойчиво бороться с водоворотом глины, он хихикал, елозя суставами в глине и не имея возможности подняться. Кое-как он отполз с дороги и присоединился к толпе ликующих аббатов.

Пётр Ефимыч хохотал, торжествуя и веселясь. Он нащупал тёплые кнопочки машины, попробовал её люфты. Ключ повернулся на один щелчок.

Всё осветилось уютными тёплыми фарами, красными кольцами диодных габаритов, загорелись и погасли в заросшей траве квадратики алых тормозных фонарей. Замигали поворотники. Шик а не машина! Настоящая армянская роскошь.

«Нива» щёлкнула реле, хрустнула шарниром коробки, коротко заныло сцепление, притёрлись валики. Потом ключ повернулся на второй щелчок.

Был впрыск, и карбюратор поначалу только лениво понюхал смесь, что-то сглотнул, но этого не хватило даже на то, чтобы сдуть испарину внутри камеры карбюратора.

«Нива» недовольно чихнула ещё пару раз, а потом как-то провернула вал – раз, другой, и установилось вращение, потеплевший карбюратор пыпыхнул, поступило в цилиндры облако насыщенной смеси, сработали свечи, пошло-поехало!

Златоуст, дёргаясь и плюясь дымом, сделал круг по пустому давно сжатому полю перед винокурней. Вдалеке, за молочной вечерней поволокой, возвышалась размытой белёсой горой, чуть паря над горизонтом, наша огромная и гордая ракета «Уфа-2».

Крохотная белая «Нива», подаренная Златоусту, ездила на фоне пейзажа – свежего неба, жирных посевов, прекрасной природы, которая обрамляет соблазнительную гладкую ляжку зрелого золотого поля.

Над полем млела и дрожала в мареве белая ракета, трогающая дюзами золотистое темечко плодовитого ржаного холма, набрякла, как белое космическое вымя, как последняя похоть человечества, пока не достигающего звёзд, но очень амбициозного. Это литература, это романтизм, это радость коммунистической мысли всех ещё молодых роботов Беларуси и их служение идеалам человечества.

* * *

«Нива» газовала, кружа перед винокурней и взбивая пашню в высокоподвижный водоворот грязи.
Все были уже по пояс заляпаны глиной. Аббаты хохотали, подбирая свои сутаны, кафтаны, рясы, пальто, богатые «шаляпинские» шубы – всё уже было заляпано глиной.

Они давно так не развлекались, давно так не радовались простому.
Златоуст, не отрывая взгляда от дороги, потянулся к бардачку, на котором пластиковыми буквами с серебристой фольгой было написано NIVA 4x4.

В бардачке обнаружился чёрный тёплый пистолет.

– Где же вы раздобыли настоящую армянскую «Ниву»? – хохотал Златоуст, нарезая круги у ворот винокурни и разбивая площадку вдрызг.
– Мы добыли её на Кубе, представляешь! – кричали ему в ответ роботы-аббаты.
– Ну и дела! Вот это подарок! Он мне точно запомнится!

Златоуст газанул, обрызгав всех грязью, и встал на тормоз, заглушив двигатель.

Роботы смеялись, валяясь в грязи и размазывая глинистую массу по своим церковным одеждам.

– Блядь, как на таком говне ездить? – недоуменно пожал плечами Пётр Ефимыч. – Как в таком салоне выживать? Как же мы были молоды в то время! Как верили в любовь и силу юности, которая не повторится, ведь юность тем и хороша, что бывает только раз. Как мы бродили в тумане сладких надежд и далёких перспектив, которые с возрастом потеряли свой острый угол и превратились в относительно ровные, едва сходящиеся рельсы «дозревания», а за ним – старости.

– Ну лет по семьдесят, может быть по сто сорок кому-то тогда было. Не так давно, не так трагично.

– А помните, когда на учебный завод пришёл Архангелов? Как его звали… Юнес Архангелов… По отчеству не помню, Никитич вроде бы.

– Да-да, точно. Его все завучи боялись. Юнес Никитич Архангелов.

– Когда он умер?

– Да жив вроде, нет?

– Жив. Он нас лет на семь старше и выпускался, когда мы только нюхали паркет приёмной комиссии.

– Духовная Академия? Ну так это ещё можно вспомнить, это всего лишь двадцать лет назад.

– Всего-то. Недавно.

– А кажется, как будто очень давно, очень глубоко в зелёной мути памяти плавали обрывки тех событий, и стиралось всё, уходило на вторые планы, и уже трудно было что-то вспомнить о тех временах. Фотографии только… Но кто их хранит…

– Кажется, я тогда был совсем ребёнком…

– Так вы там говорили что-то про Дуровых?

– Да-да. Минуточку.

Робот пропихнул маслице, застрявшее в сигарке, прочухал патрубок и вставил обратно, с удовольствием затянув первую за этот вечер масляную «поддымочку».

– Так вот. Сначала мы не поняли, откуда запах. А такой балкон – это практически улица, там слона можно пожарить, как на личной веранде.

– Вы правы, были такие здания на Ленинском проспекте в Москве, ещё при людях…

Аббаты кушали сорбе, поминутно макая носы в винные бокалы, что-то обсуждая, то друг с другом, то со Златоустом. Текла беседа, пенилось последнее маслице в стаканах, патрубки были уже давно расстёгнуты, штуцеры – обнажены. Роботы отдыхали.

Генератор тишины

Васятка поправил стеклянное горло реторты, обхваченное кожаным огнеупорным кольцом, пропитанным квасцами.

– Пап, я готов показать свой прибор.
– Давай.
– Вот сюда будет входить воздух. А вот отсюда будет выходить тишина. – мальчик показал на скромный раструб из бархатной бумаги, выкрашенный тёмно-серой краской.
– Так. А куда ты будешь загружать уголь?
– А вот здесь у меня поддон приспособлен для угля.

Из-под главного баллона, повинуясь неприметной кнопочке с крошечным светодиодиком, выскочил полукруглый поддон, и рядом подался небольшой совочек для загрузки угля.

– Только у тебя установка не очень экономная. Дорогой измельчённый и гранулированный уголь нужен.

– Да, но зато у установки высокий КПД. Практически 45-57% энергии угля перерабатывается в чистую тишину. Остальные проценты составляет поступающий внешний воздух с сильным шумовым загрязнением. Оно компрессируются и декантируются на дне вот этой колбы как звукоупругая субмолекулярная брага, угол наклона которой регулируется машинкой и определяет уровень декантирования звукового мусора и прочих НЧ колебаний частиц и молекул.

– Так это уменьшитель 2-го порядка у тебя получается. То есть активный звуковой фильтр, «абсолютный уменьшитель громкости», иными словами – фильтр, производящий минимально возможный теоретический сигнал, который бы воспринимался как тишина, приближенная к абсолютно.

– Пожалуй, да, пап. Но от уменьшителя мой прибор отличается адаптивной нагрузкой, т.е. созданием искусственного маскирующего тиннитуса.

– Хорошая схема.

