Порыв ветра чуть не выдергивает пробковый шлем из рук, треплет полы френча, норовит скинуть вниз, к водной глади, чей безмятежный бирюзовый лик скрывает маска потустороннего тумана. Солнце восходит по левому борту. А прямо по курсу дирижабля проступают неясные очертания скал. Остров Белая Бухта. Ну здравствуй.

Последнее сообщение, дошедшее с этого клочка земли на континент, было мольбой о помощи. Отчаянный крик, брошенный в пространство без адреса назначения, но подписанный лишь: «д-р Лин». Опальный доктор просит помощи у ненавистной Империи — вот так анекдот! Видимо, на острове настоящая катастрофа, и привел к ней знакомый нам порок: амбиции.

Порок… Да. Но можно ли считаться человеком, если не желать большего? В наше время ответ очевиден не всем. Минули славные годы, когда Империя только расправляла пернатые крылья герба над континентом! Тогда в научных кругах зародилась поговорка: «Академик Его Величества обязан быть столь же амбициозен, как и Его Величество». Легионы владыки отодвигали рубежи все дальше от приморской столицы, и ученым Империи приходилось нарушать законы природы, чтобы соответствовать правителю и заслужить его милость.

Но вот, тяжелые сапоги уперлись в естественные преграды и встали. Новые правители заменяли аппетиты к великим свершениям аппетитами физиологическими, и сейчас, по прошествии десятков лет, соответствовать амбициям монарха не трудно: достаточно выиграть на скачках крупненькую сумму и пропить ее в кабаке за один вечер, постаравшись не заблевать окружающих.

Да уж, мно-огое в Империи изменилось.

— Господин Кану! — зовет кокетливый голос сбоку.

Я перевожу внимание на юную особу в светло-зеленом дорожном костюме. Она выглядывает в приоткрытую дверь и машет рукой в белоснежной перчатке.

— Господин Кану, право слово, вы хотите, чтобы вас сдуло, как листик? Идемте к нам, скорее.

— Иду, госпожа Грик.

Она, конечно, права: надо идти. На высоте ветер такой, что ему ничего не стоит перекинуть щуплого натуралиста за борт, и тогда конец всему предприятию, всем мечтам, надеждам и амбициям. И все же, на душе тяжко, когда я покидаю пост, к которому приковал себя сентиментальными предрассудками. От наблюдательной площадки Белая Бухта пускай и ненамного, но ближе. Я на пару шагов ближе к цели экспедиции и в том нахожу успокоение, ведь мои — наши! — планы, что должны вот-вот осуществиться, теперь хрупки, как стекло.

Тяжелая дверь кабины хлопает позади, госпожа Грик прерывает вялую игру в карты и беседу с майором, и оба попутчика поворачивают головы.

— А, господин натуралист! — ухает бас пышноусого вояки. — Желаете партейку?

— Не играю в карты.

— В таком случае, помогите разрешить маленький спор.

— Постойте, майор, — в голос прокрадывается легкая дрожь. Проклятье! Снаружи было настолько холодно?.. — Ответьте сперва, не переменил ли капитан решения?

— Нет, мой друг. Сесть на остров нет никакой возможности. Придется наблюдать с высоты. Тем и ограничимся.

Возможности нет… Несчастный трус! Просто смешно! Наша задача — исследовать туман и оценить угрозу для архипелага и приморских регионов Империи. Даже этой, формальной цели мы не достигнем, не ступив на землю. Хуже и быть не могло!

— Так оно, пожалуй, лучше будет, — продолжает усач, деловито кивая.

Меня коробит от того, с каким апломбом он произносит эти слова. Лучше для кого?! Строит из себя бывалого ветерана, а сам такой же трус, как и капитан дирижабля. Заячья твоя душонка! Раз уж навязался, то сидел бы и помалкивал. Не спускаться на остров ему лучше!..

Отвожу взгляд и натыкаюсь на зеркало. На меня смотрит светловолосый молодой человек. Пока молодой. Годы идут, и скоро волнистые локоны тронет седина, а перспективный ученый с блестящим будущим превратится в неудачника, вечного кандидата в академики. Ну и кому «так оно лучше», а, майор?!

Внутренний покой, который принесло караульное бдение на наблюдательной площадке, сдуло, словно песок, из-за этого труса. Надо успокоиться, успокоиться. Возьми себя в руки!

— Так чем могу быть полезен, майор?

— Извольте! — восклицает усач, с наигранным отчаянием отбрасывая карты. — В ваше отсутствие я единолично защищал честь науки от сей искусной полемистки! — Он учтиво кланяется журналистке и тянется к графину, чтобы наполнить свой опустевший бокал.

— Ну что вы, дорогуша, я не противница науки, — воркует девушка с лукавым прищуром. — Однако согласитесь, что некоторым изобретениям человечества было бы лучше не рождаться на свет.

— И лишить нас прогресса? Лишить будущего? Первооткрыватели — вот люди, которые подчиняют природу во благо человека.

— Человека. Именно. Одного человека — себя. Взгляните в иллюминатор. Мы летим в эпицентр катастрофы. Катастрофы, которой могло не случиться, если бы не честолюбие одного безумца.

— Если бы не желание других безумцев взмыть в небеса, вопреки законам природы, мы бы с вами не летали вовсе! Правильно, господин натуралист?

Скользнув взглядом по перчаткам журналистки, майор обращает на меня полный надежды взор. Его мысли угадать нетрудно: усач хочет показать даме, что, несмотря на предубеждения общества к отставным воякам и их тугоумию, среди ветеранов случаются приятные, свободомыслящие исключения. Вот только девушка, вопреки ожиданиям, отнюдь не придерживается тех прогрессивных взглядов, что майор ей заочно приписал, и теперь несчастный вояка загнан в западню, которую сам для себя соорудил.

— Что же вы молчите, господин Кану?

Стоит сказать, что он старый дурак и не видит, что девушка издевается над ним и в картах, и в споре.

— Извините, майор, задумался. Ждете прямой ответ? Его не будет.

— Как?

Девушка склоняет хорошенькую головку набок и подпирает кулаком подбородок. Майора можно понять: манеры, речь и осанка выдают в ней дочь аристократического рода. Определенно, никакая она не журналистка. Это прикрытие для эксцентричной особы, которую будоражат мысли о безумных авантюрах, но тяготит богатство и положение ее семьи в обществе.

— Очень просто. Судите сами: изобретения не имеют разума, потому лишены добрых или злых помыслов. Да и сами дела, что ими совершаются. Дурны ли эти дела? Благодетельны? Не мне судить. Они осуществляют мечты одних, губят жизни других, и невозможно предугадать, как самая безобидная вещица повлияет на судьбы многих.

Мое внимание вдруг захватывает вино. Густое, красное… Рука майора едва заметно трясется, и оно частыми, мелкими волнами накатывает на стенки бокала, оставляя мутные разводы на стекле, как кровь на кафельном полу лаборатории.

— Вот, скажите-ка, майор, какое изобретение нанесло больший урон для… мух?

— Мух?

— Мух, мух.

— Надо же, мух… — Усач украдкой бросает взгляд на девушку. — Вы большой оригинал, господин Кану, доложу я вам! Большой оригинал. Эти ваши столичные штучки…

— Я не из столицы. С севера.

— Выросли в горах, значит?

— Предгорьях. Так, каков ваш ответ?

— Хм, ну, положим, мухобойка.

— Нет. Мухобойка — орудие честного противостояния. Практически, дуэльная шпага или ваш револьвер.

— И что же тогда?

Майор невольно трогает перевязь с кобурой, раздраженно шевелит усами, ерзает в кресле, и понятно, отчего: все внимание госпожи Грик достается красавцу-натуралисту, а бывалый вояка, проигрывающий одну партию в карты за другой, не удостаивается и взгляда.

— Стекло. По мере того, как это изобретение распространяется в городах, жизнь мух, комаров, ос и иных летучих гадов становится все более невыносимой. Залететь в приоткрытое окно застекленной веранды — верная смерть от голода и тоски. Несчастное существо обречено стучаться и стучаться лбом в невидимую преграду, наблюдая сквозь нее за таким прекрасным, но недостижимым миром. Голод и тоска.

— Пожалуй, — подумав отвечает майор. — Но нам-то какое дело до гадов?

Именно! Именно так, майор. Какое нам дело до гадов?

Усач хочет что-то добавить, но слова застывают на кончике языка. Чудовищный рев перебивает его мысли. Будто морской кит взмыл в небо, чтобы пропеть печальную песню — такие пугающие звуки доносятся с кормы. Потом, один за другим, деревянный остов судна сотрясают четыре мощных толчка. При каждом из них в воздух подлетают бокалы, переворачиваются кресла, дребезжат стекла в рамах. Что до людей — я ни на ком не могу сосредоточить внимание. Перед глазами мелькают то зеленое пятно дорожного костюма, то синий мундир. И сам я, наверняка, летаю серой кляксой тесного френча перед товарищами по несчастью.

Судно начинает крениться и быстро терять высоту. За окнами проскакивают полосатые тельняшки матросов ремонтной команды, а из-за двери в машинное отделение валят клубы пара.

— Господин Кану! — кричит истошно женский голос, предупреждая об опасности. Но поздно: по голове ударяет что-то тяжелое, свет меркнет, и я проваливаюсь в пустоту.

Не знаю, сколько времени проходит. Кажется, что вечность, ведь каждое мгновение в безмолвной, беззвучной черноте для меня хуже любых мук. Наконец, я вознагражден за терпение: веки раскрываются, я снова вижу белый свет.

Госпожа Грик нависает надо мной. Еле заметные морщинки тревоги на мраморном лбу распрямляются, когда она замечает, что попутчик-натуралист пришел в сознание. Мы все еще в кабине дирижабля, но от роскошной обстановки ничего не осталось. Вокруг царит разгром. Удивляюсь майору: усач с отсутствующим видом бродит по кабине, любовно поглаживая чудом спасенный графин, и подошвы его сапог похрустывают битым стеклом.

Тем днем Империя недосчиталась двух подданных — матросов, что несли вахту возле паровой машины. Они сварились заживо за считанные мгновения, как нам с прямотой и нелицеприятными подробностями поведал капитан. Но не все так печально: сама машина поддается ремонту и, что самое главное, мы ступили-таки на землю Белой Бухты.

Остров мрачен и неприветлив. Я представлял благодатный белый песок и подбирающиеся к кромке воды широколистные пальмы, которые шелестят, приветствуя гостей с континента. Реальность совсем не жизнерадостна. Кругом серость и уныние. Ветер не ласкает по-южному нежно, а бьет резкими порывами, как бывает в пустынных предгорьях. С того места, где мы упали, моря не видно, да и пальм тут не растет. Каменистые склоны покрывают редкие колючки кустарников, среди которых снуют ящерицы и змейки.

