ты подрываешь три его задания, влетая в жизнь агента dso ураганом. а он всё не может понять, кто ты и что ему с тобою делать.

теги: возможное enemies to lovers,читательница — не брезгующая на убийства азартная наёмница с серой моралью; описание убийств, приставаний, agegap, много-много флирта со стороны читательницы.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

теперь вы можете отыгрывать сюжеты с моими сценариями с моими ботами в janitor.ai. (˶ᵔ ᵕ ᵔ˶) ‹𝟹

➺ тыкните, чтобы помучить этого леона

леон всей душою ненавидел поручения dso — даже не те, где нужно было вытаскивать людей из горящих лабораторий или расстреливать очередную партию ходячих — те хотя бы имели смысл; нет, он ненавидел мелкие поручения по изъятию образцов, которые федералы почему-то считали критически важными, хотя на деле представляли собой пыль в пробирке или древний жёсткий диск с данными десятилетней давности. леон считал, что на это дело можно было послать кого-то другого, даже понимая, что, скорее всего, этот 'кто-то другой' бы просто не справился, но... он просто устал.

и это задание показалось ему особенно идиотским — три дня перелётов, потом шесть часов в грязи под проливным дождём, чтобы украдкой пролететь мимо непутёвой охраны частной коллекции какого-то мёртвого олигарха, и всё ради металлической коробки размером с пачку сигарет, в которой, по слухам, хранились исходники ранней разработки чумы, что он уже встречал в испании много лет назад, но приказ есть приказ.

на складе был тихо; даже слишком тихо. он двигался осторожно, чувствуя, как хрустит под ботинками высохший налёт от остатков прошлых экспериментов, что-то, что непременно связано с гниющими паразитами, может быть, или это была лишь плесень, которую его разум болезненно разукрашивал. воздух залит химикатами и затхлостью. он уже видел эту коробочку вдалеке посреди похожих.

и твою же мать...

чёрная тень выпорхнула из вентиляционной шахты над его головой с юркой плавностью, режущей глаз после его привычки к грузной тактике; фигура была махонькой и лёгенькой, совсем уж молодое тело, поскольку настолько податливое и быстрое. лицо скрывала какая-то маска под капюшоном, в темноте он разглядел только закрытые перчатки, жадно схватившие коробку раньше него.

он дернулся вперёд, рефлекторно целясь, но ты уже метнулась к окошку. леон рванул вслед, чувствуя, как гнев поднимается горячей волной из желудка: не страх, не удивление, а чистейшая, бешеная ярость. осложнение, которое ему видеть не хотелось, вынуждающее его задержаться.

ты скользила по карнизу, перепрыгивая на соседнюю крышу, двигаясь с кошачьей лёгкостью, которую он не видел с поры своей молодости. леон бежал за тобою, тяжело дыша, чувствуя, как старые раны ноют в коленях, как алкоголь вчерашнего вечера стучит в висках; ты обернулась на мгновение — один короткий взгляд — и он запомнил только форму глаз: хитрые, смеющиеся. потом ты нырнула в узкий проход между зданиями, исчезнув в темноте, где он уже не мог преследовать тебя.

он стоял на краю крыши, сжимая перила. возможно ли это счесть за унижение и провал?... правительство послало его за ничтожным куском металла, и какая-то девчонка в маске украла его прямо у него из-под носа, не произнеся ни слова, не оставив ни следа, кроме лёгких нот парфюма и ощущения, что он постарел, раз уступил тебе. леон пнул ближайшую трубу, и глухой звук ударился эхом по мёртвым улицам — в следующий раз, подумал он, стискивая зубы, — он сорвёт с тебя маску.

но лучше бы следующего раза не было. одного провала, как ему казалось, достаточно.

год спустя он снова оказался в деле — запах сырости, меди и крови. миссия казалась простой: вытащить низкоуровневого информатора из подпольного казино в пригороде, человека, который торговал координатами передвижения биооружия за доллары и кокаин. леону было всё равно, живым или мёртвым — главное, чтобы он говорил, а, значит, и дышал. но когда он выбил дверь туалетной кабинки, чтобы найти хоть что-то в этом затхлом подвале, он увидел лишь тело с перерезанным горлом и застывшими глазами.

кровь ещё не свернулась окончательно, лужа медленно растекалась по плитке, находя щели между нею. леон опустился на колено, и его взгляд зацепился за белый прямоугольник, торчащий из нагрудного кармана мёртвого — бумага была тяжёлой и дорогой, с лёгким и знакомым ароматом.

он извлёк её и развернул. почерк был игривый, уверенный, с завитками на концах букв:

'упс, ты опоздал'.

ниже, в правом углу, красовался отпечаток губ — ярко-алой помады, идеальной формы, словно кто-то тщательно подготовился к этому моменту. леон смотрел на этот поцелуй, чувствуя, как жар поднимается от шеи к вискам, и его пальцы смяли листок. не профессиональная подпись, не шифр, не логотип организации. твою мать, это простое личное послание, интимное насмешливое касание губ, кричащее, что он снова уступает тебе.

это уже не результат работы. ты играла с ним?.. чего ради?.. просто для своей самооценки?..

знал бы леон, что всё дело в том, что он просто оказался достаточно харизматичен, чтобы привлечь твоё внимание.

за год он успел проверить все каналы, всех шпионов, всех контрактников моложе тридцати, работающих в одиночку. ничего. ты была ничем, тебя не существовало ни в каких базах данных, в списках агентов, в архивах пропавших без вести, но снова оказывалась неподалёку от его заданий, и он понимал, что следующий раз — а он обязательно будет — обязан быть жестоким.

труп под ногами уже остывал, а леон продолжал стоять, сжимая в кармане мятую бумагу. ему захотелось навернуть бокальчик-другой.

он пробивался через заросший парк, топорщащийся сухими ветками; гниющие тела, одетые в остатки комбинезонов лабораторных техников, окружали, сужая пространство для манёвра с каждым выстрелом. увы, патроны кончались, что он чувствовал по весу истощённого пистолета, по ощущению пустоты в магазине, — а дверь в подвал, где держали дочь какого-то сенатора, всё ещё была заперта. сценарий казался настолько знакомым, что вызывал тошноту: ещё одна принцесса в башне, ещё одна партия ходячего заражённого мяса, ещё один день, когда он должен был чувствовать себя героем, но оставался простым уборщиком; последний выстрел глухо ударил в череп ближайшего заражённого, и щелчок, означавший отсутствие боезапаса, вынудил его отпустить пистолет, позволив тому упасть в мокрую траву, и выхватить тяжёлый томагавк с пояса.

тридцать лет он кромсает их вручную, а люди всё продолжает страдать этой хренью. может, если он перестанет, может, если весь мир заполнится подобной дрянью, человечество одумается?..

когда кровь брызнула ему на лицо от разрезанной артерии, он услышал лёгкий, звонкий смех. леон замер, прижав спину к стволу дерева, и поднял глаза.

ты сидела на толстой ветке дуба, свесив ноги, словно ребёнок на лавочке. чёрная маска скрывала нижнюю часть лица, но глазки горели весельем:

— может, тебе уже трость подыскать? — голос был свежим.

леон с чавканьем крови выдернул томагавк из черепа и грузно выдохнул:

— ну-ка спустись, — к удивлению самого леона его голос звучит излишне злобно и требовательно. он делает замах в сторону ходячего.

— я тебе только мешаться буду, — ты приподнимаешься на ветви, — не хочу отвлекать тебя от спасения девчонки.

вокруг вас, вернее, него, собирались новые трупы — медленные, шаркающие, с отвисающими челюстями. леон оценил расстояние до бункера — метров сто, но путь оставался перекрыт. он сжал рукоять и снова посмотрел вверх: ты склонила голову набок, продолжая насыщать любопытство.

— ты убила охрану и открыла клетки с подопытными, да? — зная ответ на этот вопрос, бормочет леон.

— неужели агент кеннеди следит за мной? это жутко, знаешь ли.

— серьёзно? — устало вздыхает леон.

— мог поблагодарить меня. я тебе оказала услугу, — ты взмахиваешь рукой, воздух рассекает маленькая металлическая граната, ударившаяся о землю у его ног. самодельная.

— сука...

хлопок был глухим, но вспышка всё же ослепила ближайших заражённых, заставив их замереть, растерянно блуждая пустыми глазницами. леон прикрыл лицо рукой, чувствуя жжение в сетчатке, и когда зрение вернулось, ветка была уже пуста.

— дочка сенатора уже передана биотеррористам! — ты откликаешься где-то вдалеке. — можешь не волноваться, она далеко-далеко отсюда. но если хочешь проверить — дверь бункера открыта. ещё увидимся, агент кеннеди!

леон обернулся, но увидел лишь тень, мелькнувшую между стволов. он стоял среди оглушённых мертвецов с томагавком в руке и пустым магазином, чувствуя себя дураком. он должен был заметить тебя раньше и потратить на тебя последний патрон.

он видел много мразей — но ты, видимо, была какой-то исключительной.

всё в его жизни было последним: последняя миссия, последняя спокойная ночь, последняя стопка. леон сидел за барной стойкой почти в углу, свет едва добивал до столика, и бармен уже знал, что можно не спрашивать, а просто ставить перед ним следующий стакан виски. он был недорогим, возможно, палёным, с привкусом плесневелого дыма, но леону было всё равно. мир понемножку приятно расплывался по краям, голоса вокруг становились гулом, меланхолия отступала на достаточное расстояние, переставая душить.

три года! три чёртовых года этой игры в кошки-мышки, где он был, по всей видимости, мышью, а ты — кошкой; это унизительно. ты подбрасывала его, отпускала и снова ловила. леон поднёс стакан к губам, чувствуя, как пламя скользит по глотке, и закрыл глаза.

— повтори, — пробормотал леон. бармен — толстый мужик с татуировкой какого-то кораблика на предплечье — молча плеснул новую порцию. леон знал, что выглядит жалко: немолодой дядька с сединой на висках да в мятой кожанке, одиноко пьющий. он видел своё отражение в зеркале за стойкой и ненавидел его — усталое лицо, мешки под глазами, складки у рта, напоминавшие что угодно, но не улыбку. сорок шесть лет, а выглядел на все шестьдесят, стало быть.

леон сделал глоток, потом ещё один, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, согревая, расслабляя. мысли путались. дверь бара скрипнула, впуская порыв влажного воздуха и запах дождя — леон не поднял голову; ему было плевать, кто приходил и кто уходил. он сидел за своим столиком, сжимая стакан, удовлетворённый приглушёнными чувствами.

ты вошла тихо; толстовка тёмная от воды, на щеках — последствия ливня. леон поневоле обращает внимание. ты молодая, может, чуть за двадцать?... и в таком-то дрянном местечке. леон мельком глянул и отвернулся, но что-то зацепило его внимание, напоминая; ты села за стойку, заказала что-то тихонечко, повернула голову в сторону кеннеди, и бармен кивнул, не глядя. какой-то мужчина отделился от компании у стенда с дартсом. крупный, краснолицый, с пивным животом, выпирающим из-под грязной футболки, подошёл и навис над тобой, опираясь на стойку:

— эй, малышка, ты одна? — голос был громким, размазанным градусом, — могу составить компанию.

вздыхая, ты не обернулась. плечи дёрнулись скорее из раздражения.

— нет, спасибо.

— да ладно, — он придвинулся ближе, и его рука легла на стойку рядом с твоим стаканом, отрезая путь к отступлению, — я не кусаюсь. ну, если только ты не попросишь.

ты повернулась наконец, и леон увидел твой профиль.

— я же сказала: нет, — голос ровный, чуть взбалмошный, и леон понял, что слышал его раньше. неужели... он замер, затем медленно опустил стакан. не может быть. он присмотрелся сквозь алкогольный туман, ища подтверждения.

мужичок не унимался, его рука скользнула по твоему плечу, пальцы сжались на ткани толстовки:

— давай я куплю тебе выпить...

леон не впервые собирался заступиться за женщину, но сейчас его вёл за собой ещё и исследовательский интерес. он пересёк расстояние за три шага, алкоголь бушевал в крови, но тело помнило то, что разум пытался стереть: доминантность в ситуациях. рука леона легла на плечо мужчины:

— она сказала нет.

краснолицый обернулся, и его лицо сморщилось от раздражения. он был выше леона на голову и шире в два раза, но леон видел это тысячи раз — в таком теле дураки просто несуразны и беспомощны. мутанты и то могут дать больший отпор; глаза рыбовидные, челюсть расслаблена, равновесие нарушено.

может, и он выглядит не лучше?..

нет; три секунды, может четыре, если тому как-то повезёт, чтобы вывести этого тухляка из себя.

— а ты кто такой? её парень? — он хмыкнул, пытаясь стряхнуть руку леона. не получилось, — вали отсюда, дед, пока...

леон сжал пальцы чуть выше, и мужчина взвыл, его колени подогнулись; нарушитель твоего спокойствия рухнул на пол с выражением полного недоумения. бар зашушукался, кто-то даже рискнул посмеяться.

— пошёл-ка прочь, — леон направляет дурака в сторону выхода с охраной, и только потом, убедившись, что униженный хрыч ковыляет в сторону, поворачивается к тебе. мужчина нахмурился, пытаясь соотнести твоё лицо с тем, что вообще мог помнить.

— спасибо, — лукаво отзываешься в ответ, — было бы неприятно метелить его, тут же камеры, аукнется при устройстве на работу, всё такое.

— ну да, камеры, — повторил он сухо, приподнимая бровь. ты посмеялась.

чёрт подери, мелодия твоего смеха достигла его ушей с близостью, и он понял. да, да, это точно была ты, воровка. он поневоле посмотрел на твои губы, чтобы сверить цвет помады с тем отпечатком, что ты оставила прежде на бумаге, и, кажется, будто ты нарочно выбрала тот же оттенок. леон почувствовал, как кровь приливает к лицу от невыносимого, лихорадочного удовольствия, что он наконец видит тебя настоящую, и что ты вовсе не результат его бреда, а, значит, теперь можно будет перестать терзать себя поисками твоей идентичности.

ты пришла в этот бар не случайно и не за виски; ты знала, что он будет здесь, потому что следила за ним неделями. сейчас, глядя на его шаткую стойку, на убеждённость во взгляде, ты испытывала не столько победу, сколько головокружительное наслаждение от игры, которая наконец перешла на новый этап.

— что тебе нужно? — голос вышел грубым, скрипучим от виски и сдерживаемых эмоций. он скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть угрожающе, но знал, что создаёт лишь уставшее, старое, может, даже смешное впечатление. ты наклонила голову набок, и капля воды с волос упала на стол, оставив тёмное пятно:

— ты, — сказала просто, в голосе не было насмешки, только странная, неожиданная искренность, режущая слух после всех лет дразнилок, — я пришла за тобой, леон скотт кеннеди.

он фыркнул, отвернулся. бред, нет?

— не смешно, — в то же время он предполагал, что будь желаемым результатом что-то другое — ты бы выловила его не здесь, — просто напомню, что я не побрезгую разнести этот бар в случае какой-либо твоей выходки.

ты знала, что он лжёт. и ты знала, что бармен, услышавший его реплику, неуютно покосился в вашу сторону.

ты невесомо поднимаешься со стула, чуть приблизившись к леону, занося руку вверх — он не мигнул, хотя ожидал, что ты осмелишься на беспричинную пощёчину. только вот твоя ладонь ласково пронеслась по чёрной кожанке на его груди:

— я не шучу, — с пугающей близостью мурлычешь, — три года я могла убить тебя в любой удобный момент, и что? я пришла сюда не из профессионального интереса — ты мне понравился, леон, — ты замолчала, и он увидел, как дрогнули твои ресницы, как твои пальцы сжались на его груди, цепляясь за мятый воротник.

леон замер, опешив:

— ты что такое выпить успела?.. — он отступил на шаг, отводя грудь от твоих пальцев; спина пешки dso врезалась в угол стены, откуда уже некуда было деться. воздух между вами неприятно сгустился, становясь тяжелее, наполняясь неуместным жаром, — не дури, — твёрдо отсекает леон, стараясь придать голосу уверенность, используемую разве что на допросах в потребности сломить подозреваемого.

ты продолжаешь хищно, лукаво улыбаться. он делает глубокий безнадёжный вдох, грудь его поднимается с хрипом; ты не отступила, совсем напротив, сделала шаг вперёд, сократив дистанцию до того предела, где он чувствовал тепло твоего тела сквозь мокрую ткань, чувствовал, как твоё дыхание касается его шеи, когда ты приподнимаешься на цыпочках. ты совсем лишилась страха.

— знаешь, что самое интересное? — твой голос напоминал ему запечённые яблоки, — я так долго смотрела за тобою, что наверняка знаю тебя лучше, чем кто-либо, с кем ты имел дело. будь то рабочая связь, спасающая или пьяная, — твоя рука вновь настойчиво скользнула по его груди, но уже вниз, пальцы зацепились за ремень, пока ещё сохраняя границу, — дашь мне узнать тебя ещё лучше, агент кеннеди?

леон застыл. его руки повисли в воздухе, не зная, куда деться — обнять тебя, оттолкнуть, схватить за горло, в конце концов. аромат молодой кожи ударил в мозг, смешавшись с запахом виски, и он понял, что вполне может проиграть соблазну из-за того, что ему нечего терять — твоё безумие разодрало старые раны, что он латал, и сейчас пропихивает туда лезвие ножа, наслаждаясь тем, как он дрожит.

мужчина смотрел на тебя сверху вниз; ты была так близко, что он видел каждую каплю дождя на ресничках, уже почти высохшую, каждую родинку на радужке глаз — и внутри всё задрожало от той несправедливой, острой красоты, что излучало твоё лицо без маски. ты была молодой, невыносимо живой, лишена шрамов и последствий алкогольных отравлений, с губами, слегка приоткрытыми в ожидании; он вновь почувствовал, как кровь приливает к лицу, расплавляя градус в венах, заставляя сердце колотиться чаще. твою мать, ты была невероятной красавицей.

и эта мысль тут же обернулась горькой кислотой осознания, что поддаться тебе будет тем же самым, что обмануть правду. ты не для него, он — не для тебя. мир, в котором он живёт, был лишь игрой для твоего юного разума. он завидовал этой лёгкости, прочности; леон сглотнул, чувствуя сухость в горле, и отвёл взгляд, пытаясь упереться глазами в мутное пятно на стене бара, чтобы заземлить себя, но зрачки сами собой возвращались к тебе, скользили по линии шеи, по мокрой ткани, прилипшей к телу, по изгибу бёдер. какая глупость.

глупость, что леон продолжал стоять, опешив, выдыхая часто, громко, чувствуя, как ты наслаждаешься его молчаливым распадом, его борьбой с самим собой; наслаждение в твоих глазах было пугающим, потому что оно говорило, что ты знаешь, ты всё видишь, и тебе нравится ломать его медленно, раскладывая по кирпичику.

ты ведьма — потому что это было единственной причиной, по которой он упустил из виду то, что ты уже давно заметила.

холодное, ощутимое внимание, не имевшее ничего общего с любопытством пьяных посетителей или завистью местных громил; медленно, не спеша оборачиваться, он поднял взгляд от твоего лица к зеркалу за стойкой.

в отражении... трое. нет, четверо, если считать того, что прикрыл дверь. они стояли в полутени, разбросанные по периметру, перекрывая углы и выходы так, чтобы ни рыбка не выбралась из сети. их позы были одновременно и расслабленными, и напряжёнными, видимо, они ожидали какого-то сигнала. тяжёлые куртки скрывали очертания оружия, это леон тоже заметил. что, тоже наёмники?..

только вот они смотрели не на него, а на тебя.

ты привела сюда свои проблемы и нагло вмешала в них него.

несмотря на бешеное желание схватить тебя за плечи и швырнуть прямо в стаю псов, чтобы самому выйти за дверь и забыть твой запах, его тело сдвинулось, ведомое приказом морали, обходя сознание; леон повернулся боком к стойке, слегка сдвинувшись вперёд, так что его левое плечо и часть спины оказались между тобой и ближайшим из них — высоким лысым мужиком с шрамом через бровь и толстыми пальцами, сжимающими бутылку нетронутого пива. рука леона соскользнула с барной стойки и легла на рукоять ножа, спрятанного за поясом:

— твои поклонники? — бросил шёпотом, не глядя на тебя. леон следил за тем, как лысый делает шаг вперёд, опуская крупную подошву на доски пола со скрипом бруса. стоя между тобой и этими мудаками, он испытывал странное, скорее болезненное облегчение: наконец-то перед ним враг, которого можно ударить кулаком, разбить нос, почувствовать кость, а не пытаться понять женщину, мучившую его три года. он не знал, на что они охотятся, и ему было почти плевать.

почти, потому что тогда в этот бар ему дорога закрыта, а он его слишком любит, чтобы лишаться такого удовольствия из-за тебя. вздыхая, примиряясь с судьбой, леон хватает тебя за запястье, вытягивая к выходу, не глядя на реакцию громил; дверь бара грохнула о стенку, и холодный ночной воздух ударил в лицо, отрезвляя окончательно, выгоняя остатки алкогольного заблуждения из крови. ты попыталась вырваться, но его хватка была железной. мужчина втягивает носом воздух: ливень грызёт асфальт. несмотря на шаткость, бывшую ещё минуту назад, он тащил тебя через мокрый тротуар к припаркованному у бордюра автомобилю — низкому, чёрному, агрессивному. старый, но ухоженный порше.

он распахнул пассажирскую дверь и буквально швырнул тебя внутрь, не церемонясь:

— пристегнись, — рявкнул он, захлопывая дверь.

заводя мотор, он уже видел в зеркале заднего вида, как из переулка выскакивают мужички, ползущие к своим припаркованным мотоциклам, вскоре зарычавшим, как дикие кошки. фары вспыхнули, ослепляя.

— ты же пьяный, — возмущаешься ты.

— я тебе сказал пристегнуться, нет?.. — ругается леон, вдавливая педаль газа в пол.

резина взвизгнула, ты откинулась на спинку сиденья, поворачивая голову к окну. погоня — а ты для неё рассмеялась. леон старается сосредоточиться на дороге, но твоя возня беспорядочно лишает его любого центра внимания:

— а быстрее можешь? — мурлычешь с восторгом.

— тебе жизнь не мила?

— скучная — нет.

в груди что-то ёкнуло. возможно, это был... азарт?.. тот самый, что гнал его в раккун-сити, когда он был молодым идиотом; леон повернул руль, и машина врезалась в поворот, скользя боком по луже, брызги воды взметнулись вверх, как беснующие фонтаны. мотоциклы не отставали — их фары танцевали в зеркалах, приближаясь.

ты рассмеялась снова, когда он резко перестроился, обгоняя грузовик и протискиваясь в щель между двумя полосами, где едва хватало места для зеркал. вой сирен где-то вдалеке приятно заставлял сердце биться не из-за угрозы смерти, а из-за жизни — той, что бурлит, рискует, смеётся над бездной. в этом был ты была права. некоторые вещи привносили в его быт смысла.

— ты серьёзно при угрозе преследования просто воспользовалась знанием того, в каком баре я пью? — с возмущением и придыханием выпаляет леон.

— а ты серьёзно помогаешь девушке, осложнившей три твоих задания одним своим появлением? — ты поднимаешь обе брови и хихикаешь.

леон знал, что должен ненавидеть тебя за то, что ты втянула его в это, за то, что ты смеёшься, пока он рискует шкурой ради твоей безумной задницы, но в этот момент, выжимая из машины последние силы, чувствуя, как мотоциклы пытаются обогнать его с обеих сторон, он впервые за годы почувствовал себя не усталым мясником, живым, дышащим, пьяным не от виски, а от скорости человеком.

ты облизываешь губы и смотришь на профиль сосредоточенного леона с игрой во взгляде. он проклинает это. ты сердишься, что он делает это молча. когда кажется, что вас уже больше ничего не преследует, леон резко крутит руль, вгоняя машину в узкий проход между двумя кирпичными стенами склада и заброшенной мастерской, где кузов едва не задел выступающие трубы. резина стерпела мокрые булыжники, и он нажал на тормоз. ремни безопасности впились твои в плечи, порше остановился с глухим вздохом, задние фары освещали стену впереди, а из выхлопной трубы поднимался пар, клубящийся в холодном ночном воздухе. за спиной на главной улице спустя полминутки разлетелся рёв моторов. мотоциклы, не замедляя хода, пролетели мимо вашего укрытия, и затем звук преследования растворился.

в салоне повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием леона и тиканьем остывающего двигателя. он откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя голод и сухость во рту. ты сидела, прижавшись боком к двери, ноги подобраны под себя на сиденье:

— ты что, греешься?.. — с недоумением возникает леон. — будто перед камином сидишь.

волосы твои были растрёпаны, мокрые пряди липли к щекам, но в глазах плескалась стихающая энергия. мягкая, смущённо-восторженная улыбка с лёгким прищуром около глаз украшала твоё лицо:

— можно уже выйти?

он кивнул, подозревая, что голос его поневоле дрогнет после пережитого. к некоторым вещам тело не привыкает, даже если разум переживает их не так бурно, как в первые разы.

вы вышли из машины, и леон опёрся о капот. дождь превратился в моросящего ворчуна, не дающего передохнуть. ты протянула руки вверх, изогнулась в спине. кеннеди невольно следил за линией твоего тела; затем ты снова — чертовка — подошла ближе, чем следовало бы:

— настоящий герой, — благодарно подчёркиваешь, — не удивлена, почему на каждое второе задание, где нужно вызволять какую-нибудь девчонку с рук плохих парней, отправляют тебя.

— это причина помнить, что я стараюсь не потому, что это ты.

— конечно-конечно, — ты снова посмеялась. он наконец повернул голову, встречаясь с тобой взглядами. в полумраке переулка под тусклым светом фар порше ты выглядела заблудившимся после клубной ночи молодняком. а ведь всё равно помнил, что в этом теле заточена страшная сила.

— кто они?

ты опёрлась на капот рядышком с ним, соприкасаясь бёдрами:

— ну, мягко говоря, бывшие работодатели, — с неловкостью откликаешься, — они не любят, когда их рабочая сила уходит без предупреждения, так что я наверняка ещё не раз от них побегаю. но такова жизнь! они недостаточно выплатили мне за мои услуги.

он должен был отступить, должен был сказать, что ему всё равно, что он скоро уедет и забудет всё, что было, но продолжал стоять, прижавшись спиной к холодному капоту машины, позволяя тебе сохранять близость.

— я могу попросить тебя больше не вмешиваться в мои задания?.. — со знанием, что услышит лишь отказ, спрашивает леон.

мотоциклист появился в проёме переулка — он не замедлял ход, напротив, нажал на газ, считая, что проскользнёт мимо машины и стены. кеннеди рефлекторно развернулся и увидел поднятую руку, заметил отблеск оружия в свете фар собственной машины. время, кажется, замедлило свой ход — в него целились. кеннеди не успел двинуться — ты оказалась быстрее его намерения, быстрее его мыслей. твоя ладонь ударила его в грудь со внезапно появившейся силой, и он отлетел назад, едва ухватившись за приоткрытую дверь машины. выстрел. твою мать.

леон был готов поклясться в том, что уже ощутил свою смерть.

край твоей толстовки вздрогнул, разорвался, пуля, укусившая тебя в том месте, где секунду назад была его грудь, пробила лобовое стекло. осколки разлетелись в разные стороны, вынуждая его на секунду зажмуриться.

ты пошатнулась, плечо повелось в сторону, но ты не упала. левая рука метнулась к бедру леона, пальцы проскользнули под край его куртки, нашли тяжёлую, тёплую от тела его кобуру и вытащили револьвер.

ты подняла оружие одним плавным движением. локоть ровный, запястье устойчивое.

выстрел прогремел, когда мотоциклист был уже в пяти метрах от вас; фары освещали твоё личико белым сиянием. пуля попала точно в центр его маски, может, и лица или шлема — в ту точку, где должны быть глаза. голова мужчины отшатнулась назад, как ударенная боксёрская груша, и тело выбросило из седла железного коня.

мотоциклист ударился о мокрый асфальт с мокрым, тяжёлым звуком, лишённый водителя мотоцикл начал бить из стороны в сторону — колёса занесло, он врезался в стену слева, отскочил, метнулся направо, упал на бок и проскользил по булыжникам, искрясь, пока не уткнулся в мусорный контейнер и не замер, издавая последние судорожные тики мотора.

дождь размывал текущую лужу крови.

леон стоял, прижатый к двери машины. он сразу посмотрел на тебя.

когда это он стал уступать в рефлексах кому-либо вообще?..

ты держала револьвер опущенным вдоль тела, дым медленно поднимался от ствола, а из-под разорванной ткани толстовки на твоём плече проступала кровь. с выдохом ты повернулась к нему и вздрогнула:

— ну, попросить-то ты можешь, не факт, что буду, — отвечаешь спустя мгновения, — леон, у тебя... — ты потянула руку к его щеке, не рискуя прикасаться. леон посмотрел в боковое зеркало пострадавшей машины и выудил маленький осколок со стороны скулы. он даже и не понял.

виски, адреналин, нервозность — всё смешалось в голове, создавая странное, эфемерное состояние, в котором боль приходила наступающими волнами, отстранёнными и не принадлежащими ему. но когда он поднял глаза от осколка к тебе, мир резко вернулся на своё место, и его взгляд зацепился за тёмное пятно, расползающееся по ткани твоей толстовки у плеча.