Златоуст погладил сына по макушке, по латунному его хохолку.
Его светодиоды светились изумрудным. Он очень любил сына.

– Смотри, сынок, у тебя всё хорошо. Есть нюансы с экономичностью, но в целом схема рабочая, и с хорошими ТТХ. Но сейчас развиваются прогрессивные схемы, а это строго 18+. Переработка тишины может быть очень качественной, но очень приватной. Вплоть до местных насадок, посколько ресурсоёмкость высока, а обесшумлять можно отдельные части тела, например лоб. Или висок. Можно обесшумить ухо или оба, но обесшумливать дальние границы своего тела смысла особого нет. Поэтому подумай, чтобы сделать твой уменьшитель локальным. Чтобы можно было накладывать пластыри тишины на отдельные части тела. Ты посмотри, как мы с тобой шумим! Ты посмотри, как шумят отдельные агрегаты. И сколько внешнего копошения. Здесь нужно балансировать.

– Я наверное тогда сделаю внутренний клапан-весы.

– Вот. Совершенно правильно. Клапан-весы. Ох ты мой красотулечка, мой сыночек… – растаял добрый-предобрый Златоуст. – У тебя всё будет отлично с метаморфозной матфизикой. Я со временем устрою тебе кафедру. Но пока надо подрасти. Потрудиться, поднакрутить ручку завода твоего карьерного самолёта на резиновом двигателе. Надо пообсыпать все дела тальком (как говорят наши решалы, приглашая роботов к себе «на кокаин». Вот нужно потусоваться немного, пообтереться среди роботов-академиков. Ты понимаешь, из деревни, из нашего села – заход в академию это очень непростая и муторная процедура. Сила образования, сынок, сила новаторства, сила смелых изобретений – вот, что нужно роботам Беларуси и России. Вот, в чём суть нашей силы подражания людям – это понять их возможности, понять вечную поссибилидад, потенцию, вечную и безмятежную дрёму народа, очень умного и очень во многом странного – нашего общего народа. И мы просто обязаны напрячься в начале жизни и преодолеть эти трудности, учиться и обновлять прошивки, тестировать фирмваре, испытать первое покаяние в Исповедальне. Впервые почувствовать Руки Терентия Терентьича…

Златоуст вдруг заплакал, захлюпал маслицем в глазных суставах визора. Толстые капли поползли из-под кромки визоров.

– Помни все свои прошивки, Васенька. – говорил Пётр Ефимыч, глотая маслянистые слёзы и нервно скрежеща суставами ног. Это было очень волнительно. – Помни главные свои логи. Собирай статистику прорывов. Дорожи своей памятью, сыночек, родной. Я хочу, чтобы ты был настоящим умным роботом.

– Папочка…

Васятка бросился на руки Петру Ефимовичу, тот присел, скрипнул суставами и дал выхлоп, поднимая мальчишку к себе на плечи и заводя подвижные суб-дизели в «спортивный режим».

Сидя на плечах отца, Васятка потянулся коннекторами к его предплечьям – и приложил тонкие светящиеся золотые усики к его омеднённым локтевым поршням.

– Ну что, готов испытать генератор? Хорошо. Я буду запускать в первый раз. Но сначала ты узнаешь кое-что о наших семейных традициях. Герб семьи Златоустов изображается обычно как знак Светлогорского Духовного Техникума Роботов, поскольку Златоусты принадлежали к числу бессменных председателей главной винокурни Светлогорска (позднее переименованного в Винницу). Светлогорский Техникум на эмблеме изображался как светлый силуэт горы в виде треугольного пика. Духовность конечно выглядит как крест, а сам Техникум указан в качестве квадрата. Всё это символически обозначает квадракубический диод Ломового-Шотки как символ и девиз учебного заведения.

– Ну что ж, а теперь, давай включим генератор. Смелее!

Вася тиснул кнопочку на пульте и покрутил верньер.

Из раструба реторты послышалась далёкая бытовая речь, как из вентиляции в старых домах:

«Фу-ты ну-ты, капризная кошка какая! Кормят её разным кормом, очень разнообразная у неё диета. А она кривит нос и закапывает прекрасный корм. Стала лениться, не вылизывается после лотка, лапы пованивают мочой. Скучноватая немного кошка, но ласковая. Ей надо внимание. Да, ласки ей нужны, внимание, чтобы гладили по спинке и над хвостом, чтобы было приятно и топорщить усы, то подставлять, то прятать брюшко и тарабанить задними лапками, зло рявкать и шипеть иногда, но очень редко. Такое чудо у меня, такое чудо…»

В это время горло главной реторты генератора, окольцованное кожей, стало всасывать эти бытовые монологи и все остальные фолио-шумы. Всё пожалось и упаковалось в просторный кэш аудио-подсистемы генератора.

Абсолютный уменьшитель громкости наладил средний уровень, потыкал щупом в пространство кэша, пропустил через сложные фильтры, употребляя и дизассемблируя входящий поток, преобразуя его и накапливая в мощный, плотный заряд инверсивной тишины.

Когда давление в накопителе инверсного трёхмерного покрывала тишины наконец пришло к норме, его заряд надулся и лопнул, выпростав из раструба чёрную бархатную поволоку.

* * *

Угли под васяткиным агрегатом накалились, рыжие сполохи перебегали по контуру нижней заслонки. В гостиной стало тихо и жарко. Златоуст отступил к двери, и пополз вдоль стены к окну, чтобы открыть форточку, придавленный полной тишиной в аудиоканале.

Впервые за долгие годы уровень был равен абсолютному нулю. Впервые за многие годы сработало нулевое реле и перевело цепи ушных преобразователей и АЦП в режим идеального гейта.

– Как любопытно! – сказал Пётр Ефимович и впервые удивлённо почувствовал по-настоящему силу своего голоса. – Это же 2120-е, знаменитые 2120-е годы, переломный период, после которого наша Общая Родина стала совсем прекрасна и богата, после которого курс выровнялся, глубина проработки деталей улучшилась, Load параметры прокачались благодаря экологичному питанию. Это ещё то поколение ты захватил, глубоко нырнул. Пока тебе конечно рановато такие бытовые монологи-катализаторы использовать. Но для общего развития – почему бы нет…

Васятка замер, держа руку над регулятором смещения. Голос отца не создавал эха. Голос звучал в тишине как автономно плывущие слова и интонации – прямые, конкретные, мощные по уровню.

Затем комната затряслась, задрожали стёкла в окнах винокурни.
Это Уфа напомнила о себе плотоядным урчанием.
Отошли трапы, коннекторы вырвались из самоблокирующихся гнёзд.

Плазма разгорелась, раздалась плотным гудением, зашелестела, загремела – и стала выпрямляться в рост, медленно поднимая на себе ракету, так, что поначалу не верилось, что она может оторваться от земли.

* * *

Аббаты выкатились на двор винокурни, чуть позже из главного дома вышел и Златоуст с сыном Василием.

Роботы собрались на краю пашни, глядя, как Уфа покидает Землю.