Капитан разъяснил, что на починку парового двигателя уйдет весь завтрашний день. Посовещавшись, мы решаем преодолеть оставшуюся часть пути до города пешком.

Спим под брезентовым навесом. Матросы разрезали поврежденную камеру баллона дирижабля на широкие ленты, одна из них и становится нашим кровом в ту промозглую ночь. Но от сырости не спрятаться. Гадкий дождик моросит и вымачивает все, вплоть до самой души. Потому наутро настроение у всех мерзкое. Позавтракав кофе и бисквитами из уцелевших запасов буфета, маленькая группа выдвигается в сторону города.

На отдалении видна полоса тумана, который заволок окрестности острова и вот уже две недели не дает к нему приблизиться. Это не та воздушная дымка, что возникает поутру над поверхностью моря — туман Белой Бухты тяжелый, серый, с синеватым отливом внизу. Словно грозовое облако упало с неба. Туман так близко, что я чувствую волнение в мыслях членов экспедиции. Вся троица предпочитает не рассказывать о тревогах вслух, но каждый в уме возвращается к участи суденышек, что в первые дни решились проникнуть за клубящуюся преграду, и о которых никто больше не слышал.

К полудню выходим к подножию холма. Полдень… Если бы не карманные часы, я и не знал бы, что наступил полдень — остров застыл в предрассветных сумерках. Время затаилось, будто оно не властвует над сменой дня и ночи. Будто совсем иные силы поддерживают жизнь в этом скорбном месте. Я и сам это чувствую: стоило провести день на острове, и реальный мир по ту сторону моря представляется вымышленным. Кажется, что не существует на свете такого уголка, где от солнца режет глаза, а воздух чист и свеж. Все это выдумки, а действительность — она повсюду такая, безжизненная и блеклая, словно литография.

Маленький отряд быстро взбирается на холм, за которым, судя по карте, скрывается наша цель.

— Господин Кану! — Голос журналистки, первой взбежавшей на вершину, дрожит от страха, а рука тянется вниз, указывая на город в долине. — Глядите!

Я прослеживаю за ее взглядом и чувствую, как, споря друг с другом, в мыслях нарастают волны ужаса и будоражащего волнения. Становится ясно, почему с острова не поступало вестей.

Туман… Туман повсюду. Зараза, что, как мы думали, растекалась лишь над морем в окрестностях острова, поглощает прибрежный городок по крыши. Только верхушка башни ратуши вырывается остроконечным шпилем из серебряно-серого облака, словно утопающий, который последним напряжением сил приподнимает лицо над водой.

Кромка пелены, в которой увяз город, начинается шагах в десяти от нас, и вдруг я замечаю нечто странное, от чего волнение ученого окончательно побеждает страх: а ведь это и не туман вовсе! Завеса, сквозь которую едва проникает дневной свет, состоит сплошь из крошечных частиц, непрестанно вращающихся в безумном танце. Это не туман, а, скорее, пыльная буря! Но не обычная, а буря особого свойства. Такую не встречал еще ни один натуралист, не описал ни один академик. Наша экспедиция стоит почти вплотную к пылевой стене, но ветра нет. Также не слышно шума — попутчика любого урагана. Будто между нами и массой пылинок находится толстое стекло, не пропускающее ни ветер, ни звуки. Пыльная буря в огромном аквариуме, по стенке которого так и хочется постучать пальцем…

— Господин Кану, уберите руку! — ревет майор и с силой ударяет по бледной ладони, потянувшейся было в сторону пылевого тумана. — Вы с ума сошли?!

— Я… Извините, майор, не знаю, что на меня нашло, — звучит смиренный ответ, но, сказать по правде, извиняться тут не за что. Это первое осязаемое проявление иного мира, в существование которого большинство академиков не хочет верить…

Ничего-ничего, скоро все поверят!

— Ну, знаете ли, господин натуралист… — Вояка пыхтит и надувает щеки. Во всем он видит угрозу, а не возможность. Не этот ли человек ратовал за прогресс, сидя в уютном кресле на дирижабле? Мне становится его немного жаль.

Пока усач испуганно вращает головой на толстой шее, журналистка подбирает с земли камушек и забрасывает прямо в сероватое облако. Тот пролетает положенную ему по науке траекторию, падает и катится вниз по склону. Мы долго молчим, уставившись на этот камень.

— Не научная экспедиция, а не пойми что! — взволнованно выдыхает майор от переизбытка чувств.

Хотя дерзкий эксперимент журналистки и доказал, что пыль не изничтожает любой физический объект, пересекший ее границы, мы особенно не возражаем, когда майор категорически запрещает приближаться к серой стене.

Маленький отряд еще некоторое время проводит на вершине холма, вглядываясь в дома и улицы. Мертвые дома и опустевшие улицы. Город не подает признаков жизни. Погода пасмурная, но окна и дороги без единого огонька. Госпожа Грик дрожащими от нетерпения руками достает из сумки карандаш, блокнот и быстро зарисовывает зловещую картину.

Сверяемся с картой еще раз. Лаборатория доктора Лина находится в отдалении, на возвышенности. Зараза могла ее миновать. Не приближаясь к городу на пушечный выстрел, обходим его предместья по широкой окружной дороге и движемся в сторону ферм.

Море и пылевой туман скрываются из виду за складками местности. Но прелесть прибрежных городков в том, что даже в самом отдаленном от берега уголке чувствуется пульс портового прибоя — мне ли не знать, я вырос в одном из таких прибрежных городов. Вот и сейчас, среди распаханных холмов, я чувствую, как где-то позади нас над поверхностью моря кружится вихрь серых пылинок, не оставляя даже ряби на воде.

Доктор Лин занял заброшенный подземный прииск на острове и переоборудовал под свои нужды. Сама лаборатория на глубине, а на поверхности стоит кирпичный домик и грузовой лифт с подведенными к нему рельсами. Шахта лифта завалена мощным взрывом.

Мы обходим дом. Окна заколочены изнутри плотно подогнанными досками, дверь заперта. Майор стучит в нее мясистым кулаком. Мы не ожидаем, что кто-то откликнется на стук, но не проходит и минуты, как деревянная задвижка на уровне глаз с шумом отъезжает в сторону и в образовавшемся отверстии тут же появляется дульный срез старомодной винтовки.

— Вы кто? — доносится резкий, лающий голос.

— Экспедиция Его Величества! Откройте! — властно рокочет майор, выпятив грудь.

Пауза. Человек по ту сторону двери колеблется. Ствол подрагивает. Видно, что его держит рука неумелая, не знакомая с военным делом.

— Прошу, — выступает вперед журналистка. — Дирижабль потерпел крушение, и мы…

— В белинии? — настораживается невидимый собеседник.

— В чем?

— Белиний. Песок, пыль, туман… Как вы там называете… Вы залетали в него?

Мы невольно переглядываемся.

— Нет. Нет, у нас вышла поломка, мы упали на скалы к северу отсюда. В туман не залетали.

Ствол пропадает, задвижка с хлопком закрывается. Изнутри дома доносится глухое ворчание, скрипят петли, дверь дергается, и в образовавшейся щели показывается низенький человек с очками на кончике длинного носа.

— Быстро внутрь! — командует он, оглядев гостей, и мы подчиняемся.

В доме такой же разгром, как на упавшем дирижабле. На полу осколки посуды и щепки разбитой мебели. Бывший академик проверяет задвижки на двери и поворачивается к нам. На нем дырявый халат, который когда-то был белым, жилистые пальцы все еще сжимают ствол винтовки.

— Долго вы, — говорит он с укором. Затем, смерив майора взглядом, добавляет: — Где остальные?

— Остальные?

— Армия. Сколько человек прислал император?

— У нас научная экспедиция. Только мы трое и команда дирижа…

— Трое?! — Доктор Лин хватается пальцами за длинные седые волосы и рывком дергает их так, что лишь чудом они остаются прикреплены к голове. — Трое?! Письмо. Мое письмо. Вы не получали моего письма?!

Трое гостей, не сговариваясь, делают шаг назад от хозяина лаборатории. В отличие от спутников, я и раньше встречал доктора Лина, но в те времена он был куда менее седым и чуть менее безумным.

— Послание было расплывчато… — Наш усач тушуется перед дерганым стариком. Майор выглядит как медведь, который не знает, как обращаться с лающей на него собачкой.

— А вы ждали милости Империи после того, как сбежали из-под ее юрисдикции? — находит что сказать госпожа Грик.

— Милости не жду. Но дело серьезное. — Он приглаживает всклокоченные волосы. Истерическая вспышка затухает так же внезапно, как началась. — Ладно, будем решать с тем, что имеем. Ты кто?

— Рошаль Кану, натуралист Его Величества.

— Натуралист… — Старик морщится. — Настоящие ученые закончились?

— Раз не требуется академик, чтобы устроить катастрофу, то и для того, чтобы ее разрешить, академик не обязателен.

Лишенный всех наград и титулов опальный академик безразлично взмахивает сухощавой рукой, показывая, что все это глупости, ничуть его не заботящие.

Он отводит нас в дальнюю комнату без окон, но с крепким столом и массивным люком в полу. Как объясняет доктор, люк — это единственный способ добраться до подземных помещений после того, как взорвалась машина перехода и погребла под слоем руды примыкавшие к лаборатории штольни вместе с шахтерами.

— Машина перехода? — настораживается журналистка. — Та самая разработка академика Духтена?

— Духтен, да. Великий ученый. Опередил время. — Он ставит винтовку в угол и выкручивает фитилек лампы. — Никто не понял, не оценил.

— А я слышал, что этот Духтен и погиб так же: при взрыве своей адской машины, — добавляет майор.

Ой, ну надо же, какие познания у моих спутников! А о том, что сулит машина перехода Духтена, они не слышали часом?..

— Погиб. Расщепился. Исчез. Но. У него не было ничего. У нас — есть. Опыт, исследования, теория. Но главное — белиний. Мы идем по шоссе. Он — вслепую по тропинке, о существовании которой единственный и догадывался. Смотрите.

На стол шлепается прошитая толстая тетрадь с истерзанной обложкой. Мы все, сгрудившись, читаем в зеленоватом свете тусклой лампы. «Дневник академика Его Величества Архана Духтена», — выведено неаккуратным, неразборчивым почерком на первой странице.

То, что было слухом, ходившим среди безумцев и тайных обществ Империи, предстало наяву. Дневник. Это он, целехонек! Записи не уничтожены, доктор Лин выкрал их. На острове действительно взорвалась машина перехода, построенная по чертежам из дневника. Сомнений не остается: пылевой туман происходит не из нашей реальности. О боги!

Мои спутники пробегаются глазами по страницам. Все эти чертежи и формулы им непонятны, но помимо научных записей в тетради есть и небрежные карандашные рисунки. Наброски того мира, что не видели еще глаза человеческие. Того мира, что не видели и глаза автора этих рисунков, но по одним лишь теоретическим предположениям представлял его разум.