не артериальная, не смертельная, но достаточно серьёзная, чтобы его желудок сжался от странного, неуместного страха. он сделал шаг к тебе:

— ты сошла с ума, — выругался леон, — почему ты решила собою защитить меня? ты могла сдохнуть так, — последнее, чего ему хотелось, это жертвы ради его жизни.

ты отступила на полшага, и его рука соскользнула с твоего плеча. ты посмотрела на пятно крови, потом на него, и улыбнулась — легко, с той же игривой дерзостью, что и в баре:

— стареешь, агент кеннеди, — хихикаешь, — если б не я, вы бы валялись здесь мёртвым тельцем, — и киваешь в сторону трупа. не глядя на леона, ты подносишь револьвер ко рту, целуя белый ствол. помада оставляет свой след.

он хочет сказать, что ты хорошо стреляешь, но комплименты таким вещам делать не стоит.

— это не шутка, — он сжал кулаки, отбросив осколок, — ещё раз...

— о-о, ты собираешься встретиться со мной снова? я восприму это приглашением на свидание, — ты поправляешь прядь волос, возвращая ему оружие. тебе больно, но не настолько, чтобы это мешало тебе играться с его ворчливостью.

ты сделала шаг назад, потом ещё один. уходила. разворачивалась, чтобы раствориться — леон прекрасно знал, что ты ещё не один раз выведешь его из себя, но в то же время понимал, что будет этого ждать.

— как тебя зовут-то? — неуверенно спрашивает леон, сцепив руки на груди.

— лучше побеспокойся, как ты отсюда уедешь, — фыркаешь, останавливаясь под фонарём, — я тебе в этом помогать не буду, удачи вытащить машинку с передряги.

он вздыхает. ты безнадёжна, чёрт подери.

— ты теперь знаешь, как я выгляжу, — ты махаешь ему ручкой, — пробей там в этих своих базах данных или типа такого...

леон вздыхает снова и потирает переносицу. ты тихо рассмеялась, заворачивая за угол переулка, оставляя его в одиночестве около остывающего тела и раздробленным стеклом машины:

— сама мне ещё ответишь.

кирилл теряет любовь всей своей жизни. спустя пять веков он видит её вновь — но ведь разве это возможно?

теги: смерть от болезни, heavy angst, упоминание алкоголя, присутствие лаумы, лёгкий оос лора геншина, читательница переродилась, но, конечно же, ничего не помнит, neutral ending.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

началось всё с лёгкого кашля, который ты пыталась скрыть за ладонью — тебе казалось, что это просто аллергия на пыль, а, может, лёгкая простуда в связи с холодным климатом снежной. кирилл наблюдал, как розовый оттенок покидает твои губы, заменяясь призрачной синевой, и отбрасывал подозрения. флинс продолжал отрицать всё тех пор, пока ты не перестала играть на свирели и слишком ослабла для рисования — он убеждал себя, что это просто повышенная температура, что зима здесь слишком сурова для твоего нежного организма, что несколько дней отдыха и горячих чаёв вернут силы.

кирилл носил тебя на руках к окну, чтобы ты могла видеть снегопады, укутывал в шерстяные пледы, усаживаясь рядышком, но когда кашель обрёл глубокий, мокрый и тяжёлый оттенок, как будто в твоей груди что-то страшно трещало и ломалось, он начал понимать тяжесть судебного приговора.

он молился. представь себе его, презирающего богов и архонтов, считающего себя выше смертных слабостей, стоящим на коленях в пустых храмах, брошенных людьми веками назад посреди заснеженных равнин — он шептал заговоры на забытых языках, пронзал свои ладони кинжалом, чтобы капли его бессмертной холодной крови стали проклятием твоего вечного здоровья, но твоё тело отвергало его дар, и он видел, как ты корчишься от боли, мучаясь из-за несовместимости его силы и своей болезни, и он останавливался, трясясь от неспособности что-либо сделать, понимая, что его сила, способная сдвинуть горы и погасить звёзды, проигрывает расползающейся в твоих лёгких подобно чёрным лишайникам змее.

кирилл не спал — дни сливались с ночами в бесконечный кошмар, где он сидел у твоей постели, держа за руку. он чувствовал, как ты, ещё живая, уже превращаешься в воспоминание, в то, что невозможно удержать в объятиях, и видел, как твои скулы становятся острее, глаза — темнее, кожа — светлее. карта уходящей жизни, начертанная судьбой на твоём теле, и бледнеющие вены — как иссушённые реки. он считал твои вдохи, каждый из которых давался тебе с борьбой, с судорожным движением хрупенькой грудной клетки, и каждый выдох был для него маленькой смертью, потому что он знал, что последний приближается, как прилив, вот-вот смоющий детские рисунки на песке.

флинс не мог перенести того, как ты смотрела на свирель, не в силах сыграть на ней снова. не мог смириться с мыслью, что есть даже маленький шанс того, что он больше никогда не услышит, как ты ведёшь кистью по холсту.

он обращался к лекарям других регионов, бегал по знахарям, по ведьмам, прячущимся в зыбкостях тундры, предлагал им свои услуги, свою душу, свою смерть в обмен на одно-единственное твоё утро, на один безоблачный день без боли. он стоял перед дверями врагов, готовый продаться им, предать свои принципы, стать их шпионом, убийцей, орудием в грязных руках, чем угодно, лишь бы они дали ему доступ к к зельям, способным остановить разложение твоей плоти. но даже самые безжалостные ублюдки снежной страны, глядя в его жёлтые глаза, полные безумной, дикой агонии, качали головами, говоря, что это не болезнь, а проклятие, что-то древнее, что пришло за ним в отмщении за любовь к смертной, и что ни одна наука и ни одно чудо не способны вырвать тебя из объятий гибели, уже положившей на твои плечи свой ледяной плащ, и он, увы, верил им, потому что видел, как ты угасаешь, несмотря на все его усилия.

он не ел, не пил, не согревался и не чувствовал холода, хотя снежная буря била в окна горного особняка. кирилл превратился в статую изо льда и боли, прикованную к твоей постели. он менял тебе простыни, ложился рядом, обнимая, передавая тебе тепло, которое, как он знал, временно, обманчиво, потому что жизнь скоро не будет принадлежать тебе, потому что смерть не отступает перед нежностью. он разговаривал с тобой часами, рассказывал истории о древних лесах, о птицах, помнящих первые песни, о светоносцах, и его голос дрожал, ломался, становился шёпотом, когда он видел, что ты уже не всегда узнаёшь его, что твой взгляд блуждает где-то далеко за пределами комнаты, за пределами жизни, туда, куда он не мог последовать за тобой.

он плакал, тоже правда. живший столетия, видевший падения цивилизаций, рождение новых гор, гибель старых лесов, он выл, как потерянный ребёнок, уткнувшись лицом в твою истощённую грудь, впитывая аромат кожи, становящийся всё слабее из-за запаха лекарств, горечи и приближающейся смерти.

в последние дни, когда ты уже не могла говорить, флинс впал в кислое безумие, стараясь заключить сделку с самой бездной, призывая теней, нашёптывающих ему о вечной жизни в обмен на службу, он, чёрт подери судьбу, был готов стать чудовищем, порождением бездны, чем угодно, лишь бы только твоё сердце продолжало биться. он черпал силу из самых тёмных источников нод-края, из мест, куда не ступала нога человека, рискуя своей душой, своим разумом, превращаясь в то, от чего всю жизнь бегал, но каждый раз, когда он возвращался к тебе с новым эликсиром, с новым заклинанием, он видел, что ты уже далеко, что тебя уже почти нет, и его мир распадался до размеров твоего последнего вздоха, до трепета иссыхающих ресниц, до стука сердечка, бившего всё реже и реже, как последние капли дождя в пустыне.

он был с тобой, когда ты умирала, он чувствовал, как тепло покидает твоё тело, как руки расслабляются, как жар растворяется вместе с духом, он сжимал тебя в объятиях, не отпуская, пытаясь удержать волей своего желания, древней магией привязать твою душу к своему телу, но ты была хрупкой, ненадёжной, как паутинка, скользящая меж пальцев, оставляющая кирилла в вечном одиночестве.

он долго сидел с твоим бездыханным телом, разговаривая, расчёсывая волосы, напевая колыбельные, целуя закрытые веки, пытаясь вернуть тебя обратно, пока тело не начало остывать окончательно, превращаясь в лёд, в напоминание о том, что даже любовь вечного существа не способна остановить тиканье часов человеческого тела. никто и не узнал вовремя, что ты умерла, поскольку никто и не знал, когда кирилл в последний раз выходил из особняка, готовый убить любого, желающего разлучить его с тобой, и когда он наконец отпустил тебя, когда сердце его окончательно окаменело, превратившись в отголосок былой любви, он понял, что жизни больше нет.

из десятилетий сложились столетия, прежде чем его пальцы перестали дрожать при виде акриловых красок, напоминавших твои любимые, или белых платочков, развевающихся на ветру подобно тому, как развевались твои волосы в зимнем саду — не было отрицания, не было принятия, не было момента, когда боль отпустила бы его грудь. то, что люди принимали за достоинство и самообладание, на самом деле было ничем иным, как эмоциональным отчуждением. он перестал посещать балы, перестал разговаривать с теми, кто не был необходим для выживания, перестал смотреть в глаза женщинам, чьи черты даже отдалённо напоминали твои — его существование стало одной длинной серой полосой.

он захоронил тебя. спустя десятилетия ещё и сжёг особняк, пропитанный запахом твоих духов и эхом твоего кашля, уходя в глубь нод-края, туда, где земля становится ещё чернее. он искал опасности, бросался в драку с дикой охотой, позволял их когтям рвать его плоть, оставляя шрамы — единственное, что он ценил, ибо то была боль, отвлекающая от той, что кипела внутри его рёбер постоянным, ноющим призраком твоего имени. он помогал странникам, терявшимся в метелях, но делал это механически, без той теплоты, что была когда-то, выполняя долг перед миром, продолжающим существовать нагло, глупо, безжалостно, несмотря на то, что ты в нём больше не дышала.

именно так судьба привела кирилла на старый маяк на самом краю нод-края, туда, где земля обрывается, туда, где небо нависает над застывшей водой, как гильотина. маяк был разрушен, заброшен, его свет погас век назад, и вокруг него сгущались тени дикой охоты.

время — и вот он отстроен заново. маяк стал высоким бурчащим сооружением, торчащим над пропастью, а флинс — его неотъемлемой частью. он учился искусству светоносцев у духов прежних хранителей, научился видеть потоки энергии, угрожающие миру, и перекрывать их своим присутствием. он больше не спал, или почти не спал, потому что сны возвращали его к тебе, к моментам, когда ты ещё дышала, и просыпаться от этого было хуже, чем бодрствовать в вечной темноте. он стал собранным, саркастичным, холодным — тем, кем его знают ныне, потому что любая трещина в его броне грозила обрушением всего, что он выстраивал.

но флинс так и не смог выбросить твою свирель — нет, никогда. она всегда была с ним. в его сумках, в его походах, в его спальном месте. чем больше проходило времени, тем труднее ему было вспоминать твоё лицо — за что он ненавидел себя и ненавидел свою память; единственным доказательством вашей любви был этот музыкальный инструмент и его израненная судьба.

лаума сидела за треснутым столом в передовом форпосте. стены здесь жутко взвывали от мороза и от постоянного давления извне — серая мантия заплатанная, руки — в перчатках с вырезанными кончиками пальцев, чтобы можно было держать перо, — дрожали не от холода, хотя в комнате было минус двадцать, а от напряжения, гудящего в воздухе. за окном, за толстыми слоями льда на стеклах, слышался неистовый вой того, что пришло вместе с ветром. дикая охота билась о барьеры. они трещали.

она перечитывала набросанные строки и добавляла новые. перо царапало пергамент, оставляя резкие, неровные буквы. она знала, что пишет ему — тому, кто закрылся в своей башне век назад и не показывался среди живых, если только катастрофа не угрожала полным уничтожением региона. кирилл чудомирович флинс. светоносец.

она описывала ему положение: три передовых поста уничтожены за прошлую неделю, не оставив выживших. охота просачивается сквозь любые щели, гильдия отступила к центральным укреплениям, оставив окраины на произвол судьбы. фатуи молчат, прячутся в своих пещерах, занятые собственными делишками. обычные люди — купцы, охотники, беженцы — скапливаются в низинах, дрожа, а ночью исчезают целыми семьями. по утрам находят лишь чёрную пыль на месте их палаток.

'нам нужен ты, — писала она, кусая губу, — мы не сможем удержать линию без тебя. если ты не придёшь, здесь не останется ничего, ради чего стоило бы сражаться'.

лаума не подписывалась. отчаянный клич. она сложила пергамент, запечатала его воском, наряду рассматривая трещину в стене, откуда сочилась чёрная слизь, пахнущая гнилью. затем вышла наружу, обдаваемая резким ветром, и приподняла пергамент — ворон донесёт.

— передашь ему, что я не обратилась бы, будь хоть один иной выход?.. — вздыхает лаума и, поскольку никто, кроме ворона, не видит её, приобнимает себя за плечи.

письмо дошло к полуночи. флинс стоял на вершине своего маяка — как удобно для птицы, опустившейся на его плечи. ворон обмёрз, тут же распушился и каркнул.

кирилл взял письмо длинными, бледными пальцами. он узнал печать — воск был настоящий, цвета старого льда. читал он медленно, будто нехотя. дикая охота... разрушенные посты... отступление гильдии... тц. и даже стихшие фатуи.

был ли у него выбор?.. было ли у него хоть что-то?..

он свернул пергамент в трубочку, и пламя светоносца, горевшее в чаше позади него, вспыхнуло ярче, отбросив его тень на стену — огромную, искажённую.

флинс долго молчал, глядя на чёрную полосу горизонта, где небо встречалось с бездной. он думал о том, что может остаться здесь. позволить миру снаружи сгореть. пусть дикая охота поглотит нод-край — что ему до этого? он вздохнул, и этот вздох был тяжёлым, будто полным пыли. ладно, впрочем, ладно.

ворота, обитые железом и заклеймённые защитными рунами, приоткрылись с жалобным скрипом, выпуская облако пара и запах гари — следы ночного ремонта барьеров. флинс шёл по утоптанному снегу мягко и бесшумно, мантия развевалась за спиной, в правой руке он нёс фонарь. лаума ждала у входа. она выглядела так, словно не ложилась в постель с тех пор, как отправила письмо: тёмные круги под глазами, впалые щёки, руки, спрятанные в рукавицы, но всё ещё дрожащие от переутомления. когда олениха увидела его, спина сразу же выпрямилась, в глазах вспыхнула искра — не надежда, но горькое облегчение.

— вы пришли, — будто не веря, тихонечко радуется лаума. флинс остановился в двух шагах от неё, осмотрел линию горизонта. воздух там искажался от незримого давления. кивнул коротко, экономно, словно каждое движение давалось ему ценой усилия.

— покажете?..

они прошли внутрь. командный блок представлял собой низкое, тесное помещение, обогреваемое печкой, хотя холод грубо просачивался сквозь стены и осязал кожу липкими пальцами — на столе, состоящем из досок, сколоченных в спешке, лежали карты, разукрашенные пометками, красными крестами там, где погибли посты, чёрными пятнами там, где прорвались тени. лаума двигалась торопливо, разворачивая пергаменты с эскизами:

— три дня назад, — она ткнула пальцем в точку к югу от форпоста, — здесь стоял аванпост девятнадцать. стены из чёрного камня, барьеры третьего круга. сейчас там нет ничего, кроме воронки и льда, растущего со скоростью плесени. мы послали разведчиков. один ратник вернулся без глаз, порван рот, но живой. он говорил — если это можно назвать речью — о том, что они больше не вылезают от случая к случаю. они стали организованнее.

флинс склонился над картой, его длинные волосы соскользнули на плечо, закрывая часть лица. он не касался пергамента руками, но воздух между его пальцами и бумагой начал гудеть, чёрные нити вспыхнули, впивающиеся в ткань реальности, питающиеся страхом и смертью, тянущиеся к центру, к этому самому форпосту:

— здесь, — он коснулся точки на карте, — разрыв, они готовятся к прорыву.

лаума сглотнула:

— мы не удержим. у нас осталось двенадцать ратников, и те на пределе. кристаллов хватит ещё на два дня. фатуи... — она фыркнула с презрительной усталостью, — слишком заняты собой. отказали в поддержке перед лицом общего врага.

флинс выпрямился:

— фонарь будет установлен здесь, — произнёс он, — в центре двора. я буду поддерживать барьер лично. но ты должна понимать, лаума: я не смогу защитить каждого. я остановлю поток, но...

олениха посмотрела на него, пытаясь найти в его глазах хоть что-то человеческое, тёплое, сочувствующее, но увидела лишь отражение собственной усталости и старую печаль:

— мы попробуем, — пообещала она тихо, — что угодно, лишь бы остановить их.

первый удар пришёл не с юга, откуда ждали, а с востока — со стороны, считавшейся защищённой скалами. стена вспыхнула пурпуром, и кто-то на валах закричал — не от боли, а от испуга, потому что сквозь щель просунулись покрытые чешуёй когти.

флинс поднял фонарь, пламя взметнулось ввысь, превращаясь в столб холодного огня. чувствуя, как древняя сила вытекает наружу, заполняя трещины в реальности, кирилл направил свои старания на укрепления барьера, и щель сомкнулась с шипением пара, когда во внутреннем пространстве черепа уже зазвенела первая нота боли.

со всех сторон послышался вой множества голосов, лишённых человеческой речи, жаждущих только поглощения. тени двигались по снегу, оставляя за собой чёрные следы, как ожоги на белой коже. флинс видел их краем зрения, и его губы сжались в тонкую линию. он знал этот вид организованной, направленной, ведомой разумом атаки дикой охоты. лаума откликалась где-то сбоку, распределяя людей по секторам, но её голос оставался приглушённым.

здесь он хотя бы не бессилен. здесь он может что-то изменить.

фонарь в его правой руке превратился из спокойного голубого в режущий стальной поток. теперь у него был повод воспользоваться копьём, и он не побрезговал им. с каждой атакой внутри его груди нарастало жжение.

кирилл стоял в центре, окружённый замерзшими останками, его дыхание было тяжёлым, неуместным для бессмертного существа, снег падал на его волосы и таял, оставляя мокрые пряди на лице, его глаза, жёлтые, пустые, смотрели в темноту за пределами барьера, где двигались новые силуэты, где что-то огромное просыпалось и собирало силы для следующего рывка.

он сделал шаг назад, чувствуя, как разрыв предельно растягивается, готовый лопнуть. флинс поднял обе руки, пытаясь перекрыть поток, но сила уходила из него быстрее, чем успевала восполняться. слишком серьёзно здесь дело. флинс не удержит — а если не удержит, то все погибнут.

когда стена из голодных теней готова была обрушиться на него лавиной, пространство между ним и разрывом исказилось плавным, текущим движением — воздух закружился, образуя спираль из кристально чистого лазурного света. в центре вихря возникла фигурка, покрытая плащом цвета морской волны, лицо коей было спрятано капюшоном. мужчина успел заметить лишь детали: стремительное почти танцующее движение; ботинки, плавно находящие опору на сугробах, не проваливаясь; руки, описывающие в воздухе плавные дуги. на животе или бедре — он не смог разглядеть точно из-за скорости и угла — вспыхнул свет, формируя узнаваемый символ: глаз бога анемо, ветра и свободы.

девушка — он интуитивно определил пол по изгибу талии и лёгкости походки — двигалась так, словно снег и лёд под ней превращались в подвижную воду. она взмахнула рукой, и вихрь, сосредоточенный вокруг её ладони, превратился в остриё из сжатого воздуха, пронзившее передовые ряды теней с такой силой, что они рассеялись не в чёрный дым, но в безвредный снег, мгновенно оседающий на землю.

затем она повернулась — флинс увидел её спину, широкий плащ, — и подняла обе руки к небу. ветер, дувший от разрыва и тащивший с собою запах бездны, резко изменил направление, обернувшись против пурпурных чертей. воздух засверкал, наполнившись тысячами лезвий из ледяной пыли, которые она удерживала в подвешенном состоянии силой своей воли, видимой в свечении глаза бога на её груди. флинс использовал возникшую паузу, глоток воздуха, которую она ему предоставила, чтобы восстановить хватку копья. он выдохнул, чувствуя, как пульсирующий в его висках гул немного утихает, и бросил взгляд на незнакомку.

он не мог разглядеть её лица — капюшон скрывал черты, оставляя лишь намёк на подбородок и линию скул, да и расстояние между ними, заполненное беснующими снежинками, мутило взгляд.

какие бы вопросы ни мелькали в голове кирилла, не было времени искать ответы. следующая волна наступала. флинс снова погружался в бой, чувствуя странное, незнакомое облегчение от того, что на его фланге появился кто-то, кто не ломается, не отступает, и чья сила, хоть и иная, подходит в бою его собственной, создавая удобную гармонию.

рассвет размывал небо цветом дымного серебра, когда последняя тень рассеялась. снег под ногами был изъеден чёрными ожогами, воздух пропитался копчёной шерстью, но стояли все — измождённые, но живые. люди опускались на колени, хватая ртом воздух, оружие выпадало из онемевших пальцев, и только флинс продолжал стоять на ногах, сражаясь с приступом усталости.

лаума, сняв перчатку и смахнув со лба выступающую кровь, подошла к девушке, отряхивающей себя от грязи:

— город ветров услышал мои просьбы, — благодарно говорила она, — пришёл ли кто ещё на другие участки?

флинс стоял обособленно, опираясь на копьё. он поднял глаза, чтобы взглянуть на незнакомку, которая только что спасла им жизни, и замер.

— да! — оживлённо откликаешься ты, — какой же кошмар у вас здесь творится. лоэн и его отряд остались на той части внешних границ, но, кажется мне, там никого могло и не остаться к их приходу. я направилась сразу в центр. мы думали, что центр-то точно защищён и не нуждается в подмоге...

капюшон был сброшен. снег ложился на твои волосы. глаза блестели, как сотни лет назад.

нет.

внутри всё сжалось, остановилось, тут же взорвалось, кирилл сделал шаг назад, не замечая того сам, и его пальцы неловко выпустили копьё, позволяя тому упасть, воздух перестал поступать в лёгкие.

'это невозможно. она мертва. она умерла на моих руках, я чувствовал, как уходит тепло, я помню холод, я знаю, где её могила, я сам закапывал её тело...'

но сердце — то, что осталось от окаменевшего огрызка, — вопило о другом. ты не была повтором того человека, которого он любил. и, конечно же, ты не была ею. у тебя иная укладка волос, более молодое лицо и тело — ты в самом расцвете своих сил. глаза предельно похожи — их он бы никогда и ни за что не забыл. даже родинки... даже те же родинки... они будто в тех же местах... господи, кирилл не мог дышать. снег мучил щёки, но он не чувствовал холода. он смотрел, не моргая, боясь, что призрак исчезнет, и в то же время переживая, что это не призрак, а плоть, которая снова будет отнята у него судьбой. перед глазами вспыхнули картины — руки, смех, звук шагов, музыка — и всё это наложилось на фигуру перед ним, на тебя, создавая головокружение.

лаума продолжала говорить, докладывая ситуацию, теперь уже почти убеждённая, что с помощью соседей нод-край сможет одолеть или хотя бы удержать оборону. флинс стоял, застывший во льду собственного отчаяния и безумной, запретной надежды, дрожа от боли, которую он думал, что успел закопать под толщей веков и одиночества. в какой-то момент ему даже казалось, что одной могилы его любви — это уже много. это уже то, чему он должен быть рад.

к сожалению для кирилла, ты сделала шаг к нему, не замечая того странного напряжения, которое вдруг сгустилось вокруг его фигуры:

— у вас восхитительный стиль!.. — вырвалось у тебя со светом, с лёгким дрожанием от усталости и восторга. ты рефлекторно подобрала упавшее копьё кирилла, возвращая ему в руки, затем улыбнулась широко и искренне, — я никогда не видела ничего подобного. это ведь не элемент, верно?.. здорово, — ты сделала ещё шаг, рефлекторно желая поделиться эйфорией победы, разливающимся в груди теплом после отступившей тьмы. твои руки всё ещё слегка тряслись от усталости и долгого напряжения, анемо глаз бога тускло мерцал. ты хотела узнать загадочного хранителя света получше, но когда ты приблизилась, то заметила, как он едва заметно, словно от касания ледяного ветра тёплым летом, вздрогнул, его плечи напряглись, спина выпрямилась, точно прижатая к гладкой поверхности, и кирилл поднял янтарные глаза, забитые ужасом и искренним недоумением:

— не подходи, — он сжал фонарь сильнее, — не стоит, — внутри него бушевала метель. он чувствовал удары молота по железной двери в обитель его самообладания. он не хотел слышать комплименты, не хотел видеть твое восхищение, потому что это обжигало память о ней, о настоящей ней.

'это не она. реинкарнация — выдумка смертных, утешение для слабых. она мертва. эта девушка — просто носительница схожих черт, случайное совпадение, иллюзия. если я позволю себе, если я поддамся, я предам её память. я заменю её пустой тенью ради обманчивой надежды, нет, нет, нет...' — но тело предавало. руки дрожали желанием коснуться твоего лица, проверить, настоящее ли оно. кирилл чувствовал запах твоих волос, что-то чудное, нездешнее, идущее от мондштадта, и жадно хотел заполнить твой запах своим, свой — твоим.

ты запнулась, смутившись, но радость победы не давала тебе отступить: 'что же... знаете, а вы так спокойно сражались, я бы хотела научиться такому самоконтролю!..'

флинс закрыл глаза. 'боже, зачем ты пришла по мою душу?..' — его сердце рыдало, он хотел крикнуть, чтобы ты ушла, исчезла, развеялась, как утренние тени, но внезапно подошедшая лаума, заметившая напряжение флинса, постаралась вмешаться:

— я думаю, нам пора восстановить свои силы, — предлагает олениха, обхватывая твои плечики.

кирилл кивнул и отвернулся — боялся. не боялся тебя как врага, но боялся тебя как искушения, как зеркала, показывающего то, что он потерял и что никогда не вернётся. он боялся, что если он откроет глаза и посмотрит на тебя ещё раз, он разобьётся, растает, потеряет ту последнюю нить, которая держала его разум целым все эти века, и самое страшное — он боялся, что может полюбить тебя не за то, кто ты есть, но за то, кого ты напоминаешь, превратив тебя в куколку для своей памяти, в оскорбление её светлой души.

ты замерла, глядя на уходящего кирилла, и в твоих глазах мелькнуло замешательство, затем — упрямая, детская решимость. ты не отступила. что же за дела? загадка его отчуждения по случайности стала для тебя поводом для разрешения интриги... ась? что это там в снегу лежит?..

нод-край медленно отвоёвывал себя из рук дикой охоты. ты чувствовала, словно вытаскиваешь друга из зыбучего снега, хотя флинс совсем не помогал дружеской атмосфере. его фигура, облачённая в потускневшую мантию, напоминала о поддерживаемом расстоянии.

территории возвращались под контроль. сначала был отвоёван перевал, затем — разрушенная застава, потом — пещеры, и с каждой победой на лицах ратников проступало облегчение, пока ты замечала в глазах кирилла лишь усугубляющуюся тень. он не мог избежать тебя, пока требовалась работа плечом к плечу.

а ведь тебя любили все члены отряда, кроме его сердца. ты пыталась разговаривать с флинсом о другом: о птицах, прилетевших к форпосту после отступления дикой охоты, о сладостях, которые ты нашла с лаумой на заброшенном складе, о цвете неба над нод-краем, медленно обретающим чистые оттенки. он отвечал уклончиво, коротко, иногда молчал так долго, что ты думала, что ты и вовсе ничего не говорила. лишь когда ты отворачивалась, кирилл смотрел на твой профиль с жадностью. и ужасом.

к концу недели ситуация стабилизировалась. беспощадные разломы удалось запечатать, дикая охота отступила за линию горизонта, и лаума начала говорить о закреплении безопасности, но между вами тремя оставалось невысказанное напряжение. флинс знал, что должен уйти, вернуться к своему маяку, к одиночеству, но каждый раз, когда он собирался сказать о своём отъезде, то видел, как ты улыбаешься кому угодно или как поправляешь волосы, смотришь на закат или собираешь травы, и слова застревали в горле.

— она убивает меня, — произнёс флинс наконец, закрывая за собой дверь в центральную комнату форпоста. его голос был таким изнурённым, что лаума сразу же отвлеклась от пергамента. — каждый раз, когда она поворачивается ко мне, я вижу её. не эту... не эту девушку, ветер у неё в голове гуляет, а ту, что похоронил пять столетий назад.

лаума положила перо. сначала она пыталась понять, что именно пытается сказать кирилл, и только потом вспомнила далёкую-далёкую историю флинса, из которой ещё давно сложили старую, забытую легенду, но слышать это от прямиком него, видеть, как он унимает дрожь в плечах, было душераздирающе:

— это не она, кирилл. это смертная, носительница глаза бога, моя помощница. она не помнит тебя, не знает тебя... — лаума старалась выбирать слова аккуратно, думая, что это будет тем, что утешит его.

— я знаю, — он резко отвернулся, почти вредничая, — я это понимаю, но всё равно стою, как идиот, и жду, когда она назовёт меня по имени почти также, как и жду, когда она умрёт снова, потому что такова цена моего присутствия рядом со смертными, — кирилл осаждённо вздыхает. он знал, что предаёт её, свою любовь, знал, что позволяет себе наслаждаться простой идеей вновь зажить, и знал, что это делает его грязным, гадким, мерзким.