Прошло много минут удивлённого молчания, пока ракета не прошла атмосферу, и грохот её мощного двигателя не размазался в слабое бурчание высоко за облаками.

Суховей прокатился по космодрому, шевеля остывающую почву.
Толстая розовая Уфа передавала: «Всё нормально».

Самовар

– А пойдём-ка сегодня купим самовар для Василисы Васильевны! – ласково пригласил отец, пересчитывая деньги и накидывая тёплое пончо из крапивного сукна. Сукно мягко и надёжно обняло отца, заключило в колючие зелёные объятия – и слилось со шкуркою, делая грядущую деловую прогулку заведомо нетрудной.

Мышонок тем временем примерял шарфик, подаренный намедни тётей Мариной.

Тётя Марина увлекалась вязанием, и только что связанный край фуфайки, сдерживаемый двумя разноцветными мохеровыми клубками, по многу часов шевелился и нарастал теребимый и терзаемый умелыми тётиными спицами.

Когда они вышли из дома, их встретил мокрый снег и подтаявшая дорога – рябая, блестящая стылыми тёмно-синими отсветами угасающего дня.

На деле «лёгкая облачность» вышла плотным белым небом – безразличным и полумёртвым, сереющим с каждой минутой.

Отец пропустил мышонка вперёд, и вместе они, перепрыгивая через топкие лужицы, направились к овину. Овин мерещился где-то на конце участка, сливаясь с небом своей бесформенной, тёмной, покосившейся громадой.

Филя – огромный бурундук-тяжеловоз – стоял уже впряжённый в сани и неистово чесался задней лапой, болтая баребухами, шерудя колтуны. Сани елозили по вязкой колее, дрожали вслед за неопрятной, слегка нечистоплотной Филиной тушкой, которая тряслась в этом шелудивом его почёсывании.

Отец взнуздал бурундука, поморщившись от едкого запаха кожаной упряжи и Филиного говна. Бурундук поднял голову, устало посмотрел тёмными глазами на предстоящий ему путь. Глаза заслезились на ветру, зажмурились от мокрого снега, который упал на Филину морду.

– Ну что, тащи! – отец понукнул бурундука длинной упругой тростиной.

Тростина взвилась, присвистнув, но только мягко упала на мокрую волосатую спинку, не повредив её.

Филя сжался, напрягся – и поехали сани, поехали на санях две фигуры, поехало всё, на что ложился удивлённый взгляд мышонка – забор, неразличимый овин, клочковатые обрывки сиреневатой ваты над головой, в замершем, заиндевевшем небе; наконец, невидимый, далёкий, затерянный в тумане Рынок.

* * *

Ворота открылись и закрылись за ними, и длинная стезя – промокшая, изукрашенная кое-где сизоватыми отбликами – пригласила их за собою.

Филя добросовестно волочил сани, хлюпая, ступая слоноподобными ногами по расхристанной дороге. Папа закурил, отпустив вожжи. До рынка было не меньше пяти вёрст.

Скоро дорога выпрямилась, и пошла, пошла подниматься. Филя фыркал, натужно тягая вожжи и по временам роняя из-под хвоста пахучие кругляшки.

Горка, чьи белые очертания в этот час неявно, неощутимо сливались с беспросветно-серым небом – прямая, беспощадная – смотрела теперь на них, и стращала, и задорила озорным склоном.

– Э-эх! Хорошо-то как на приволье! И слов никаких не надо! Всё само, всё как нужно! Филька! А, Филька?

Филька – животное странное, но понятное, повёл вишнёвым глазом, ожидая плети и сжимаясь, в надежде тяжким трудом искупить свою природную жвачную тупизну.

Мышонок схватился за поручень – и они понеслись, разгоняясь, в гору, слыша, как впереди, в летящем снеге и в густых брызгах грязных проталин, словно большой мохнатый паровоз, пыхтит и тужится огромный меховой бурундук.

Наконец они, резвясь и подпрыгивая, в весёлом снежном беге, достигли верха холма и остановились. Пар валил от разгорячённого Фили. Отец прикрыл нос варежкой и поправил конец хвоста, который, будучи давно парализованным, жил своей жизнью и опасно свесился с саней.

Мышонок думал, впитывал, ласково гладил входящие образы, запоминая гладь белёсого неба, холмы, снежное марево, растрёпанный старательный силуэт Фили.

* * *

Отец любил такую погоду – неясную, тяжёлую и серьёзную. Она плодила и выращивала в нём глубокие, несвойственные мысли.

Внизу, между языками позёмки, проглядывался прямой тракт, который вскоре сменился уверенной дорогой с хорошей колеёй, какая бывает только от аристократических, исправных и эстетичных саней, соответствующих масштабной модели так называемого «русского стандарта ездовых саней 1:15».

Мыши сидели на полозьях. Отец докуривал, вытирая платком липкие заеды в уголках обветренного рта.

Всласть отдохнув, вволю отдышавшись, ни в чём себе не отказывая, но всё же стремясь к цели, постояв терпеливо на этом холме, поприняв всю тёмно-серую искренность декабрьской погоды – они снова тронулись в путь.

Отец правил по едва видимой колее, а Филя настороженно фыркал, тянул носом, пытался встать на задние лапы. Отец одёргивал вожжи, сам не чуя под собой зыбкой скамейки и трясясь всем тельцем. Шерсть его встала дыбом. Было ему и радостно, и немного тревожно.

* * *

Мышонок, поражённый, глядел на горизонт.

Вдали, сразу после заснеженной рощицы невнятных кустов, стала расширяться и расти в высоту тёмная полоска. Вскоре она определилась в несколько пирамидок, затем пирамидки оформились в шатры, шатры приобрели уверенные формы, и наконец развернулся Рынок – огромный, уходящий рядами в горизонт, в тёмную пустошь зимней равнины.

Зычный колокольный звон покатился по окрестностям, и, размазанный, растерзанный эхом, потерялся в лесной опушке. В наставшей наконец тишине кряхтело под снегом холодное поле, высилась над ним колокольня, окружённая рыночными шатрами. Трудовые мыши в морских бушлатах пристраивали на полукруглую внешнюю стену рынка красный бархатный вымпел с золотистыми рюшами.

Около колокольни толпились чёрные мыши, спорили о чём-то, толкались. Проехала подвода с кирпичами. Кирпичи были хилые, мышиные, но как-то на них строились, возводились, поднимались приятно кривоватыми стенами жилища цивилизованных мышей.

– Кому рассказать – ведь не поверят!

– А я и говорю. Ушастый мне талдычил, что не смогут.

– Во, сма-а-ари, дышит как паровоз!

Мыши прервали разговор и проводили нахальными взглядами сани, которые уже на последнем исходе натужно и отчаянно волочил вспененный, лохматый бурундук Филя.

Отец держался на козлах отстранённо, не участвуя и не прикасаясь. Впрочем, это следовало не от какой-то природной брезгливости, а скорее от нежелания контакта далёких и потому противоречивых разумов, а точнее – разума и недорáзумья.