Целый. Новый. Мир. Безграничное пространство для исследователей, ученых и добытчиков. Исполнение любых тайных желаний и обретение силы, что недоступна простому смертному.

Пока мы изучаем тетрадь, доктор Лин ходит от стены к стене и резким, неприятным голосом просвещает невежественных гостей. Я жадно выхватываю крупицы информации, которые дополняют тетрадные записи, и, наконец, доктор переходит к самому интересному: недостающее звено, без которого невозможно вернуться из того мира в наш — белиний.

По рассказу скупого на слова Лина мы узнаем о недавнем открытии этого загадочного минерала. На небольшой стеклодувне случайно оказалась партия бракованного песка. Рабочие заметили, доложили по форме, на карьер отправилась проверка. Она-то и обнаружила месторождение чудо-минерала. Невероятно легкий, но прочнее камня. Огромная плотность, но плавится при ничтожных температурах. Его не могло существовать в природе!.. В нашей природе.

У руководства хватило ума понять, какая жила попала им в руки. Вывоз белиния из Белой Бухты был запрещен под страхом смертной казни. Власти автономного архипелага держали в неведении Империю, но один из академиков Его Величества прознал об открытии. Новости сами нашли его, ведь открытие сулило прорыв в области, считавшейся лженаучной. В области, за которую этот академик лишился всех наград и титулов.

— Вот так. Вот так, — приговаривает бывший академик Лин, вышагивая со скрещенными на груди руками. — Есть машина перехода — переносим сознание туда. Есть белиний — переносим сознание обратно. В наш мир, в нашу материю. Новую материю. А это означает…

— …бессмертие.

Доктор Лин замирает и смотрит с удивлением, будто не верит, что какой-то натуралистишка смог постичь тайны настоящих ученых. А я наблюдаю за реакцией спутников.

Слово произнесено. Карты на стол, дамы и господа!

Журналистка. Прячет взгляд, лихорадочно соображает. Недоверие, испуг. Но вместе с тем азарт. Ее привел слух об утерянном дневнике, но не его содержимое, и теперь она подстраивает свои тайные планы под новые обстоятельства.

Майор. Этот замутненный алкоголем разум, как кажется, вообще не понимает, о чем речь. Но и он старается не выпускать дневник из виду.

— Как-как? — откашлявшись вопрошает усач.

— Бессмертие, — медленно произносит доктор, косясь на странную троицу каким-то новым, подозрительным взглядом. — Перенес сознание туда — это раз. Сбросил физическую оболочку, как змея шкуру, — два. Вернулся в новой форме — три.

— Какой форме? — продолжает майор, все сильнее хмуря брови с каждым вопросом.

— Не все ли равно?! Руки, ноги — это что, человек? Нет. Тут, — доктор стучит по голове, — человек, внутри. В любую оболочку запихни — будет человек.

— Какая-то это, — майор сглатывает, — ересь.

Доктор Лин пожимает плечами и отмахивается, скорчив презрительную гримасу.

— А вы что скажите, господин натуралист? — интересуется журналистка, и в ее голосе слышно нарастающее волнение.

Что я скажу… Знали бы вы, дорогуша, что я могу сказать! Но едва ли на свете найдется пара ушей, способных меня выслушать.

— Что я скажу? Бессмертие — это яд для человеческой души. Пожалуй, лучше держать все втайне, а дневник…

— Оставьте притворство, господин будущий академик, мы знаем, зачем вы здесь, — на удивление резко перебивает журналистка.

Маска добродушия слетает так внезапно, что меня оторопь берет. Теперь на юном лице играет раздражение и даже озлобленность. Майор удивлен переменам в поведении девушки не меньше моего, но если они не заодно, то кто эти «мы», и что именно им известно?..

Соберись, соберись! Ничего эти олухи не знают.

— Знаете? — голос едва не срывается.

— Да, знаем. Эти записи, эти открытия — тот, кто систематизирует их и представит научному сообществу достоин не просто титула академика, но и, пожалуй, императорской медали в придачу. Так что, опустите-ка тетрадь на стол и давайте все обсудим.

Это… странно. Даже не могу решить, стоит ли мне радоваться или насторожиться.

— Я считаю, обсуждения ни к чему. Записи действительно принадлежат научному сообществу по праву. Докопаться до сути — и есть цель нашей экспедиции.

— Не торопитесь, господин Кану. — Майор отступает на шаг, сердито нахмурившись, расстегивает кобуру и медленно вытаскивает тяжелый револьвер. — Это ваша цель.

Ага. Вот карты и на столе. Все же, с попутчиками повезло: я не ожидал, что они вскроются так рано. Но опасность остается: я до сих пор не могу угадать их мыслей до конца.

— Лаборатория, месторождение белиния и записи Духтена будут уничтожены во имя Империи! Риск слишком велик. — Не сводя с нас глаз, майор опускается на колено, расстегивает походную сумку и начинает рыться в ней левой рукой. Из-под слоя неприметных вещей появляются динамитные шашки.

Госпожа Грик кусает губу и переминается с ноги на ногу, но она раскрылась слишком рано, и теперь ей нечего противопоставить огнестрельному аргументу майора. Зато у другого человека, о присутствии которого мы забыли, находится козырь.

— Идиоты! — кричит доктор Лин. — Не позволю!

С проворством, неприличным для его лет, он ныряет в угол и хватает винтовку. Майор вздергивает подбородок. Бах! — маленькую комнатку сотрясает грохот выстрела. Предательски закрывшиеся от страха глаза в то же мгновение скрывают от меня происходящее.

Когда веки размыкаются вновь, передо мной предстает мрачная картина. Рука майора с дымящимся револьвером опускается. Доктор Лин лежит на полу лицом вниз. Меж лопаток по грязно-белому халату расползается красное пятно.

— У вас свои задания, господин натуралист, у меня свои, — продолжает усач будничным тоном, будто он всего-то и сделал, что прихлопнул назойливого комара. — Вся эта история прескверно пахнет. Опасно пахнет. А мое задание — устранить любую угрозу Империи. Прошу прощения, что напугал вас и госпожу Грик, но…

Шорох. Майор оборачивается и успевает в последнее мгновение заметить журналистку, которая, не глядя на окровавленное тело, хватает тетрадь и выскакивает прочь из комнатки. У хрупкой журналистки обнаруживается более стойкий характер, чем у окаменевшего от страха и смятения натуралиста. Стыдно!

Спохватившись, мы бросаемся вслед за ней, но девушка уже на улице, и входная дверь с грохотом хлопает. Усач кидается к двери, толкает ее плечом. Тщетно: миниатюрная госпожа Грик уже нашла какой-то невидимый нам способ запереть своих спутников в доме.

Майор отодвигает деревянную задвижку и, немного повернув голову набок, высовывает лицо с таким рвением, будто намеревается протиснуться сквозь узкое окошко целиком.

— Госпожа Грик, уф, госпожа Грик… — Он скребется подбородком и щеками о края окошка, загоняя под кожу занозы. — Извольте объясниться!

— Что вам объяснять, мой дорогой? — Я слышу из-за двери изменившийся голос девушки. Он вдруг сделался ниже, серьезнее, и кокетство, к которому я уже привык, обрело какой-то жестокий оттенок. — Вы желаете предать огню бумаги, за которые в определенных кругах платят золотом. А я уберегаю вас от подобного расточительства.

— Госпожа Грик! А как же журналистский кодекс?

— Он для журналистов, — смеется девушка. — Охотникам за ценностями его соблюдать ни к чему.

— Треклятая обманщица! — из глотки майора вырывается рык.

Отпрянув от двери, он выхватывает револьвер и начинает беспорядочно палить в окошко, но, скорее, от бессилия, чем действительно желая поразить цель.

Мы бегло обыскиваем домик: керамическая посуда, чашка из мутного стекла, множество исписанных убористым почерком бумаг. Майору везет больше, он находит гвоздодер. Потратив еще несколько минут, мы выбираемся наружу.

— Ну и куда она пошла? — спрашивает майор, крутясь на месте, но вскоре сам находит ответ.

Вдалеке над холмами сереет тень воздушного баллона дирижабля. Контрабандисты. Их маленькое, незаметное суденышко лавирует между вздыбившимися пылевыми вихрями по направлению к городу. И становится ясно, кого наша спутница имела в виду под «мы».

Я с долей восхищения вспоминаю, как умело госпожа Грик притворялась аристократкой, которая притворяется журналисткой. Что уж говорить про майора, раз ей удалось провести даже меня!

С холма просматривается равнина вплоть до прибрежных скал. Но нигде поблизости не мелькает зеленый костюм. Похоже, госпожа Грик избрала самый короткий и рискованный маршрут сквозь городские предместья. Усач увлекается в погоню.

— Майор, бросьте вы это! Лучше вернемся.

— Думаете, меня отправили на это задание за заслуги? — кричит он, отдуваясь на бегу. — Это вы, господин натуралист, вернетесь с почестями. Расскажете о свойствах тумана и без тетради. А я... Записи похищены у меня на глазах, и воровка сбежала.

В предместьях слышен только топот двух пар торопливых ног. Узкие пригородные улочки петляют, так что приходится сбавлять ход перед каждым изгибом: неизвестно, что таится за поворотом. Мы держимся шагах в десяти от вздымающейся над крышами серой стены пыли, и на каждом перекрестке я замечаю бездыханные тела, лежащие в тумане на параллельной улице. Майор не смотрит по сторонам, он увлечен погоней, как борзая, взявшая след лисицы.

Выскочив на один из перекрестков, мы нос к носу сталкиваемся с госпожой Грик. С ней случилось именно то, чего опасались мы: конец переулка, который она избрала для отступления, тонул в тумане, и ей пришлось бежать обратно к перекрестку. Однако, завидев преследователей, девушка бросается обратно в западню. Мы сбавляем шаг и следуем за ней.

Девушка прижата к стене пыли с одной стороны, а с другой целых двое противников загораживают путь. Один из них щуплый натуралист, не представляющий опасности, но второй — грозный вояка с револьвером, который сегодня уже пускался в дело.

— Отдайте записи, прошу вас, — говорит майор с едва слышимой болью в голосе и протягивает руку в сторону воровки.

Она кусает губу и смотрит ему прямо в глаза. Морщинки сомнений на фарфоровом лбу разглаживаются. Госпожа Грик принимает решение. Очень глупое решение, на мой взгляд. Она делает маленький шажок назад. Потом еще один. Потом начинает пятиться чуть быстрее. И вот, оказавшись вплотную у стены тумана, она разворачивается и бежит прямо в серую мглу. Мы следим за ней с ужасом и волнением. Утонувший в серой пелене дорожный костюм делается грязно-зеленым. Девушка прикрывает лицо одной рукой и крепко сжимает тетрадь другой. Пылинки особенно сильно вихрятся вокруг нарушительницы покоя, но госпожа Грик все бежит. В какое-то мгновение нам кажется, что у нее может получиться…

Но нет. Госпожа Грик не преодолевает и пятидесяти шагов. Хрупкое тело валится на землю, как молодой саженец ивы, срубленный одним точным ударом топора. Из горла майора вырывается крик ужаса. Девушка переворачивается на спину. Ноги трясутся мелкой дрожью, а руки обхватывают голову. На раскрытых губах показывается пена.