— ты должен уйти, — сказала лаума тихо, сосредоточенно, мрачно, — если это разрушает тебя, вернись к маяку. мы справимся без тебя теперь.

это то, чего он боялся услышать — такой выбор вынудит его сознаться в том, что он не хочет уходить:

— я не могу, — прошептал флинс, наконец поворачивая голову к оленихе, — пытался. каждую дрянную ночь я собирался уйти.

лаума молчала, глядя на него. кирилл боится, что если он позволит себе привязаться, то непременно обманется.

— она не требует твоей любви, — сказала лаума мягко.

флинс раздражённо вздохнул.

— слава всему на свете, что в этом ты права наверняка.

он не спал всю ночь, сидя на краю лагеря, глядя в белый снег, в котором тонули сапоги. его же взгляд, прикованный к палатке, где ты, скорее всего, спала, испытывал терпение кирилла на прочность. это несправедливо. нужно уйти. он чувствовал, как желание приблизиться к тебе начинает разъедать последние опоры его разума. он боялся не смерти, но собственного желания позволить тебе заполнить пустоту, и тем самым предать память той, кого он клялся любить вечно. нужно уйти. кирилл почти насыщает себя этой мыслью, знанием того, что побег решит все проблемы, и уже даже встаёт, чтобы вернуться к лауме и оставить записку о своём уходе, потирая переносицу, как слышит её.

мелодия донеслась неожиданно, тихая и выстраданная, неуверенная, кажется, почти сонная, боящаяся разбудить лагерь. он замер. это была свирель. время остановилось, кровь в жилах превратилась в кипящую ртуть, расплавляющую сердце — он повернул голову медленно, боясь, что движение развеет звук, сделает его миражом, но нет, в редких движениях можно было увидеть твои колени и корпус, когда ты наклонялась, чтобы поиграть с мелодией. ты сидела у задней стенки палатки, скрытая пологом от чужих глаз, и дула в костяной ствол, извлекая из него музыкальный голос.

нет. это даже не похоже на совпадение, это издёвка, это садизм... кирилл рефлекторно сунул руку под плащ, чтобы найти там свирель, которую он всегда носил с собой, её свирель, но её там не оказалось. нет, нет, нет.

как? он с ней не расставался. он никогда...

вместо ответа него нарастало ощущение изуверского совпадения, переходящего в насмешку. ты играла такую похожую мелодию на...

и дышала.

кириллу стыдно радоваться, что ты дышишь, что он не слышит болезненные хрипы, не чувствует кашля. но ведь это было невозможно. это было жестоко, точно кто-то вытащил его воспоминания из черепа, выжал их досуха и вложил в твои пальцы, в твои лёгкие, в свирель твоей жизни, звучавшей голосом его погибшей любви.

кирилл сделал шаг, потом второй, не чувствуя ног; снег захрустел, а ты, погружённая в музыку, не слышала. он хотел крикнуть, чтобы ты замолчала, разбить свирель, схватить тебя за плечи и встряхнуть, требуя объяснений — откуда ты знаешь, где свирель, как ты украла его тайну, его боль, кто ты такая, но горло саднило. кирилл остановился за углом, чуть наклоняясь, когда ты прекратила игру, вздрогнула и подняла голову. твоя кисть с ней опустилась на собственные колени, когда ты поправила на себе согревающий плащ:

— не спишь? — мягко спрашиваешь, постукивая коленями между собой в какой-то детской игре.

— откуда? — спрашивает флинс и указывает на свирель.

— на поле боя, — откликаешься и протягиваешь ему, — твоя флейта? или... — неприятные подозрения заставили тебя замолчать. ты смотрела на него с недоумением, но он не мог объяснить, что ты не просто нашла какую-то там свирель, а вернула ему гроб.

— это не флейта. это свирель, — поправляет неловко. флинс хотел ответить на твой вопрос о сне, но из него вырвался лишь тихий, судорожный вздох, похожий на проигрыш:

— откуда ты знаешь эту музыку? — спрашивает.

ты пожимаешь плечами: 'не знаю, как ответить на вопрос... снилась, скорее всего. хороший музыкант умеет импровизировать. я не всегда понимаю, как именно я играю...' — флинс резко укладывает ладонь поверх твоей свирели:

— это невозможно, — прошептал он, переживая, что чудо, что вера в него, сделают больно. ты впервые слышала, чтобы его голос звучал... так.

'если это правда, если она вернулась... что это может значить? что боги сжалились? что я заслужил прощение? или это последнее испытание, финальная жестокость судьбы — дать мне увидеть её, услышать, прикоснуться, лишь чтобы отнять снова, когда я уже не смогу выжить без неё?..' — кирилл погибал. он наклонился, желая почувствовать тепло твоего дыхания, а ты рефлекторно выпрямилась, чтобы выбить себе немножко свободного пространства.

— что ещё? что ещё тебе снится?

он боялся ответа. боялся услышать описание садов, где они гуляли, запах её любимого парфюма, что угодно, боялся, что ты скажешь о мраморных ступенях, о синем пледе, о болезни, но ещё сильнее он боялся, что ты промолчишь, что это всё — случайность. несмотря на страх предать смерть, он стоял перед тобой, вымученный твоей детской игрой на костяной свирели, и не знал, падать на колени или бежать прочь.

ты сжала плащ одной рукой, тебе казалось, что любой ответ может стать последней каплей, переполнившей чашу его терпения, но ты не могла соврать, не могла придумать, потому что это выглядело важным:

— а что снится простой путешественнице?.. — откликаешься ты, — всякий бред, — начала ты неуверенно, глядя не в его глаза, а на свирель в его руках, которую сама уже полностью отпустила, — пустыни, в которые я ещё непременно попаду, снег, который я наконец увидела, люди в одеждах, которой не существует, животные, точно сошедшие со сказочных страниц. иногда снится, как я лечу над морем вдоль инадзумы, над горами пика, иногда... иногда я вижу лица, которые мне кажутся знакомыми, но я не помню их имён, а иногда я превращаюсь в завриана и гуляю по просторам натлана, что, кстати, вполне осуществимый сюжет, — ты замолчала, прикусывая губу, пытаясь унять дрожь. воздух между вами был тугим, электрическим, словно перед грозой. — она тебе дорога? эта ф... свирель? я не знала... прости, я не имею права... — голос твой дрогнул, и ты отвернулась, чувствуя, как щёки горят от смущения и страха. ты не понимала, почему твои сны вызывали в нём тоску. ты просто хотела поиграть, чтобы развеять тишину лагеря, а теперь чувствовала вину.

он медленно опустился на снег рядом с тобой, не размыкая сжатых пальцев на инструменте. тишина. кирилл сидел, склонив голову, пряди снова закрывали лицо, и в его позе был след бесконечного изнеможения.

ты краем глаза наблюдала за ним, но напряжение немного спало — в его безмолвии не было угрозы, только... скорбь. ты поняла. да, он скорбел. ты двинулась сесть чуть ближе, обняла колени руками, прячась в плаще, и подумала о том, что, пожалуй, ты уже скучаешь по родным мельницам и тёпленькому ветерку.

время текло вязко. снег покрывал ваши плечи тонким слоем, и никто не двигался, чтобы стряхнуть его. вскоре кирилл поднял руку медленно, словно против воли, протягивая свирель тебе. ствол блестел, старый, потёртый, с малюсенькой трещинкой, которую он так бережно хранил:

— сыграешь?.. — пробормотал он, — если ты можешь... то играй, — он не смотрел на тебя, будто обращаясь к ночи. и замолчал, сжав кулаки на коленях, когда ты неуверенно взяла свирель в руки, готовый снова слушать голос, который он думал, что навсегда потерял в прахе времени.

ты поднесла губы к краю. первый звук вырвался дрожащим, неуверенным, но затем дыхание само нашло ритм, и мелодия потекла — облегчённая, наполненная свежестью морозного ветра. флинс слушал с закрытыми глазами. снег продолжал падать на его волосы и плечи, в груди разлилась непривычная нежность — оттепель, медленная и неприятная, но спасительная. музыка, идущая из твоих лёгких, успокаивала беснующий разум кирилла. он всё больше убеждался, что ты была не незнакомкой, а отголоском его закопанной любви.

боль оставалась — глубокая, гудящая в костях, — но она переставала направляться внутрь, острые края превращались в грустную тяжесть, которую можно было нести, как фонарь. он позволил себе на мгновение отпустить бдительность, позволил себе поверить, что вселенная не так жестока, как он думал, что возвращение этой мелодии — не издёвка, но необъяснимый дар прощения.

когда последняя нота улетела в ночь, растворяясь в снежном покрове нод-края, кирилл со вздохом открыл глаза. голова его медленно повернулась к тебе?

— как ты получила его? — осторожно спросил кирилл. он посмотрел на твои бёдра. анемо глаз

— даже не знаю, как ответить, — ты неловко посмеялась, передавая ему свирель, — двенадцать мне было, наверное, может, чуть больше. я тогда... я не знала своих родителей. росла там, на улицах, у ворот собора, каким-то боком не стала монашкой. но у меня были друзья!.. и много.

голос твой был мягким, наполненным любовью к детству:

— и потом я... ну, сильно заболела. прямо-таки очень. слегла за месяц, — ты и не заметила, как на этих словах кирилл вздрогнул, — решила, что хочу увидеть всё, пока не окажусь в земле. не только мондштадт и его холмы. хотела знать, что за горами, за морями, что находится там, где заканчивается земля и начинается свобода. собрала свой моток — немного было: одежда, хлеб, нож старый. легла спать в последний раз в своём старом месте, в чулане таверны, где я помогала работать, думала, что на рассвете уйду в путь, одна, как перышко. а когда проснулась... — ты замолчала, и в глазах твоих мелькнуло тогдашнее удивление, чистое и тёплое, — он лежал под подушкой. светился, тёплый был, хотя камень должен быть холодным. я сначала испугалась, думала, что это ошибка, что архонт перепутал адресата, или кто-то из друзей подложил шутки ради. я ведь была никем. просто бродяжкой, которая хотела сбежать прочь. и... знаешь... я не сразу поняла, что я больше и не болею. не было никакой слабости. не было кашля. что-то... исцелило меня — и подарило глаз бога. вот... такая история.

кирилл вздохнул. может ли это быть?..

— я не хотел задавать такие вопросы, и всё же, — мужчина поднимается, не спеша отряхивать с себя снег, — я не кажусь тебе знакомым?..

ты поправляешь прядь волос и глядишь в сторону:

— не уверена, что знаю, как ответить на этот вопрос... — ты сглатываешь и пожимаешь плечами, — я сразу же захотела узнать тебя получше, как только увидела. но ты отстранился. мне ничего толком не оставалось, как принять это, впрочем, за факт. я уже и не знаю, какое у меня было первое впечатление.

флинс вздохнул:

— прости. ты... несёшь в себе отголоски того, что я похоронил, — продолжал он, считая, если он не будет достаточно честен, то и за это окажется наказан, но и сказать что-то большее кирилл не смог, даже стараясь превозмочь себя.

— ты так думаешь?.. — ты неуверенно поправляешь плащ. пожалуй, вам пора возвращаться в палатки.

— я вижу, — бормочет флинс.

на следующий день, когда солнце застряло в полуденной арке неба нод-края, флинс оказался у входа в твою палатку; приподнял полог, решив, что эта вылазка должна оставаться тихой и скромной, и скользнул внутрь, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. как ещё ему узнать тебя?.. прислушиваясь к отсутствию любой души, к тишине, говорящей о твоём уходе по делам гильдии, кирилл позволил себе двигаться дальше.

здесь не было ничего удивительного. к тому же, он не собирался залезать туда, куда было бы неэтично. разбросанные вещи, коих на удивление было маловато, целый отряд резинок, намотанных на расчёску, где-то там же — зубная щётка. взгляд кирилла вскоре метнулся к простенькому импровизированному столу из ящиков и застыл на потрёпанном пергаменте, закреплённом камнем снега, лежали рисунки особняка.

— флинс? — внезапный голос лаумы разрезал пространство. мужчина вздрогнул, переводя взгляд на заходящую внутрь олениха. девушка вопросительно подняла бровь. — она вернётся к вечеру, если ты её потерял.

сердце его ушло в пятки, затем ударилось о глотку. кирилл он узнал линии на бумаге, поскольку он знал каждый изгиб крыши, каждую колонну веранды, каждое оконце, всё, что ты изобразила с точностью архитектора, никогда не видевшего руин. особняк. его особняк, нет, ваш, тот, что стоял в глубине снежных низин, за тремя перевалами от нынешнего форпоста, тот, что он сам сжёг до тла через столетие после её смерти, чтобы не видеть пустых комнат.

ты изобразила его таким, каким он был до превращения в кучку пепла. детали, которые невозможно было знать постороннему. виноград у южного крыла, который она любила, и который флинс сам выращивал у стены, каменная плита у заднего входа, однажды треснувшая, и сад, упирающийся в горные корни.

— флинс, — окликает лаума, подходя ближе. он всё ещё не поворачивается к ней. руки мужчины дрожат, когда он поднимает бумагу; линии уверенные, словно рука помнит каждый камень, каждую балку, но ведь это было невозможно. дом сейчас разрушен до основания, стёрт с лица земли временем и его собственной волей, никаких записей не осталось, никаких свидетелей, кроме него самого...

— незнакомка не могла бы узнать, — внезапно говорит кирилл, кивая на бумагу и поворачиваясь к лауме, — это она, она вернулась... — встревоженно и нервно бормотал кирилл, усаживаясь на твою постель, не разрешая себе думать о неприличии вторжения.

лаума задумчиво цепляет руки на груди: 'а это возможно?..'

но кириллу-то было плевать на законы мироздания, на то, как это возможно — душа, архонт, случайность или чудо, он не требовал объяснений, он просто знал с непреложной ясностью, что она здесь, в этом теле, в этом ветре, и что он больше не будет бояться.

две недели спустя флагман бил ключом. флинс сидел рядом с тобой за угловым столиком; сейчас на нём была нетипичная чёрная рубаха, расстёгнутая у ворота, благодаря которой он выглядел... живым. за прошедшие дни он изменился до неузнаваемости: тот, кто прежде избегал людских глаз и прятался в тени маяка, теперь сам искал твоей компании, сам приходил к твоей палатке на рассвете с горячим чаем, сам предложил сегодня вечером сбежать от обязанностей в город.

— ещё? — спросил он, наклоняясь ближе. он наливал тебе вино из графина.

кивая, ты продолжала смеяться и разгонять шутки над историей. флинс смеялся редко, поэтому ты ценила то, как красиво звучал его голос — глубокий, немного хриплый, искренний. ты и не замечала, как кирилл замирал, наблюдая за тобой, словно боясь, что ты снова погибнешь. он утешал себя мыслью, что боги смилостивились над твоей судьбой и излечили тебя от болезни вместе с глазом бога.

вокруг кричали пьяные торговцы.

— ты пьёшь слишком медленно, — бурчишь ты с улыбкой, — боишься завтрашнего похмелья?

— ох, если бы похмелье было тем, что меня волновало, — кирилл отстраняется и запрокидывает голову, утыкаясь затылком в спинку стула, — где ты выучилась играть музыку?

ты обрадовалась поводу рассказать ему о том, как в мондштадте один бард — пьяный и непутёвый, с зелёными косами — учил тебя флейтам и арфам.

— ...мы часто сидели в лесу и пели дуэтом. один раз нам составили компанию волки, — посмеялась, — они выли и то красивее меня.

— вот уж сомневаюсь, — кирилл умиротворённо улыбается, а затем переводит взгляд на пузырящуюся настойку. он давно хотел спросить тебя. всё готовился. — в мондштадте, — осторожно начал он, круговыми движениями пальцев гладя стакан, — или даже не в нём... — кирилл почувствовал самое неясное и трудное чувство: смущение. он давно не испытывал ничего, что напоминало бы о нём. — я... всё хотел полюбопытствовать...

вопрос повис в воздухе. кирилл неловко смотрел на тебя.

— нет-нет, я никогда не влюблялась, если ты об этом, — внезапно и резко откликаешься.

кирилл наклоняет голову в сторону — как стыдно и жутко признавать, что это те слова, которых он искал, но которых также боялся. разве это не значит, что ты не любила и его? и всё же счастье окутывает душу. теперь у него есть возможность. он воспользуется ею, выжмет из неё всё.

— а ты?

он не ожидал этого вопроса. он вздрогнул, выпрямился, нахмурился. растерялся.

как ответить? что сказать?

он смотрел на тебя, на живую, дышащую, смеющуюся девушку, сидящую напротив, сохраняя неприлично мерзкую дистанцию, освобождающую тебя от него, оставаясь невинной, не обременённой прошлым...

— я... — голос предательски дрогнул. он отвёл взгляд к окну, где снег бил о ставни, словно пытаясь пробиться внутрь. если он скажет правду, ты убежишь, верно? кто бы не убежал. если скажет, что любит — он закроет эту дверь для тебя, для той, кого любит. кирилл выдыхает. — было. давно.

ты отвела взгляд, прикусывая губу, и в твоих глазах мелькнуло сожаление. ты чувствовала, что перешла границу, и теперь сидела, сжимая край стола, и, конечно же, кирилл увидел твои опустившиеся реснички и напряжённые плечи. что-то внутри него сдалось. флинс вздыхает и поднимается:

— пойдём, — сказал он, протягивая руку, — я покажу тебе её.

он вывел тебя из флагмана, кивнул в сторону привязанных коней, потому что иначе в ту часть гор попасть без приключений не удастся. ты забралась к нему за спину.

путь занял полдня — солнце ползло по серому небу, словно по льду, совсем уж не согревая.

— ветер крепчает с запада.

— да, — откликалась, — снег пойдёт скоро...

— значит, метель к вечеру.

внутри кирилла всё сжималось от предвкушения неприятного столкновения. он никого не приводил на эту могилу, и надеялся, что это так и останется — но сейчас, убеждённый в том, что ты вернулась к нему, что ваша любовь неизменно окрепнет со временем, никаких преград не оставалось.

когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая снег в медовый оттенок, вы подъехали. конь устал подниматься в гору и звонко фырчал. перед вами возвышались руины особняка, сожжённого столетия назад. сгнившие и заледеневшие балки торчали из сугробов чёрными, обугленными костями, похожими на рёбра выброшенной рыбы.

— ого, — выдыхаешь ты, — выглядит... чёрт, — ты начинаешь искать свою сумочку, но вспоминаешь, что не брала с собой блокнота, — я рисовала особняк месяц назад, я тебе покажу по возвращению, прям... — ты хочешь сказать, что похож, но тебе не хватает уверенности. кирилл давит щемящую улыбку и помогает тебе спуститься.

— здесь, — кирилл кивает, — она жила. и здесь умерла.

ты неуверенно наклоняешь голову в сторону:

— ...а как?

кирилл ведёт тебя дальше: 'болела', — он остановился у небольшого возвышения, едва заметного под пеленой снега. кирилл опустился на колени, церемониально начиная счищать снежную корку с тёмного гранитного плитняка оледеневшими пальцами.

— а перчатки где? — внезапно обеспокоенно спрашиваешь ты и тут же стихаешь, переживая, что отвлекаешь его от того, от чего права на имеешь. кирилл грустно улыбается тебе. под слоем инея проступал чёрный барельеф, выветренный веками, но от этого не менее чёткий — изображение женщины.

ты замерла. лицо на надгробии поразительно походило на то, что ты видела по утрам в зеркалах — выцарапанное сверху имя звучало знакомо.

— это она, — спокойно говорит кирилл.

ты смотрела на камень, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как реальность расщепляется на две половины. это дурное совпадение, стало быть:

— мы похожи, — отрезаешь ты и вздрагиваешь, — погоди... — ты подняла глаза на него. всё вставало не на свои места и жестоко.

его внезапная близость в последние недели, возникшая нежность к твоему присутствию, его желание слышать твою игру на свирели — всё это было не для тебя. не для девчонки с улицы, нет. всё это было для неё. для той мёртвой, что лежала под этим камнем, чьё лицо он мог увидеть только на надгробии, но которое, наконец, нашёл и на тебе в случайном сходстве черт.

отчаяние подступило к горлу вместе с вином. слепая издёвка, сделавшая тебя жертвой чужой скорби. ты отступила на шаг, споткнувшись о снежный сугроб:

— так вот почему. так вот почему ты... — ты замолчала, потому что думала, что между вами зарождается что-то настоящее — дружба, тепло, возможно, что-то большее, — а оказалось, что ты всего лишь тень его горя. кирилл увидел, как меняется выражение твоего лица, увидел, как застывает тепло, как умирает лёгкость, гуляющая между вами то в таверне, то перед сном в палатках, как в твоих глазах вспыхивает тоска, смешанная с отчуждением. он понял. он понял мгновенно и со страшной ясностью, что ты думаешь — что он использует тебя, что его внимание было не подарком, а воровством ради обманчивых мгновений, что он видит в тебе лишь сосуд, в котором ожила его погибшая любовь.

это было чистой правдой и мерзкой ложью одновременно, потому что ты была ею, ещё не узнавшая этого, а сам он, дурак, не мог сказать об этом вслух, не рискуя показаться безумным или, что хуже, тем, кто навязывает тебе чужую личность, лишает тебя права быть собой. кирилл замер, руки его повисли в воздухе, уже не касаясь снега на камне, застывшие в жесте безмолвной мольбы. он не знал, что сказать. 'нет, ты не похожа, ты и есть она'? а ты бы поверила, да? не приняла бы за безумие или за жестокую попытку удержать около себя?.. 'да, ты и правда напоминаешь'? это подтвердило бы твой страх, разгрызло бы единственную нить, что ещё держала вас вместе.

— ты не так поняла, — удивлённо и расстроенно проговорил кирилл, — нет, — вырвалось у него, когда ты сделала ещё один шаг назад. кирилл мучился от отчаяния. он поднялся, снег с его колен осыпался. мужчина протянул к тебе руки, словно мог удержать тепло, ускользающее сквозь пальцы. — послушай, это не так... я не...

но слова застревали в горле, потому что как объяснить то, что сам едва понимал?.. как сказать, что ты не тень, не замена?.. ты смотрела на него с таким спокойным, разрушающим разочарованием, что он чувствовал, как каждая секунда молчания превращается в ещё один мучительный век расплаты.

— мне жаль, — тихо пробурчала, — что у тебя такая судьба. но... не надо. видеть её. во мне. это не... нам не стоит поддерживать связь, — ты отступила ещё на шаг. ветер, всегда послушный твоей воле, подхватил тебя, словно невидимая ладонь. анемо глаз бога вспыхнул, помогая тебе запрыгнуть на далёкий уступ.

он дурак, если рассчитывал, что вы вернётесь на одной лошади и ты не сможешь уйти, не поговорив с ним. кирилл замер, запрокинув голову, следя за отдаляющимся силуэтом. он хотел крикнуть, хотел бежать следом, взобраться на камни, силой удержать, объяснить, в конце концов, умолять, но он остался, он позволил тебе уйти, потому что видел в твоих глазах ту грань, за которой любое слово стало бы оскорблением, любое прикосновение — насилием. он дал тебе пространство, время остыть, собрать мысли, найти себя вне его тени, это то, что тебе нужно, и то, что нужно ему, чтобы понять, что делать дальше.

кирилл знал: он не сдастся. если ему нужно будет, он докажет. любым способом докажет, что он не сумасшедший. а если и узнает, что на самом деле был неправ — господи... нет, такого быть не может.

кирилл стоял, пока твоя фигура не превратилась в точку на фоне скалистого выступа, пока ветер не унёс последний звук твоего существования здесь. скоро будет метель. мужчина поворачивает голову к холодному надгробию и выдыхает.

в конце концов, всё, что останется ему после тебя — это скорбь. он научен обращению с ней.

алукард использует касулл, чтобы доставить тебе удовольствие, потому что ему нравится видеть, как твой страх смешивается с раболепным доверием.

теги: долгие нездоровые отношения с age gap'ом, gunplay, подробное описание убийства и смерти второстепенных персонажей, кровь, dirty talk, белая-пушистая, но жертвенная читательница.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

да, пожалуй, если и говорить откровенно о причине твоего интереса к алукарду — тебя манила сама идея абсолютного, всепоглощающего горького зла, которое, тем не менее, оберегало тебя от остальных хищников, зла, того что становилось для тебя убежищем, под кромкой которого таилась гибель, но вершина его сулила твёрдую опору и холодное, безусловное покровительство, которого ты так жаждала. ему нравилось чувствовать тяжесть твоей зависимости, наслаждаться тем, как ты ищешь его взгляда в толпе солдат, пытаясь обнаружить в нём того единственного, который не спросит, а укажет, не посоветуется, а сделает, и алукард приторно обожал, когда ты пряталась за его плечом; чёрт подери, а кто бы не прятался за ним, если бы тот позволял пользоваться собой? он источал уверенность в своей силе, был способен защитить от любой угрозы; было бы глупо не пользоваться выданной привилегией, поэтому, честно говоря, тебя даже осудить за это нельзя — только позавидовать.

лондонский дождь — назойливый и серый — размазывал город в одно блёклое пятно. ты шла по тротуару, стараясь не отставать от широких шагов алукарда, отстукивающих в ритм твоего сердца, чувствуя себя крошечной и хрупкой на фоне его огромной, закутанной в багровый плащ фигуры. впереди, под высоким фонарём, собралась группка шумных парней, переборщивших с уровнем градуса в крови — они громко смеялись, толкая друг друга, и когда вы поравнялись, один из них нарочито громко сделал тебе непристойное замечание, связанное с тем, какие у тебя сладкие ножки под юбкой, не имея никакого страха из-за пьянства. ты вздрогнула, словно потерпев пощёчину, и шаг на секунду сбился, потому что ты предчувствовала их смерть и свою собственную кислую уязвимость перед ними. они сильнее и грубее — тяжело не испытывать страх, будучи мокрой овечкой, наткнувшейся на стаю шакалов.

но алукард рядом. это то, что помогало тебе сохранять рассудок и чувствовать свою неприкосновенность. мужчина оборачивается и бросает на тебя внимательный взгляд, не на них. он смотрит, как ты трёшь руки, молча ускоряешь темп, чтобы не отстать от алукарда, и это зрелище доставляет кровопийце томное удовольствие. ему нравилось наблюдать, как страх насыщает баночку твоей преданности к нему. в этот момент ты была идеальна — маленькая, напуганная девочка, что пропадёт и растеряется, если алукард решит оставить тебя.

— ты уверена, что тебе стоит опасаться именно их, а? — с убеждающим бархатом в голосе подзывает мужчина, медленно разворачиваясь, оставляя тебя под защитой своей тени, и его лицо прогревается искренним презрением.

эти парни, эти самонадеянные вошки даже не понимали, с кем именно решили связаться, эти дрянные шумящие пакеты с мусором, о которые можно случайно споткнуться в тёмном переулке... они совершенно не заслуживали того, чтобы он тратил на них своё время или красноречие. пьяный выкрик потенциального лидера группы, требовавшего убрать 'улыбку с лица красного шкафа', повис в воздухе, звуча жалко и нелепо. алукард не ответил словом, извлекая касулл, долгий золотой ствол которого блеснул под лучами фонаря, словно клык хищника, и щёлчок взвода курка прозвучал приговором, обрывая дерзкие насмешки на полуслове.

— вы слишком сильно шумите для трупов, — рычание древнего чудовища, коим он являлся в действительности, звучало наперевес с безумной ухмылкой, расцветающей под ночным ливнем, возбуждая в тебе восхищённый страх при виде его пасти.

без прелюдий или розыгрышей выстрел грянул, оглушая эхом узкую улицу, и голова осмелившегося поднять на тебя руку и выкрикнуть грубость разлетелась на куски, окрашивая кирпичную стену и тротуар густыми, тёмными брызгами, от которых тебе пришлось закрыться распахнутым зонтом. парни позади падающего тела замерли, глаза их расширились от первобытного ужаса, они с голодом пытались осознать произошедшее, но алукард уже не давал им времени на осмысление. ещё два выстрела, сухих и чётких, прорезали ночную тишину, и тела повалились, превратившись в бездыханные тёплые мешки мяса.

опустив оружие, он стряхнул с плаща невидимую пыль и снова обернулся к тебе. его лицо было утешающе спокойным, лишь уголки губ искривлены довольной, хищной усмешкой. этот момент был для него важен — он хотел, чтобы ты видела броскость и бесконтрольность его жестокости, впитывала всё в себя и понимала цену его защиты, но ты не боялась, ты не сожалела, ты не проникалась переживанием к этим пьянчугам, распластанным перед вами, и за это алукард тебя уважал: ты понимала, почему он не переносил таких особей человеческого вида и почему не считал их за людей.

— как стало тихо, — тепло и приятно произнёс он, наклоняясь к твоему лицу. красные глаза его горели холодным триумфом.

он любил тебя не за силу, не за хитрость, коих у тебя не было и в помине, поскольку и срок твоей жизни не занимал века, и не за воинские таланты, совершенно нет, он вовсе не любил, когда ты брала в руки оружие; его тянуло к тебе именно потому, что ты была воплощением хрупкой человечности, которую он потерял так давно, что уже забыл, каково это — чувствовать сердцебиение от страха или волнения, а не от жажды крови. рядом с тобой, втягивая запах твоих волос и ощущая тепло твоего податливого тела, он мог на короткие мгновения сбросить с себя тяжесть продолжительного существования и забыть, что он — древний дьявол, питающийся болью и душами.