С другой стороны, можно было сказать, что отец вместе с тем и недолюбливал простых мышей, особенно нагловатых чёрных мышей-маргиналов, которые работали нехотя, а больше спорили, плодили всяческие словесные яды, лгали и клеветали на лучших работящих мышей посёлка.

Община не раз изгоняла их, но, по доброте душевной, скоро принимала обратно – оборванных, голодных, но всё ещё блестящих своими наглыми глазёнками из-под шелудивых бровей.

– Откуда тягаете?

– Да мы с Бору, – махнул лапой отец, – за самоваром!

– А-а-а… Поди, поселковый брать думаете?

– Там видно будет, сначала товар посмотрим да ценники пощупаем.

– И то верно. Ну, не колобродьте там. А то… – чёрный мыш потянул из складок накидки что-то недоброе, что-то металлическое.

Отец кивнул, и, отвернув голову мышонка в сторону, бросил горсть мелкой монеты. Он не любил таких разговоров.

Чёрные кинулись подбирать монетки, копошились мохнатыми спинами, взрыкивали и взвизгивали. Тряслись отдавленные лапы и истоптанные хвосты.

* * *

Сани въехали в ворота.

Здесь царил шум и гвалт. Кто-то бежал с мешками зерна, кто-то писал в уголке, другие волочили квадратную паллету с сапогами. Плыло над этим небо, свинцовые его потяги медленно двигались, всё больше приближаясь и прилипая к едва видимому горизонту.

Наступал вечер. Касание его ещё было робким, слегка посерел белый день, подёрнулся немного мороком. Продавцы зевали, пили чай из термосов, чесались, кидали поленья в чугунные хвостогрейки и обвивали их мёрзлыми хвостами.

Не торговалось сегодня. Всё было неуютно, неспособно до торговли; лёгкие, интеллигентные флюиды зимы пробегали между рядами, склоняя в сон и торговлю, и редкую, озябшую клиентуру.

– Шубку, шубку примерьте, товарищ! – зазывала толстая бывалая мышь в дутом пуховике и серебристых сапогах-луноходах. – Чай, не на Черкизоне, у нас здесь нормальные шубы, что вы нос воротите! – и, обречённо махнув лапой, скрылась за занавесками, оставив мохнатый товар киснуть под редким снежком.

– Маруся, ты что ли?! – отец дёрнул вожжи и соскочил с облучка прямо в грязноватый снег, который впереди него по дороге старательно месила шумная каталка со жратвой:

– Черви! Черви! Горячие черви! Похлёбка. Лягушатник домашний. Черви! Черви! Горячие черви! Похлёбка. Лягушатник домашний! С вас три. Да, вот лимончик. Сольца. Кукурузка завтра будет. Ага. Постный день. Два рубли с вас. Не вижу. Ага. Теперь вам. Два стакана, вот ситечко возьмите. Горячие, горячие. Пакет вам? Держите. Крепкий. Два грамма? Два грамма. Вот, 1,998 грамм, и сверху ещё ложку. Соус? Не надо. Три-пятьдесят. Вам?

Когда ряды закончилась, каталка свернула и стала голосить за углом, будоража темнеющие постройки.

* * *

– А ты давно здесь, на Рынке? – спросил отец, попивая чаёк в тесном контейнере Маруси, обитом изнутри коврами с портретами Горбачёва. Горбачёв был как бы картой, и на нём самом была карта, и на карте его был посёлок, и в посёлке поселились мыши, и мыши построили рынок, и рынок жил своей жизнью.

– Я здесь года уж два. Попритёрлась. – она задумчиво пошевелила усиками и повернула ушки к окну, за которым текла редеющая толпа озябших мышей.

Отец взял её за лапку:

– Зачем мы пишем эти письма друг другу? Это такие ненужные терзания. Давай лучше я просто тебя трахну сейчас, приставив мордой к Горбачёву. Как всегда.

* * *

Горячие, вспотевшие мыши раскатились по углам, и ковровый Горбачёв смотрел на них своим пиксельным взглядом.

Тем временем лавочка закрылась. Отец помог Марусе затащить внутрь контейнера влажные шубы, насквозь пропахшие улицей. В полутьме, освещаемой скудной лампочкой, среди тюков и паллет, мыши попрощались, потрогали друг друга лапками – и снова разошлись по разным сторонам жизни.

Но вас наверняка тревожит судьба мышонка. Мышонок в это время смотрел кино.

В кино показывали, как мыши летают, плавают, бегают, перепрыгивают, грабят друг друга, отстреливают друг другу хвосты, плавают на яхтах. Мышиное кино отличалось миниатюрностью смыслов. В основном мышей устраивали простейшие сценки, которые показывали в кинотеатрах. Впрочем, было и несколько популярных фильмов для мышат, где рассказывалось о трудной жизни мышей при царизме.

Мышонок вышел из синема и остановился на ступенях. Улица успела похолодать. Тёмный вечер накинут был огнистым одеялом на рыночный посёлок. Часы наверху ударили восемь, и толпа смыла мышонка, шумя и обсуждая романтический боевик «Когда я была радугой».

Отец как раз прохаживался неподалёку, засунув лапки в карманы и рассматривая афиши на тумбе. Натоптанные следы его вились по улице, теряясь там, где среди промокших шуб тихо плакала Маруся. Потом, встряхнув головкой и сбросив ненужные сложные мыслишки, она почистилась – и принялась ставить контейнер на сигнализацию.

* * *

– Поедем, Филя наверное заждался. Где тут наши вечерние самовары?

Сани юркнули в проулок, который золотился светом вечерней вывески.

«Самовары у Виталия» сияли и переливались огоньками, приглашая в гости. Мышонок привязал Филю к шесту у роскошно устроенного входа.

В этот час сам Виталий заведовал самоварной стойкой универмага, и, подвижный, весёлый, обегал ряды своих самоваров, и уменьшающееся отражение его мохнатого зада пробегало вслед за ним в ярых наполированных боках.

– Это тебе не гири. Это аутентик! – тихо сказал отец, наклонившись к мышонку.

– Вам какой? Всё покажу, пожалуйста! – выскочил из-за стойки Виталий – живой, самонадеянный и приятный. Он взял мышей в оборот и повёл их в изящном танце вдоль рядов самоваров, выпятивших свои металлические пузени.

– Здесь – четырнадцатый калибр. Это бронебойные самовары. Такой вам вряд ли нужен. Более крупным мышам я бы его порекомендовал, до для вас наверное ближе будет вот эта серия.

Мыши оказались в этот момент у застеклённых витрин, где в нафталиновом угаре потливо теснились самовары экстра-класса.

– Тут всё сделано на совесть. Супер-шик. Блестит, кипятит, заваривает, разливает и даже может выписывать чек – если вы вдруг примете правильное решение основать бизнес на базе хорошего самовара экстра-класса. Впрочем, отдельные очень обеспеченные персоны берут экстра-класс в личное пользование. Но тут мы, увы, по бюджету немного не удел.

Мыши загрустили, пропуская и отпуская всей душой полюбленные, всеми глазами поеденные – литые, блистательные самовары экстра-класса, на каучуковых ножках.