— Я помогу! — кричит майор не то ей, не то себе и решительным шагом направляется к завесе.

— Стойте!

— Что еще?

Первый порыв — не мешать ему. Бросить и вояку, и лжежурналистку, расплачивающуюся за алчность, на растерзание пыли, как они того заслуживают. Но у капитана дирижабля могут возникнуть лишние вопросы. Не обвинения, конечно, но эти вопросы привлекут внимание к персоне скромного, невинного натуралиста, если он окажется единственным выжившим членом экспедиции.

— Ну?!

— Майор, не думайте ни о чем.

— Не понял.

— Вы видите этих людей?

Усач оборачивается и, кажется, только теперь замечает тела, которыми беспорядочно усеян дальний конец улицы. Кто-то лежит на земле, некоторые свешиваются из окон, раскинув руки, как тряпичные куклы. У всех раскрыты глаза и рты, ни у кого нет признаков жизни.

— Вижу.

— Так вот, я думаю, они все еще здесь.

— Извольте объясниться, господин Кану.

— Я думаю, они не погибли. Катастрофа — это не ошибка доктора Лина. Машина перехода сработала.

Майор обвязывает нижнюю часть лица платком и одновременно пытается осмыслить слова, не укладывающиеся в его картину мира.

— И где эти люди?

— Лишились материальных оболочек, очевидно. И раз так, то лишились и всех чувств разом. Они не видят, не слышат и не чувствуют присутствия плоти. Но они могут почувствовать присутствие разума. И попытаются завладеть им. Поэтому, прошу вас, майор, постарайтесь прогнать мысли из головы. Если не все, то хотя бы самый сильные, доминирующие, что терзают вас больше всего.

— Доминирующие мысли… Откуда у вас такие познания, господин натуралист? — Он поглаживает рукоятку револьвера и хмурится, глядя под ноги.

— Все было в записях Духтена. А вы что, не разобрались, когда мы их читали?

Майор вновь поворачивается в сторону безмолвно извивающейся в пыли девушки и тетради, что валяется раскрытой подле нее.

— И эти люди… существа… все еще витают здесь, в тумане?

— Именно.

Майор глубоко вдыхает и выдыхает.

— Хорошо.

Нет, я решительно его не понимаю! Старый пропойца, хладнокровно застреливший доктора Лина, бесстрашно шагает в туман, чтобы спасти воровку, из-за которой едва не опозорился в глазах посылавших его чинов.

Он добирается до девушки, берет ее за руки, отрывает от земли и взваливает содрогающееся тело на плечо. Повернувшись, майор медленно идет в мою сторону, глядя в одну точку. Платок закрывает нос и губы, а в глазах такое пустое, стеклянное выражение, что я поневоле удивляюсь: никогда не встречал человека, которому удавалось за мгновение настолько очистить разум от мыслей. Тетрадь остается на дороге, и мне кажется, что, хотя ветра и нет, страницы ее шевелятся.

Майор преодолевает весь путь не дыша. Только когда он полностью выныривает из облака вращающихся пылинок, усач позволяет себе выдохнуть и сдернуть со рта платок. С раскрасневшегося лица скатываются капли пота, зубы стучат.

— Они… — Майор боязливо оглядывается через плечо. — Может вы и правы, господин Кану.

Он бережно опускает ношу на землю. К общему удивлению, вырванная из пылевого плена госпожа Грик быстро приходит в себя. Бледные щеки вновь заливает румянец, она перестает дрожать и закрывает глаза, а когда приоткрывает снова, в них поблескивает возвратившийся рассудок.

Когда майор объявляет, что мы выдвигаемся обратно к дирижаблю, девушка спокойно поднимается на ноги и поворачивается в сторону от города. Она не пытается бежать, идет сгорбившись и молчит. Не задает своих вопросов и не намерена отвечать на наши.

Судно контрабандистов, не дождавшись сообщницу, пропадает из вида под прикрытием вечерних сумерек. Мы плетемся по равнине, и никто не нарушает мрачно-торжественной тишины, каждый думает о своем. Что до меня — я не пытаюсь больше угадывать мысли спутников. Они теперь битые карты.

Вернувшись к месту жесткой посадки, мы находим капитана в приподнятом настроении. Команда подлатала судно, отправляться можно немедленно. Майор заявляет, что остается на острове, и госпожу Грик на континент не пускает тоже. Они помещают себя на карантин. Прибудет следующая экспедиция, исследует пыль, исследует разумы, в пыли побывавшие…

Как же он трясется за свою любимую Империю — или за любимые погоны. А госпожа Грик и не возмущается даже! В мутном, покорившемся судьбе взгляде нет ни искорки. Они соприкоснулись с тем миром — по крайней мере, его обитателями — почувствовали, сколь безграничные возможности могут получить… и испугались. Как и у академиков Его Бездарного Величества, жизни их пусты, амбиции ничтожны, мечтания мелки. Как и академики Его Бездарного Величества, они увидели не мир бескрайних возможностей, а населенный чудовищами ад.

Горячий воздух наполняет баллон, судно медленно отрывается от земли. Я снова добровольно прикован к посту на наблюдательной площадке, снова смотрю вниз на остров Белая Бухта.

С высоты бывшие спутники кажутся еще мельче. Мелочные заботы мелких людишек. Все они притворяются не теми, кто есть на самом деле, пытаясь незначительным обманом выгадать для себя скромную пользу, и радуются как дети, когда получается обвести ближнего вокруг пальца. Даже эти двое и их спор на борту: воровка совсем не была противницей прогресса, а майор боялся перемен даже сильнее, чем престарелые академики и аристократы. Но нет, надо было им скрывать истинные зерна мысли за скорлупой фальши ради… чего? Чтобы понравиться собеседнику? Чтобы выставить себя в лучшем свете? Выторговать крохи, не стоящие усилий, на них затраченных?

Все пустое, все пыль.

Эти двое сгинут, навек превратившись в бесплотных призраков. Какая ирония! Залежи белиния, машина перехода — все тут, под боком, и они не смогут разобраться, что делать с этим богатством. Но мне их совсем не жаль. О них можно забыть. А вот капитан дирижабля… хитрее, чем хочет казаться. Я по взгляду чувствую, что он выяснил, из-за чего упало судно, и теперь его терзают подозрения. Для нашего дела будет лучше, если с капитаном вдруг случится…

— Нет! Хватит! Ты обещал, что никто не пострадает.

Тише, господин Кану, тише, вы кричите. Чего доброго, команда сочтет вас сумасшедшим.

— Я не стану этого делать. Я не такой. Я не убийца.

Нет? Постой-ка, но ты уже убил двух матросов. Или думал, сломаешь заслонку котла, и дирижабль плавно опустится на землю без жертв?

— Нет! Я… Ты… ты обманул меня!

Голос трясется, и я чувствую неприятную горечь страха, впрыснутого в огромный нарост амбиций, что меня питают.

Прекрати. Не разочаровывай меня, мальчик. Я-то думал, в тебе есть задатки выдающегося исследователя.

— Это была ошибка. Я жалею, что ты нашел меня тогда в своей лаборатории.

Обманщик. Я же чувствую твои мысли.

— Все эти люди… Что их ждет, если ты… Когда ты…

Люди?! Что значат какие-то человечки, вставшие на пути величия? Думай о себе и будущем.

— О каком еще будущем, когда записи пропали?! С чем я предстану перед советом Академии?

Записи… Тебе не нужны записи Духтена, когда Архан Духтен собственной персоной круглые сутки к твоим услугам, готов ответить на любые вопросы. Не-ет, записи нам без надобности. Все знания об ином мире тут, в моей… ну, то есть, в твоей голове. Мне не доставало лишь немного этого их белиния, чтобы завершить начатое.

— Но мы не смогли раздобыть ни грамма.

Да? А что там такое позвякивает в сумке, не подскажешь?

Рука торопливо опускается к застежке, тянет за ремешок… Невзрачная чашка из мутного стекла лежит поверх вещей и припасов натуралиста.

— Стекло, — тихо шепчут губы, и я чувствую вспышки чужой мозговой активности где-то рядом со мной. Словно всполохи молний в серой с фиолетовым отливом грозовой туче. Все чаще и чаще, пока не… Да, вот оно, осознание: — Стекло… Они лили стекло из бракованного песка.

Именно, мой друг, именно. А теперь замолчи, капитан косится на тебя из кабины. И расслабься. Думай о будущем. Нас ждут бо-ольшие перемены.

Империю… ждут большие перемены.

В ее квартире и раньше не бывало порядка. За пятнадцать лет, что мы с Карой знакомы, я ни разу не видел, как она прибирается. В душе она оставалась той беспечной, неряшливой девочкой, которая грезила стать художницей. Удивительно! Интернат для чтецов мыслей вытравил надежды на светлое будущее из нас всех, а ее мечты почему-то не тронул. Наверное, и самый свирепый медведь не решится растоптать единственную фиалку на поляне.

Но такой разгром — это не обычный беспорядок. Вся квартира вдребезги! Не уцелела ни одна отражающая поверхность: Кара разнесла на куски зеркала, исцарапала полированный стол, попыталась утопить в унитазе ножи и прочие столовые приборы. Даже ее любимые очки в круглой латунной оправе раздавлены чем-то тяжелым. Я подбираю кожаный цилиндр, стянутый ремешками по последней моде, отряхиваю его от пыли.

— Эй, чтец, уснул? Я спрашиваю, что думаешь? — Резкий голос сержанта возвращает меня к действительности. — Чудовища ее? Она ж из ваших была.

Она из наших. Была и остается. У меня не получается сдержаться, и мышцы невольно сокращаются, прорывая борозды морщин по всему лицу. Сержанту кажется, что я кривлюсь из-за табака. Он снова затягивается, выпускает в мою сторону струйку дыма, стряхивает пепел прямо на пол. Довольный собой, он ухмыляется.

— Из наших. — Я поворачиваю голову и смотрю на него тем пустым, нечеловеческим взглядом, который появляется в арсенале каждого чтеца после первого погружения. Улыбочка сержанта медленно сползает, а глаза начинают нервно бегать по сторонам. — Да, чудовища, господин сержант. Кто ж еще?

Вдребезги: ее квартира и моя жизнь. По комнате рыщут четыре конуса света от полицейских фонарей, так что в полной темноте я не останусь. Но тревога нарастает. Если задержусь тут хотя бы на минуту, меня и самого начнет рвать изнутри. Тихо шепчу под нос: «Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара».