вернувшись в особняк, он сбросил тяжёлый плащ и, даже не снимая ботинок, рухнул на мягкий диван в гостиной. веки стали противно тяжёлыми, и он без слов потянул тебя за руку, усаживая рядом. затем, с тихим, довольным ворчанием, он положил голову тебе на колени, закрывая глаза и утыкаясь лицом в ткани блузки на твоём животе. его чёрные волосы рассыпались по твоим коленям, словно густая река, а огромное, обычно напряжённое тело наконец расслабилось, обретая опору. ты заботливо уложила ладони на его головку, мягко прочёсывая корни волос:

— устал? — ласково и отчуждённо шепчешь ему.

— предположим, — пробормотал он; его голос был лишён привычного громкого эгоцентризма, звуча теперь глубоко и поразительно мягко, — поменьше говори, ладно? мне становится труднее слышать, как внутри тебя течёт жизнь.

рука алукарда нашла твою ладонь и сжала её, поднося к своим губам; его дыхание обожгло чувствительную кожу внутренней стороны кисти. алукард вовсе не спешил, целовал каждый пальчик по очереди, затем его губы переместились к запястью, к тому месту, где под тонкой кожей тихонечко постукивал очаровывающий его пульс — всё самое древнее и злое затаилось в нём, прислушиваясь. следом его язык едва коснулся венки. алукард открывает глаза и смотрит на твоё заинтригованное, но ласковое лицо:

— сегодня эти дураки могли бы тебя сломать, если бы меня не было рядом. всего пары пьяных ударов хватило бы, чтобы твоё тело приблизилось к смерти, — он вновь прижался губами к твоей вене, на этот раз чуть дольше, оставляя зудящее чувство холода по отстранению. голос алукарда был недовольным, будто бы ты была виновата в том, как устроена, хотя на самом деле ты прекрасно понимала, что он имеет в виду совсем другое, — но ты сидишь здесь, живая, тёплая, и даже не представляешь, как легко всё может превратиться в стынущую умирающую плоть... однако об этом не могу не думать я, — алукард закрывает глаза; говорить такие вещи и сохранять зрительный контакт с тобой ему трудно, — но тебе не нужно об этом думать. мир жесток, но я останусь твоим личным чудовищем. кошмаром для всех тех, кто захочет причинить тебе вред. ты доверяешь мне в этом, да? ты чувствуешь, что с твоей ручкой ничего не случится, пока она в моих руках... — а он всё говорит да говорит, переводя взгляд на твоё лицо, ища подтверждение своих слов, наслаждаясь тем, как ты смотришь на него сверху вниз, но затем вскоре снова закрывая глаза, чтобы только продолжить.

— алукард, — говоришь ему, прерывая. ты опускаешь вторую ладонь на его щёку, — смотри на меня, даже если не хочешь этого делать, ладно?

ты была поразительна и в том, что алукард позволял тебе делать с собой всё. он не любил такие сентиментальности и считал их унизительными, хотя ничего не мог поделать со своим желанием болтать о тебе, про тебя и с тобой, но ты не позволяла ему избегать зрительного контакта. если для тебя было важно видеть, как он переступает через себя — он не был против.

он перевернул твою ладонь и прижался к ней щекой. его кожа была прохладной, но не ледяной, и она постепенно пропитывалась твоим теплом.

— тц, садистка, — хмыкает он, а затем вздыхает, продолжая только после двухсекундной паузы, — скажи честно, маленькая, что ты чувствуешь, когда видишь, как я убиваю? это трепет, родственный тому, что охватывает тебя, когда стоишь на краю пропасти? — о, он знал, что ты не питала к нему никакого отвращения, — страх — это такая интересная штука... горчит во рту, но разогревает кровь. ты боишься меня, не так ли? — алукард прикусывает твоё запястье, — боишься того, что я могу сделать, но это всё ещё именно то, что заставит тебя вернуться ко мне в поисках грани, где кончается безопасность и начинается безумие.

его взгляд постепенно лишался ленивой теплоты, позволяя проявляться нотам голодного страстного хищника, наслаждающегося тем, как жертва, в чью шею он впивается, обессиленно опускается на траву. его рука скользнула по твоей кисти выше, к локтю, сжимая его с настойчивостью, оставляя белые отпечатки пальцев. ты понимала: он говорит о власти, которую он имеет над твоим сознанием и телом, о власти, которой ради обеспечивает тебе защиту.

— давай проверим, насколько далеко ты позволишь мне зайти, — прошептал он.

из темноты под его рукой возник касулл, от которого веяло маслом и порохом, и теперь он смотрел прямо в твои глазки, но алукард лишь лениво провёл им по твоей щёчке, словно обращаясь с щекочущим пером. металл прикасался к коже, и ты невольно пыталась отстраниться. мужчина не отпускал.

— холодит, да? — усмехнулся, проводя стволом по твоим влажным губам.

— опасная игрушка, — бормочешь ты, заглядывая в глаза алукарда.

— эта игрушка отнимает жизни, ты права. но ты ведь чувствуешь, что между этим оружием, — он постукивает им по твоей нижней губе, — и моими руками нет никакой разницы?

он был почти прав. почти. касулл был лишь продолжением алукарда в твоих глазах. холодный металл дула, скользящий по твоей коже, вызывал у тебя противоречивую реакцию, и вместо того, чтобы застыть в ступоре или впасть в истерику, ты почувствовала, как в низу живота разливается тяжёлый липкий жар. чёртов азарт, своего рода игра с огнём. ты понимала, что находишься во власти существа, для которого убийство — такая же обыденная рутина, как дыхание. твоя безопасность теперь зависела не от морали общества или законов полиции, а исключительно от каприза хищника, лежащего на твоих коленях. это хрупкое, граничащее с расстройством доверие казалось тебе единственной нитью, связывающей тебя с жизнью, и ты, к своему собственному ужасу и наслаждению, готова была перерезать все остальные связи ради чувства абсолютной зависимости от алукарда.

ты не могла отвести глаз от его тонкого и грубого лица, когда он, чувствуя твоё напряжение, будто испытывая тебя на прочность, приоткрыл рот в своей фирменной, пугающей усмешке. его губы натянулись, обнажая два ряда идеально белых, остро заточенных клыков, белых-белых, напоминающих осколки льда. эти зубы созданы, чтобы драть плоть, ломать кости и высасывать жизнь. ты завороженно следила за каждым движением его мышц, представляя, как эти острые клыки вгрызаются в твою шею — странное удовлетворение вызывает у тебя возбуждающая мысли о том, как он обрезает твою жизнь.

— и на что же ты засматриваешься? — его язык нарочно скользит по остриям собственных клыков, проверяя их угрозу для игры твоего воображения.

он слегка надавил касуллом на твою нижнюю губу, опуская её, но вскоре отстраняет оружие вплавь по щеке в сторону.

— он заряжен, милая, — напоминает алукард. он медленно проводит дулом по твоей скуле, опускаясь ниже, нажимая чуть сильнее на уязвимую косточку; ты слабо напрягаешься, но у тебя нет и мысли о том, чтобы попросить его перестать. твоя отчаянная покорность была для него сладким лакомством.

— когда ты смотришь на меня так... — шепчешь в ответ, спокойно прикрывая глаза, — я не могу ничего поделать с чувством разве что растущего доверия к тебе. безумие, верно?... — алукард улыбается твоим словам, и ты продолжаешь, — но какой бы я ни была, я хочу быть твоей.

алукард издал низкий, вибрирующий звук одобрения, напоминающий тебе мурлыканье огромного хищника, и сместил ствол пистолета ниже, к центральной ямочке на шее, в пересечение косточек ключиц. ты запрокинула голову, подставляя горло, словно овечка, наклоняющаяся, чтобы в неё было легче вонзить ритуальный нож. алукард любил тебя, но его любовь проявлялась в красках лишь в те моменты, когда ты с отдачей разрешала делать с собой всё, что ему взбредёт в голову.

— умничка, — шепчет, целуя твоё запястья повторно, — как же ты так хорошо подбираешь, что мне сказать, м? — алукард приподнимается с твоих колен, — что ты чувствуешь, — он обводит указательным пальцем курок, — когда я взвожу его?

ты обращаешь всё своё внимание на алукарда. глаза его горят ожиданием, желанием, намерением, а ты замираешь, как кролик, видящий, что на него собирается прыгнуть хищник:

— это возбуждает меня, — выдохнула ты, глядя ему в глаза с мольбой и искушением, не в силах совладать с накатившим желанием. ты не смогла сдержать признания, слова сорвались с твоих губ, дрожащих от напряжения и приятного стыда, но в тоже время наполненных сладким восторгом и уверенностью, что тебя вознаградят за искренность, — знание того, что всё решает одно твое движение, и желание чувствовать, что ты позволяешь мне жить... — ты пытаешься прикрыть глаза.

алукард наверняка бы упрекнул тебя, что его ты просишь удерживать зрительный контакт, а сама охотно пренебрегаешь им, если бы не расхохотался. его глаза полыхнули красным пламенем, он был в истинном восторге от твоей испорченности, от того, как легко он исковеркал твою мораль, превратив страх — в разврат:

— ну что за порочная маленькая тварь? — прошептал он, и ствол пистолета медленно пополз ниже, по ключице, к вырезу блузки, — я дам тебе всё, о чём ты попросишь меня. если ты хочешь бояться — о, позволь мне пугать тебя. если ты хочешь желать — я сделаю так, что ты будешь желать. очаровательно знать, что страх возбуждает тебя.

невыносимо, стыдно, приятно и хорошо. он говорит и говорит, и всё, что тебе останется, если ты не возьмёшь толику инициативы — это молча ждать, когда он решит сделать следующий шаг. ты тянешься руками к его запястью с касуллом, обхватывая его и направляя чуть выше. алукард покорно позволяет тебе взять главенство себе, утопая в интриге предстоящего выступления. ты медленно подалась вперёд и высунула кончик языка, проводя им по холодному стволу. металлический привкус зашипел во рту. ты целовала, ласкала твёрдую сталь, с удовлетворением прикрывая глаза.

алукард выдыхает. твой влажный язык скользит по металлу, губы нежно обнимают дуло. этот образ мгновенно ударяет в живот; в его воображении тут же развернулась картинка того, как ты делаешь то же самое, но уже с его членом, с такой же жадностью и дрожью, смешанной с желанием угодить:

— о, чёрт возьми... — хмыкает алукард. его рука, лежащая на твоём бедре, судорожно сжалась, ногти впились в кожу, причиняя серьёзную боль, но тебе это нравилось. ты запустила опасный механизм, который теперь уже невозможно было остановить, — надеюсь, ты представляешь, как оно заполняет твой рот? или, может быть, твой маленький мозг рисует картинку, где вместо пистолета у тебя во рту что-то гораздо более тёплое? — он лениво, но настойчиво, почти одержимо двинул рукой, слегка вдвигая ствол пистолета тебе между губ, имитируя те движения, которые он хотел бы совершить своим телом. — ты так хорошо смотришься с забитым ртом, малышка. ты бы так же старательно ублажала и меня, надеюсь? — тебе хочется проникнуть языком в щёлочку, и алукард усмехается, наблюдая эту попытку, — я точно не отпущу тебя, пока ты не обслужишь меня также, как мой касулл.

алукард отнимает пистолет, позволяя тебе сделать выдох, и огромной рукой сжимает твою шею сзади — пальцы впились в корни волос, заставляя запрокинуть голову. мужчина укладывает касулл себе на плечо. его красные глаза впиваются в тебя, читая страх и голод, желая утолить и то, и другое.

— на колени, миленькая моя, — приказывает он, и ты даже не задумываешься о том, чтобы оказать сопротивление, — если ты доставишь мне удовольствие, может быть, я даже отвечу тем же. а если нет... — алукард с усмешкой кивает на пистолет, лежащий у него на плече, — мой старый друг всегда наготове.

ты спустилась. алукард возвышался над тобой и не спешил, наслаждаясь предвкушением, позволяя тебе приглядеться к крупному стояку. его рука, сжимавшая пушку, медленно спустилась к ремню. лязг молнии последовал за ней, и ты замерла. когда он освободил член от ткани, ты начала нервно переминаться, умирая от желания поскорее приступить к работе.

— ну же, малышка, — желанное разрешение.

его пальцы, сильные и холодные, вьющиеся в твоих волосах, сжали твою бедную головку стальным хватом, не оставляя возможности отступить. он подтолкнул тебя вперёд, и ты поддалась его давлению, чувствуя, как горячий, налитой кровью ствол касается влажных губ. если пистолет был холодным, мёртвым, то член был горячим, требующим. ты приоткрыла рот, позволяя ему войти, и тут же почувствовала, как он наполняет тебя, тяжело ложась на язык, рефлекторно обвивающий головку. ты издала тихий, давящийся звук, когда он начал углубляться, медленно, проверяя твою глубину, заставляя тебя чувствовать каждую жилку.

алукард наблюдал за тобой сверху вниз, его красные глаза сияли, заполненные садистским умиротворением. он всё ещё держал пистолет в свободной руке, заигрывая с ним, холодным металлом постукивая по твоей щеке. тебе хотелось стараться достаточно, чтобы заставить его забыть обо всём, потерять контроль, разлиться в стонах, но он слишком хорошо умел владеть ситуацией, чтобы сорваться только потому, что его член сейчас в твоём рту.

— хороша... — с удовлетворением и спокойствием мурлычет алукард, позволяя себе запрокидывать голову и постанывать. крутящаяся пушка в его руках время от времени издавала звенящие звуки.

он сделал резкий, глубокий толчок вверх, доставая до дна твоей глотки, почти вынуждая тебя захлебнуться. слёзы выступили на глазах от напряжения, но ты не посмела остановиться. сейчас ты была для него просто сосудом для удовольствия, но чувство полной принадлежности, того, что он использует тебя и будет использовать только тебя для своего наслаждения, было слаще предстоящего оргазма — ты знала, что алукард не позволит тебе остаться без награды. он медленно, не торопясь, перенёс дуло пистолета с твоей щеки прямо к виску. движение было неупрямым, но окончательным. сталь вдавилась в податливую плоть, и ты отчётливо почувствовала, как металл касается тонкой кости. алукард не убрал палец со спуска, он лишь слегка расслабил хватку, чтобы ты не стала причиной случайного выстрела, что никчёмно выдавало его заботу.

— как мило. ты делаешь всё, чтобы я был доволен, даже когда пока я угрожаю тебе. это трогает до глубины души, малышка... не останавливайся, что же ты? — он нажимает на твой затылок. — так старательно сосёшь, так глубоко заглатываешь, м-м... ты достойна всего моего внимания.

он слегка пошевелил бёдрами, не для того, чтобы ускорить приближение развязки — до неё было ещё очень далеко, секс с алукардом почти никогда не был быстрым или простым, — а просто чтобы почувствовать, как твоё горло сжимается вокруг него в ответ. ему нравилось видеть твои красные, залитые выступающими слёзками глаза, смотреть, как ты отчаянно глотаешь что член, что воздух, не смея отстать от ритма, который он задавал.

— хорошая малышка, — прошептал он, наклоняясь чуть ближе, но не убирая оружие, — ты так мила, когда боишься... твою мать, — алукард посмеивается, запрокидывая голову, — ты перестаёшь справляться, — он временно отстраняет касулл от твоей головы, оттаскивая за волосы и тебя, позволяя сделать глубокий вдох. пару мгновений алукард позволяет себе осматривать беспорядок — твоё лицо около своего стояка. затем тянет тебя вверх за шкирку, как непоседливого котёнка, и сажает на свои колени, задирая складки юбки ближе к твоему животу. его мокрый член с тяжёлым глухим стуком упал тебе на бедро, почти соприкасаясь с киской под тканью нижнего белья.

алукард выглядит волшебным образом маняще. он огромный, его плечи во много раз крупнее твоей фигуры, и смотрит он на тебя с грубой улыбкой, показывая острые зубы.

мужчина опускает к твоим коленям касулл, проводя им по внутренней части бедра. холодная текстура касалась нагретой чувствительной кожи, заставляя тебя вздрагивать и сжиматься, но он не позволял тебе сдвинуться даже на сантиметр, удерживая на месте сильным корпусом. он наслаждался разницей температур, которую дарил тебе: слева на твоём бедре лежал его пульсирующий, горячий член, требующий твоего внимания, а справа — холодный, безжизненный ствол пистолета, медленно продвигающийся к центру твоего наслаждения.

— ты вся трясёшься, малышка, — тихо произнёс он, глядя тебе в глаза с болезненной нежностью, — и мокнешь.

дуло пистолета коснулось твоего белья там, где начинались половые губы. он начал двигать им, медленно и методично, нажимая холодной сталью на клитор через ткань, используя оружие как самую извращённую игрушку. ты невольно пискнула и прогнулась, прижимаясь к его руке, и это движение заставило его член скользнуть по твоему бедру, оставляя влажный след на коже:

— а-алукард, — неуверенно шепчешь и выдыхаешь.

мужчина с удовлетворением продолжать водить и нажимать на чувствительные зоны долгие секунды, в которые притягивает тебя к себе ради первого поцелуя за вечер, который, по его мнению, ты заслужила с большой скидкой — его рот властно смыкается наедине с твоим, и алукард стонет в твои губы, выдирая с твоих лёгких весь воздух. твоя дрожь кажется ему до одури симпатичной.

— я могу трахнуть тебя этой пушкой, — хмыкает он, — тебе стоит всего лишь попросить меня об этом.

но ты хотела его члена, и вы оба знали об этом. алукард усмехается продолжительному молчанию, позволяя тебе оставить его без ответа, затем берёт твою руку в свою, прижимая твою ладонь к рукояти касулла, заставляя пальцы сомкнуться на грубой резине. его огромная кисть накрыла твою сверху, полностью скрывая её под собой. ты почувствовала тяжесть оружия, весь его вес, но прежде, чем ты успела бы понять его замысел, он повёл сцепкой вниз к истоку своего возбуждённого члена.

он начал двигать вверх и вниз по своему члену крайне медленно и тягуче, и ты почувствовала, как металл скользит по твёрдой, наполненной кровью плоти, что давало тебе головокружительное, опасное ощущение контроля, которым он делился.

— чувствуешь эту власть, малышка? — тихо, с наслаждением прорычал он тебе в ушко, — тебе кажется, что это мне дрочишь, правда? что ты держишь в руках и пистолет, и мой член, и можешь сделать со мной что угодно?

— сладкая иллюзия, — шепчешь ему, — и ты используешь её на мне.

— права, милая, ты снова права, — довольно откликается алукард, расслабляясь. в его глазках был недобрый огонёк. ты знала, что скоро тебя оттрахают так, что ты не сможешь выговорить первые три буквы алфавита. алукард достаточно быстро отстраняет касулл в сторону, лишая тебя и мнимой власти из-за своего вскипающего желания, и его обе руки смыкаются на твоих бёдрах с волчьей силой. больше никаких прелюдий, никаких долгих приготовлений; он решил, что ты достаточно готова, и потому приподнял тебя над собой, оторвав от своих колен. ты повисла в воздухе, беспомощная и маленькая, чувствуя, как раскалённая головка его члена касается твоего входа, мокрого и сжимающегося от предвкушения. он не стал церемониться, не стал ждать, пока ты привыкнешь или настроишься. медленно, но неумолимо он начал опускать тебя вниз, используя вес твоего тела и нечеловеческую силу, насаживая на себя.

ты ощутила, как член начинает проникать в киску; он был огромен, твёрд, и казалось, что твоё тело просто не способно принять его целиком, что ты сейчас разорвёшься пополам под этим натиском. головка, широкая и тёплая, проскальзывала внутрь, насильственно раздвигая нежные стенки, растягивая, вызывая острый, смешанный с болью писк, застревающий у тебя в горле, превращаясь в сдавленный вой. ты чувствовала, как каждая клеточка тела натягивается, как мышцы судорожно пытаются сопротивляться, уступая под давлением его силы. он входил глубже и глубже, заполняя собой всё доступное пространство, не оставляя внутри ни миллиметра свободного места, и это сокрушительное чувство переполненности лишало тебя дара речи, оставляя место лишь благоговейным стонам.

твои ягодицы с глухим звуком шлёпнулись о его бёдра. алукард находился внутри целиком, достигая края матки, едва умещаясь; мужчина тяжело дышит, наслаждаясь твоей тугостью, тем, как сжимается твоё тельце вокруг него в отчаянной попытке привыкнуть. он не двигался, деликатно позволяя тебе чувствовать его внутри себя — тяжёлого, живого, занимающего каждый сантиметр. глазки твои, полные слёз, потеряли всякий страх, который он так ценил, и на дне их плескалось лишь оцепенение от изобилия физических чувств и безграничная благодарная покорность алукарду.

это не устраивало его — он хотел видеть, как ты дрожишь, сжимаешься, цепляешься за него и его расположение, как за саму жизнь. не выпуская тебя с объятий, он вскидывает касулл, направляя его в пустой уголок гостинной, и нажимает на курок. выстрел оглушил тебя, дуло вспыхнуло, на мгновения освещая ваши лица, и горячий запах пороха ударил в ноздри; что-то разбилось и начало падать в другой конце комнаты.

ты вздрогнула, точно оглушённая хлыстом, всё, что было в тебе, закричало об опасности. с жалобным писком ты примкнула к нему, прижимаясь лицом к груди, пытаясь спрятаться от звука, от света, от мира, найти в нём свой безопасный оплот. именно в этот миг ты насытила его голод — ты сжималась, напряжённое влагалище стискивало его член, почти причиняя дискомфорт. алукард сдавил зубы, насмешливо порыкивая и запрокидывая голову. было приятно владеть твоим страхом, нажимая на него правильно и вовремя. твои влажные сжатия отправляли волны наслаждения в его пах, и он был опасно близок к потере рассудка:

— вот так... — выдохнул он с трудом, чувствуя, как ты всё ещё дрожишь и сжимаешься вокруг него каждые несколько секунд, — это то, что мне нужно. твоя маленькая испуганная дырочка так крепко меня обнимает, когда ты боишься.

алукард начал поднимать и опускать тебя — первый толчок был резким, грубым, он вытащил тяжёлый член почти до самой головки, а затем с неистовой силой вогнал его обратно, заставляя тебя закричать, запрокинуть голову. ты чувствовала, как он движется внутри тебя, раздирая и заполняя одновременно. каждое его движение отдавалось судорогой во всём теле, но острая боль тут же превращалась в густой, приторный и головокружительный экстаз. он был 'слишком' в каждом доступном для перечисления параметре — большим, приятным, страшным, голодным, наполняющим. член алукарда физически не влезал в тебя под таким углом, и тем не менее, он пробивался дальше, насильственно растягивая твои стенки, заставляя тебя принимать его форму, подстраиваться под его размеры. ты повисла у него на руках, совершенно беспомощная, и твои попытки ухватиться за его плечи оставались тщетными.

алукард смотрел на твоё милое личико, искажённое болью и неземным, пугающим восторгом, и его губы искривились в хищной, лишённой человечности усмешке. красные глаза горели во мраке, в них плескалась древняя бесконтрольная жажда, смешанная с холодным намерением брать тебя. ему нравилось видеть, как ты теряешь управление своим телом, как твоя речь превращается в невнятный, мычащий лепет и стоны, как слёзы текут по твоим щекам. он наслаждался каждой секундой грубого, беспощадного процесса, ощущая, как твоя обильная влага обволакивает его ствол, делая движение всё более скользким, глубоким и чавкающим.

ты не могла уловить ни ноты удовольствия, ни боли, ни приближающегося оргазма. его было слишком много. алукард, точно назло, ускорился, растворяясь в едином потоке ощущений. ты была абсолютно бессильна, плескалась вещью в его руках, но осознание своей полной, тотальной принадлежности ему вызывало у тебя дикий, пьянящий трепет. в конце концов, он хотел видеть тебя совершенно бессильной, распластанной под ним, и резким, грубым рывком он сорвал тебя с колен и бросил на диван лицом вниз. ты ударилась о мягкую обивку, но не успела даже перевести дух, как его вес, словно каменная плита, навалился сверху, прижимая твоё тело к дивану и лишая возможности пошевелиться. его грудь прижалась к твоей спине, и ты почувствовала, как его мокрый благодаря тебе член без промедления — одним жёстким толчком — снова вошёл в тебя, заставляя выдавить в подушку захлёбывающийся стон. в этой позиции ты была абсолютно уязвима, твоё лицо было скрыто, но каждая часть твоего тела была открыта для его жестоких нужд.

его свободная рука, сжавшая касулл, опустилась на твою спину. холодный, несгибаемый ствол пистолета уткнулся тебе в позвоночник, прямо между лопатками, и он начал медленно вести им вниз, по хребту, нажимая на каждую косточку. ты чувствовала, как дуло вдавливается в чувствительную кожу вдоль дорожки позвонков, вызывая мурашки и страх оказаться парализованной — ведь один случайный выстрел, один нажим курка мог навсегда лишить тебя возможности ходить.

— спинка твоя такая хрупкая, малышка, — прорычал он тебе прямо в ухо, не переставая жестоко втрахивать тебя в обивку дивана, — одно моё желание, одно движение пальца, и ты навсегда останешься в этом положении, если только не сдохнешь с моим членом в себе.

алукард упивался твоим страхом. он чувствовал, как ты напрягаешься под весом пистолета в ужасном пропуске мысли 'что, если', и это приносило ему дьявольское удовлетворение. его лицо исказила хищная, лишённая человечности улыбка, пугающая остротой белых клыков, но ты не могла посмотреть на неё. он продолжал вонзаться в тебя с бешеной силой, а дуло пистолета он передвинул к твоей шее, прижимая тем самым голову к подушке.

— ты так мила, — продолжал он, не сбавляя темпа, его голос был полон сарказма и нежности, — признайся, ты хочешь, чтобы я нажал на спуск, пока я кончаю в тебя? — ты непроизвольно сжимаешься от этих слов.

алукард играл с тобой, как кошка с мышью, то замедляясь, заставляя тебя чувствовать каждый миллиметр своего размера, то снова ускоряясь до бешеного ритма, от которого у тебя перед глазами разливались цветные круги. дуло касулла он не убирал, продолжая водить им по твоему позвоночнику, то легко касаясь кожи, то с угрожающей силой вдавливая сталь в позвонки, заставляя тебя гадать, что сейчас будет — удар или ласка, выстрел или толчок. ты повисла между жизнью и смертью, между болью и невероятным блаженством, и этот опасный азарт доводил тебя до грани.

алукард далеко не сразу почувствовал, что больше не может сдерживать прилив своего желания. его движения стали резкими, хаотичными, лишёнными всякого ритма, и с глухим рычанием, звучащим, как триумф, он вонзился в тебя до края, замирая на мгновение. ты почувствовала, как его орган бьётся внутри тебя, извергая горячий, густой поток глубоко в твою киску, заливая целиком, до краёв. ты обессиленно застонала, благосклонно принимая всё, что он тебе дарит.

когда он наконец выдохнул и медленно, с наслаждающимся чпокающим звуком извлёк член, ты почувствовала пустоту и жар, текущий по твоим бёдрам. алукард не дал тебе времени прийти в себя — он откинулся назад и со всей силы опустил рукоять пистолета на твою покрасневшую уязвимую ягодицу. шлепок принёс неожиданную боль, вразрез с которой алукард рассмеялся:

— вот так, милая, — усмехнулся он, глядя на красное пятно, оставшееся от кожи на рукояти оружия, — иди-ка сюда, — алукард собственнически тянет тебя за волосы назад, чтобы выпрямить и усадить на диване. боже, ну и зрелище. ты вся дрожишь, глаза покраснели от слёз, колени дрожат, киска сжимается, и его сперма медленно вытекает наружу, пачкая диван, пока ты стараешься не сжать ножки, потому что знаешь, что ему нравится этот вид.

усмехаясь, алукард медленно сполз с дивана, опускаясь на колени перед твоими разведёнными бёдрами; древнее чудовище, преклонившееся перед твоей истерзанной плотью. не обманывайся — это не смирение; это его пир.

укладывая огромную руку на твоё колено, он направил дуло касулла к низу твоего живота, запечатлевая тебя в этом положении. затем мужчина наклонился, и ты почувствовала прикосновение его языка — влажного, горячего, длинного и упругого. он провёл им по твоим половым губам, собирая смесь возбуждённой влаги и густого семени.

алукард прижал твои бёдра к своим плечам, плотно зажимая тебя в своих объятиях, не давая закрыться или сбежать, и его язык, мягкий и настойчивый, проник внутрь глубоко, вычищая всё, что оставалось, в то время как дуло пистолета всё ещё лежало на твоей коже, напоминая о том, что даже в момент странной торжествующей нежности ты находишься под прицелом. он смотрел на тебя снизу вверх, наслаждаясь твоими вздрагивающими судорогами.

он не целовал, он набрасывался, притом жадно, как зверь, не знающий меры; ты чувствовала, как его острые клыки скребут по воспалённой, набухшей плоти, оставляя на мгновение уколы боли, которые тут же смывались горячими, широкими мазками его шершавого языка. он кусал твои бёдра, вгрызаясь зубами в мягкую кожу, оставляя багровые отметины, и каждый такой укол посылал разряд наслаждения.

ты перестала существовать отдельно от алукарда уже много лет назад, но сейчас, плавясь под ним, ты чувствовала отсутствие любых самостоятельных мыслей особенно остро, превращаясь в один сплошной поток чувств. его его язычок сладко приласкал твой клитор, а затем он наклонился, чтобы закусить, и оргазм ударил с такой неожиданной силой, что ты перестала дышать, выгибаясь, пальцы судорожно схватили диванную обивку, сопротивляясь намерению впиться в волосы алукарда. ты стонала, но не слышала собственного голоса, потому что внутри тебя бушевало пламя, и сжимала колени вокруг его головы, стискивая его.