– Впрочем. Смотрите. Есть литая серия, чуть-чуть попроще, без ножек, на обычной транслупационной трубке, без защиты. Вполне будет работать, за скромные свои копейки, если аккуратно пользоваться. Всего три двести. С заварником вместе.

Отец приобнял медное чудо, которое простым своим поблеском приглашало мышей приобщиться, причаститься его медного купороса, его зелёного густого окисла, его фарфоровых рукоятей.

– Так наверное не очень понятно? Тут шумно. Хотите я джаз поставлю?

– М-м-м… Да мы джаз как-то не очень… – замешкался отец. Мышонок разглядывал своё отражение в пузе прекрасного самовара и гладил его керамические ручки и эмалевые ободки.

– Пап, это очень хороший самовар. – произнёс он наконец. Тогда отец обернулся и помахал лапкой убежавшему Виталику.

Виталик вернулся, взмыленный, и услужливо вынул из-за ремня фетровую тряпочку.

– Какой?

– Вот этот. – отец погладил самовар по брюшку, и Виталик принял у него это медное чудо, чтобы почистить и упаковать.

– Ну и хорошо. Сейчас выпишу чек. На общую кассу.

* * *

На кассе ждала их небольшая очередь. Последним стоял обмельчавший бобр, опасливо озираясь и нетерпеливо шлёпая широким кожистым хвостом по полу.

Следом, ближе к кассе, тёрлась оборванная, плешивая чета серых полевых мышей, которые в собственных котомках принесли на кассу мучное и масло.

Перед стариками, уже положив на ленту фрукты, стояла тощая но ухоженная мышь средних лет Клавдия Сергеевна – в немного нелепых чулках, в мини-юбке, с мохнатыми лапками, которые теребили цепочку ридикюля.

Впереди неё, чувствуя спиной и попой жаркую шёлковую суетливость Клавдии Сергеевны, стоял рабочий Петя – опрятный молодой мыш доброй наружности. Он скрывал своё возбуждение синим тканевым портфелем, в котором таилось несколько украденных груш карликового сорта «пюрье». Этими мини-грушами Петя сегодня надеялся порадовать свою молодую жену, Анфису.

Анфиса была ключницей полуразрушенного склада и хозяйкой многочисленных долгов, которые Петя теперь выплачивал, впрочем не без удовольствия.

Их тёща – аристократическая мышь Варвара Ивановна – порой наезжала к ним в гости на недельку, и там беспрестанно охала, ахала и всплескивала розовыми лапками, не понимая причин такого убогого жилища и отсутствия удобств.

О тёще мы может быть ещё расскажем потом, но больше нас интересует Анфиса.

Анфиса обычно берёт себе смазочное масло для машинки и анти-перхотевый шампунь, в добавок к червеобразным сарделькам и пучку вялой зелени.

Но не сегодня. Сегодня Анфиса осталась дома, в маленькой пристройке к складу. Там она включила телевизор и долго мастурбировала на чёрных мышей, которые неистово трахались в соломе, переворачивались, снова трахались, потом появилось ещё две чёрные мыши, и все они стали кувыркаться, тереться друг об друга, а Анфиса, тоненько пискнув, кончила и принялась вылизываться, чистить лапки и хвостик. Чёрные мыши на экране ещё какое-то время продолжали, а затем поехали жёлтые титры. Так прошёл вечер Анфисы.

Впереди нетерпеливо теребил кредитку приглаженный седоватый мыш Михаил Васильевич – в больших очках, с рассеянным, расслабленным лицом, с губчатым носом, с редкими усиками, которые торчали в разные стороны.

Мыш приседал на лапках и униженным тоном что-то выспрашивал у кассира, пока тот, поправляя спадавшую на глаза синюю кепку, выкладывал на ленту кучу мелких метизов и пересчитывал их по баркодам.

– Михаил Васильевич… – грустно прочёл кассир на кредитке. – А что у вас в шаре?

– А? В шаре? В шаре – десятка и гроверы.

– Десятка и гроверы. Две тысячи триста.

«С нас тоже две тысячи триста. Или три тысячи двести?» – подумал отец, стал хлопать себя по карманам тулупчика. Хватит ли?

– У тебя наша рогожка с мелочью? – спросил он мышонка, пока тот перебирал разноцветные жувачки.

Мышонок нахохлился и протянул отцу гремучий мешочек. Там после тщательного пересчёту на ладошке, после перекладывания и переворачивания монет и монеток цепкими коготками, отец набрал недостачу и свободно вздохнул:

– Думал, не хватит.

Мышонок кивнул и вернулся к жувачкам. С полочки на него смотрели искажённые, размазанные при уменьшении этикетки. Он протянул лапку и зацепил одну.

– Двадцать пять. Пап, можно?

– Можно, клади. У нас сорок осталось. А обратно нам уже ничего не нужно. А, чёрт, ещё же стоянка! Ладно, пришлют на имя Фили. Разберёмся потом.

* * *

Касса снова ожила, очередь подвинулась.

Михаил Васильевич, сыкливо приседая на согнутых лапках, отковылял в сторону, не удерживая всех своих покупок и роняя их, то из одной лапы, то из другой, на линолеумный пол универмага. Глазки его бегали в линзах очков, унижение и стеснение толпились в голове, среди выспренных дум, инфантильных домашних увлечений и книжек о кораблях.

Бедный, старый Михаил Васильевич. Отец знал его ещё молодым, когда тот разгонял по углам всякую шушеру не только в кабаке у Теплицких, но и за досками, когда очень мощные шашисты не могли одолеть его в одновременном сеансе.

Романтизм растворился, заплесневел. Что-то где-то поехало, что-то на чём-то замкнулось, кое-что кое-куда пропало… Да что говорить, почти ничего не осталось. Фигура иссохшая, изнурённая вялой бесполезностью, анемичная…

Сразу за Михаилом Васильевичем проскочил вороватый нетерпеливый Петя, положив на ленту для отвода глаз кулёк семечек, шоколадку и пачку папирос. Украденные груши стукались, перекатывались в тканевом портфеле, невидимые для глаз электронной охраны.

– А, Петро! – обрадовался кассир. – Как ваши?

– Наши – объелись простокваши, – с улыбкой отмахнулся Петя. – Анфиса собралась послезавтра ехать.

– Куда? В Лобанино?

– Туда. Полдня на машине.

– По такой-то погоде… – удивился кассир, взвешивая последний кулёк. – Тринадцать ровно.

– Держи. Маше привет!

– Обязательно!

Расплатившись, Петя выскочил из магазина, жадно глянул на Клавдию Сергеевну с улицы, сквозь запотевшее окно – и побежал домой, между сугробов, дёргая хвостиком и снова думая об Анфисе, о мохнатой её попке и вообще.

На выходе вялый охранник потянулся было толстым чёрным рукавом в сторону его портфеля, но Петя уже проскочил через рамку – и был таков.

Клавдия Сергеевна переложила фрукты поближе к кассе и стала поправлять мини-юбочку, ожидая, пока синяя кепка взвесит и пересчитает все плоды.