Оставив за спиной звуки грязных подошв, топчущихся там, где еще вчера ступала она невесомым шагом, я запахиваю длинное серое пальто и выхожу из квартиры навстречу очередному недоброму утру. Пускай ищейки роются дальше. Отпечатки пальцев, окурки, волосы, следы — полицейские, как падальщики, слетаются на запах крови, когда спасать уже некого. Тоже мне, нашлись герои!

Я сплевываю в ручей, который течет по краю брусчатой дороги, приподнимаю полумаску, скрывающую левую половину лица, втягиваю воздух обеими ноздрями. Машинное масло вперемешку с нечистотами — запах родного города.

Едва не обдав меня, верхом на велосипеде проносится мальчишка-посыльный в твидовом пиджаке и кепке. На багажнике трясется стопка свежих газет. Но я-то главную новость узнал, не успело взойти солнце; узнал еще раньше, чем об исчезновении Кары.

Телефон зазвонил в четыре утра.

— Наместника убили, — без предисловий сообщил грубоватый голос.

— Выхожу, шеф.

— Постой. Есть еще дело.

Пришлось ждать. Долго. Я слышал, как ворочается во рту его язык. Как мясистые пальцы постукивают по трубке.

— Кара не отвечает. — Шеф смягчил тон, чтобы звучать по-будничному небрежно. — Ничего страшного, но ты зайди к ней по дороге.

Ничего страшного. Как же. Если бы он и правда так думал, не стал бы упоминать Кару вовсе. В конце концов, у нас тут общегородская трагедия: наместник был найден мертвым в собственном особняке всего за два дня до выборов. Разумеется, на раскрытие чудовищного преступления — заказного убийства этого борова — следует немедленно откомандировать всех чтецов, включая меня. А шеф: «Зайди по дороге». Знал ведь, что для меня это крюк. Дежурный наряд отправить быстрее. И все же: «Зайди по дороге». И послал он меня не мысли читать, так что ответ один: шеф, как и тот зеленый сержант, подозревал, что на Кару напали чудовища. Как же мало он о нас знает!

Сейчас все списывают на чудовищ: любое помешательство, любое нераскрытое преступление. Твари и правда стали наглеть в последнее время. Месяц только начался, а нам уже попался человек, чем разум захватил паразит. Но напасть на чтеца в ее собственном доме… Вздор! Хорек может залезть в курятник, но сунуться в собачью конуру не посмеет. Нет, тут дело в другом.

И надо же было всему случиться в один день! Полиция на ушах из-за наместника. Кара неизвестно где, а мне пришлось целый час ждать, когда приедет наряд, чтобы передать им дело. Теперь ее поисками займутся наиболее расторопные блюстители закона. Те самые, которые спали ночью, когда поступил вызов от соседей, услышавших шум.

Я гашу закипающую в груди ярость. Задрав голову, осматриваю многоэтажное здание из посеревшего от старости и копоти кирпича. Зеленоватый свет уличного фонаря вычерчивает в утреннем смоге контуры ее окна. Квартира на пятом этаже была заперта изнутри, когда я добрался сюда. Пришлось выламывать дверь. Рядом с окном проходит широкая труба, ведущая к заводу котлов за городом. Раньше ее использовали в качестве транспортной артерии: внутри ходили дрезины с углем прямиком из южных шахт. Сейчас она пустует. Так Кара смогла бы перемещаться незамеченной, в темноте, без отражений. Допрыгнуть до трубы из квартиры не под силу человеку, но кто знает, на что способен чтец, подгоняемый тысячей мыслей в голове и адреналином в крови?

Впрочем, меня волнует не то, как она выбралась наружу, а где она сейчас. На улице Кара не осталась бы — слишком много паромобилей развелось в последнее время. В блеске их выпуклых металлических брюх отражения искажаются, пугают кривыми усмешками. Ее, должно быть, рвало на части изнутри всякий раз, как она встречалась взглядом сама с собой. «Кто это?» — твердили голоса, глядя на отражение Кары ее глазами. — «Кто это? Это точно не мы».

Бедная… Нет ощущения гаже, чем когда голоса рвут тебя на части. Прочитанные мысли и воспоминания чужих людей не уходят, но остаются в голове навсегда. Можно приглушать их постоянным напряжением сил или, в крайнем случае, болью. Но они накапливаются, вгрызаются в мозг и разъедают его. Стоит ослабить контроль, и тысячи личностей попробуют разом вырваться наружу. Если с Карой случилось то, что уготовано большинству чтецов, она забьется в какой-нибудь темный угол, где ни свет, ни отражения собственного лица, передернутого от ужаса, не напомнят, кто она на самом деле.

Единственная трудность для меня — найти именно тот угол, который выбрала Кара. Ведь, если не считать сияющий хромом и миллионами ламп фасад, изнанка нашего города — это извилистый лабиринт, состоящий сплошь из таких углов. И в каждом прячется бедолага, которому не нашлось места под солнцем.

Будто в подтверждение этому, в меня чуть не врезается какая-то невысокая фигура, завернутая в грязный плащ. Капюшон закрывает лицо, потому человек меня и не заметил. Увернувшись в последнее мгновение, фигура спотыкается и мешком валится в раскрытую подвальную дверь дома Кары. Что ж, этот бедолага свой темный угол нашел.

Откуда-то сквозь крикливые запахи города бетона, пара и машинного масла доносится слабый аромат фиалки, возвращая мысли в прежнюю колею. Кара. Где же ты прячешься? Я отправляюсь в участок. В ее вещах найдется подсказка или письмо. Кара дала бы мне знать, почувствуй она, что близка к срыву. И как я, дурак, не заметил, что с ней творится неладное?!

А ответ простой: чтецам нельзя проникать в мысли друг друга — негласное правило. А без своих способностей я всего лишь бесполезный дурак, который не может определить приметы помешательства у единственного человека, который мне доверился.

Рано строить планы, но, если шеф позволит, вывезу ее загород. Под личную ответственность. Тайно. Семья Кары ничего не узнает, и шеф сохранит лицо. Просто скажет, что мы сбежали с острова. Уговорить его будет непросто, но разве не заслужил я поблажки за годы верной службы? Найду хижину на берегу, и будем жить вдали от людей, вдали от суеты и голосов. Там она никому не навредит и со временем, быть может, вспомнит себя.

Стрекоча двумя пропеллерами и пыхтя паром, над головой проскальзывает патрульный дирижабль. Пока с острова не сбежать ни по воздуху, ни по морю — город закрыт из-за убийства наместника. Но рано или поздно запреты снимут. Нужно торопиться.

Я прохожу мимо аптеки, когда безумный женский крик оглашает воздух:

— Помогите! На помощь! Это чудовище, оно там! Чудовище!

Она выскакивает на улицу. Молоденькая девушка. Волосы растрепаны, на лице застыло выражение ужаса, один глаз прикрыт окуляром с тремя линзами. Она замечает меня — человека в полумаске, — бросается на шею, виснет на вороте пальто. Линзы окуляров с щелчком отодвигаются вверх. В немой мольбе на меня смотрит пара голубых испуганных глаз.

Еще бы, когда с той стороны приходят чудовища, я становлюсь желанным гостем, и люди не брезгуют дотрагиваться до меня. Как же хочется оттолкнуть ее и пройти мимо! Не тратить время на ее заботы. Но бороться с тварями — одна из моих обязанностей. Если кто-то пострадает, я буду виноват так же, как врач, оставивший раненого умирать, или пожарный, который не замечает объятого пламенем дома. Или заснувший на посту полицейский, который не услышал вызова. Тогда мир погрузится в хаос, а беспричинная неприязнь ко мне обретет смысл.

— Уйди!

Я отстраняю девушку и бросаюсь внутрь, чувствуя на спине пристальный взор расширившихся зрачков.

В аптеке пахнет лекарствами и микстурами. А еще аммиаком, какой испускают чудовища при переходе. Значит, оно впитало достаточно сил из носителя и уже способно принимать физический облик. Что же за день сегодня такой?!

Пока оно прячется под личиной одного из людей. Почувствовало чтеца и затаилось. Что ж, чем быстрее я с ним покончу, тем скорее вернусь к поискам Кары.

На полу трясутся семь фигур. Семь обезумевших от страха человек беспорядочно водят невидящими глазами из стороны в сторону. Не догадались даже прикрыть лицо перед выбросом энергии твари. Такое, конечно, не каждый день случается, но до чего же беспечно они живут, что даже здесь, в нижнем городе, не думают о том, как себя обезопасить! Ну, ничего страшного, к семерым зрение скоро вернется. Еще двоим, распластавшимся у входа в противоестественных позах, повезло меньше. Однако, в отличии от полиции, меня интересуют только живые.

Кем же заняться в первую очередь? Разницы нет, паразита может подцепить каждый. Если повезет, человек проживет всю жизнь, не подозревая, что еще в детстве заполучил слабую тварь, бросив невзначай взгляд на свое отражение в зеркале. У каждого ведь бывают позорные, отталкивающие, пугающие мысли, которые так любят существа с той стороны. Но если эти мысли лелеять и регулярно подпитывать, тварь будет расти и крепнуть, пока не станет слишком поздно.

Полный мужчина в черной шелковой рубашке и жилете с серебристым узором лежит на животе, уткнувшись лицом в ладони. Он трясется и обильно потеет. Изо рта вырываются всхлипы. Плавно и бесшумно я продвигаюсь к нему и трогаю за плечо. Он вздрагивает от неожиданности и начинает причитать еще громче, срываясь на фальцет.

Я достаю из кармана своего жилета хронометр на цепочке и запускаю его, а затем легко, как яичную скорлупу, пробиваю барьер на пути к его сознанию. Погружаюсь. Как и всякий раз, когда приходится нырять в чужие мысли, меня передергивает от отвращения. Это сродни густому, кипящему на огне супу-пюре со шпинатом. Вязкая, противная, зеленоватая субстанция, в которую надо окунуться с головой. Визгливый голос врывается в мой череп.

Ой-ой-ой, что же это, как же это?! Почему со мной вечно случаются одни неприятности? Если выживу — отдам дочь прислужницей в храм Великой Матери!

Отодвигаюсь от него и останавливаю хронометр — хватило десяти секунд.

Это человек и только. Среди вороха тревожных мыслей наверняка копошится парочка паразитов, если поискать. Но у кого из людей их нет? Трусливый глупец зря волнуется — такие всегда выживают. А вот обещания исполняют редко. Я жду, когда его причитания улягутся, затихнут в глубинах моего мозга.

Пора заняться следующим. Еще один мужчина. Примерно моего возраста. Лежит, не двигаясь. Опускаюсь на колено и прикладываю два пальца к его шее, проверяю пульс. Мужчина слабо ворочается и упирается в меня незрячими глазами. Тяжело ранен, но жив. Его исключать нельзя. За работу.