ты чувствовала, как покидает твоё тело жизненная сила, как он с жадностью вылизывает тебя, не оставляя ничего, и это позорное, сладкое положение под его властью сжимало тебя в тисках.

алукард выдыхает и отстраняется. он продолжает смотреть на тебя с доброй насмешкой во взгляде. он плюхнулся на диван рядом, откинувшись на спинку, внимательно наблюдая за тобой — лицо выражало ленивое, хищное умиротворение. ты сползла по спинке дивана рядом, совершенно обессиленная.

— ты выглядишь так, словно я переборщил, малышка, — мягенько произносит он.

— почти нет... — откликаешься.

он потянулся и аккуратно, огромной ладонью провёл по твоим волосам, стряхивая их со лба. ты невольно подалась к его ладони навстречу, ища тепла, защиты, всего того, что он давал тебе сполна. алукард откинул касулл на тумбу, притягивая тебя к себе за обе плечи:

— отдыхай, — просил он мягко, но не допуская возражений, — тебе нужно восстановиться, пока я не передумал и не решил, что хочу взять тебя повторно.

тебе нравится стыдить вельта — это причина, по которой ты возбуждаешь его посреди кинозала.

теги: долгие здоровые отношения с age gap'ом, присутствие второстепенных каноничных персонажей и отведение им фоновой роли, игра со стыдом вельта, оральный секс (читательница — дающая сторона).

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

химеко знала тяжесть истории, которую вельт погрузил на свои плечи и которую нёс в течение многих лет, и видела, как вес этот растворялся, когда ты возникала рядом — за её спокойным взглядом скрывалось искреннее облегчение, что её старый друг наконец-то разрешил себе быть не только опорой для всех остальных, но и простым живым человеком, наделённым чувствами. в редкие моменты, когда вы оставались вдвоём в парадном вагончике, она могла позволить себе лёгкую шутку или игривый взгляд в сторону вельта, вынуждая его нервно поправлять очки и отворачиваться, пытаясь скрыть едва заметный румянец.

ты переняла у химеко привычку с её позволения, и вельт полюбил, что именно ты начала подавать ему кофе с утра; в этом махоньком незначительном действии сквозила романтическая забота, по которой ему голодом крутило желудок скупые годы. запах твоего парфюма — лёгкий, насыщенный, напоминающий ему о человеческой весне, которую он так давно не заставал — теперь смешивается с ароматом обжаренных зёрен.

ты всегда видела в нём больше, чем члена экипажа, и полюбила его не за то, кем он был для мира — героем или даже разрушителем, — а за то, кем он становился, когда оставался наедине с тобой, за то, какие рисунки он показывал тебе, какими книгами делился, какие неловкие шутки пропускал, оставаясь без роли надзирающего отца для стеллы и дань хена (хотя ты не облегчала ему задачу и не брезговала непоседничать в их компании). он никогда прежде не задумывался о том, что его седая прядь может выглядеть неприятно для девушки моложе, но и в этом ты его разубедила — она делала его только очаровательнее. твоё сердце всякий раз замирало, когда ты наблюдала за ним: как он поправляет очки, как его руки опираются о край стола. ты безумно любила спокойствие, источаемое им, и жадно желала поглощать его дальше.

это глупо, но ты обожала, и когда он совершал такие глупые повседневные действия, как открытие двери, чтобы пропустить тебя вперёд, набрасывание своего пальто на твои плечи, подача руки при спуске по лестнице. всё это приятно грело душу — что кто-то умеет заботиться так, как ты бы этого желала.

впрочем, контраст твоей живой молодости и его безмятежной терпеливости — сладкий сок твоих тайных желаний.

вельт стоял в тени коридора экспресса, наблюдая за тем, как ты перебираешь стопку журналов на тумбочке. в его руках был слегка помятый конверт с двумя билетами — он держал его с терпением и неуверенностью.

'уже который раз я убеждаю себя, что для неё это слишком просто, слишком скучно... но раз она говорила, что хочет сходить со мной в кино — значит, я предоставлю возможность', — раздумывал вельт.

он сделал глубокий вдох, выпуская напряжение вместе с воздухом, и шагнул навстречу. звук его трости о пол был глухим и ритмичным, и ты заметила его мгновенно, развернувшись ещё до того, как он подошёл вплотную.

— в последнее время ты выглядишь немного уставшей, — произнёс он негромко, — не хочешь позволить своей голове отдохнуть? — вельт протянул тебе конверт. — ты говорила о походе в кино. на следующей станции крутится классика кинематографа планеты, которая... очень напоминала мне мой дом в молодости. не обещаю, что фильм будет захватывающим, но я был бы искренне рад, если бы ты согласилась составить мне компанию.

ты отстраняешься от тумбочки и осматриваешь вельта с тёплым любопытством. ты предложила ему посетить кино — и он нашёл способ наделить это время ценностью. ты лукаво заводишь руки за спину и игриво приподнимаешь бровки: 'вдвоём?'

напряжение, сковывающее его плечи, медленно отпускает; он улыбается. в твоих глазах, прищуренных с игривым вызовом, он видел отражение того, чего ему так не хватало — лёгкости. вельт слегка наклонился вперёд, уменьшая расстояние меж вами, его рука, всё ещё сжимающая конверт с билетами, расслабилась, и он небрежно сунул его в карман жилета:

— да, вдвоём, — произнёс он мягко, — думаю, ребята найдут, чем себя развлечь и без нашей помощи.

ты включаешь лёгкую игру. задумчиво запрокидываешь голову, прежде чем глянуть в окошко — чернь и синева сливаются, где-то вдалеке вырисовывается симпатичная восьмёрка, но вы огибаете её, сосредоточившись на разгуле по цветастому миру. затем пожимаешь плечами: 'я бы хотела позвать к нам дань хена или март...'

вельт мгновенно узнал этот оттенок в твоём голосе — лёгкую, почти незаметную дразнящую ноту. проверяла его?... в глубине души ты знала, что он терпеть не может, когда редкие моменты уединения растворяются в общем шуме, но твоё предложение позвать ребят было маленькой провокацией — ты хотела увидеть, вспыхнет ли в его глазах сдавленная ревность, или, возможно, ты просто наслаждалась тем, как он старается сохранить спокойствие. может быть, он даже окажется в самом деле равнодушен к твоему предложению или даже отнесётся к нему с удовольствием?... но для вельта это была не просто шутка; скорее напоминание о том, как легко ты вписываешься в молодой, яркий круг ребятни, и как сильно он хочет выдернуть тебя оттуда из невозможности по-настоящему вписаться и насладиться тобой в нём.

мужчина посмотрел на твой профиль, освещённый холодным звёздным сиянием, и почувствовал, как внутри просыпается упрямая собственническая жилка, которую ему показывать совсем не хотелось:

— ты жестока, — произнёс он тихо, признавая поражение, — ты прекрасно знаешь, что если дань хен пойдёт с нами, он проведёт полфильма, распаляясь в критике, а март... — он слегка наклонил голову, — март будет комментировать каждый поворот сюжета, отвлекая нас.

— то есть отвлекая тебя и дань хена?

он вздыхает. ты закусила щёку изнутри в ожидании его последующего вердикта.

— я не собираюсь делить этот вечер ни с кем. я хочу сидеть в зале, чувствовать, как твоя рука греется в моей, и не беспокоиться о том, что кто-то заметит это или сочтёт неправильным, — вельт тянет свою кисть к твоим волосам, мягко закрадываясь со стороны затылка. он смотрел не в твои глаза; он наблюдал за тем, как пряди рассыпаются меж его пальцев, — позволь мне побыть для тебя единственной компанией.

твоё сердце теплеет. увильнулся без отговорок — а ты была в предвкушении оправданий.

— так и быть, — ты наклоняешь голову в сторону от его руки, просто чтобы подразнить, — через сколько мы прибудем на станцию?..

— по часам — завтра в полдень, — откликается вельт, убирая ладонь и переводя взгляд на твои глазки, — буду ждать тебя.

комната март напоминала поле битвы подушками, обёртками от сладостей и оборванными постерами — она совершала небольшую перестановку, но не успела ко времени твоего прихода и возникшему спонтанно желанию поиграть в приставку. свет от экрана телевизора отражался в её расширенных от азарта глазках, устремлённых на виртуального противника с такой концентрацией, словно от исхода матча зависела судьба, в самом деле, всего экспресса:

— да как ты это делаешь?! — воскликнула март, яростно сжимая геймпад в своих руках. её персонажка, окружённая вспышками, в очередной раз оказалась в ловушке, которую ты безжалостно закрыла и ехидно посмеялась, — я же нажала блок! я точно знаю, что нажала!

ты сидела рядом, поудобнее устроившись среди её бесчисленных плюшевых игрушек. твои пальцы виртуозно танцевали по кнопкам — вельт любил смотреть на это, но сейчас его рядом не было, — исполняя смертельную комбинацию, которую ты оттачивала не один вечер.

— это называется тайминг, — ответила ты с хитрой усмешкой, не сводя взгляда с экрана.

— тайминг?! а как я должна попасть... — девушка возмущалась, хотя, конечно же, несерьёзно, и роняла смешные фразы. дверь была открыта в надежде, что к вам придёт дань хен или стелла, но они, кажется, тусовались сейчас вместе. в коридоре мелькнула проходящая мимо тень — вельт шёл в свою комнату. он растворился спустя мгновение, увлечённый чем-то в телефоне.

как только фигура вельта исчезла, март переменилась в лице — с возмущённого и весёлого на что-то хитро-приторное. девушка опустила небесно-розовый геймпад и наклонилась к тебе, сбавляя громкость своего голоска:

— и он даже не поинтересовался, чем ты занята тут? — хихикает она.

— с чего бы ему интересоваться? — неловко потягиваешь ты. — вельт старается ложиться спать в нужное время каждый раз... режим.

— не пожелав тебе 'спокойной ночи'? а вы спите вместе? или он каждый вечер почтительно целует тебе руку и уходит спать к себе? блин, — март ехидничает.

тебе стало чуточку неловко; ты помнила удивлённое выражение лица подружки, когда она заметила, как вельт целует тебя в макушку — в её мире это оказалось чем-то из ряда вон выходящим, учитывая, что она относилась к вельту как исключительно фигуре старше и недостижимее. но это не стало преградой ни вашим отношениям, ни отношениям экипажа с вами — кроме того, вы выглядели... правильно, со слов дань хена. прилично. подходяще.

— почему бы тебе не задать эти же вопросы вельту? — хитришь в ответ.

март фыркнула, откинувшись на подушки и широко распахнув глаза от такой, по её мнению, нелепой идеи — она энергично замотала головой, заставляя розовые прядки разлететься в разные стороны:

— спросить вельта? серьёзно? — выпалила она, хихикнув, — да он бы просто покраснел, поправил бы очки и начал бы читать мне лекцию о важности личных границ или, ещё хуже, о том, как в древние времена было принято ухаживать! я бы умерла от скуки ещё до того, как он дошёл бы до сути. нет-нет-нет, ты моя единственная надежда на настоящие сведения, — она внезапно затихла, её любопытный взгляд смягчился, приняв более задумчивое оттенок. март поджала ноги под себя, обхватив колени руками, и хихикнула, — знаешь, для меня он всегда был... ну, ты понимаешь. очень взрослым, очень мудрым, почти как дедушка, который знает ответы на все вопросы в кроссвордах... уф-ф. иногда до сих пор просто задумываюсь о том, как вы уживаетесь. вот и спрашиваю так...

химеко и дань хен никогда не задумывались о ваших отношениях так, как март — но март была куда более ребячливой из вас всех.

— мы иногда спим вместе, это правда... не думаю, что в этом есть что-то особенное, — неловко откликаешься ты, — но мы не... эм-м, съезжаемся...? не знаю, какое слово было бы верно применить по отношению к экспрессу. вельт — галантный мужчина. и ухаживает он правда... так, как ты, скорее всего, подозреваешь.

разговор, перешагнувший грань простого дружеского общения и коснувшийся сокровенных тайн твоего сердца, с течением времени медленно подходил к естественному концу, оставляя в воздухе приятное ощущение облегчения и тепла. вскоре март сладко зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и её пыл, питаемый любопытством, наконец сменился дремотной расслабленностью. девчушка по-детски потёрла нос, утопая в своих ярких подушках, и её глазки, в которых ещё минуту назад плясали чёртики, теперь сияли мягкой нежностью:

— иди-ка спать, а то господин янг будет думать, что это из-за меня ты легла с рассветом, — март игриво шлёпает тебя по бедру, подгоняя. вам обеим уже хотелось приступить к лучшей части дня — отдыху.

пожелав друг дружке спокойной ночи, вы разошлись.

вельт медленно снял своё тяжёлое пальто, аккуратно повесив его на спинку стула, затем начал расстёгивать ремень. слой за слоем справлялся со всем, пока не остался лишь в брюках и светлой рубашке. вельт подошёл к зеркалу, но не стал вглядываться в своё отражение; он лишь снял очки и положил их на тумбочку, мирясь с тем, что мир вокруг стал неясным.

когда он, наконец, лёг в постель, простыни показались ему неприятно холодными. знать, что такое — спать с тобой, но при этом не спать с тобой, было трудно. мужчина потянулся к одеялу, укутываясь по подбородок и поворачиваясь набок. его мысли неизбежно вернулись к тебе.

он любил тебя. и он любил, когда вы засыпали вместе. но сегодня март заняла тебя посиделками в своей комнате — он слышал шум веселья, когда проходил мимо. скорее всего, сегодня тебя не ждать...

скрип. к его удивлению, вскоре дверь в комнатку, залитую впившимся в стены ароматом кофе, отворилась с едва слышным, мягким щелчком, впуская во мрак узкую полоску света из коридора, которая тут же погасла, едва коснувшись пола. его разум витал где-то в пограничном состоянии между сном и явью, обдумывая предстоящий вечер. ему не понадобилось открывать глаза, чтобы узнать, что это была ты.

вельт замечал каждый твой шаг, осторожный и почти невесомый, словно ты боялась потревожить тишину, которую он так ценил — он слышал, как шуршит ткань, когда ты снимаешь верхнюю одежду, тихий звон застёжки, падающей на прикроватный столик, и шелест хлопка, скользящего по телу. простыня задралась, когда ты приподняла край одеяла. вельт едва заметно напрягся, ожидая прикосновения — матрац прогнулся под твоим весом, и холодное пространство мгновенно наполнилось теплом твоей кожи. ты скользнула под одеялко, укладываясь рядом, и твоё дыхание, чуть участившееся от ходьбы и волнения, коснулось его затылка.

вельт с трудом подавил непроизвольную дрожь, пробежавшую по его позвоночнику, когда он почувствовал очередь сладких ненавязчивых поцелуев, текущих по обратной стороне его шеи. твоё дыхание, ласкающее его кожу, прожигало терпение насквозь, лишая дара речи; вельт продолжал лежать неподвижно, не зная, стоит ли ему отозваться, тяжело и размеренно вдыхая, наслаждаясь тем, как твои волосы щекочут его тело, но его сердце начинало биться звонче, выдавая притворство.

ты с удовольствием протянула холодные кончики пальцев, полные молодой дерзости, под ткань его ночной рубашки, исследуя тёплую кожу спины и упругих боков. прикосновение было одновременно и собственническим, и трепетным, — мышцы его живота непроизвольно сократились под твоими ладонями, и он издал низкий, хриплый звук, похожий на стон, который не удалось удержать в горле.

вельт тянет свою ладонь к твоей, приоткрывая глаза; ты не видишь его лица, но слышишь, как очаровательно он вздыхает, подтягивая твою кисть к своему сердцебиению:

— ты не даёшь мне даже притвориться спящим, — пробормотал он, расплавленный любовным желанием, — но я не жалуюсь. продолжай, — вельт поворачивает голову.

ты закусываешь нижнюю губу и шепчешь ему на ушко: 'если ты меня об этом попросишь, милый'.

вельт замирает, прежде чем медленно переворачивается на бок, преодолевая тяжесть собственного тела, чтобы оказаться лицом к лицу с тобой. ты любила превращать вельта в смущённого юношу, но сейчас мужчина смотрел на тебя с выражением, в котором смешалась усталость и глубокая нежность. он чувствовал свой возраст около тебя особенно хорошо, наконец позволяя себе ощущать всего себя, а не остаточную часть; его рука, большая и тёплая, сомкнулась на твоей талии, притягивая ближе.

'бывший суверен готов умолять девушку о нежности', — думает вельт не без улыбки, — 'это ли не рай?'

— как же ты всё-таки жестока, — шепчет. взгляд вельта серьёзен, сосредоточен на твоих губах, — ты прекрасно знаешь, что я не имею сил противиться тебе.

мужчина наклонился, его нос коснулся твоей щеки, и он втянул твой запах. его пальцы на твоей талии слегка сжались, не позволяя тебе отодвинуться:

— пожалуйста... — произнёс он, — не останавливайся на полуслове, — вельт сонно улыбается тебе.

ты с удовольствием тянешься к губам йоахима в поцелуе — ваше дыхание смешивается, ладони продолжают блуждать под его рубашкой, исследуя контуры мышц. каждое твоё движение отдавалось в его паху острой, сладкой болью, и когда его прикосновения возвращали тебе ласку втрое больше, ты и сама не могла ничего поделать, кроме как прижиматься к нему бёдрами, испытывая норовящее захватить твой разум желание отдать себя в его владения.

вельт подался вперёд. его губы скользнули к твоей шее, оставляя влажные, горячие следы на коже. его зубки ласкали тебя, дразнясь. тебе никогда не было так хорошо, как с ним.

вокруг суетилась толпа, гремели багажные тележки туристов на станции, но он воспринимал этот шум как далёкий фон — его внимание было приковано к выходу, и стоило ему тебя увидеть, как непроизвольный кашель вырвался, маскируя нервозное стеснение.

ты вышла не в любимой удобной форме, в которой обычно бегала по заданиям, а в лёгком платье, переходящем в юбку, живо колыхавшейся при каждом шаге. его взгляд, неподконтрольно скользнув вниз, застывая на твоих обнажённых ногах — в искусственном свете ламп они казались сделанными из фарфора — гладкими, гибкими, безупречными.

'это несправедливо... она даже не понимает, какой властью обладает...' — вельт тревожно выдыхает и закрывает глаза.

конечно же, ты понимала. стала бы ты наряжаться так по другой причине?

— пришла-а-а, — тянешь нотку и улыбаешься ему, останавливаясь и поднимая голову, чтобы встретиться взглядами.

он сглотнул, заставляя себя поднять глаза выше, на твоё лицо, но образ ног всё ещё горел в разуме, дразня и обещая. вельт знал, что он стар, что должен быть выше юношеских плотских утех, но...

— ты выглядишь ослепительно, — произнёс он, возвращая себе хладнокровие, что почти не понравилось тебе, — позволь мне сопроводить тебя, милая, — вельт улыбается и укладывает руку на твою спину.

— надеюсь, юбка не слишком короткая, а то можно будет заметить твои засосы...

спокойствие 'господина янга' уже начинало рассыпаться в прах. он резко замер, пальцы его второй руки сжали трость; на секунду он испугался, что кто-то из проходящих мимо пассажиров услышал эту дерзкую выходку — на что ты надеялась, — но страх быстро сменился приятным безнаказанным стыдом.

— не думай, что юбка даёт тебе право дразнить меня на людях без последствий. если она задерётся, нам обоим будет нехорошо, — вельт вздыхает и нервно прикрывает глаза, — и почему-то я уверен, что эта мысль приводит тебя в приятное ожидание... пойдём, милая.

воздух внутри кинотеатра был пропитан сладким попкорном, газировками и сортами духов на выбор любителя. вельт выбрал места в самом дальнем ряду, в глубоком углу, где тени лежали плотнее, а шансы на то, что вашему спокойствию помешают, были почти равны нулю. он вежливо, но настойчиво помог тебе снять курточку, и только когда вы уселись, он наконец позволил себе немного выдохнуть. вельт задрал подлокотник, чтобы не чувствовать никакой преграды.

когда в зале погас свет, и огромный экран заискрился первыми кадрами рекламы, окрасив полумрак в холодные синие тона, вельт чуть развернулся в твою сторону. ты смотрела на экран, не отрываясь, заинтригованная трейлером какого-то триллера, слегка приподнявшая подбородок. он завёл прядь тебе за ухо и улыбнулся. вельт был искренне счастлив ухаживать за тобой.

этот фильм был основан на истории забытой планеты — вельт знал правду, случившуюся на ней, но, тем не менее, явно не режиссёр. хотя йоахим должен был отдать должное: в твоих глазах отражались тени тех давно исчезнувших городов и улочек, которые он будто бы много раз видел. сидя в прохладе, наполненной пылью и запахом попкорна, ты внимательно протягивала невидимую нить сквозь время, соединяя его прошлое со вашим настоящим.

вельт перевёл взгляд на экран.

ты пыталась понять его мир. это было приятно.

мысль о том, чтобы позволить тебе расслабиться, возникла в его голове как естественная потребность, пересиливающая стремление соблюдать любые правила приличия, и потому он бросил быстрый взгляд на пустой зал: внизу, у экрана, сидело всего несколько человек, явно две любовные пары, а ваш ряд, затерянный в кромешной тени, был приятно отрезан от мира; никто не увидит, никто не осудит, даже камеры направлены не в эту часть зала.

он наклонился вниз плавно и бесшумно, напоминая ластящегося кота. пальцы, облачённые в чёрную кожу, сомкнулись на твоей лодыжке. он действовал методично, аккуратно расстёгивая ремешок и снимая одну туфельку, затем — другую, бережно опуская их на жёсткий ковёр под креслом. воздух в зале был прохладным, и он чувствовал, как твои ноги, освободившись от оков, слегка вздрогнули. вельт не отпрянул. он взял твои щиколотки в свои ладони и, с той же деликатностью, с какой он обращался со своей тростью, если ему следовало воспользоваться её силой, помог тебе вытянуть ножки и положить их себе на колени.

это было отчасти неприлично, но в крупных залах, особенно пустых, на такое многие закрывали глаза, даже если и замечали. ты обольщённо чувствовала, как он нежно поглаживает твои бёдра, прикасающиеся к ткани его брюк.

его большие пальцы нажимали на свод стопы, делая глубокий, расслабляющий массаж. твоё дыхание становится глубже и спокойнее — отдать ему узду контроля над собой и своим телом было хорошим решением. вельт не смотрел на экран; его глаза оставались прикованы к твоим ногам, покоящимся на нём.

но разве ты могла долго терпеть такую ласку без желания ответить тем же? твоя пяточка, лёгкая и дерзкая, скользнула по ткани его брюк, спустившись с колена и решительно утвердившись именно там, где его тело выдавало наиболее откровенную реакцию на близость — вельт тихо и резко вдохнул, из-за чего воздух застрял в горле, превращаясь в сдавленный хрип. его пальцы, до этого ласкающие твою икру, мгновенно напряглись, впиваясь в кожу, словно пытаясь остановить это движение, вернуть тебя в рамки безопасных границ приличия. вельт попытался сдвинуть твою ножку, но это сопротивление было из приличия слабым, почти символическим.

ты почувствовала, как его тело мгновенно откликается на этот вызов. кровь прилила к месту, где покоилась твоя пяточка с ленивой давящей силой, превращая сдержанное тепло в жаркий, пульсирующий узел голода, разбухающий под стопой. чёрт подери, это было жутко неприлично; кто-то то мог обернуться... свет кинотеатра, хоть и тусклый, всё же выхватывал очертания ваших фигур.

его ладонь, сжавшая твою лодыжку, перестала тянуть её вниз. пальцы медленно расслабились, поглаживая твою кожу с странной, дрожащей покорностью:

— ты ведёшь себя ужасно, — прошептал он в темноту, но не отодвинулся. вельт едва заметно подался вперёд, чтобы спрятаться за спинкой кресла впереди, позволяя твоей пяточке углубиться в плоть, ощущая каждую неровность сквозь тонкую ткань костюма, — ты держишь в своих руках мой стыд и моё удовольствие одновременно. надеюсь, тебе достаточно только этого?..

ты радовалась его наивности.

он опустил голову, прикрыв глаза блеском очков, но это не поможет ему сбежать от ощущения твоего веса на самом уязвимом месте — его слабость ты только что выставила напоказ.

ты начала двигать стопой медленно и ритмично, чувствуя сквозь тонкую ткань брюк, как под твоим прикосновением меняется его тело. трение не было резким; это было ленивое, тягучее скольжение, с которым ты словно проверяла прочность его сдержанности. вельт резко втянул воздух сквозь зубы, его пальцы на твоей лодыжке сжались, оставляя белые отпечатки. когда ты слегка надавила, чувствуя, как он наполняется и твердеет, отвечая на твой вызов, его бедро предательски подалось навстречу твоей ступне.

его дыхание стало тяжелее, тише, превратившись в трудную попытку удержать себя от надлома; вам помогал шум нарастающей музыки с колонок. он смотрел перед собой, на деле — ничего не видел, кроме вспышек удовольствия, посылаемых твоими движениями. твоя стопа скользила вдоль его возбуждённой плоти, надавливая на самый чувствительный узел, и он ощущал, как в низу живота скапливается горячая, тяжёлая истома. унизительно, пожалуй — так быстро реагировать, терять лицо просто от того, что ты поглаживаешь его, но наслаждение затопляло его разум с неотвратимостью прилива.

ты медленно сползла с мягкого кресла, оказываясь на коленях перед ним в узком пространстве между рядами. вельт уже не мог дышать — он резко подался вперёд, его руки, собственнические и одновременно сдерживающие, тут же упали на твои плечи, пытаясь мягко, но настойчиво подтолкнуть тебя вверх, вернуть на безопасное сиденье. его глаза метались по тёмному залу, проверяя, не заметил ли кто-то этот дерзкий манёвр, не смотрит ли на вас кто из редких зрителей снизу.

— что ты делаешь? — пробормотал он. в его шёпоте смешались возмущение, страх и тревога, которые он с трудом скрывал за маской серьёзности, — вернись на место, немедленно...

— зачем? — мурлычешь ты. твоя ладонь ложится на его колено, для него, человека привыкшего к порядку, к выражению интимности в одиночестве, это было верхом безрассудства. ты находилась там, внизу, у его ног, а публичный характер этого акта заставлял его сердце колотиться так сильно, что он боялся, что не только ты слышишь этот гул, но и весь мир.

— это... это кошмар, — продолжал он, чуть ослабив хватку, чувствуя, как ты сопротивляешься его попыткам поднять тебя. вельт посмотрел вниз, на твоё лицо, залитое тенью, и его дыхание перехватило от одного только вида тебя в такой постыдной позе, — кто-то может увидеть. уборщица, сотрудник, прохожий... о, господи...

его голос пресёкся, когда ты положила голову ему на бедро, потираясь щекой. вельт замер, боясь, что если он двинется — ты совершишь что-то ещё более пугающее. он чувствовал твоё тепло так близко к своему стоящему члену, что это сводило его с ума.

— мне плевать на это, милый, — шепчешь ты, — у тебя стоит. я обязана с этим разобраться, разве это не моя задача?

— это вовсе не причина, — сглатывает, — ты не понимаешь, как это глупо и... или опасно, — бормочет. в его голосе зазвучали нотки мольбы, смешанной с глубокой просящей нежностью. мужчина убрал одну руку с твоего плеча и провёл ладонью по твоим волосам, сгребая их назад, открывая твоё лицо, — я слишком... я не юнец, который распробует такие шалости, моё сердце не выдержит такого, пожалуйста... — он знал, что его просьбы звучат слабо и неубедительно, что его сопротивление — то, чего ты жадно ищешь, но он не мог позволить себе перешагнуть эту черту по своей воле.

ты поможешь ему.

твои пальчики, тёплые, настойчивые, нашли металлическую пряжку его ремня, и в шуме зала, заполненного экранными диалогами, щелчок отстёгнутой пряжки надорвал способность вельта сохранять лицо. он резко втянул воздух, закусывая губу. его тело застыло, мурашки волной прокатились по спине — вельт жутко хотел остановить тебя, его руки зависли над твоими запястьями, готовые перехватить этот безумный порыв, но они так и остались в воздухе, дрожащие и бессильные.

— ты не можешь... — прошептал он, но голос его был уязвим, залит отчаянием, стыдом, — господи, пожалуйста, не здесь...

— ну почему же не здесь? — продолжаешь мурлыкать.

— потому что...

ты уже не слушала, а это заткнуло и попытки вельта облагоразумить тебя. твои ловкие пальцы скользили к молнии, медленно спуская её. холодный воздух мучительно медленно заползал под ткань, обжигая разгоревшуюся кожу. вельт невольно согнулся, закрывая лицо ладонью, пытаясь спрятать свой позор, это неопрятное, животное желание, которое он не мог сдержать, хотя извечно считал своё терпение хорошо взращенным качеством.

его член, крупный, пульсирующий, выбирается из ловушки ткани, обнажаясь перед твоими губами. ты смотрела на него с восхищением, колени неприятно тёрлись о ковёр в предвкушении, а для вельта это было постыдным унижением. он сидел в кинозале на отшибе мира с выставленным напоказ членом, твёрдым и готовым к твоим ласкам. юная девушка, которую он должен был гладить и развлекать, готовилась совершить над ним акт, о котором он не осмеливался прежде даже думать.