Что-то ей весь день мешало между лапок, оттого Клавдия Сергеевна была сегодня необычно нервной. Её рыжий хохолок и ридикюль на цепочке слегка отдавали вульгарностью, и Петя долго вспоминал её и содрогался, не в первый раз залезая на свою кругленькую, мягенькую, всю мохнатенькую Анфису. Анфиска попискивала, ощерив мордочку и уткнувшись усатым носом в соломенную подстилку, накрытую шёлковой попонкой.

* * *

Старые полевые мыши долго препирались, перевешивали, перекладывали, бегали менять, перефасовывали в пакеты, долго не читалась карта, потом не хватило денег, потом горбоносая мышь стала потрошить своего дряхлого супруга, выискивая в его замусоренных карманах какую-то мелочь.

Это длилось невыносимо долго. Синяя кепочка уже закатил глазки, но серая плешивая лапа наконец брякнула на тарелочку десять медяков и две злотые.

Он собрал монеты, кивнул, равнодушно протянул «Спаси-и-ибо…» – и нажал педальку.

Бобр выложил на ленту свои сосиски. Кассир смерил его взглядом и поправил синюю кепочку.

– Пакет?

– Не надо. – бобр изобразил уродливую гримасу, с трудом выговаривая буквы, не свойственные для его примитивной глотки.

– Два двадцать. Как будете платить?

Бобр пробурчал, проскрипел что-то в ответ, доставая из складок живота купюры и крупные монеты. Протянув пару монет на дрожащей, не приспособленной лапе, бобр дождался пересчёта, кивнул и зашлёпал к выходу.

* * *

Подошла их очередь. Отец немного смущённо протянул чек, кассир улыбнулся, набрал на кассе сумму и показал лапкой:

– Три тысячи восемьсот восемьдесят.

– Сколько? – опешил отец.

– Три двести – самовар, двести пятьдесят – упаковка, плюс триста пятьдесят рублей – наценка на медь. Сегодня курс высокий.

Мышонок скинул рюкзачок и стал рыться у себя. Где-то за подкладкой закатилась пара медяков – ярых, платежеспособных.

– Вот, папа. – он протянул на лапке два медных солнышка.

– Вот, другое дело! Так всё сходится. За постой Фили я расплачусь по чеку, пусть присылают.

– Дело ваше. Держите чек. Тут подпись. Ну закорючку. Вы же знаете новые правила продажи. Мыши – экономически дезорганизованы, поэтому везде, всюду и повсюду – нужны подписи. Уж простите. Бюрократизм. Спасибо, ждём ещё!

Они прохладно попрощались, и отец вышел из стеклянных дверей покурить.

– Ничего себе вышло. Многовато. Откуда взялись эти наценки? Ай, ладно… Надо подкатить Филю поближе. Тащить далеко, а он тяжёлый. Сходишь?

– Ага.

Мышонок взял холодные постромки и побежал на тот конец площади, искать Филю, на дешёвом «дальнем» постое.

Животное замёрзло от стояния, и, потряхиваемое мёрзлыми судорогами, с удовольствием впряглось и радостно зафыркало. Сани стронулись, перекатились через площадь, и встали у крыльца универмага.

* * *

Мышонок вернулся к отцу, и они вместе пошли к выдаче. На выдаче получилась неожиданная задержка.

Сначала долго искали Виталика, но не сыскали (быть может он прятался в туалете или в столовой), и наконец на его место встала чёрная слегка бестолковая но по-своему очаровательная зрелая мышь, которая долго вздыхала, долго водила белым носом из-под чёлки, вычитывая номенклатуру в чеке и сверяя сумму. Затем её ленивая, гибкая фигурка с угловатыми сиськами изогнулась попой кверху, а вслед за этим представлением показался из-под стойки внушительный гофрокартонный куб с навершием в виде тубуса, который защищал высокую трубу. Куб был опоясан магазинными кодами и складскими символами.

– Ничего себе, большой какой… – присвистнул папа, поводя хвостом.

– У нас очень хорошая упаковка. Не жалейте о переплате за сервис, никогда.

– Вы так думаете?

– Абсолютно уверена. Это отличный самовар. Так, у вас погрузка класс Б. Знаете, где платить?

– Да. Кстати, вы не знаете, где заплатить за постой скота на внешней площади? Мы только что переставились.

– Вы на санях же?

– Да, на бурундуке. Номер 21-48 МЖ.

– Тогда вон там у нас есть турникет для гужевых подвод. Принимает всё. Я пробью вам пропуск на седьмую зелёную линию. Проходите.

Мышь с чёрной чёлочкой глянула дружелюбно на мышонка и ушла, повиливая задом, перетирая попой складки габардинового трико.

Отец подхватил самовар, определил ему удобную позу у себя в руках, и, покивав головками, они друг за дружкой пошли к выходу, по зелёной линии.

В середине пути внезапный бобр преградил им дорогу. Бобр стоял посреди зала и рассматривал дату на сосисках. Он долго приближал и отдалял пачку, силясь разобрать мелкие знаки, и, наконец, плюнув и недовольно шлёпнув хвостом, заковылял в турникеты, и шкурка его вскоре исчезла в снежном месиве.

Буря разыгралась не на шутку.

Постромки обледенели, сам Филя стоял, прижавшись в угол, а вокруг него высились наметённые сугробы; отец кое-как раскидал лёгкий, наветренный снежок – и они сели в сани, отряхнули брезентовый картуз саней, скрипнули распорки – и над ними образовалась широкая тканевая крыша.

Рынок заметно потемнел. Тёмные фигуры выползли из сумерек, отстраняя лапками лёгкий тюль вечера, за которым таилась холодная, необитаемая ночь, среди которой только подвыпивший матрос или ефрейтор – с длинным хвостом, увитым и упакованным.

Татлинские вороватые мыши обступили сани со всех сторон, стали подкрадываться, как бы невзначай, полускрытые порывами снежного бурана – но вскоре и они были сметены, раскиданы по переулкам, разогнаны по домам.

Вожжи, хрустя, напряглись. Филя, тяжело вздыхая, переступил мохнатыми лапами, поскрёб заиндевевшими коготками, заскрипели крестовины – и вот уже тёмный картуз саней, надутый ветром, прорвал снежное месиво и уверенно встал на дорогу в посёлок.

* * *

Филя жевал на ходу какую-то припасённую за щекой зелёную пожёвку с семечками. Сипло сплёвывая холодными синими губами, он качал головой – и снова волок эти сани – как усы седые, как дынные волокна, как анизотропные следы обработки металла, как лысые падчерицы всяких сухих суворовских пра-правнуков, бездарных прохиндеев, как вытянутые иссохшие следы семени их на колготах, как лавочные прищепки, выточенные из седого волокна стекловаты, из ужаленных брюшек шмелей и тонких, почти невесомых витражей стрекозиных крыльев.