Как же больно! Скорее бы настал конец, чтобы освободиться от страданий. Почему я все еще цепляюсь за жизнь?

Как же больно, как я устал… Я и в аптеку-то пришел за транквилизаторами. Но все это неважно, потому что не придумали еще такого лекарства. Без нее мне нет причин оставаться на свете. Без нее я…

Кого ее? Это его мысли или мои? Чьи мои? Кто я? Кто мы?

Нет-нет-нет! Только не сейчас!

Усилием воли прерываю чтение. Приятного мало: будто резко сорвал пластырь с руки. И не просто сорвал, а вместе с кожей и мясом. Ноги подкашиваются. Я отшатываюсь подальше от человека и падаю на четвереньки. Хронометр выскальзывает из пальцев, катится по доскам пола. Надо торопиться.

Зачем я цепляюсь? Ее нет… Кого ее? Кары. А кто это? Кто такая Кара? А я? Кто я? Кто я?!

Трясущейся рукой хватаюсь за рукав пальто. В специальном кармашке на подкладке нащупываю лезвие.

Быстрее, я должен… Нет, нет, оставь нас в покое! Никому мы ничего не должны!

Срываю маску и вгрызаюсь бритвой в исчерченную ровными шрамами половину лица. Металл жадно впивается в плоть чуть ниже скулы и прорывает в щеке борозду. Резкая боль пронзает все мое существо, мысли вздрагивают, как от легкого землетрясения, подлетают в воздух и, зависнув на мгновение, оседают. Мои, как гири, летят на дно стремительно, со свистом, а чужие невесомо соскальзывают, как осенние листья.

Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара.

Я сижу на грязном полу, прислонившись спиной к стойке кассы. Грудь вздымается и опадает, воздух с шипением вылетает через ноздри. Резкая боль уступает место привычной ноющей. Мысли укладываются ровными слоями, не смешиваясь, как масло и вода разделяются в одном стакане. Утираю платком кровь со щеки и надеваю обратно маску. Открывается клапан. Облачко перекиси водорода прыскает из десятков маленьких сопл, расположенных на внутренней стороне полумаски.

С каждым разом возвращаться становится все труднее. На этот раз клубок галдящих голосов почти засосал меня. Неужели и с ней случилось то же самое? Что ж, в таком случае, подожди меня на той стороне, Кара. Чувствую, скоро я присоединюсь к тебе.

Рана щиплет, но это хорошо. Со временем начинаешь любить это ощущение особой, извращенной любовью. Оно означает, что ты все еще жив. Что ты — все еще ты. Вокруг меня тревожно шуршат ослепшие люди. Они все слышат, но не понимают, что происходит, а потому стараются не шуметь. Даже самое громкое нытье прекращается.

Что ж, раз тварь не напала, пока я приходил в себя, корчась на полу, значит, решила улизнуть. Вот потому чтецы и ходят подвое: чтобы подстраховать товарища, если тот застрянет в чужих мыслях и окажется на время беззащитен. От того, насколько напарник расторопен, подчас зависит твоя жизнь. Именно поэтому Кара и стала моей напарницей.

Родители отняли у бедняжки фамилию и публично отказались от младшей дочери, когда выяснилось, что у нее способности. Репутация благородного семейства важнее. Несмотря на это, сердобольный отец тайно помогал нашему интернату, когда Кару в него запихнули. А после выпуска, когда ее распределили в полицию, использовал связи, чтобы в пару ей достался самый надежный и стабильный представитель нашей профессии — я. Только не слишком ей это помогло.

Отдышавшись, возвращаюсь к работе. Пересчитываю посетителей аптеки. Один, два, три… Семеро. Все семь на месте. Как же так, тварь все еще здесь и не попробовала на меня наброситься? Неужели и среди них встречаются идиоты?

Внезапная догадка. Нет, твари не идиоты. А вот я — да!

Выскакиваю на улицу. Вокруг уже собрались зеваки, выглядывают из-за плеч друг друга, расспрашивают, что стряслось. Покачивающихся цилиндров сейчас тут больше, чем труб в промышленном районе. Прохожие сбежались посмотреть на представление — практически бесплатные собачьи бои. Не удивлюсь, если сейчас ставки начнут делать.

— Где девушка? — кричу я, подбегая к старику, торгующему чахлыми цветами возле аптеки. Он точно был на месте с самого начала.

— А? — Старик приставляет к уху медную трубку.

— Девушка! — кричу я прямо в раструб. — Невысокая, светлая, в фартуке и с окуляром. Фармацевт. Где она?

— Туда пошла. — Стариковская костлявая рука вытягивается в сторону аллеи.

Ну конечно, во тьму, куда ж еще?! Перед тем, как шагнуть в тень, невольно оборачиваюсь и окидываю взглядом толпу. Они смотрят на меня, как на диковинную зверушку: с любопытством и опаской. Выхватываю взглядом мальчишку лет тринадцати. Хотя и боится, но держится вызывающе, корчит рожи и показывает мне язык. Повезло ему: есть, за кем прятаться.

Юнец высовывается из-за спины матери, пока та придерживает сына, выставив руку в сторону — невинный жест, который выдает в ней страх. И вовсе не перед чудовищем. Всю толпу распирает от будоражащего страха. Стоит легонько надавить, и он выползет наружу, как заварной крем из щедро заправленного пончика.

Чего же вы боитесь? Что я проникну в сознание и вытащу наружу самые отвратительные, самые мерзкие мысли, которые вы прячете даже от себя? Так это ваши мысли, не мои. Это ваши мысли привлекают тварей с той стороны. Вам себя нужно бояться и презирать!

Перекладываю револьвер из кобуры на поясе в карман пальто. Ладонь из кармана не достаю, и рукоятка семизарядника приятно холодит кожу. И кого ради я все это делаю? Чего ради так стараться? Ради людей, которые и добрым словом не помянут, если тварь порвет меня в этом переулке?

Сплюнув на брусчатку, протискиваюсь в узкий проход. Резкий поворот, затем еще один. Я в лабиринте. До чего же темный переулок! Стены двух соседних домов устремляются вверх, и слабый солнечный свет проникает только из щели где-то над головой. До чего же темно…

Я прочитал немало дурных мыслей за всю жизнь. Но были среди чужих воспоминаний и добрые, согревающие. Счастливые воспоминания для чтеца — главная угроза, ведь так хочется поверить, что они принадлежат тебе. Поэтому я обязан вновь и вновь возвращаться сознанием в тело неприметного беспризорника, ночевавшего в переулке возле мастерской механических игрушек. Воспроизводить встречу с тем ответственным гражданином, который заподозрил и доложил в соответствующую службу, что у мальчишки, пытавшегося его обокрасть, могут быть способности чтеца. Вспоминаю последовавшие за тем годы в интернате. Вспоминаю, как быстро робкие надежды того юнца разбились о жестокую реальность. Тренировки, дисциплина, чувство долга, отказ от привязанностей.

Неприятно. Но эти воспоминания — все, что выделяет меня из массы копошащихся в голове личностей. Я должен помнить, кто я, ведь во тьме забыть это особенно просто.

Вдруг слышу всхлип. Кто-то плачет совсем рядом, за очередным поворотом. Я обхожу мусорные баки и вижу ту самую девушку, что еще недавно висла на вороте моего пальто. Теперь она сидит на грязной земле, сжавшись в комок. Светло-русые волосы взъерошены и испачканы, плечи трясутся. Содрогнувшись всем телом, девушка оборачивается. Красные, заплаканные глаза сначала смотрят с облегчением, а затем снова наполняются страхом и слезами.

— Оно… чудище… оно заставило меня делать ужасные вещи… Я… Я не хотела убивать тех людей… Это не я!

— Ничего, ничего, оно ушло и не вернется больше. Все хорошо. Успокойся, это не твоя вина.

Неприятный скрипучий голос, обычно не произносящий и сотни слов за день, струится ручьем, звучит так мягко, как только может, располагает к себе. Мне самому делается противно от фальшивого тона, который я из себя выдавливаю. От притворства.

Приближаюсь и кладу руку на щуплое плечо, улыбаюсь. И тут же проникаю в сознание.

Тьма. Бесконечная, бездонная тьма. Непроницаемая, как копоть.

Ничего. Я не слышу никаких мыслей, кроме эха собственных. Но тьма обманчива, в ней всегда кто-то есть. Вот и в густом слое копоти прячется нечто. Не человек. Какая-то сущность. Не совсем живая, но и не мертвая.

— Все хорошо, — повторяю я, вернувшись, и улыбаюсь не скрытой за маской половиной рта. — Все хорошо.

Слезы быстро высыхают на бледных щеках. Лицо девушки искажается в злобе. С диким ревом она неожиданно толкает меня обеими руками в грудь. Как будто кузнечный молот ударяет в ребра. О да, она уже успела постичь все прелести силы, что дают носителям разросшиеся твари! Я отлетаю к мусорным бакам, но прежде, чем приземлиться, раскрываю сжатый кулак, и на землю сыплются белые кристаллы специальной смеси.

С нечеловеческой скоростью девушка кидается вперед. Нет сомнений, что в этом невысоком, худощавом тельце достаточно сил, чтобы разорвать меня голыми руками. И времени на то, чтобы подняться, она мне не даст. Семенят ноги — левой-правой, левой-правой, — я не успеваю следить.

Но вот одна из стоп шлепает по лужице, в которой плавают едва заметные белые кристаллы. Капли попадают на голую щиколотку. Раздается шипение, девушка спотыкается и дергается всем телом, будто наступила на горящие угли. Она замешкалась всего на пару секунд, но мне больше и не требуется. Главное — замедлить ее настолько, чтобы успеть прицелиться. Все еще полусидя у мусорного бака, я выхватываю револьвер, навожусь...

Эхо выстрела проносится по лабиринту города, отражаясь от кирпичных стен. От ствола поднимается тонкая струйка дыма.

Девушка оседает на землю, съеживается и делается еще меньше и тщедушнее, чем когда я ее встретил. Она немного ерзает по грязи, словно котенок, который укладывается спать, и, наконец, замирает.

Однако тень ее, напротив, растет и в высоту, и в ширину, дрожит и трясется, как вырывающийся из трубы пар. Она мечется по тихому переулку, будто ищетчто-то, но ко мне пока не приближается. Затем тень как бы отклеивается от стены, обретая объем и вес. Все это происходит беззвучно. Воздух вокруг твари остается неподвижен, и лишь долгий опыт не позволяет мне усомниться в реальности происходящего.

Человекообразное существо без лица, ростом чуть выше двух метров предстает передо мной. Большое круглое тело и длинные тонкие конечности. Оно горбится и неуклюже ковыляет на кривых ногах. Когтистые лапы свисают до колен. Кажется, что вся его плоть состоит из непрозрачной дымки, дрожащей, словно рябь на море. Пошатываясь, оно направляется в мою сторону.