он точно должен остановить тебя, он не может думать о том, что ты собираешься сделать, но когда твоя ладонь, сладкая и желанная, обхватила его ствол, все мысли рассыпались в прах. ты чувствовала, как его плоть напрягается под хваткой, прося большего. организм вельта предательски требовал ещё. мужчина не чувствовал себя настолько уязвимым долгие десятилетия, а ты продолжала упиваться тем, как он выглядит.

— не смотри... — выдохнул он, отводя взгляд в сторону, к экрану, — не смотри так на меня. это стыдно, — искренне выдыхает мужчина.

ты начала двигать рукой, медленно сдвигая крайнюю плоть вниз, открывая красную мягкую головку, блестящую благодаря смазке. ты страстно стремилась принять его в свой рот и подготавливала и его, и себя к надвигающемуся наслаждению. это движение вызывало вспышку удовольствия в его паху, разливающуюся по всему животу и достигающую горящих висков.

ты наклоняешься, чтобы приласкать мужчину, пока ещё не забегая слишком далеко, и чувствуешь, как его рука, та, что закрывала лицо прежде, медленно опустилась, и он, преодолевая стыд и смущение, посмотрел вниз на тебя, обводя большими пальцами щеку. вид твоих губ, приближённых к его плоти, непристойный, грубо искушающий, мучающий.

ты улыбаешься, сладко прикрывая глаза, начиная с нежных, почти молитвенных поцелуев, спускаясь от основания к самой головке. любое прикосновение твоих губ к его верхушке ощущалось магической печатью — он чувствовал, как твоё дыхание опаляет чувствительную кожу, и это вызывает исключительное наслаждение. для тебя его член твердел, пульсировал, просил твоих касаний, и ты могла почувствовать, как его жилы под кожей набирают тяжесть, отвечая на ласку. затем — наконец-таки — последовал твой язык. ты использовала его слабо и неуверенно, пробуя на вкус, вполне устраивающий твой голод, и текстура твоего языка, скользящая по гладкой, натянутой уздечке, вызывала у него сокращения. вельт удерживался от стонов и просьб то остановиться, то продолжать, как мог.

вельт не мог смотреть. стыд, горячий и густой, затопил его лицо, заставляя сердце колотиться в глотке. он прикрыл лицо ладонью вновь, запрокидывая голову, пытаясь спрятаться от реальности, от того, что он позволяет тебе делать это здесь — и ты жадно смотрела на его прекрасное лицо, раскрываемое в те мгновения, когда ему становилось слишком приятно. очки слабо накренились, позволяя части взгляду затуманиться, но он не задумывался о том, чтобы поправить их. пока ты томительно улыбалась и метилась взять его член в рот, помогая себе ручкой, вельт чувствовал себя ущемлённым девственником, которого развращают, несмотря на его восемьдесят лет опыта. когда ты, набравшись смелости, обхватила губами его головку и начала посасывать, медленно опускаясь вниз, янг испытал, что внутри твоего тёплого рта ему слишком тесно; его размер давил на твой на язык, и чувство, что он заполняет тебя, утыкаясь головкой в глотку, вынуждало его дрожать, мучаясь от адреналина, желания и страха.

ты подводила своего мужчину на грань срыва. он страдал, пытаясь понять, стоит ли ему остановить этот дрянной спектакль или довериться тебе полностью, утонуть во влажной теплоте и забыть обо всём мире, за исключением твоих губ, охвативших его плоть. ты понемножку набираешь темп. твои губы с языком работают с возрастающей яркостью, лишая его любого проявления личной воли. во рту становится теснее: член всё труднее брать, принимая всю длину, но ты не желаешь оставить ни сантиметра от вельта неприласканным. головка упирается в самое донышко горла. твои слюнки смешиваются с его естественной смазкой, создавая влажные, чавкающие звуки, заглушённые шумом фильма. твоя челюсть ноет от напряжения, но ты игнорируешь дискомфорт, движимая жаждой довести его до предела, и пальцы вельта, которые до того сдержанно лежали на твоей голове, теперь сплетаются в твоих волосах, сжимая их, удерживая в море чувств. каждое погружение вниз ощущается сокрушительно приятно. его стон становится громче, и вельт тут же закрывает свой рот, но ты выбиваешь с него ещё один звонкий вздох.

чёрт подери, вельт бы смело сказал, что ты пытаешь его.

его бёдра начинают двигаться в такт твоим движениям, заводя член глубже во влажное горлышко, с каждой секундой становясь всё более резкими и требовательными. он теряет власть над своим телом, и это возбуждает тебя до дрожи. вельт чувствует, как спираль удовольствия внутри него закручивается, мышцы сокращаются, посылая незримые просьбы двигаться быстрее, жёстче.

— не останавливайся, я прошу тебя... — с дрожью шепчет вельт. он смотрит на тебя снизу вверх, его глаза затуманены жадной похотью и стыдом за её проявление, но он не отводит взгляда, не прячет лицо больше, — я так близко... я-я...

его дыхание превращается в короткие, сбивчивые вдохи, он повторяет твоё имя тихо одними лишь губами из раза в раз, ты чувствуешь, как его член потягивается у тебя на языке в преддверии оргазма.

вельт с трудом сдержал стон, превращая его в сдавленное, хриплое дыхание, его пальцы с такой силой вцепились в твои волосы, что это причиняло боль, но он не мог разжать их, даже если бы хотел — ты почувствовала, как его член запульсировал, выбрасывая струи густой, горячей жидкости в глотку. твой рот мгновенно наполнился вкусом своего результата — горьковатым, тёплым и обильным, что вынуждало тебя быстро сглатывать, чтобы не захлебнуться, и ты почти задыхалась, но терпеливо ждала. тело вельта сжималось в судороге наслаждения.

он прижал твою голову к своему паху, сгорая от отчаянной нужды, жажды слиться с тобой воедино. ты почувствовала трепет, смешанный с блаженством — ты слышала его прерывистое дыхание, ощущала, как его бёдра, кажется, вибрируют под твоими ладонями, и понимала: ты снова полностью владеешь им.

внутри тебя расцветало дикое, хитрое удовлетворение. ты сделала это. ты, маленькая дерзкая девчонка, заставила этого скупого на эмоции мужчину, всегда держащего спину прямо, развалиться на части вследствие оргазма, потеряв всякий стыд. радость от того, что ты можешь доставить ему настолько сильное удовольствие, смешивалась с гордостью за то, что ты смогла взять его так смело, не побоявшись отказа.

но, будем честны, он никогда тебе не откажет.

вельт медленно, с видимым трудом отпустил твои волосы, его руки бессильно упали на подлокотник со свободной стороны, и он с трудом откинулся на спинку кресла, тяжело выдыхая. смущение всё ещё грело его щёки, но теперь оно было смешано с благодарным смирением.

— ты чудовищна, — бормочет он, изнурённо и горько ухмыляясь. ты поднимаешься с места, чуть отряхиваясь, и плюхаешься в кресло рядом, — прости, я причинил боль... — мужчина тянет руку к твоим волосам, игнорируя расслабляющийся член. ты киваешь в сторону его брюк.

— это правда то, о чём ты беспокоишься в первую очередь? — игриво помечаешь, и он вздрагивает, понимая, насколько забылся.

вельт сам с трудом приводил себя в порядок: застёгивание молнии казалось ему сейчас задачей невыполнимой сложности, а его пальцы, облачённые в перчатки, почему-то не слушались. он чувствовал — что вызывало у него ужасный румянец стыда — неприятную липкость ткани на коже. запихнув рубашку обратно в брюки, он попытался восстановить образ джентльмена, но чувствовал себя фальшивкой.

— что я пропустила в фильме? — шепчешь ты ему на ушко.

ох, и это то, что тебя сейчас интересует?..

вельт не смог удержаться от глухого, измотанного смешка. он поправил очки и посмотрел на экран, где чёрно-белые тени что-то драматично выясняли под дождём. честно говоря, он понятия не имел, о чём шла речь...

— ты очень переоцениваешь мою способность к концентрации, — пробормотал он, набирая воздуха в лёгкие, — герой, вероятно, пострадал... я не уверен, — он наклонился немного ближе, обхватывая твою руку своей, — я пропустил всё, что было на экране, — тихо добавил он.

вы вышли из здания кинотеатра под руку, щурясь от резкого света уличных фонарей, который казался оскорбительно ярким после зала. воздух свеж — награда за жар, пережитый в той коробке.

юбка, казавшаяся самым милым эталоном невинности два часа назад, обнажила твои колени, когда ты повернулась к нему. вельт замер; на нежной, почти прозрачной коже, краснели явные пятна раздражения. натёртая грубым ковром кожа... чёрт. вельту стало стыдно.

он резко шагнул вперёд, закрывая тебя своим широким телом от случайных прохожих, чьи взгляды казались ему теперь подозрительными. вельт не стал спрашивать разрешения; он просто снял своё тяжёлое бежевое пальто и, накинув его тебе на плечи, старательно запахнул, чтобы тёплая, густая ткань скрыла твои ноги до самых щиколоток.

— твои коленки, — произнёс он тихо, — выглядят больно, — он положил руку тебе на плечо под пальто.

— всё в порядке. я бы даже повторила, — хихикаешь ты, довольная новой одёжкой.

— не дури, — недовольно бормочет вельт, — нужно вернуться на экспресс и наложить мазь. не возражай. это моя ответственность, ладно?

артур морган помогает тебе преодолеть страх лошадей, уча верховой езде. затем ты объезжаешь его.

теги: long intro, йоу. читательница боится лошадей, легендарное 'good girl' артура моргана, описание насилия к читательнице со стороны отца, излюбленный agegap, относительно медленное развитие отношений, описание фантазий артура, описание волос на мужском теле cause это артур морган, поза наездницы, незащищённый секс с окончанием не внутрь, потеря девственности, тавтология.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

в том, как артур приводил в порядок свой револьвер, было что-то притягивающее настолько, что ты не могла не засматриваться. костерок приятно грел почти голые колени. твоё платьишко было относительно коротким и девичьим, таким чистым и опрятным. о твоей шальной жизни в банде датча говорили только изредка побитые колени или рабочие царапины.

они были ни с чем по сравнению с тем, какие раны на тебе были ещё полгода назад.

хозия научил артура залатывать себя, а артур с чарльзом научили этому тебя.

это был одновременно лучший и худший день.

глухой, влажный удар, за которым последовал сдавленный вскрик. это было больно. ты всегда думала, что смиришься — рано или поздно у тебя получится хотя бы не кричать, когда заносится рука, но удары отца были слишком тяжёлыми.

мужчина, огромный, пьяный и красный от ярости, нависал над тобой. он был похож на сгнивший помидор, летящий в твою сторону, пока ты лежала в грязи, опираясь на локти. ты не пыталась встать, потому что это было бесполезно — нужно было лишь стерпеть, чтобы потом пойти умываться. люди, стоящие по краям улочки, смотрели на бесплатное представление. кто-то даже с охотой набивал желудок пивом.

так было всегда. мужчины не помогут тебе, не полезут против такого мужика уж точно, да и не за бесплатно, зато хотя бы женщины осмелятся протянуть руку помощи, когда всё кончится.

— эй! — крикнул кто-то в стороне.

мужчина в стороне, вылетевший на главную дорогу, бросил поводья и с двух шагов налетел на твоего отца, не дав тому нанести новый удар. куртка незнакомца взметнулась, его грубая, чёрствая ладонь с железной силой схватила папу за воротник, рванув назад так сильно, что тот с глухим стоном отлетел к придорожному кустарнику. он не стал его бить — ему не хотелось марать руки больше, чем это было необходимо, вредить людям не было фетишем артура, — он просто навис над ним, отстранив угрозу, вжимая того в землю тяжёлым, ледяным взглядом.

— проваливай, пока я не передумал, — прошептал он, и в его голосе не было ничего невинного.

охотник за головами? наёмник? изобилие оружия на поясе, подготовленная к длительным поездкам чёрная лошадь, забитая ружьями. чёрт подери, ты влипла только глубже.

отец не простит такого вмешательства. он отыграется на тебе позже. ты с поражением закрыла глаза и виновато сморщилась. наверняка этот мужик захочет платы за 'спасение'.

папа хотел выругаться, но он был слишком пьян. ещё одного толчка хватило, чтобы тот, спотыкаясь и бормоча себе под нос проклятья, побрёл в сторону домов. затем 'спаситель' медленно повернулся к тебе. ты подняла голову. он увидел ссадину на твоей щеке, грустные глаза, в которых отражалось небо, синяки на локтях.

'господи...' — пронеслось в голове, — 'кто же смеет так...'

он всегда считал себя грубым, неуклюжим великаном, способным лишь дробить кости и грабить дилижансы. люди, жившие без нужды в насилии и языке грубости, но выбиравшие его, вызывали у артура отвращение. он не знал, как тебя утешать, не хотел напугать ещё больше своим видом. его руки, только что готовые к убийству, теперь повисли по швам, бессильные и неловкие. он медленно, стараясь не выглядеть угрожающе, присел на корточки:

— ты... ты в порядке, девочка? — спросил он почти робко.

он боялся, что любое его прикосновение будет воспринято как ещё один источник боли, но в его, кажется, серо-голубых глазах, затенённых полями шляпы, злость утихла, уступая мягкости.

— угу, — неохотно откликаешься и смотришь куда-то в сторону. не смеешь даже пошевелиться.

для женщин того мира не было безопасных мужчин. все они были волками, ждущими своей очереди, когда можно перестать притворяться овцами. в какой-то мере можно было быть благодарной перед теми, кто не играл в хорошенького — они не обманывали лишними надеждами на хорошее будущее.

ты смотрела сдавленно, трудно, в тебе плескался страх и примирение с судьбой, но это была даже не тревога перед — как он предполагал — отцом, а перед ним — огромным, грязным незнакомцем, который только что явил миру чудовищную силу.

'господи, я снова пугаю женщину', — внутренне вздыхает артур, — 'выгляжу, как чёртов дьявол, наверное. она думает, что я сейчас добью начатое'.

он медленно, преодолевая желание развернуться и уйти прочь, чтобы не смущать тебя своим видом, чуть отодвинулся назад. широкие, мозолистые ладони, способные переломить хребет быку, теперь безобидно были подняты вверх, показывая пустые руки. жест... мира.

— тише теперь, тише, — он запнулся, чувствуя себя нелепо. он хотел помочь, но даже протянуть руку боялся. неловко, помявшись, он начал медленно расстёгивать поясную сумку, нащупывая внутри флягу с водой. — тебе нужно попить, — бормотал он, — у тебя... у тебя губы пересохли.

— что вы от меня хотите теперь? — говоришь ты. честно, напрямую. — куда-то пойти? что-то дать?

он смотрел на тебя и понимал: чёрт, да, ты видишь в нём лишь очередного зверя, более крупного и опасного, чем твой отец, который теперь требует своей доли за 'услугу'. эта мысль была для него горше полыни. он привык, что его боятся законопослушные граждане, но чтобы женщина, которую он только что спас, смотрела на него с ожиданием насилия... на душе скребли кошки.

'да уж. взгляни на себя, артур. грязный, оборванный, с оружием на боку. что ещё ей ожидать от такого, как ты?'

артур выпрямился:

— мне от тебя ничего не нужно, — он сунул руку в карман куртки и достал мятый, но чистый носовой платок, а также перемял флягу, которую хотел предложить раньше. он протянул всё тебе, — могу отвезти тебя в город, к шерифу.

— у меня... плохие отношения с шерифами, — бормочешь ты, нехотя принимая его платок, но не флягу.

артур не стал задавать лишних вопросов. в конце концов, у него с теми тоже отношения были не очень. у некоторых брал заказы — с другими не хотел встречаться, чтобы не раздавать вынужденные пули мужикам, хоть как-то регулирующим порядок.

тяжёлый, размеренный стук копыт прервал томительное молчание, заставив артура резко вздрогнуть и обернуться. чарльз смит. наверняка приехал, потому что артура долго не было в лагере... его осанка была всегда воплощением спокойствия и достоинства, какой бы хаос ни творился вокруг, а лошадь под ним, сильная и выносливая, фыркнула, чувствуя напряжённую атмосферу, но владелец легко усмирил её лёгким движением поводьев. артур ощутил странную смесь облегчения и досады — облегчение от того, что рядом оказался свой, человек надёжный и рассудительный, и досаду на то, что его застали в этом нелепом, неловком моменте, когда он чувствовал себя неуклюжим великаном, пугающим ребёнка.

чарльз спрыгнул на землю. он не стал подходить слишком близко, интуитивно понимая, что личное пространство сейчас на вес золота. его тёмные, глубокие глаза внимательно изучили сцену: твой испуганный вид, ссадины на лице, артур, стоящий рядом с флягой в руке и выглядящий так, словно только что совершил преступление, а не подвиг. взгляд чарльза был лишён осуждения или любопытства, в нём читалась лишь трезвая оценка и тихая, мужская эмпатия, которая была свойственна этому молчаливому индейцу.

— что здесь произошло?

что-то просто подсказывало тебе, что чарльз... хороший человек.

артур тяжело выдохнул, чувствуя, как спина немного расслабляется. он кивнул в конец дороги, куда скрылся твой отец, и снова посмотрел на тебя. внутри него всё ещё бурлило недовольство собой, смешанное с сопереживанием, но теперь, когда появился чарльз, он почувствовал, что может немного отпустить поводья контроля:

— некий тип счёл возможным избить её посреди дороги, — буркнул артур, — я вмешался. она... думает, что я теперь потребую с неё плату. чёрт бы побрал мир, где люди ждут подвоха, даже когда им просто помогают.

чарльз сделал шаг вперёд, но очень осторожно, стараясь не перекрыть собой небо и не нависать над тобой, как это обычно делают мужчины, когда пытаются утвердиться. он слегка наклонил голову, и его лицо, обычно сдержанное, выразило беспокойство:

— что-то болит? — глупый вопрос, учитывая ссадины, и чарльз прищёлкнул языком, подзывая к себе лошадь. она послушно сделала шаг вперёд. ты сжалась. лошади пугали тебя, особенно пока ты была настолько низко, всё ещё не решаясь подняться. — чарльз, — представился индеец, — это артур, — кивнул на твоего спасителя, — женьшень. аляскинский. съешь? будет попроще.

артур стоял чуть поодаль, он видел, что с появлением чарльза твои плечи, что были зажаты прежде, чуть опустились, а испуг в глазах сменился настороженным, но всё же доверием.

'конечно', — подумал артур, чувствуя, как внутри закипает горькая, едкая кислота, вызывающая привычное одобрение. он не хотел, чтобы ему доверяли. на самом деле, так было даже проще. — 'конечно, ей спокойнее с ним. чарльз — хороший парень.'

он опустил руки, спрятав флягу обратно в сумку.

— спасибо, наверное... — ты приняла горсть в руки, осматривая её. есть травы для тебя было в новинку. ты не выживала так, как выживали эти парни.

чарльз аккуратно помог тебе подняться, придерживая за ту часть рук, что не болела, и осмотрел с ног до головы, пытаясь понять, что с тобой делать.

— тебе есть, куда возвращаться? мы можем подбросить.

ты с неуверенностью посмотрела на его лошадь. затем на лошадь артура. их крупные копыта, массивные морды, взгляд, едва ли что выражающий для тебя — всё это вызывало холодную дрожь. тебе было недалеко до дома.

хотела ли ты туда возвращаться?

нет.

должна была?

да.

чарльз вздохнул. он видел противоречие на твоём лице.

'мы стреляем в тех, в кого нужно стрелять, спасаем тех, кто нуждается в спасении, и кормим тех, кого нужно кормить.' артур поддерживал каждое слово, однажды произнесённое датчем.

— она не может оставаться здесь, артур, — откликается индеец, — забери её в лагерь. пирсон её накормит, датч равнодушен не останется. карен быстро её успокоит, я уверен.

— и мика быстро вытащит из неё весь здравый рассудок, — негодующе дополнил артур, — ладно, — он поворачивается к тебе, — поехали со мной.

ты поднимаешься. костерок позади подсвечивает твой стан. артур видит, что ты движешься к нему, и начинает слабо нервничать — он неловок в общении с женщинами.

ты садишься рядом с ним за стол, будто бы это самое простое и естественное, что можно сделать, и начинаешь наблюдать. чёрт подери, это выводит артура из равновесия. он не отвлекается, когда обращается к тебе:

— наши парни тебя не донимают?

— не-а, — просто и спокойно отвечаешь ты.

несмотря на то, что в первую вашу встречу ты отдала предпочтение чарльзу, очень скоро ты поняла, что медвежий вид артура — это всего лишь вид. он был одним из самых милых мужчин здесь.

— артур.

— м?

— как ты учился верховой езде?

он сначала замирает, а потом откладывает револьвер. уже смекает, почему ты спрашиваешь, но у него возникает желание поделиться с тобой чем-то. его взгляд скользнул от твоего лица к своей крупной лошади, мирно дожевывающей корм в сторонке. животное фыркнуло, чувствуя его внимание, и артур невольно улыбнулся уголком рта — с лошадьми ему всегда было легче, чем с людьми. они не ждали от него речей, не требовали доказательств верности, они просто чувствовали крепкую руку и стойкую душу.

'датч... да, датч научил меня всему', — подумал он, чувствуя привычную тяжесть на душе при воспоминании о тех временах, — 'мы были просто детьми, потерявшимися в этом огромном, жестоком мире. он дал мне поводья. тогда я и почувствовал, что я управляю чем-то живым.'

— вернее будет сказать, я учился падать, — проговорил он, отрывая взгляд от животного и снова встречаясь с твоими глазами,— датч и хозия... ты же знаешь, они нашли меня, когда я был совсем мальчишкой. ну, может, чуть постарше, но дураком таким же, как сейчас.

он тяжело поднялся, отряхнув штаны, и медленно подошел к своей лошади. она спокойно встретила его, потыкавшись мокрым носом в грубую, мозолистую ладонь. артур провел рукой по жёсткой гриве, его пальцы крепко, но осторожно прижались к шее животного. он всегда трепетно относился к скоту, ненавидя, когда кто-то обращается с ним грубо:

— они честные, — продолжил он тише, — лошади. если ты хорошо к ней относишься, она пронесёт тебя через ад, вытерпит пулю, копыта бизона или зубы волка, — мужчина усмехается и хлопает по шее, — хорошая девочка.

как же очаровательно, искренне и интимно он это произнёс. твой живот скрутило. тебе никогда не говорили таких слов, какие артур нередко дарил своей лошади.

он обернулся к тебе, прислонившись широким плечом к крупу животного и скрестив руки на груди. ему хотелось, чтобы ты поняла эту связь; это единственная часть его души, оставшаяся чистой. но он был плох в словах. артур не умел объяснять. не умел говорить.

— мне нравится видеть, как ты относишься к лошадям, — тихо говоришь ты, смелясь подойти чуть ближе, — сокровенно.

он неловко улыбается тебе:

— как иначе?

— я их... боюсь, — виновато напоминаешь.

— они большие, местами пугающие, я понимаю, — отмечал он, глядя на тебя с непривычной серьёзностью, в которой читалась искренняя забота, — но ты всё равно ездила с нами по лесам, по болотам, несмотря на свой страх. если б наши парни боялись коней, они бы на это не осмелились, клянусь.

— я ездила, потому что выбора не было. хочешь жить — умей вертеться.

артур хмыкает. он не представлял, насколько же ему отчаянно хотелось понять тебя, и считал, что задаёт такие вопросы только потому, что его интерес — всего лишь часть лагерной жизни:

— всегда так было? ну, что ты боялась. лошадей, — спросил он осторожно, не желая задеть больное место, но не в силах удержаться от любопытства, — или... случилось что-то?

— когда маленькой была, папа заставлял подрабатывать на конюшне у дяди. я плохо помню, чем я там занималась. когда ты... ребёнок... всё кажется таким большим. мне кажется, я просто не переросла свой страх.

мужчина наблюдал за тем, как ты неловко переминаешься с ноги на ногу. в его взгляде было спокойствие. артур ощущался, точно железным, сделанным из камня, сотканным из многовековых стволов деревьев. ты не боялась ничего, пока он был рядом. совсем. ни с кем другим ты никогда не ощущала себя в такой же безопасности, как около моргана — это порождало чувство привязанности, желание быть ближе, быть рядом. в его грубых руках находилась сила, способная оттолкнуть от тебя любую напасть. ты никогда не была достаточно смелой, чтобы желать проводить с ним больше времени, особенно учитывая, как часто он уезжал отшельничать на пару дней. было бы эгоистично хотеть чего-то, кроме одной-двух бесед по его возвращению в компании других людей.

— взрослые хуже детей. мне жаль, девочка. твой отец — мудак. и дядя тоже не лучше.

— у кого здесь не тяжёлая история за плечами, артур? — виновато пожимаешь плечами, — я ещё легко отделалась.

'если я смогу помочь ей обрести надежду, потерять страх, может, это искупит хоть чуточку от того черта, которым я являюсь'.

он сделал к тебе шаг, отталкиваясь от лошади:

— знаешь... — начал он, подбирая слова с медлительностью, свойственной минутам, когда он говорил о чем-то важном,— я не учитель и не какой-нибудь профессор из сен-дени, так что я ни черта не знаю... но я знаю лошадей. знаю, как с ними говорить, и знаю, что ты... могла бы победить свой страх. он... он держит тебя в кандалах. давай попробуем, — предложил он, голос его стал ниже.

— ого...

а могла ли ты отказаться? артур предлагает тебе возможность провести вместе время — даже если ты до смерти боишься этих крупных животных, составляющих огромную часть лагерной жизни, это способ узнать его лучше, познакомиться с его душой, посмеяться или погрустить.

конечно же, ты не могла ему отказать.

артур всегда стоял неподалеку, чуть позади твоего плеча. он приносил куски сахара или нарезанные яблоки, складывая их в твою ладонь, которую ты с трудом удерживала ровной.

— она тоже может тебя бояться. дай ей понять, что ты не угроза.

его руки неизбежно ложились на твои, направляя, поправляя, успокаивая. он учил тебя чувствовать животное: гладил шею лошади длинными, уверенными движениями, заставляя тебя повторять за ним, пока ты не переставала вздрагивать от каждого взмаха гривы, рассказывал о сбруе, показывал, как правильно затянуть подпругу, объясняя, что это не больно. его пальцы ловко застёгивали пряжки, и он с улыбкой рассказывал забавные байки о том, как билл однажды пьяный пытался забраться на лошадь и падал в грязь, где его радостно вылизывал кейн.

старый гнедой мерин, которого он выбрал для тренировок и прикупил в конюшне, однажды решил, что твоё пальто — это удивительно вкусное лакомство. ты испуганно пискнула и рванулась назад, запутавшись ногами в стремёнах, и только руки артура, схватившие тебя под локти, уберегли от падения в грязь. рядом как раз мельтешил кейн. он тогда рассмеялся. ох, как же тебе нравился его смех! как же тебе нравилось делать его хоть чуточку счастливее!

время у коновязи текло иначе. пока остальная банда предавалась шумным пьяным дебатам у костра или азартным играм в карты, артур и ты оставались в полумраке на границах лагеря, в ином мирке, огороженном ароматом сухого сена, терпкой кожи и спокойным теплом лошадей.

— видишь? она сейчас совсем расслабилась, — говорил он, запрокидывая голову к тебе; его голос звучал низко и бархатисто в вечерней тишине, лишившись привычной ворчливости. ты была в седле. — ты — хорошая девочка, и она это чувствует, поверь мне. для них нет ничего важнее доверия.

'как и для меня', — думал артур.

разговоры, начинавшиеся с лошадей, неизбежно скользили в сторону личного, затрагивая такие странные, непривычные темы, о которых он никогда бы не заговорил с датчем или даже джоном. он рассказывал тебе о закатах в нью-остине, о том, как дует ветер в прериях, делясь тем сокровенным, что годами лежало под замком в его сердце.

он любил тебя слушать. очень. обожал, когда ты говорила что-то. и простое, и трудное. артур никогда не знал, что беседы могут быть настолько... значимыми. имеющими вес. по которым можно скучать с утра.

и он даже показал тебе свой дневник, зарисовки, позволяя тебе улыбнуться.

но он уже и забыл, что однажды зарисовал тебя.

поэтому когда ты увидела свой портрет у костерка, около которого ты обычно читала книги, артур неловко замялся.

'не сойти бы мне с ума', — думал он, судорожно втягивая воздух носом, стараясь уловить запах твоих волос, смешанный с ароматом ночных цветов и влажной земли, — 'это просто поездка. не прижимайся так сильно, вдруг ты её напугаешь...'

ночь была густой и бархатистой, река, перекатывающая камушки по воде где-то справа, тихо плескалась о берег. его лошадь ступала мягко, стуча копытами по влажной земле. ритмичное покачивание убаюкивало тебя. артур сидел сзади, его массивное тело служило надёжной стеной, защитой от ночных ветров. он чувствовал твою спину, прижатую к его груди, тепло тела, просачивавшееся сквозь одежду и заставляющее его сердце биться в диком ритме.

— а джон? — продолжаешь спрашивать ты.

— как младший брат, которого я никогда не просил, но который появился сам. мы взяли его с улицы мелочью. маленький, ворчливый, ни черта не понимающий в жизни.

— ты так всех парней в лагере описываешь.

— разве это не правда?

в голосе артура сквозила хитрая нежность. он наклонился чуть ближе, его голова могла бы опираться на твою макушку.