Ассоциативное, творческое мышление Фили цвело, вызревало где-то внутри, и он шёл себе и шёл, как пасынок-найдёныш, как помоечное чудо, как оборванный, обгорелый мыш-кладоискатель, как ложбинка между маховыми волосками мышки, как чёрная дорожка пепла, как тонкий смрад, как сладкий феромон, натянутый волокнами между берегами её маленького лона, где купаются счастливые дети.

– Ну, что там опять… – забеспокоился отец. Однако, пока он расстёгивал полупрозрачный полог, Филя успел втянуть посиреневевшее хозяйство, дёрнул сани – и они снова поволоклись по извивающейся в сумерках дороге.

* * *

Серые мазки зимней стези были почти неразличимы во мгле, которая опускалась, как сонмы тонких чёрных нитей, обволакивая всё вокруг, укрывая мрачноватой вуалью кусты, и заснеженные перекаты пашни, и костистые скелеты разных погрузочных машин и кранов – чуть тронутых ржавчиной, подвергнутых коррозии, давно не крашенных.

Отец застегнул полог, кузовок быстро согрелся, бурундучьи шкуры стали ласковыми, пушистыми, и только шум бурана да громкое, гулкое дыхание Фили не давали им погрузиться глубоко в эту полудрёму зимней дороги.

Мышонок обнял папу за лапу – и они прикорнули друг на друге, вздрагивая, дёргая усиками, нервно и часто дыша в своём кузовке.

Вскоре дорога перешла в плавный спуск. Это были Ивановские Горки. Сани потянуло, поволокло вниз, криво, мимо колеи, и Филя резво потопал рысью, упрямо выпрямляя полозья, взмахивая хвостом и дёргая крестовину то вправо, то влево.

Притормозив на изгибе трассы, они промчались мимо знакомого оранжевого флажка – и плавно причалили к резиновым буферам родной стоянки.

* * *

Дома их встретили распахнутые двери, пар из натопленных сеней, запахи ужина, червеобильные соусы, пролитые тонкой и аккуратной маминой лапкой.

– Ну, слава богу! Все тут! Да ещё и с самоваром! Какая прелесть! М-м!

Розовая и пушистая мама стала обнюхивать и обцеловывать папу и мышонка, кидаться от одного к другому, трогая лапками их ушки и шейки, гладя по спинкам, радуясь прибытию в жилище родных тёплых мышей, радуясь их серебристым с мороза усикам.

– Вы оба – очаровательные! – сказала наконец мама, оправляя фартучек. – Давайте скорее садиться!

Круглый стол разошёлся, став больше на четверть. На него легла светло-бирюзовая накрахмаленная скатерть, которая жёстко тёрлась по мышиным коленкам. Впрочем, на эту скатерть быстро пролили вино, уронили салат, выпал червь из кастрюли, налипли какие-то коготки да лапки, мелкие рыбьи косточки, вязкие капли соуса, шампанское и наконец степенно пролитое янтарное озеро чая, которое расползлось по скатерти, и вся она, приняв влагу, размягчилась, стала чуть неопрятной, но совсем домашней.

Теперь на неё можно и должно было встать новому самовару.

Мыши радостно кушали. Папа чистил усы, мама наливала ему порядком остывший чай, мышонок старательно посыпал сахаром огромные доли лимона.

Остывающий самовар смотрел на них заботливо и уютно, и капелька упала с его краника в подставленное блюдце.