Существо издает пронзительный писк, как огромная летучая мышь. Я привык к психическим атакам тварей и блокирую их без особого труда. Моя личность запирается внутри головы в комнатке с очень крепкими стенами, пробить которые тварь не сможет. Не теперь, когда лишилась подпитки.

Я скидываю пальто. Ничто больше не мешает дотянуться до широкого пояса с кожаными мешочками на нем. В каждом таком мешочке щепотка белых кристаллов, и я начинаю хладнокровно метать их в быстро слабеющую тварь.

Кристаллы пристают к плоти чудовища. В тех местах, где они прилипли, образуются дымящиеся язвы, которые быстро расползаются, разъедают тень с жадным шипением. Вскоре тварь оказывается почти полностью объята клубами белого дыма, а еще через несколько минут она с противным свистящим звуком рассыпается, превратившись в смердящую кучку пепла у меня под ногами.

Я поднимаю и отряхиваю пальто. Достаю из-за пояса дубинку с наконечником из кристаллов, которая не пригодилась на этот раз, и делаю ножом на рукояти очередную засечку. Представляю реакцию толпы, соверши я подобное на их глазах. Благодарность? Едва ли. Одна, послушная, тварь побила другую, опасную и непредсказуемую.

Перед тем, как уйти, смотрю на лежащую на земле девушку. Скорее всего, не первое и уж точно не последнее бездыханное тело, которое оказалось сегодня на улицах города. Грязно сработано, придется заполнять кучу бланков и отвечать перед комиссией. Но иначе было нельзя. Мне не справиться с чудовищем в одиночку, пока оно остается привязано к организму-носителю. Ушли бы часы на изучение этой конкретной твари. Следить, наблюдать, пытаться — и не обязательно успешно — выбить ее из захваченного тела без ущерба человеку… На все требуется время, которого у меня нет.

Я действовал по обстоятельствам. Главное — работа выполнена. Тварь сдохла. Граждане в безопасности. Надо идти дальше.

Я оборачиваюсь и последний раз гляжу на тело. Не первое и не последнее за сегодня.

***

Дверь в виде огромной прозрачной шестеренки откатывается в сторону, когда я подхожу к участку. Видок у меня, наверное, тот еще. Полицейские отшатываются в сторону с брезгливыми гримасами. Сдавленные смешки пробегают за спиной. Еще бы: запачкавшийся в грязи и смердящем пепле твари, я выделяюсь на фоне блюстителей закона, подтянутых и наряженных в чистенькую форму — хоть сейчас на парад выводи. «Все люди — братья», — учит нас Великая Матерь. Улицы, на которых я рос, дополнили учение другой мудростью: «Некоторые из братьев сводные».

Поднимаюсь на третий этаж, не обращая внимания на косые взгляды. На моем рабочем столе идеальный порядок. Бумаги будто раскладывал архитектор, знакомый с правилом золотого сечения. Ничего лишнего, только документы, края которых расположены как по линейке, параллельно друг другу и граням столешницы. Единственная инородная деталь, не относящаяся к работе, — механическая игрушка. Заводной вислоухий кролик. Подарок от Кары.

Подхожу к ее захламленному столу, по очереди выдвигаю три ящика. В верхнем — папки с нераскрытыми делами. Вперемешку с ними — репродукции идиллических пейзажей. Формально, конечно, не очень серьезное нарушение, но знал бы шеф, что некоторые из них принадлежат ее кисти…

В среднем ящике сложен запас смеси против тварей. Дергаю за ручку последнего. Потянуло слабым, но таким знакомым ароматом фиалки. Приподнимаю маску и вдыхаю его, а потом быстро захлопываю ящики. Ничего, стоящего внимания. Да и признаков безумия не видно.

Прохожу дальше по затхлому коридору, освещенному зелеными лампами в каркасах из толстой проволоки. Темновато тут. Лучше лишний раз напомнить себе, кто я. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара.

В раздевалке пусто. Замок шкафчика Кары щелкает и открывается от легкого толчка. Внутри ничего интересного на первый взгляд: запасной пояс, кожаный корсет с пришитыми ножнами для восьми метательных кинжалов. Круглый амулет на цепочке, который она никогда раньше не снимала — верила, что он оберегает от тварей.

Постукиваю костяшками пальцев по задней стенке. Ничего, никаких пустот. Странно. У нее должен быть тайник. Чтецам запрещено заниматься любой деятельностью, кроме той, на которую нас назначили при распределении. Существ с той стороны привлекают душевные терзания, которых не избежать, если ведешь нормальную жизнь. Так что, хотя мы и обучены отгораживаться от тварей ментальными барьерами, лишние мысли и чувства — лишний риск.

Но Кара продолжала писать картины или попросту рисовала на клочках бумаги, когда никто не видел. И на работе тоже. У нее должен быть тайник.

Присматриваюсь внимательнее. Боковые стенки шкафчика потрепаны временем, краска на них стерлась. А задняя стенка как новая. Впрочем, боковые легче задеть, поцарапать или испачкать, но все же…

Я провожу лезвием бритвы по стыку, пытаюсь поддеть край. Получилось! Тонкий лист металла отслаивается. Поворачиваю боком и приминаю ложную стенку, которая плотно прилегает к настоящей. В ладонь падает стопка бумаг. Всего-то пять-шесть листов миллиметровки, но раз она их прятала даже от меня…

В коридоре слышатся тяжелые шаги, и я быстро засовываю бумаги в карман.

— Вот ты где!

Это шеф. Грузный мужчина в черной рубашке и жилете переваливается с ноги на ногу, как медведь, и громко пыхтит. Он замечает, в чьем шкафчике я копался, но лицо не меняет непривычно добродушного и несколько извиняющегося выражения. Он знает. Чувствует вину — как личную, так и его людей. Один из двух чтецов, приписанных к полицейскому участку, пропал без следа. Это и вина шефа тоже. Ему отвечать перед отцом Кары. Конечно, только в случае, если она отыщется, и родители увидят, до какого состояния довела ее служба.

— Послушай, парень, — продолжает шеф, — я отрядил лучших специалистов. Ее найдут. Обещаю. А тебе надо отвлечься от тревожных мыслей, заняться работой.

Отвлечься от мыслей? Да он вообще соображает, кому это говорит? Отвлечься от мыслей! Посоветовал бы еще птице отвлечься от полета, а рыбе не обращать внимания, что она плавает! Я не могу отвлечься от мыслей — ни от своих, ни от чужих. Мысли — это все, что у меня есть.

— Вы, ребята, получили санкцию на продолжительное чтение. Ограничение на тридцать секунд снято, так что можешь не сдерживаться. К тому же, вам временно сняли запрет на посещение центральных улиц. Что угодно, лишь бы найти убийцу наместника!

У него такой вид, будто одолжение делает. Будто мне в радость копаться в однообразных мыслях, забивать голову мусором, вникать в чужие мелочные тревоги, в то время, как Кара где-то там, в городе, страдает совсем одна.

— Ну, что молчишь? Давай, давай, займись-ка делом.

Шеф по-отечески хлопает меня по спине, и при желании я мог бы забраться в его голову и прочитать то, что он не говорит вслух. Но мне нет нужды погружаться в полупустое сознание и захламлять мозг еще и его мыслями. Все написано на краснощеком, лоснящемся лице. Ему плевать на Кару, он хочет отослать меня подальше. Знает ведь, что я не остановлюсь ни перед чем, чтобы отыскать ее. Он боится последствий. Боится, что я и вправду ее найду.

Ну и пусть боится. Я делаю вид, что поддался вразумлениям, и позволяю усадить себя в брюхо полицейского паромобиля, отправляющегося к месту убийства. Мне сейчас никак нельзя злить шефа. Помимо финансовой помощи от отца Кары, он терпит нас только потому, что, выражаясь его же словами, вреда мы приносим меньше, чем твари. Если покажу зубы, он уверится, что контролировать нас все сложнее, и примет меры. Нет, я отыщу Кару сам, приведу ее, поставлю шефа перед фактом. Но до тех пор пусть думает, что я смирился.

Поэтому приходится трястись в кузове паромобиля в компании восьми полицейских и сержанта. Колеса громыхают по брусчатой дороге. Едем молча. Полицейские сидят так далеко от меня, насколько позволяет тесный кузов. Я же пристроился возле служебной овчарки. Собака опустила голову на передние лапы, закрыла глаза и высунула язык. Часто вздымающийся и опадающий бок трется о мою ногу. В кузове и без того душно, а горло бедняжки еще и стягивает ошейник.

Я поправляю свою полумаску, нагибаюсь и чешу овчарку за ухом. Устала, подруга? Что поделать, таков порядок. Должна бы уже привыкнуть к ремню на горле. Собакам рады только если на них ошейник — символ служения людям. А если пес человеку не служит, его лучше усыпить для общего блага.

Сержант украдкой наблюдает за мной. Думает, что я ослаблю ремень на шее собаки? Зря. С дисциплиной я знаком с тех пор, как оказался в интернате. Тамошние обитатели и персонал быстро растолковывают новичкам, что правила стоит соблюдать, если хочешь выжить. Иначе весь мир погрузится в хаос.

Я стараюсь ничем их не провоцировать, но полицейским все равно на месте не сидится: ерзают, нервничают, исподтишка стреляют обеспокоенными взглядами. Я смотрю прямо перед собой, не отвечаю. Сейчас меня не выведут из себя ни шеф, ни его люди. Я не вынимаю кулака из кармана пальто всю поездку. Рука ноет от напряжения, но я не разжимаю пальцев. Мне кажется, что стиснутые в кулаке листы непостижимым образом связывают меня с человеком, который касался их последним. Не бумагу я сжимаю, а путеводную нить, другой конец которой привязан к запястью Кары.

***

Вот и особняк. Жилище политика, который пару дней назад в порыве предвыборного ража обещал запереть в клетках нас, чтецов, в компании с прочим, как он выразился, отребьем. А теперь я должен найти его убийцу — такая ирония.

Сержант ведет людей к кованым воротам с фамильным вензелем владельца. Я иду следом. С высокомерным видом хозяина нас встречает долговязый дворецкий в старомодном камзоле прошлого века с пышным кружевным воротником. Никогда не видел, чтобы слуги носили монокли на бронзовых цепочках. В тех районах, где обычно обретаюсь я, в подобных нарядах щеголяли разве что аристократы — случайно заплутавшие или тайно прибывшие на зов низменных пороков.

В дверях дома показывается худощавая женщина, одетая во все черное. Вдова наместника. Она осматривает нас с верхней ступеньки широкой мраморной лестницы, поджав тонкие губы. Всех нас: и меня, человека в полумаске и грязном пальто, и добросовестных полицейских, опору власти на острове — все удостаиваются одинакового взгляда.