— он, джон, совершил много ошибок, девочка. уходил, бросал нас... бросил эбигейл и джека. я был на него зол. чёрт, как же я зол был в своё время. я считал его предателем, трусом. но... — артур вздыхает, — он вернулся, а такие поступки требуют смелости. признать свои ошибки и попытаться всё исправить... это тяжелее, чем просто уйти. я горжусь им за это, хотя и не говорю ему этого часто. хватит с него того, что я ему всегда напоминаю, какой он дурак.

он хмыкнул, но смех вышел без малейшей злобы — только грустное признание в собственной сложности и непонятом одиночестве:

— мы все... мы все просто пытаемся не утонуть в этой грязи, правда? и он тоже делает всё, чтобы удержаться на плаву ради... семьи.

ты почувствовала, как в нём колышется что-то трудное при упоминании родственных связей.

— что для тебя семья, артур?

и колыхание в его груди стало на голову труднее. он не сразу нашёлся с ответом, смущённо отводя взгляд и провожая глазами бегущую воду, чувствуя, как это простое слово — 'семья' — раскалывает его разум..

'семья...' — мысленно повторил он, и горло засаднило, — 'те люди, ради которых ты пойдешь на виселицу, улыбаясь. те люди, кто видят в тебе дьявола, но все равно остаются.'

— мой отец был... пьяным чудовищем, возможно, даже хуже твоего, — вздохнул артур; — а мать умерла слишком рано, так и не узнав, кем я стану. датч... датч дал мне имя и цель. наверняка эта цель теперь ведёт нас прямо в ад. это не кровь. это, наверное... это выбор. это люди, которые остаются с тобой, когда у тебя ничего не осталось, когда ты весь в грязи, когда ты совершил ошибку, за которую следовало бы умереть, — он немного отстранился, чтобы посмотреть на твой профиль, озарённый холодным светом луны, — у меня... у меня, как знаешь, не было семьи до банды. датч и хозия вытащили меня с улицы, когда я был диким, голодным щенком. дали мне еду, одежду, научили стрелять, ездить... и думать. я... на многое шёл, чтобы оправдать их ожидания. на постыдные поступки тоже. иногда обманывал... не умел рыбачить — и покупал рыбу, которую якобы ловил сам, лишь бы не разочаровывать, что они подобрали такого идиота, — артур горько фыркает, и лошадь повторяет за ним, — джон, эбигейл, джек... они... они имеют право на будущее. мы грабим и убиваем, но... я делаю это ради них. чтобы они могли жить лучше, чем мы. чтобы дать маленькому джеку хоть что-то.

он умолк. ты знала, что при взгляде на джека артур думает о чём-то более тяжёлым, и что однажды он захочет рассказать тебе что-то спрятанное совсем глубоко, но сейчас его губы едва коснулись твоего уха:

— а теперь... теперь, кажется, ты тоже становишься частью этого. частью того, что я должен беречь в преступном мире. в том, что мы вечно ставим под угрозу ради жизни. я не позволю... — артур замолкает, понимая, что признаётся в трудных, постыдных вещах таким неумелым, глупым и прямым образом, — я просто не позволю ничему с тобой случиться.

ты чувствуешь, как по твоим плечам носятся мурашки. холодный ветер огибает талию. расслабляясь, ты пересаживаешься в седле, заставляя лошадь чуть покачнуться, но теперь, с небольшим неудобством, ты сидишь к нему лицом, потому что это позволяет видеть его собственное.

— мне никто не говорил такие вещи, — тихо признаёшься почти сразу.

артур выдыхает и сглатывает. он хочет увести всё в слабую шутку, но робеет, как мальчишка.

он чувствовал твои колени, упирающиеся в его бёдра, мягкое давление твоего веса на его ноги, и внезапный, обжигающий всплеск близости ударил ему в кровь микстурой адских трав. ему стало невыносимо неловко, почти телесно больно от осознания своей ничтожности. внезапно он остро почувствовал, как он пахнет — лошадьми, охотой, порохом и табаком... твою мать. ему захотелось отвернуться, спрятать шрамы и щетину, но твои глаза, блестящие в лунном свете, приковали его к месту, лишая воли к движению.

— чёрт... — он попытался было отстраниться, но его копчик уже уткнулся в жесткую заднюю луку седла; деваться было некуда, — так нельзя, девочка. ты свалишься.

его слова были пустым звуком, слабой попыткой установить границу, но это было похоже на проведённую палкой линию на песке. кто вообще её увидит? он смотрел на твои губы, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и боялся.

— не свалюсь, — говоришь ты, опуская взгляд на его руки, — я не могу слушать такие тёплые вещи и не видеть лица того, кто их мне говорит.

— зачем ты пересела?.. — он всё пытается избежать разговора и паникует, — я... грязный, уродливый, я...

— нет, — ты покачиваешь головой, — артур, послушай меня. я впервые в жизни с кем-то чувствую себя безопасно. я боялась лошадей, это правда. но ещё больше я боялась оставаться с мужчиной наедине, артур. я боялась этого больше, чем смерти.

его сердце сжимается. он хочет оттолкнуть тебя, но понимает, что, наверное, ты права — он один из немногих, кто не осмелится причинить тебе вред.

и, тем не менее, он не был хорошим человеком.

он даже не был хорошим мужчиной.

— но с тобой я чувствую себя спокойно. я чувствую себя правильно. я хочу, чтобы ты знал об этом. я хочу, чтобы ты знал, что я ценю каждое сказанное тобой слово, всё, что ты преподносишь мне, как есть. я хочу, чтобы ты тоже. тоже чувствовал себя безопасно со мной. чтобы твоя душа не металась, как огонёк на ветру. я сохраню твоё тепло, я не позволю чему-либо потушить тебя, пока ты позволяешь мне держать твоё пламя в своих руках.

артур смотрит на тебя с недоумением. его губы слабо раскрыты. в его мире, когда кто-то хотел выразить свою признательность или любовь, обычно говорили оскорбления. они звучали как-то привычнее, приятнее. ты не пользовалась тем же. ты не защищалась отказом. ты шла напрямую.

это обезоруживало его. артур чувствовал себя голым. ты тщетно пыталась стереть всю грязь с него. чёрт тебя подери...

'она слепа. она должна быть слепа...' — пронеслось в голове в панике, — 'спокойно? со мной она себя чувствует спокойной?..'

он сглотнул, кадык потянулся в горле. мужчина хотел отвести взгляд, спрятаться в полях шляпы, но не был способен.

— ты... ты не в своём уме, девочка, — пробормотал он, и голос его дрогнул, сорвавшись на искренность, чего он так не хотел, — я всего лишь... всего лишь старый бандит.

— да, ты почти прав. вернее, если это — твоя правда, она меня устраивает. старым бандитам можно быть ласковыми или злыми, честными или лгущими. мне плевать на это, артур. ты знаешь, что я имею в виду совершенно не то.

артур хмыкнул и мотнул головой так, что шляпа качнулась на затылке. он попытался было отстраниться, но в седле это было невозможно, и каждое твоё движение отзывалось в нём щекоткой. ему стало неестественно жарко, воротник рубашки показался удушающим, привычная ворчливость куда-то исчезла, оставив его беспомощным перед напором твоей искренности. артур чувствовал себя мошенником, пойманным за руку на самой грязной сделке.

— эй, полегче... — неуверенно говорит артур, — это не то, чем должны забивать свою голову прилежные женщины. не бандитами точно. я... — он хочет что-то сказать и тяжело выдыхает, опуская лицо в руку со звенящими поводьями, потирая свою переносицу с хрипящей усталостью, — твою мать... я не трелони, чтобы беседовать о таких вещах, но... просто повернись обратно в седле, иначе...

он бы говорил и говорил, оправдывался и оправдывался. тебе всё нужно было брать в свои руки, если ты хотела убедить его в том, что всё, что происходит — это правильно, это то, чего вы оба можете себе позволить захотеть.

эгоистично ли ты хочешь поступить? пожалуй, да. сломает ли это всё? очень даже может.

но ты подалась вперёд.

его мозг, привыкший быстро считывать угрозы, отключился, не в силах обработать твой поступок. никогда, ни разу за все эти годы никто не целовал его так — броско, резко, внезапно. никто не выражал свои чувства поцелуем для него. они оставались пьяными, молодыми, теми, которые обошлись последствиями. были поцелуи влюблённые, робкие, это правда. но ты целовала... так, как целует смерть. беспристрастно. с желанием. с уважением. с проклятием и принятием. он непроизвольно опустил руки на твою талию, не понимая, хочется ли ему сделать с этим что-то. хоть что-то.

ответный порыв вырвался из него сам собой, грубый и неуклюжий, но отчаянно жадный. его губы, сухие и потрескавшиеся от ветра, были жёсткими, но в этом прикосновении была вся его подавленная, изголодавшаяся душа. он целовал тебя так, словно хотел выпить твою лилейность, чтобы заполнить ею пустоту внутри. он был не менее эгоистичен по отношению к тебе.

он забыл, как дышать, забыл о ночной прохладе, забыл о своей щетине, которая, должно быть, царапала твою нежную кожу. в этот момент он перестал быть старым разбойником, обреченным на виселицу, и стал просто мужчиной, которого неожиданно, без спроса, осенила благодать. но слишком быстро нахлынула реальность — страх, что он испортит этот момент, что он навредит тебе. с трудом, превозмогая желание продолжать это вечно, он резко отстранился, чуть не потеряв равновесие в седле. его грудь тяжело вздымалась, лицо в темноте пылало нестерпимым жаром.

— этого не должно быть... — бормочет артур, — что ты делаешь?.. — он нервно потёр губы тыльной стороной ладони, словно стирая прикосновение. поцелуй чувствовался грехом более тяжким, чем убийство.

— тогда почему ответил?

'зачем ты спрашиваешь?' — хочет сказать артур, но замолкает.

— потому что я дурак, — выдавил он наконец, не поворачивая головы, и голос его звучал глухо, — потому что я старый, ленивый и слабый пёс, дрянная дворняга, которая... жаждет хоть кусочка тепла, даже если оно не для него. я не думал. в ту секунду я не мог... я... не знаю, я просто не знаю, — он почти умолял тебя остановить это всё, явно хотел отпустить любые поводья и точно не хотел совершать то, что считал ошибкой.

если он позволит себе, это плохо кончится.

это никогда не кончалось хорошо.

— поцелуй меня, — просишь.

— нет, — выдохнул он резко, броско, отказывая самому себе, — нет, не буду. не надо... не проси меня об этом, девочка.

— поцелуй меня.

— ты не понимаешь, что делаешь, — продолжал он, — я... я не тот парень, который будет целовать тебя под луной и читать стихи. я... я тупой, ладно? я жестокий, и в моей голове пусто, темно.

— поцелуй меня.

— повернись лицом к лошади, пожалуйста.

ты молча смотришь на него. он начинает не выдерживать. артур видит, как ты приоткрываешь губы в намерении повторить свой запрос, и тонкая, натянутая до звона нить его самоконтроля, за которую он цеплялся изо всех сил, с жалобным писком порвалась.

'к черту. к черту всё. если я уже обречен гореть в аду... то хотя бы на минуту...'

его рука с пугающей силой сомкнулась на твоём затылке. пальцы впились в волосы, не давая ни единого шанса передумать или отстраниться. вторая ладонь стиснула твою талию с яростью, с потребностью раствориться, забыться, забранный поцелуй был восхитительным, тем, чего он так сильно хотел много лет, его губы сминали твои с жадностью умирающего, и артуру было почти больно, но все желания выражались честно, искренне, не оставляя времени на вопросы. этому он смог научиться у тебя.

он забыл про лошадь, которая беспокойно перебирала ногами, забыл про реку, про лагерь, про датча, пинкертонов, своё прошлое и несбыточное будущее. он тихо, почти неслышно простонал в твои губы — сдавленный, хриплый звук, полный мольбы и расплаты. ты поняла, что нравилось тебе больше, чем его смех. его удовольствие.

когда он наконец оторвался от тебя, его грудь вздымалась, словно он только что больше часу носился за своей же лошадью. он не отпустил тебя, продолжая крепко держать лицо в большой, грубой ладони, поглаживая распухшие мокрые губы.

он никогда не забудет. не позволит себе забыть. он запомнит всё. совсем всё.

— поехали в лагерь, — он тянет поводья лошади в сторону.

— даже не попросишь меня развернуться в седле обратно? — тихо говоришь.

он шел по траве рядом с твоим конём, намеренно оставив свою пастись в тени, чувствуя необходимость твёрдой почвы под ногами. к тому же, в случае сомнительной ситуации, он непременно поможет угомонить зверя. рука артура сжимала ремень своей кобуры, но не от угрозы, а от привычки цепляться за что-то реальное в подвешенном состоянии.

— ты хорошо держишься в седле, — откликнулся артур, — в брюках удобнее?

— да, — ты улыбаешься ему, и солнце светит на тебя, как на самое прекрасное сокровище.

— чувствуешь?

— что?

— себя. увереннее себя чувствуешь?..

— а, да, — посмеиваешься, — мне нравится езда. правда нравится.

— я рад, — кивает артур.

два дня молчания. два дня, когда вы оба походили на заговорщиков, хранящих великую тайну, но не от других, а друг от друга. другим-то всё было понятно, особенно мэри-бэт. ни одного упавшего слова о поцелуе. даже девчонкам, хотя молли, кажется, тоже смекнула, когда увидела, в каком состоянии находится артур. к тому же, ты позволяла себе смотреть на него слишком долго — ты знала, что артур робок, ты знала, что иначе он не смирится со своим желанием твоей ласки, но он старался сопротивляться в меру своих возможностей.

— локти опусти. не зажимай поводья, дай ему дышать. видишь? он чувствует, что ты сейчас главная, что руководишь, — артур идёт рядом и наблюдает за тобой.

ему вдруг захотелось, чтобы этот день длился вечно. он, ты, река и ваши лошади. это спокойно. это то, чего ему не хватает, ибо этому он обучен не был.

— вот так вот, хорошо, — хвалит тебя артур, — не устала?

— не-а, — отзываешься ты, — весь день бы его объезжала.

как звучит-то. артур усмехнулся. на тебе были брюки — дерзкое решение для женщины в нынешнем мире, которым с тобой поделилась сэди. обычно женщины в лагере прятались под юбками, если только не заставать их с утра или ночью в пижамах, что оставляло простор для воображения, но здесь... здесь всё было иначе. ткань плотно облегала твои ноги, и каждый шаг лошади отдавался в его глазах завораживающим, неотвратимым музыкальным ритмом. он видел, как напрягаются и расслабляются мышцы твоих бёдер, как они качаются в такт движению скакуна...

он не видел женщину прекраснее, говоря честно.

он чувствовал, как поднимается жар, только вот уже не от солнца, а от внутреннего беспокойства, и ему приходилось нервно расстёгивать воротник рубашки, давая коже хоть немного воздуха. он старался смотреть на реку, на деревья, на небо, но его ум рисовал только одну картину — форму твоих ног, обтянутых грубой тканью, соблазнительный изгиб талии, так отчетливо наблюдавшийся без лишних тканей.

коня что-то отвлекло — тебе пришлось сжать колени между собой и отвести его морду в изначальную сторону. это вынудило тебя шикнуть:

— упрямится.

— ты боишься?..

— в такие моменты я как-то получше чувствую его своим телом. приходится плотнее сдвигать бёдра, потому что иначе заставить его слушаться невозможно.

артур замер; твои слова, сказанные с такой лёгкой, невинной интонацией, но при этом содержащие в себе столько... явного, физического подтекста...

'она говорит о коне, артур. о коне! ты знаешь это... ты знаешь... боже', — он возненавидел затею обучать тебя верховой езде.

он представил, как ты садишься верхом на его бедра, как эти ненавистные брюки, которые сейчас сводят его с ума, сминаются или сбрасываются в сторону, и почувствовал фантомное ощущение твоего веса, распределяющегося по его телу, пока он лежит на спине, и того, как твои крепкие колени сжимают его талию, не давая шевельнуться, заставляя его подчиниться твоему ритму. в этом видении он был не артуром морганом, лучшим стрелком, а тем самым животным, которое нужно укротить, оседлать, обучить. он видел, как ты двигалась бы на нём сверху с той же грацией и силой, с какой управляешь лошадью, как ты берешь его внутрь, глубоко и полностью, или хотя бы на ту длину, на которую смогла бы, и он видит только твоё красивое, мягкое лицо, наполненное удовольствием, и слышит твой голос, командующий ему расслабиться и принять тебя.

'она о коне, артур... о коне...' — ещё более неуверенно думает он.

его лицо мгновенно воспылало, в ушах зашумела кровь.

— артур? — зовёшь ты, — что-то не так?

— всё хорошо, девочка, — откликается морган и пожимает плечами, — на сегодня хватит.

салун гудел, как потревоженный улей, наполненный запахом спирта, мокрых тряпок и табачного дыма, вившегося под потолком серыми клубами. за роялем кто-то бездарно, но внушительно колотил по клавишам, пытаясь перекричать гул голосов и звон разбиваемой посуды. артур сидел на высоком стуле у барной стойки, локтём опираясь на липкий от пролитого пива деревянный стол. в его руке покачивался бокал с янтарной жидкостью.

ты пьёшь рядом что-то послабее. тебе нравится такая компания — ты не любила салуны, поскольку в них накидывался твой отец, но, тем не менее, с артуром это ощущалось безобидно и, пожалуй, спокойно.

ленни смотрит на тебя с улыбкой... что за добродушный дурачок?.. такой очевидной для артура.

— ох, и шумно же здесь сегодня, мистер морган, не так ли? — сквозь грохот музыки прокричал ленни, широко улыбаясь, — но всё же лучше, чем сидеть у костра и слушать, как билл снова жалуется на своих блох!

артур хмыкнул, отрывая взгляд от твоего профиля, и перевёл его на темнокожего юношу:

— тише ты, — с ворчливой добротой говорил он, — билл услышит нас здесь, даже если будет спать у коновязи. ты главное в драки не влезай. я не хочу спасать твою задницу, ленни.

— ладно-ладно! — ленни посмеивается, затем поворачивается к тебе, — ты у нас теперь первоклассный ездок? может, тебе лагерем скинуться на красавицу-кобылку какую?

— я по коням, — подмигиваешь ты, — кобылы слишком норовистые. жеребцы меня лучше слушаются.

'как же это звучит... опять', — в отчаянии думает морган.

— по жеребцам, а? — ленни позволяет себе нагло поднять обе брови и усмехнуться, — то есть...

— рот свой закрой, юнец, — артур смело даёт по затылку ленни.

ты внутренне улыбаешься этому жесту. это кричало о неравнодушии артура. это позволяло тебе верить, что он не подпустит к тебе других мужчин — ты и не могла их хотеть. зачем? зачем тебе эта небезопасность, неясность, что угодно, если около артура было так хорошо и спокойно? если с ним ты могла сидеть в баре и продолжать испытывать удовольствие от жизни?

— понял-понял, — откликается ленни, — без пошлых шуток, да...

— у меня уже есть жеребец, которого я хочу оседлать, это так, на будущее, — ты позволяешь себе пьяно лукавить.

ты не знала, врёшь или нет. ты не торопилась ни в чём — и ты была девственницей. это сильно сужало спектр сексуального юмора... но, тем не менее, артур смотрел на тебя с недоумением, пытаясь понять, что ты имеешь в виду. ему было проще остановиться на варианте, что ты говоришь о лошади, а не о мужчине.

женщина в красном платье скользнула вдоль барной стойки, её опытный взгляд оценивал юнцов, пока он не зацепился за ленни. молодой парень сидел, повернувшись к залу, и совершенно не ожидал нападения, когда она легонько коснулась его плеча, наклонившись так, что её декольте оказалось едва ли не у него под носом. мальчишка вздрогнул, выронив вилку с куском холодного стейка, заикаясь и пытаясь найти место для своих глаз — ну какой же дурак, хотелось тебе сказать и посмеяться.

артур наблюдал за этой сценой с бокала. по его лицу прошла тень кривой, довольной ухмылки, скрытой под полями шляпы. он подумал о том, что, стало быть, это шанс ему остаться наедине с тобой, за который он алчно хочет уцепиться:

— эй, ленни, — фыркнул артур, наклоняясь к парню, — не будь невежливым бревном. даме, кажется, ты понравился.

ленни вспыхнул ещё гуще, бросая на артура умоляющий взгляд, полный ужаса и волнения.

— я... эм... я не думал, что...

— думай меньше, действуй больше, — отмахнулся артур, подмигнув женщине, которая хищно улыбнулась в ответ, поняв, что старший из вашей компании не возражает.

он подтолкнул ленни локтём в бок, практически сбрасывая его со стула. мальчишка, шатаясь и поправляя шляпу, поплёлся за женщиной, бросая на артура и тебя виноватые, но счастливые взгляды, пока они растворились в толпе и скрылись в темном коридоре, ведущем наверх.

и вот он остался. один. с тобой.

— бедная женщина, — бормочешь ты, — она собирается... сделать это с ленни ради денег?.. уф...

— да, выкрасть с него всё, что может быть. или они уже спали и он ей понравился.

— что-то не похоже, что они были знакомы.

— зато похоже, что он её жертва на ночь. ленни... он хороший парень, но иногда он говорит слишком много и думает меньше, чем говорит, что думает. глупый, бесполезный ребёнок, — когда артур ругался с такой усмешкой на губах, ты понимала, что это комплимент.

бокалы снова наполнились до краёв; в салуне всё ещё было было шумно, пьяный гам стоял такой, что казалось, стекла в оконных рамах сейчас треснут, но для вас двоих существовал только угловой кусочек, куда вы пересели, чтобы скрыться от основной пьяной массы и потасовок. артур сидел рядом с тобой, чувствуя, как алкоголь медленно разливается по венам тёплой, расслабляющей волной. он откинулся на спинку стула, его шляпа съехала на затылок, обнажая лоб, на котором залегли глубокие морщины забот, сейчас разглаживающиеся под влиянием жёлтой дряни и твоего присутствия.

— и этот старый дуралей... — артур смеялся, — помнишь, неделю назад? дядюшка утверждал, что он пьяный только на 'десять процентов'. и что он способен пройти по канату, натянутому между повозками, с завязанными глазами.

он изобразил, как дядя смешно размахивал руками, и его широкая грудь затряслась от хохота, который вырвался наружу низким, рычащим звуком:

— чёрт бы побрал этого старого пьяницу! — выдохнул он, вытирая выступившие на глазах слезы тыльной стороной грубой ладони, — он шагнул, да только не на канат, а прямо в корыто с водой для свиней, которое пирсон оставил позади палатки! представь его лицо... он сидит там, по уши в жиже, а его шляпа плавает рядом, как маленькая дырявая лодочка, и он орет: 'эй, я просто проверяю температуру воды, суки!'

артур рассмеялся снова, наклонившись вперёд, лбом почти коснувшись твоего плеча. ты не могла не смеяться просто потому, что он заражал тебя своей радостью. 'как же мне это нужно', — пронеслось у него в голове, пьяной и радостной мыслью. — 'смеяться... обхохатываться, как обычный человек, а не как беглый преступник'.

артур повернул голову к тебе, и в его голубоватых глазах, затуманенных алкоголем, плескалась такая бархатная, сладкая, почти обожающая теплота, которую он никогда не показывал при свете дня, если только не в неловких или нелепых ситуациях с другими людьми:

— у тебя... у тебя заразительный смех, девочка, — прошептал он вслух твои мысли о нём, точно считывая зеркало, и его голос стал тихим, бархатистым, — серьёзно. я уже забыл, когда...

он смотрел на тебя с лаской, с печалью. твоё сердце сжималось от этого — он был пьян. он хотел быть признанным тобой. а ты могла хотеть чего-то иного? если кто и был самым желанным мужчиной в твоей жизни — это артур морган, спасший тебя от отца, подобравший с улицы, как котёнка. это артур, учивший тебя верховой езде, чтобы помочь преодолеть страхи. артур. возивший тебя в города и артур, которого ты целовала, как солнце целует остужённые за ночь травы.

он влюбился.

твою мать...

да он бы умер ради тебя.

это было то самое чувство, которое он так долго подавлял, в которое он перестал верить после мэри, элизы. он думал, что его сердце превратилось в грубый камень, способный лишь биться, чтобы гнать кровь в мышцы для убийства, для преданности, отданной безвозвратно датчу, но сейчас оно взрывалось болезненно вновь, и он чувствовал себя безнадёжным и бессильным.

любить — значит быть уязвимым. любить — значит дать кому-то нож, чтобы вонзить его самому себе в горло. и он, пожалуй, просто не умел любить. не научился. он оставлял за собой череду разочарований из-за невысоких надежд. глядя на тебя сейчас, он понял, что почти желает, чтобы ты вонзила нож в его горло, потому что это единственный исход, на который он надеется.

да он бы умер ради того, чтобы не стать разочарованием в твоей жизни.

— оседлаешь меня?

ты опешила, когда услышала эти слова. серьёзно..? румянец залил твои щёки. это всё, что он сказал тебе в лицо прямо сейчас. и замер. и застыдился. что за чёрт?

'я только что это сказал. вслух. я спросил её, будет ли она ездить на мне верхом, как на чёртовом коне. я сошёл с ума. я старый, распутный дурак, и сейчас она встанет и уйдёт, и будет права... почему она так смотрит? почему она ничего не делает? почему она просто замерла? я идиот. я дурак. я не понимаю, что я сделал. она ненавидит меня, стало быть. боже, что в её глазах...? я схожу с ума, я, стало быть, схожу с ума...'

он просто накрыл твои губы своими. требовательно, идиотски. пытался заткнуть этим поцелуем собственный рот, проглотить неосторожные слова. дрянная попытка сбежать от реальности в пучину ощущений. он боялся твоего отказа, переживал, считал себя идиотом — он целовал. заставить тебя забыть этот нелепый вопрос и просто почувствовать его... его желание, его страх, его любовь, которую он умудрился испортить за одну секунду. всё это было его намерением. его дыхание сбивалось, в этом поцелуе звучал волчий крик: прости меня, не говори ничего, просто разреши.

но ты ответила. ты не могла иначе. его губы чувствовались восхитительно и правильно. он ощущался домом, крепостью, за которой ты могла спрятаться, в его руках можно было укрываться, к грудной клетке прижиматься, лицом любоваться. всем им можно было наслаждаться от и до. ты не хотела себе в этом отказывать. ты уложила обе руки на его щёки. плевать, что это был салун. плевать, что вас могли видеть — кому было дело?

он перестал стесняться, забыл про приличия, которыми так гордился. его рука, уткнувшаяся в твою шею, скользнула вниз, к поясу, и пальцы впились в ткань одежды с упорством. артур притянул тебя к себе, между вашими телами не осталось даже просвета воздуха, заставляя тебя чувствовать каждую впадину и выпуклость его грубого, напряжённого тела, его встающий член, упиравшийся в тебя мимо его воли.

это хорошо, думалось тебе.
это нехорошо, думалось ему.

нет, нет, артур — не животное. ты почувствовала, как он замедлил ритм, превратив отчаянный порыв в неспешный, тягучий танец. ты хотела утянуть его ближе к себе или прижаться вновь.

он хотел тебя. он хотел перегнуть тебя через этот бар, забыть о людях вокруг. это смешивалось со страстным желанием сберегать всё невинное и искреннее, что в тебе было:

— артур?.. — шепчешь ты, отрываясь. он ненавидел, как ты произносила его имя, потому что сердце его не выдерживало этого звука.

— я понял, — отвечает.

одну руку под твои колени, другую — под спину. он поднял тебя так, словно ты не весила ничего, прижав твоё тело к своей широкой, твёрдой груди. ноги сами собой обвили его талию; ты сидела у него на руках, и сладкая мука мгновения вызывала у артура чувство дурмана. он всё думал о своих дерзких словах и фантазиях, и теперь, чувствуя твоё тепло сквозь ткань брюк, он понял, что не может, не имеет права шутить с этим. он хочет осуществить всё, что может, что ты разрешишь. сейчас.

он развернулся, расталкивая толпу широкими плечами. он не видел никого. он только чувствовал, как ты прильнула к нему, как твои руки улеглись на его шею, как твоё дыхание обожгло его кожу, и потому артур шёл уверенно, несмотря на то, что был пьян.

'на ночь, на день, на час или неделю, на месяц или всю оставшуюся жизнь — я хочу быть её и хочу делать её своей'.

он взбежал по лестнице, не сбавляя темпа, и прошёлся по длинному, затемнённому коридору. двери по сторонам скрипели и звенели, донося странные звуки. кто-то трахался, кто-то спивался, кто-то прокручивал что-то незаконное. артур искал только одно — уединение. найдя никем не занятую комнатку, он толкнул её плечом, не выпуская тебя из объятий. она была маленькой, душной, с единственной кроватью, накрытой чистой, но грубой простыней. он вошёл, пнув ногой дверь, чтобы она закрылась за вами с глухим стуком, отрезая от остального мира, и заткнул щеколду.

он не стал сразу опускать тебя на кровать. артур прижал тебя к двери, удерживая на весу, и снова накрыл твои губы своими, хотя теперь в этом поцелуе не было прежней сдержанности — только голод и попытка его насытить. его рука скользнула ниже, большим пальцем нажимая на твоё бедро, притягивая его к своему возбуждённому паху, давая тебе почувствовать твёрдый, натянутый выступ в его штанах.

— ты ведь знаешь, что сейчас будет, верно? — отстраняется он, чтобы увидеть убеждённость в твоих глазах, и ты киваешь ему.