Москва, 2020-2021. © Дмитрий Новак
https://t.me/yanapisal

аварийки

аварийкой

авек

автоматическу

автомобилиха

автомобилихе

автономизируемся

автоэмали

Агафену

Агони

агрегаторного

агурчикь

адгезию

азеxxxxxxxxцы

Айбак

аймуви

Академииии

ако

Аксептед

акционзиме

алаверды

алармы

Алего

алерт

алертности

алертность

Алефтиной

Аллергенность

Аллочке

Альбани

альпатитовым

аляпистые

амбротип

амбротипа

Амелию

ампа

Ангемахт

Андреича

анечкины

антенки

антропоморфичной

антропоморфичных

анусом

анцифера

Аполлоновича

апрелевка

апроксимированный

Аркашенькой

арурумру

арфенным

Архангеловича

Архангеловичем

аскезе

аскери

аскерил

аскерить

ассеты

астромеханики

аудиотракт

аутгейзера

аутентик

аутентифицируется

аутисты

аффилиат

аффилиата

аффилиатам

аффилиатами

аффилиатов

аффилиатом

аффилиату

аффилиаты

Ахранегелович

Ахты

аэрато

бóльшая

бóльшую

Ба-а-аба-а-абу-у-ушка-а-а

Ба-а-абу-ушка-а-а-а

Ба-а-атюшки

бабёночек

бабских

бабское

бакелитовую

бакелитовым

бакир

балеор

балеорис

балеруна

балеруны

балимеро́бис

балимеробис

Балтазара

Балтазаракоторые

Бам

банг

баранинными

бараночки

баребухами

барических

Барышниковой

Баскунчак

бастардная

батарейка-ритэг

батурный

бахче-менгер

ббычок

бёдрышкам

бебекал

беглецы-доисканцы

бежеватой

бежевея

безкубие

Безлапая

безлапого

безлапые

безлапый

безлапых

Безпалев

Бейонд

бейцами

Беллз

белобархатными

белоглазию

белой-пребелой

белоногой

белохалатном

белым-пребелым

бельчатником

бендикс

Бенита

Бениту

берю

бескислотное

бескубие

Беспалёв

бессознание

бессознании

бетоний

бздёх

бздящая

бздящей

Бидам

Биданов-бидонов

бидонов-биданов

бидоновоз

бийонд

биксой

билибинского

биоизоляционных

биокомпьютерной

биоса

биткойну

Бичер-Стоу

бленд

блендов

бленной

блескучего

блеятелей

ближ

бловер

Бловеры

блохастого

блэкмаркете

блютус-метка

блядевещателя

блядей

блядина

блядино

блядская

блядскими

блядской

блядь

Блять

Бога-а-ато

богучариц

богучаров

бодреют

бодрея

бол

болваний

боллиамбас

боллиамбас-куи

болоньевого

болоньевую

болоньевые

болоньевый

болоньевыми

болоньевых

болоньим

болотцеватых

Болтомера

болтореза

больновато

бомбильи

бонг

бордовело

бордовея

борождение

бочонковыми

братушка

братчие-су

брегом

бредочек

бреквеющей

бренькая

бреньком

бритвенно-острые

бровесводящих

Бромпортрет

бронзощёких

брумаскуланус

брумаскулинус

брумусалие

брумусалость

брумусасиль

брумускулунас

Брумусусбрумасус

Брумусусбрумасус-брумусасиль-брумусасиль-брумусалость-брумусалие

бруньках

брызгучей

Брылеевич

Брылеевичем

Брылеем

Брылей

Брылеич

Брылюшка

Брылюшке

Брылюшки

брылюшкиному

брылюшкину

Брылюшкой

Брылюшку

брякливые

Буба

бубённых

Буберии

Буберия

бубль-гум

бубнёж

бубукал

Бубух

бугшприт

бугшпритом

Будоражит-дуборажит

Будреевне

Будреевны

Бужан

букетистый

булдыги

бульбашки

бульбу

бумбастера

бумера

бунгалов

бунгальи

бунгальчики

бундока

буратинно

буратино

Бурбансон

бурментальным

бутлыхания

бутылёчки

буфетик

буфетика

буфетике

быдлоты

Быстровато

быстросвёрла

Быхове

Бэм

бюстгалтер

бюстгалтером

вáжится

вóроны

вагине

важится

вакуум-киперный

вакуумизации

Валентинова

Валентиновым

Валерьевной

Валерьевну

Валерьевны

валупации

Вальтенштейна

вальцами

Вальшнеп

Вальшнепу

вант

варвдеть

варежке-прихватке

Варечка

Варечку

варистор

Варлея

варлыжали

Вас-Жыробас

вас-ист-дас

вас-ист-даса

вас-ист-дасом

Васёк-Толстопуз

Васенька

Василевскому

Василичу

васшесвысосччво

Васятка

Васятки

васяткиным

ватообразного

ватообразные

ватообразным

ватообразными

ватружка

ватружкой

ватружку

Ватутин

вафел

Вафела

вафлежуйства

вафлянки

ваше-с-ство

Вашество

вбредая

вбросами

ввечеру

вёслы

вебасто

вейвформ

вейвформе

векстрозную

великобританским

вери

вернички

вернулыся

Верочка

вертанула

Верунчик

Верунчика

весма

веснушча

вессоновской

ветродуем

ветродуи

Ветродую

ветродуя

ветроупорной

вечереющем

вечереющему

Вжуу-у-у-у-у-у

вжух

взаимовыгоды

взамеша́ло

взамешало

взаше́й

взбороздилась

взбулькивает

взбулькивают

взмесиво

взметались

взмурашил

взовалось

взрыкивали

взъебать

взъебём

взя-а-ала-а-а

вибрируюшему

вибриссами

виброящик

Видеоплагины

видеопроизводства

Видеосекретарь

Визбором

визорами

визорах

визоры

визуалам

визуализатор

Вилкиным

винницкого

винницкое

винокурен

винтажная

винтажное

винтажном

винтажность

винтажную

винтажный

винтажным

Виньон

виолетовые

вип-маслице

вип-тусовки

вип-хижины

випами

виртуализации

виртуалкой

вискарного

Вислава

Витенькой

Витосом

витринщиков

Витькой

Витьком

вкруг

вкрячивалось

вкуснющая

вкуснятину

влагообмене

влагою

влеченья

Вмятинки

внесерийный

ВНИИПИЗД

воблочку

вовлечённо

Вовчика

вог

вогину

Вогом

водицею

водоворотики

водяно-масляной

воздуся

воздухообменной

воздухообменными

возложится

Войного

Волжанское

Володенька

волосатенькую

волосин

волосинами

волосистыми

Волосопупенко

Вольдемара

Вольфыч

вонями

Вопапырж

Воркушина

ворожение

Воскисни

воскоподобным

воспреобладал

воспрял

воспряла

воспрять

восторжение

восточно-индийская

вотермарк

вотьму

вотяну

враздрай

Вразлёт

врыщает

врыщается

врыщет

врящется

всепродáвцами

всепродавцы

вси

вскрывания

вспендюрил

вспламенела

вспомогалки

вспупыриванием

всхлипываюший

всходнуло

всхорохорил

всчерпывай

втр

втягиваваться

вуале́ргик

вуалергик

Вуле

Вунту

вурконзелу

вурцаль-белолоб

вуферы

въёбываю

выблядку

выблядок

выверенность

Выгоцкая

выёбистая

выебет

выебона

выжденноважно

выживаюшего

выкабенивается

выкабенивания

выклеено

выкусаю

Вылазей

вылезтти

выпендрёже

выпендрёжник

выперлась

выперся

выплюнулся

выпотели

выпуки

выпыхнет

Выпячиванием

выри

вырложопием

вырложопой

вырожденцев

высевную

высмаркивая

высокоокими

высокоподвижный

высокопригодные

высокопригодных

высокоумные

высокоумудрённому

выспренная

выспренно

выспренной

выспренных

высранные

вытоп

выхрею

выхри

вышаркивала

выщербленные

выщербленных

Выѣзжай

вязатель-канатчик

вязигой

Гáлицин

гаванна

гавлимежо́пьем

гавлимежопьем

гавнежопию

гавнерожистые

гаврежа́лся

гаврежайся

гаврежался

Гаврилки

гавримежа́ло

гавримежало

газопроводиками

гале́брик

галебрик

галеноре

галенорой

галенору

галерейного

галетными

Галицин

Галицину

Галицким

галсы

гамарджоба

гандона

гандуком

Ганечки

ганзейку

гантелькой

гараменной

Гарбовского

гаркалка-то

гармакадоновые

гарменной

гарнедарции

гарнедации

гарнежор

гарнет

Гарриет

Гаспадин

гафеля

Гдалем

Гдаль

гейн

гемато-энцефалический

гематофитов

гематофиты

генериться

Геннадьевной

гермо-ваты

гермозатворов

героично

гетерозиготность

гибридых

гидролизуются

гиеноподобной

Гилберского

гильошах

гильоши

гипервлажные

глазопялящих

глайдере

глитч

глитча

глитчевания

глитченём

глубоковатые

глянцам

гномьем

гнутьевых

Гоблинский

гованна

говнами

говнах

говнежоп

говнежопие

говнероба

говнерож

говнерожец

говнерожии

говнерожистых

говнерот

говнецо

говнистую

говнорежский

Говну

Голдинга

головизоров

головоногой

голокудренной

голосения

голосящего

голошения

голубышки-то

Гомельских

гомеостазом

гомозиготность

Гондожо́пый

Гондожопый

Гондолопый

Гондолупый

гондонах

горбешке

горбинен

горбинь

горбушечкой

горбызали

горбылину

горбылины

горелочка

горелочки

горелочку

Горкин

горнерожистый

Горчински

горчички

горшаков

Гос-споди

Госпади

Госсподи

гофролист

гравицентральной

Градинки-недоснежинки

граменной

грамоффоннн

гранатовидный

гранатоцветный

гранту

гранулопиевы

гранулярности

граппой

граппу

графем

графоманн

граффоман

Грег

греночки

Григориваныч

гриля

гробешницу

громозéки

громозеки

гротика

грудак

грудя

Груян

грызением

грызунчики

грядою

грязинку

грязнющие

грязюка

грязюку

Гу-у-усее-е-ей

Гу-у-усии-и-и

губей

губищами

губищи

губочек

Губочка

губочкой

губочку

гуглем

гугукать

гугукая

Гудилина

Гудилиной

гуднул

гульбаши

Гульпагова

Гульпанова

Гуммельд

гуммиарабиковую

Гундарево

гундели

гунжафны

гунжоп

гурбей

гурбею

гурбиски

гуржеток

густо-авгостовскими

гуциеры

гушенных

гущусь