Сержант ежится под лучами презрения холодных карих глаз. Не привык мальчик к такому, не привык. Я еле заметно ухмыляюсь. Да здравствует равенство в трактовке высших классов! Да-да, сержант, не удивляйся, мы с тобой возимся в одной выгребной яме.

Полицейские уходят, чтобы сменить своих товарищей в оцеплении. Те пробыли в напряженном, но бесполезном бдении с ночи и теперь с облегчением и усталостью посматривают на паромобиль.

Я следую за дворецким по длинным коридорам с высокими сводами к месту преступления. Рука по-прежнему сжимает бумаги в кармане, и я начинаю беспокоиться, как бы не повредить тонкие листы. Я вдруг представляю, что они хрупкие, как свежее песочное печенье, и от малейшего усилия рассыпаются в труху. Этот образ поселяется в голове и всерьез тревожит, но и разжать пальцы я не в силах. Мне бы хоть минуту без свидетелей, чтобы просмотреть миллиметровку!

А вот и кабинет покойного на первом этаже особняка. Одна из четырех стен, полностью стеклянная от пола до потолка, выходит на сад. В центре стоит массивный рабочий стол с выгравированным на торце гербом города — символ власти.

— Слуги собрались на кухне, — сообщает дворецкий. — Домочадцы — в гостиной. Вам выделено помещение библиотеки. Когда будете готовы, господин следователь начнет приводить свидетелей по одному для… чтения. — Последнее слово он произносит так, будто берет его брезгливо двумя пальцами и швыряет мне под ноги.

Библиотека, значит? Нет, в библиотеку нельзя. Стоит переступить порог — день потерян. Придется до вечера копошиться в мозгах пары десятков человек под присмотром следователя. Нужно улучить минуту и осмотреть бумаги. Я делаю вид, что ищу зацепки, тяну время.

— Господин следователь осматривал кабинет весьма тщательно. — Дворецкий в нетерпении потирает ладони у меня за спиной.

— Я не осматривал, — огрызаюсь мрачно.

Наместник был заколот кинжалом, как говорят. Кто-то очень сильный подкрался сзади и нанес три удара. Панорамное окно не тронуто, а щеколда на двери, которую хозяин дома обычно задвигал, когда работал, была не заперта. Значит, либо он знал убийцу и впустил его сам, либо злоумышленник нашел другой способ открыть дверь изнутри.

Я смотрю в большое овальное зеркало, вопреки правилам не завешенное покрывалом. Может, твари прошли с той стороны? Однако они высасывают жизнь и рвут на части, но никак не колют кинжалом под лопатку. Да и открывать щеколду, даже если они проникли сюда через отражающую поверхность, им смысла нет. И все же, зеркало не завешено. Почему? На наместника не распространяются общие законы? Что ж, пусть теперь Великая Матерь его судит. Я слишком увлекся мертвецом, надо помогать тем, кто еще жив.

— Мне нужно увеличительное стекло, — произношу я хрипло, притворяясь, будто рассматриваю царапинку на раме зеркала.

Дворецкий хмыкает, но, помедлив, разворачивается на каблуках и удаляется. Я слушаю затухающие шаги, а затем судорожно вытаскиваю из кармана и разворачиваю ставшие немного влажными от пота бумаги. Пролистываю страницы миллиметровки. Это не рисунок. Чертеж. Схема дома. Сверху надписи: подвал, чердак, первый этаж, второй этаж. Кое-где непонятные зловещие символы, оставленные рукой Кары — ее почерк я узнаю, что бы она ни писала или рисовала.

Суетливо просматриваю бумаги снова и снова.

Подвал, чердак, первый этаж, второй этаж.

Подвал, чердак, первый этаж, второй этаж.

Первый этаж…

По спине пробегают мурашки. Я узнаю эти коридоры. Я ходил по ним. Ходил пять минут назад. Это схема особняка наместника. Зачем ей схема особняка наместника? Если только…

Столкнувшись на пороге с возвратившимся дворецким, я отпихиваю его в сторону и бегу к выходу. Выскакиваю наружу и окидываю взглядом окрестности. Пустующая транспортная труба, которая ведет от шахт к заводу паровых котлов, делает крюк между холмов и проходит в какой-то сотне метров от ограды пышного сада наместника.

Я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, устремляюсь к воротам, возле которых в прозрачном облачке пыхтит котел паромобиля. Заскакиваю на пустое водительское сидение, грубо дергаю рукоятку. Полицейские из оцепления смотрят на происходящее настороженно. Их коллеги, которые собирались грузиться в кузов, озадачены еще больше. Но прежде, чем сержант успевает отдать приказ, я срываюсь с места и уношусь прочь по пыльной грунтовой дороге туда, где сквозь крикливые запахи города едва пробивается еще не выветрившийся аромат фиалки.

***

Выпрыгнув из паромобиля, широким шагом иду к дому Кары. Не сбавляя ход сбегаю по металлической винтовой лестнице в подвал. В полутемном помещении располагается котельная. От теплого пара со лба тут же покатились крупные капли пота. Жар и волнение заставляют легкие работать, как кузнечные меха.

Все освещение — висящие в ряд под полукруглым сводом потолка слабые лампы. Где-то в другом конце, в углу, до которого свет не добирается, шумит котел. Он пышет и глухо ревет, как сказочный дракон, затаившийся в каменной пещере. А я, словно рыцарь в сияющих латах… Нет. Нет! Я не рыцарь. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба. Кара.

Я делаю несколько шагов и спотыкаюсь о какую-то тряпку. Плащ. Черный, весь в грязи. Поднимаю его, сдвигаю маску вбок и полной грудью втягиваю аромат фиалки, смешавшийся с потом, кровью и аммиаком.

Из темноты выступает ссутулившаяся фигура.

— Кара!

Она выглядит испуганной и уставшей, будто не спала несколько суток подряд. Я бросаюсь к ней и заключаю в объятья. Она пытается отстраниться, но проходит мгновение, и Кара сцепляет руки в замок за моей спиной, утыкается носом в плечо. Ее напряженные мышцы расслабляются. Такое чувство, что, если я выпущу миниатюрное, щуплое тельце, оно осядет на пол, как тряпичная кукла.

— Все хорошо, — шепчу я, улыбаясь, — все хорошо.

Есть такое правило: не лезть в мысли других чтецов. Морально-этический кодекс. Но в нашем городе и мораль, и этика давно превратились в выцветшие слова, смысл которых каждый волен понимать по-своему.

Тьма. Что б ее чума забрала! Быть такого не может! Тьма. Вязкая тьма окружает. Нет ничего, совсем ничего. Но так лишь кажется. Во тьме всегда кто-то есть.

Вот она, чувствую, вот она — тварь, что я ищу. Да, непросто же будет выбить ее отсюда! Надо сосредоточиться на чудовище. Изучить повадки этой особи, чтобы использовать против нее же, когда вернусь в реальный мир.

Итак, крупная тварь, сильная. Еще бы: раз не побоялась напасть на чтеца! Очень сильная, я никогда таких не встречал... Но что-то с ней не так… Она подпитывается кем-то, но я не чувствую Кару. Как такое возможно?

А это что?.. Какое-то движение… Тварь слишком активна, слишком много энергии излучает. Неужели… Неужели, она не одна? Да, все так. Две твари сплелись в клубок. Нет, не две… Три… Четыре… Пять…

Великая Матерь, да их десятки! Десятки тварей в одной голове! Такого быть не может!

А это кто? Островок света среди звенящей тишины клубка тварей. Ментальный барьер. Получается, он не сломан? И за ним кто-то есть. Там человек. Я слышу исходящие с той стороны мысли — сильные, не подавленные паразитами, — но не могу различить слов. Пытаюсь дотянуться до света…

Меня отбрасывает, как взрывной волной, и я вылетаю в реальность. Но не сам. Она обнаружила меня и выкинула из подсознания. Отшатнувшись, я расцепляю объятия.

— Кара… Ты… Ты сама их позвала? — Я стараюсь скрыть ноты ужаса в голосе.

— Не просто позвала. Я их приручила! — В голубых глазах запылал безумный красный огонек. — Сначала они хотели сбежать обратно на ту сторону, но я не позволила, нет. Теперь они со мной. Это то лекарство, которое нам нужно. Они сжирают, подавляют все голоса, кроме моего собственного. Я наконец-то понимаю, кто я! Я! Я!

— Кара…

Она вдруг перестает тараторить дрожащим голосом, замирает на секунду и смотрит на меня так, будто впервые в жизни видит. Голова подергивается на тонкой шее, как у заевшей механической птички из часов. Как у игрушечного кролика на моем рабочем столе. Ликование на лице вновь сменяется усталостью. Кара снимает и отшвыривает полумаску, открывая испещренные бугристыми шрамами губы, щеку, подбородок, лоб. Два пореза совсем свежие, кровь сочится из красных борозд. Она даже не пользовалась встроенным баллоном с перекисью — хотела, чтобы раны не заживали и ныли подольше.

— Не будет больше боли, — нараспев декламирует она, слегка мотая головой из стороны в сторону. Длинные русые волосы, запачканные сажей и углем, раскачиваются в такт.

Она отдаляется от меня. Маленькими шажочками Кара движется обратно в угол, из которого вышла ранее.

— Нас сдерживают, — продолжает она, понизив голос. — Контролируют. Используют. Заставляют страдать. Те, кого мы называем чудовищами, нам не враги. Настоящие враги — наши собратья, люди!

— Кара…

Я протягиваю руку, но она качает головой. Кара смотрит на меня с грустью, пятясь к неосвещенной стене.

— Ты всегда учил: «Первое правило чтеца — остерегайся темных улиц». Да только что мне твой свет? Боль, презрение, ненависть да резь в глазах. А во тьме — покой.

Она все пятится и пятится, и я уже едва могу различить черты лица, тронутого тенью.

— Кара…

— Нет. Я знаю, что ты скажешь.

Она действительно знает, что я скажу, и слова больше не имеют значения. Передо мной десятки тварей, подпитываемые организмом-носителем. Не просто организмом — чтецом! Если не разорвать связь, не ослабить их, я ни за что не справлюсь с таким количеством противников. А если проиграю, они не удовлетворятся моей смертью, попытаются захватить разум еще одного чтеца. И настанет конец тому беспечному миру, что мы знаем. Чтецы, люди, виновные и невинные — все окажутся в смертельной опасности.

Я стараюсь не замечать, не хочу замечать, что под прикрытием тени и шума котла Кара тянется за спину, и почти сразу раздается еле слышный щелчок. Этот звук невозможно не узнать после стольких лет знакомства. Так щелкает застежка кобуры ее револьвера.

Ради кого я это делаю? Не отрываясь от светящихся красным пламенем глаз, я медленно засовываю ладонь в карман и ощущаю холод рукояти семизарядника. Переулок возле мастерской. Интернат. Служба.

Надеюсь, тебе не придется скучать на той стороне слишком долго, Кара.

Жди меня там. Скоро буду.