он не хотел задавать этот вопрос из страха услышать 'да'. и вместе с тем желал:

— ты когда-нибудь...? — артур был неловок, но искренен, мягок, серьёзен.

— нет. вообще нет.

ты никогда даже не видела полностью голого мужчину. ты не знала, что и как устроено. ты не имела ни малейшего понятия, что значит удовольствие и что мужчина способен его доставить, если он того желает. и это то, чего желал артур. то, во что ты верила.

чёрт подери. и ты выбрала его? старого идиота, который только и умеет, что... артур сглатывает.

он будет твоим первым. ему хотелось бы быть твоим единственным. он не может подвести тебя, не может не помочь. он не так хорош, как ему хотелось бы, но с тобой он готов учиться, чтобы учить.

он аккуратно, почти благоговейно опустил тебя на ноги, а затем увлёк к кровати, сажая на край:

— я был бы мягче, если бы знал, — тихо говорит морган, — ты правда знаешь, чего хочешь?

он пытался спросить о сексе. это должно было смущать тебя, но видя то, как он аккуратничает, ты почему-то не могла смутиться так, как была способна.

— артур, — говоришь ты, перехватывая инициативу вопросов, — знаю ли я что-либо? почти ноль. хочу ли я? да, очень. с тобой? да, только с тобой. почему? потому что я хочу любить тебя, артур.

когда же ты перестанешь произносить его имя так, как произносишь?.. его сердце снова трещит.

— я некрасив, — шепчет артур. он хочет, чтобы ты отказалась, но умоляет бога, чтобы настояла на согласии, — я покрыт пулевыми шрамами, тасканием вёдер, усталостью длительных охот. я не тот мужчина, который сможет... я не уверен, что смогу подойти на роль первого мужчины в твоей жизни.

— это не то, что меня волнует, — ты мотаешь головой.

— тогда что?..

— что ты хочешь только моё тело.

— это не... — артур поднимает бровь, — это не так.

— я знаю, — опускаешь взгляд вниз, — но ты сопротивляешься мне. я не хочу проснуться утром одной, артур, хотя знаю, что ты меня не оставишь. я просто хочу, чтобы ты доказал мне это.

— ох, девочка, — выдохнул он резко, отрицая твое предположение с яростной, почти болезненной убежденностью, — ты ошибаешься. дьявол, если бы мне когда-либо нужно было лишь тело, я бы нашел любую девку в борделе за доллар. я сопротивляюсь... сопротивлялся не потому, что не хочу тебя, а потому что... потому что ты слишком важна. ты... ты сама понимаешь. мы с разных жизней.

он поднял одну руку и положил её ладонь тебе на щёку:

— я не уйду. не уйду, хорошо? я не обещаю, что буду хорошим прилежным мужчиной, не обещаю, что мы будем жить вечно, как в сказке. у меня жизнь дерьмовая, и я, возможно, сегодня или завтра умру. но ты не проснешься одна. не завтра утром. я буду здесь. я буду держать тебя, пока солнце не заглянет в окно. я никогда не чувствовал себя таким настоящим и достойным дышать, как с тобой. теперь я хочу заслужить это право. я никогда не хотел ничего так сильно, как тебя. и тебя я хочу заслужить тоже. я знаю одно — я не уйду от тебя по своей воле или воле обстоятельств. я не собираюсь выбирать что-либо кроме тебя. я хочу тебя. всю тебя.

тебе было почти достаточно. это 'почти' быстро выбилось, когда артур наклонился, утягивая тебя и роняя в постель. его поцелуй пришёлся сначала в губы, затем — в макушку. он заглянул в твои глаза:

— позволишь мне сделать тебя своей? — он говорил неуверенно. это не то, что он думал, что способен когда-либо сказать.

ты сглатываешь. это то, чего ты хочешь. это то, в чём ты уверена.

— если ты научишь, — ты хочешь пользоваться полученной возможностью доставлять этому уставшему псу удовольствие, — и для начала я хочу получить ключ к твоему телу.

— у меня... у меня нет красивых слов, и тело у меня далеко не то, что в тех... книжках, которые мэри-бет читает, — пробормотал он, его голос стал низким, бархатистым, полным интимной, щемящей ласки и застенчивости, — но если ты хочешь найти ключ... — он взял твои ладони в свои большие, мозолистые руки и медленно, с благоговейной осторожностью положил их себе на грудь, прямо на сердце, которое билось под твоими пальцами, — бери.

он смотрел на тебя сверху вниз, его глаза были тёмными. никакой лампы в комнате. ничего. только луна сквозь приоткрытое окошко.

ты потянулась второй рукой к его грудной клетке. пуговки съезжали одна за одной. артур находил это естественным — сначала он обнажится перед тобой, чтобы ты не постеснялась своего тела в ответ.

— могу?

— да, конечно, — он кивает тебе.

ты стягиваешь его рубашку вниз. у него тёплое тело, слегка загоревшие руки и плечи, хорошо развитая грудная клетка — мужчина действительно выглядит как мужчина. не как неотёсанный мужик или грубый пьяница. на теле моргана были следы пуль, сражений, царапины. целое наследие — спроси о каждой метке и он расскажет тебе всю историю.

он, кажется, готов рассказать тебе всё. не только о своём теле.

артур отстегнул пряжку ремня, затем, приподнявшись, стянул тяжёлые, пропитанные дорожной пылью брюки. они сползли вниз, затем — остальная одежда. ткань была лишней. он остался перед тобой полностью обнажённым. твоё внимание к себе возбуждало его, но ты боялась посмотреть ниже.

— эй... эй, смотри на меня, девочка, — тихо произнёс он, его голос был низким и бархатистым, словно он пытался уложить ребёнка спать, — я не сделаю тебе больно, я обещаю. мы можем просто полежать так. твои правила, малышка.

ты позволяешь себе слабую улыбку. он так хорошо подводит тебя к идее о безопасности и сексуальной свободе с ним — ты не могла сделать плохой выбор, пока была с ним.

— ты можешь трогать меня только здесь, — он провёл твоей рукой по своей груди, по твёрдым мышцам плеча, — или вообще не трогать.

ты набираешься смелости, придвигаешься. позволяешь себе изучить его тело мягким взглядом сверху вниз. когда твой взор, дрогнув, всё же сполз основательно, артур с трудом выдохнул. он знал, что ты увидишь его возбуждение, полное, тяжёлое, наполненное кровью, возвышавшееся над его животом. артур знал, что у него большой член — и речь шла преимущественно о его толщине. чаще это было проклятьем, чем благословением.

у тебя этот вид вызывал странное смешение ощущений: крупный... сможешь ли ты уместить его в себе?..

— ты можешь... ты можешь трогать, если хочешь, — выдохнул он, — но... я чувствителен. там.

он всё ещё мил в своей неловкости.

ты ощущаешь, как в твоей ладони разливается неестественный, пугающий жар. словно ты касаешься раскалённого на солнце камня. он твёрдый, до жути твёрдый, натянутый так, что кажется, готов лопнуть от подступившей крови. под твоими пальцами бьётся тяжёлая, извилистая вена, и ты чувствуешь под ладонью ритм. кожа здесь удивительно гладкая, бархатистая, в отличие от грубых, шершавых рук, которые сейчас судорожно впиваются в простыню. ты видишь, как огромен он в сравнении с твоей кистью — она не может обхватить его целиком, пальцы не сходятся. головка тёмно-красная, опухшая от возбуждения, уже блестит от выступившей прозрачной влаги, и ты ощущаешь густой запах мужского тела, заполняющий твои лёгкие. видно, как каждое твоё малейшее движение отдаётся в его коленях, заставляя крупные мышцы под кожей дрожать и играть.

артур резко выдохнул, позволяя груди ненадолго расслабиться. он не смог сдержать мягкого движения бёдрами навстречу твоему прикосновению, ища большего. он опустил взгляд, зацепившись глазами за место вашего соприкосновения. его крупный член в твоей чистой ручке... и это твой первый раз. он осторожно, боясь навредить, накрыл твою руку своей свободной ладонью, направляя её, показывая, как нужно двигаться вверх и вниз, сжимая у основания и слегка ослабляя хватку у головки. с губ мужчины сорвался томный выдох.

— разденешь меня? — внезапно просишь.

— да... да, конечно. просто позволь.

он потянулся вперёд к твоей рубашке. ты чувствуешь, как его пальцы — тёплые, немного влажные от волнения — касаются твоей кожи сквозь тонкую ткань, вызывая мурашки. артур был невероятно осторожен, он боялся, потому, не спеша, начал поднимать край одежды, и ты почувствовала прохладный воздух на обнажающемся животе, тут же сменяемый жаром его тяжёлого взгляда, который не отрывался от твоей кожи ни на секунду.

когда ткань наконец скользнула выше, обнажая грудь, артур вздохнул. он не мог отвести глаз. ты видишь, как его кадык тянется в горле, как расширяются зрачки, поглощая голубой оттенок, и в них читалось первобытное, пугающее восхищение, смешанное с ребячливым изумлением. для него ты была не просто женщиной, а чем-то нездешним, святой, в которую он не смел верить.

— ты совершенна, — шепчет артур.

он стянул рубашку через твою голову, оставляя тебя абсолютно нагой перед ним, и отбросил её в сторону. она жгла ему руки. затем помог расправиться с нижней частью, ничего не оставляя. ты чувствуешь себя уязвимой и открытой, но его взгляд, полный жадной, трепетной заботы, заставлял тебя чувствовать себя желанной. его руки опустились на твои плечи, большие и тёплые, и начали медленно спускаться вниз по рукам, притягивая к себе.

как ангел.

— ты очаровательна, — снова шепчет артур, и ты неловко улыбаешься ему.

артур наконец замолкает. пусть так — пусть всё решают ваши тела. ты чувствуешь его дыхание — прерывистое, глубокое и пахнущее табаком — прежде, чем его губы накрывают твои. его рот настойчив и жаден, потрескавшиеся губы прижимаются к твоим с силой, которую он старается сдержать, но не может. его щетина щекочет твою кожу, оставляя красный след, язык, уверенный и горячий, мягко вторгается внутрь, пробуя, исследуя, владея. ты чувствуешь вкус виски и дыма. вкус артура. голова идёт кругом.

крепкие руки отрывают тебя от земли, переворачивая мир. ты приземляешься ему на колени, плотно прижимаясь всем телом к его широкой, пушистой груди. твои бёдра охватывают его мощные ноги, и прохладный воздух исчезает, уступая место обжигающему жару его кожи. ты чувствуешь, как его напряженный член прижимается к твоему низу, зажимаясь между вашими животами, и каждый тик сердца отзывается в нём глухим ударом. его грудная клетка вдавливается в твою мягкую грудь, и ты ощущаешь, как бьётся его сердце — гулко, сильно, насыщенно.

он не отпускает твоих губ, продолжая целовать тебя с возрастающей лихорадочностью, пока его ладони начинают странствовать по твоему телу, изучая каждый изгиб. пальцы одной руки запутываются в твоих волосах на затылке, слегка сжимая и отклоняя голову назад, чтобы проникнуть глубже, а вторая ладонь широким, тяжёлым движением скользит вниз по позвоночнику, ложась на твою ягодицу, сжимая. ты чувствуешь, как его пальцы впиваются в твои бёдра, помогая тебе занять положение, и этот жест — властный, но трясущийся от предельного напряжения — говорит о том, что он держится на краю. когда ты наконец усаживаешься на него, распрямляя ноги и опускаясь прямо к нему на колени, то позволяешь себе окончательно расслабиться. твои самые нежные, влажные места соприкасаются с его стоящим крупным членом, и ты чувствуешь, как он вздрагивает под тобой, а мышцы живота напрягаются.

он не отпускает твоих губ, поцелуй становится глубже, влажнее, ты чувствуешь, как его неровное, хриплое дыхание смешивается с твоим, как он с жадностью, свойственной голодному зверю, вдыхает твой запах, не желая разрывать прикосновения ни на секунду. ты ощущаешь жёсткую, густую щетину его груди, которая щекочет твои соски, посылая острые волны удовольствия вниз, к животу, заставляя тебя извиваться в его руках.

это первый раз, когда ты кого-то хочешь.

он издаёт низкий, сдавленный стон прямо в твой рот, когда ты слегка шевелишь тазом, и его пальцы впиваются в твою кожу, оставляя белые отметины, которые вскоре станут багровыми подтёками. он тянет тебя ближе, заставляя почувствовать всю длину и толщину того, что ждёт тебя, трение о которое вызывает у обоих предательскую, изнуряющую дрожь.

он полностью твой. он надеется, что ты это чувствуешь. он надеется, что ты этим воспользуешься.

артур с неохотой, словно отрывая часть самого себя, отстраняется от поцелуя, оставляя между вашими лицами щель. пальцы правой руки скользят вниз от локтя к бедру, с осторожностью прикасаясь ко внутренней её стороне, ещё не заводя руку слишком глубоко.

— позволишь мне, девочка? — шепчет артур, приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на тебя, — я хочу почувствовать тебя.

он ждёт твоего ответа — и молчание, смешанное с робким желанием, становится сигналом. всё ещё давая тебе возможность оттолкнуть, артур медленно закрадывается к тёплому пространству между твоих ног, и от идеи от дальнейшего прикосновения его член возбуждённо натягивается. его пальцы, осторожные, несмотря на их размер, раздвигают твои влажные складки, и твой вздох застревает в горле, когда он касается самого нежного места. кожа его подушечек трётся о твою чувствительную плоть, исследуя, изучая каждый сантиметр. он вводит один палец медленно, всего на фалангу, проверяя глубину, и ты чувствуешь, как он заполняет тебя, не знавшую чужого прикосновения.

его большой палец находит твой пучок нервов чуть выше, останавливая терпкость проникновений, и начинает циркулировать вокруг него, не слишком сильно, но с настойчивостью, заставляющей твоё тело податься вперед, навстречу его руке, ища большего. он наблюдает за твоей реакцией, стыдливо надеясь, что он делает всё верно, запоминая, что заставляет тебя дрожать, что заставляет тебя хватать его за плечи.

он вновь с поражением представил, как ты седлала бы его, как твоя нежная, влажная плоть медленно, с трудом поглощала бы его массивную длину, и как раздвигались бы складки твоей киски, пока ты бы принимала его. он хочет этого. он хочет отдать тебе бразды правления, позволить тебе взять всю неудержимую, пугающую мужскую силу и использовать её для своего наслаждения. он хочет быть для тебя инструментом, покорной собственностью, ведомой твоим темпом.

артур с намерением целует тебя — иначе он просто не выкинет эти фантазии из головы. пальцы его свободной руки глубоко вплетаются в твои волосы у затылка, удерживая тебя на месте, слушая, как ты вздрагиваешь и постанываешь от его прикосновений. в то же время его ладонь, неумолимая и горячая, возвращается к твоему центру, и движения его пальцев становятся увереннее, быстрее. ты чувствуешь, как возбуждение накатывает тебя — совершенно новое чувство, которое ты никак не можешь окончательно обработать или понять, что с ним сделать. ты можешь доверять только артуру. верить в то, что он проведёт тебя вперёд.

когда твоя кисть, дрогнув, опускается вниз и наконец обхватывает его горячий ствол, артур напрягается, словно тетива лука, готовая сорваться в чьё-либо сердце. твои пальцы, тонкие и слабые в сравнении с его грубой мощью, с трудом охватывают толщину. артур мгновенно реагирует на твоё прикосновение, вздрагивая и сбиваясь. он сдерживает стон, который превращается в мычание, и его голова падает тебе на плечо, скрывая лицо в волосах. твоя рука начинает двигаться вверх-вниз, и это сводит его с ума — неопытность, но искреннее желание доставить ему удовольствие — всё это безумно разжигает похоть. он начинает двигать бёдрами в такт твоей кисти грубо и серьёзно, охотясь за удовольствием без стеснения, позволяя тем самым и тебе понять, что между вами не должно быть ничего, кроме желания наслаждаться друг другом. хотя твоя рука дарит ему дьявольское наслаждение, он чувствует ноющую, разъедающую пустоту внутри — трение великолепно, но оно сухое, не дающее того полного, всепоглощающего чувства единства, которого он возбуждённо жаждет.

артур всё же не останавливает тебя. его собственные пальцы внутри начинают двигаться яростнее, отвлечённее. он не удерживается и вводит третий палец, растягивая, заставляя взвизгнуть и сжать руку на стволе мужчины крепче. артур мастурбирует тебе почти яростно из-за недостатка внимания к своему члену, зная, что если он доведёт тебя до края прямо сейчас, то твоё собственное удовольствие, твои сжатия и стоны станут единственным, что сможет временно утолить его ненасытный голод. он хочет, чтобы ты пришла к финишу первой, прямо здесь, на его руке, пока он отчаянно трётся о твою ладонь, пытаясь выжать из этого касания хоть каплю снисхождения. в конце концов, он не может ручаться за то, что ты вообще сможешь сесть на его член, и есть большой риск того, что, попытавшись, тебе станет больно и ты откажешься от дальнейших затей, а, значит, он не справится с желанием показать тебе хорошую сторону секса с правильным мужчиной.

твоя рука, сжатая вокруг его твердого, пульсирующего ствола, мгновенно замирает, пальцы бессильно разжимаются, теряя силу, и ты перестаёшь дрочить ему, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме подступающей волны в животе. для артура внезапное отсутствие движения становится почти физической болью, резким разочарованием, которое тут же затмевается безумным, пьянящим восторгом от того, что он видит и чувствует своими пальцами.

внутри тебя всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. поскольку это первый раз в твоей жизни, когда тело переживает подобное, это не просто удовольствие — это настоящий взрыв, ведущий почти к тошноте и разрушающий все преграды. ощущение зарождается глубоко внизу, у самого входа, где его терпкие подушечки давят на чувствительные точки, и мгновенно разливается горячей, обжигающей лавой по венам, захватывая низ живота, проникая в бёдра и подступая к лёгким. ты чувствуешь, как мышцы внутри, до того лишь послушно обхватывавшие его, начинают бешено, судорожно сокращаться в ритмичном спазме, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело и одновременно удержать его глубже, прикрепляя намертво. серия вздрагиваний, неведомая тебе ранее, пугающая своей силой, но такая сладкая, была наградой для артура — и он выдохнул с облегчением и возбуждением.

ты издаёшь звук, который невозможно описать — мелодичный надрывающийся стон, полный невообразимого блаженства и страдания. артур не отводит взгляда, впитывая каждый твой вздох, каждый подъём груди. он видит, как твоя голова запрокидывается, обнажая бледную, напряжённую шею, как вены на ней бьются в такт сердечному ритму, участившемуся до предела.

— вот так вот, девочка моя, всё хорошо, — шепчет он, прижимаясь к твоему ушку.

ты была бесконечно благодарна артуру за это чувство.

мужчина чувствует, как твои судороги начинают стихать, уступая место глубокой, изнуренной дрожи, и потому притягивает в объятия. он бережно, но настойчиво перехватывает твоё запястье, всё ещё сжимающее его член, и аккуратно убирает твою руку в сторону, освобождая его, несмотря на то, что его тело дико протестует против потери тепла.

— тише, — он целует твою шею, твои плечи, он огромный, горячий, ты тонешь в его руках и хватке. затем его рука перемещается на твою грудь, нежно касаясь мягкой кожи, чувствуя, как твоё дыхание постепенно выравнивается, переставая быть сбивчивым.

'я дал ей это. никто другой не видел её такой. я первый, кто подарил ей оргазм, я первый, кто войду в неё. чёрт возьми... я должен дать ей весь контроль над собой. она этого заслуживает'.

когда он притягивает тебя ещё ближе, пытаясь укрыть тебя собой, тела смещаются, и его крупный член, освобождённый прежде от твоей ладони, ложится прямо между твоих разведённых бедер. он чувствует, как влажная, горячая головка его плоти упирается прямо в твою ещё набухшую киску, вдавливаясь в мягкие, влажные складки, но не входя внутрь. чистейшая пытка — быть так близко к вожделенному входу, чувствовать жар и скольжение, но не двигаться. артур замирает, позволяя всему происходить, понимая, что это одновременно и утешение для тебя, и неосознанное обещание того, что будет дальше. артур терпел, ведомый мыслями о том, как ты сядешь на него, сдерживая порыв толкнуться вперёд, и наслаждается моментом, когда ты просто дышишь, прижавшись к нему. ты доверяешь. он не имеет права подвести.

артур слегка смещается позволяя тяжёлому, горячему стволу скользнуть по твоим влажным, пульсирующим половым губам, чтобы ты осознала, что упирается в твоё влагалище. он чувствует, как ты вздрагиваешь от этого прикосновения, и невольно сжимает тебя крепче, пока рука продолжает свои успокаивающие поглаживания вдоль хрупкого позвоночника, чувствуя под ладонью каждую косточку.

— это мой член, понимаешь? — мягко говорит артур. стеснение отступает на второй план из-за жгучего желания. он хочет, чтобы ты знала, чтобы ты не игнорировала. он делает паузу, вдыхая запах твоих волос, — слушай меня внимательно, девочка, — продолжает он, отводя лицо немного назад, чтобы заглянуть тебе в глаза, — я не буду лгать тебе. я не маленький... и, пожалуй, я крупнее, чем большинство мужчин, которых ты можешь встретить. когда... может быть, он не войдёт в тебя целиком. ты девственница. ты узкая, тесная внутри... — теперь он точно знал, о чём говорит, — я боюсь, что просто не смогу втиснуть его в тебя до основания, не причинив боли.

он целует тебя в уголок рта. ты знаешь, что он имеет в виду. и, тем не менее, факт того, что он уже занимался сексом значил, что вместить его член — вполне достижимая цель.

— я хочу, — настаиваешь ты, — пожалуйста.

— мы будем медленными. очень медленными. если он не войдёт весь, это не проблема. мы возьмём столько, сколько сможешь. главное — чтобы тебе было хорошо, понимаешь? я хочу, чтобы ты чувствовала себя заполненной, а не рвущейся.

— да, — ты на всё согласна, и это заставляет артура горько усмехнуться.

он помогает тебе перебраться через его широкие бедра, располагаясь точно над его возбужденной плотью. артур откидывается немного назад, опираясь на локти, чтобы иметь возможность видеть твоё лицо, его руки мягко, но настойчиво охватывают твою талию, помогая тебе найти равновесие. для него этот вид — ты, возвышающаяся над ним, с распущенными волосами и блестящими от вожделения глазами — верхушка невинности, смешанной с порочностью.

— вот так, милая... садись медленно. я помогу тебе. не торопись.

одной рукой он обхватывает свой массивный, пульсирующий ствол у основания, направляя багровую, налитую кровью головку прямо к твоему влажному, ждущему входу. ты чувствуешь, как этот горячий, твёрдый кончик касается твоих нежных, припухших губ, раздвигая их, и твоё тело рефлекторно напрягается в предвкушении наполняющей боли и сладости. артур чувствует твою тревогу сквозь дрожь в ваших мышцах и мягко поглаживает твои бёдра большими пальцами, стараясь успокоить тебя, пока ты начинаешь медленно опускаться вниз.

твоя плоть, хоть и мокрая от предыдущих усилий, всё еще кажется невыносимо узкой по сравнению с его размером. когда головка его члена, широкая и округлая, начинает протискиваться внутрь, растягивая узость до предела, ты слышишь его резкий вдох. артур отлично чувствует, как твои стенки сжимаются вокруг него, пытаясь вытолкнуть орган, но он остается непоколебим.

'я не смогу войти туда целиком, я просто разорву её. но, чёрт, как же я хочу попробовать. я хочу, чтобы она поглотила меня всего, до самых яиц', — артур тяжело сглатывает и прикрывает глаза на мгновение, после чего снова приходит в себя и опускает взгляд вниз, чтобы ничего не пропустить.

ты опускаешься ниже, и его член, толстый и усеянный выпуклыми венами, медленно погружается в глубину, раздвигая ткани, заполняя собой сантиметр. твой проход расширяется, обтягивая его головку, затем ствол, и ты чувствуешь, как стержень упирается и не хочет идти дальше, когда ты садишься всего лишь на половину его длины. дальше он не идёт — тебе тяжело, больно и сладко, ты не понимаешь свои чувства, насыщенная изобилием ощущений, и, останавливаясь, издаёшь что-то между всхлипыванием и стоном. артур видит, как напряжено всё твоё тело:

— всё... стой, стой, принцесса, — выдыхает артур, заметив твой испуг и остановив движение твоих бёдер сильными руками,— пока этого достаточно. ты хорошо справляешься...

снаружи остались ещё добрые сантиметры его твёрдой плоти, что вызывает у него глухое разочарование, но вид тебя, сидящей на нём, наполненной им до отказа, заставляет это чувство забыться. он чувствует, как твои внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг его головки, привыкая к его размеру. он поднимает голову, захватывая твои губы в поцелуй, и артур пьянеет от него, целует тебя, растворяясь в чувстве твоего мокрого тепла.

в этот момент, когда ваши языки сплетаются между собой, ты отчётливо чувствуешь, как внутри тебя, глубоко, не в силах оставаться пассивным в такой тесноте и жару, начинает резко и ритмично подрагивать член. спазмы проходят по всему его стволу, передаваясь прямо в твои чувствительные стенки, обжигая их изнутри. артур чувствует, как твоё тело отвечает ему. он стонет.

— ты чувствуешь, верно? — он отрывается от твоих губ лишь на секунду, шепча слова, которые тут же заглатывает новым поцелуе, — ты чувствуешь, как... как сильно я хочу тебя, верно?..

его палец давит на твою нижнюю губу, слегка приоткрывая её, чтобы насладиться доступом. толчок его члена внутри сопровождается влажным, чавкающим звуком, смешанным со звуками поцелуев, похотливая песня заставляет его краснеть от стыда и возбуждения одновременно. он понимает, что пока не может войти глубже.

ты укладываешь руки на его грудь, надавливая, и артур не сопротивляется, позволяя твоей силе перевести его в горизонтальное положение. спина мужчины тяжело ложится на грубую простыню. наконец-то. наконец-то он под тобой. артур распластан, смотрит снизу вверх, и этот ракурс открывает ему совершенно иную перспективу — ты возвышаешься над ним, ты можешь решить всё, ты можешь пользоваться им и доставлять удовольствие себе.

твой вес смещается, его массивный член выскальзывает наружу на пару сантиметров. это движение сопровождается откровенным, влажным звуком, от которого у артура вновь мурашки бегут по коже под рубашкой. ваша обильная, густая смазка стекает по его стволу, делая его блестящим и липким, и внезапное прикосновение прохладного воздуха к той части его плоти, которая только что купалась в неистовом жару твоего тела, вызывает у него томный стон. головка его члена теперь застряла прямо у входа, раздвигая твои припухшие половые губы, но не погружаясь глубже.

каждая клетка его тела, каждый отдел мозга кричит о том, чтобы немедленно исправить неполную связь. его мощные бёдра, привыкшие к управлению норовистыми жеребцами, рефлекторно напрягаются, готовясь к мощному, разрушительному толчку вверх. ему нестерпимо хочется рвануться навстречу, вонзиться в тебя, чтобы закончить начатое, чтобы заполнить терзающую его пустоту, образовавшуюся между вашими телами. его пальцы впиваются в мягкую кожу твоих бёдер с силой, оставляя белые, кровяные отпечатки, и на секунду кажется, что он вот-вот сорвётся и начнёт дико, безжалостно трахать тебя, забыв о всякой аккуратности.

но он сдерживает звериный порыв. он сжал челюсти.

'контролируй себя, артур. не испорти это. ты не дикий кабан в гоне', — твердит он себе, глядя на тебя снизу с мольбой и обожанием, — 'пусть она делает это сама. пусть она возьмет столько, сколько сможет. пусть седлает, как ей удобно. как ты её учил — медленно, доверительно, наращивая уверенность'.

— ты прекрасна сверху, девочка.

когда ты начинаешь подниматься и опускаться, медленно, с крайней осторожностью исследуя новую, пугающую глубину отношений, он чувствует, как твои мокрые стенки буквально сдирают с его разума любые мысли. мокрое, скользкое, вязкое, будто расплавленный воск чувство укрывает его. ты так непостижимо туга внутри, что каждый миллиметр его перемещения ощущается с сопротивлением. тебе тяжело справляться с этим, но ты не хочешь останавливаться, ты желаешь преодолеть свои лимиты, чтобы слиться с мужчиной, которого готова любить всей собой.

сердце артура сжимается от острой боли сопереживания, наблюдая за тем, как ты хмуришься и закусываешь губу, но его грудь также переполняет сладкая гордость, что ты готова идти дальше ради него, и он желает ответить тебе только большим, взять и умножить всё, что ты ему даёшь.

его ладони скользят с твоих бёдер по бокам, стараясь хоть как-то облегчить бремя, хотя он знает, что физически помочь не может.

— моя ты хорошая девочка, — шепчет он сдавленным стоном, когда ты снова опускаешься на него, заставляя его член с каждым разом глубже проникать в плоть, — ты справляешься, умничка.

он чувствует, как твои внутренние мышцы дрожат и сжимаются вокруг его головки, ствола, всё это передаётся ему в пах, разливаясь жаром по животу, заставляя его яички сжиматься и подтягиваться к телу. ему хочется просто лежать смирно, быть игрушкой, созданной для твоего удовольствия, но его бёдра предательски подрагивают, подкидывая его навстречу тебе вопреки его воле.

— не останавливайся. прими меня, сколько сможешь. пусть боль будет... пусть перейдёт в хорошее чувство.

ты отстраняешься назад, выпрямляясь на нём полностью. его взгляд резко падает вниз, туда, где ваши тела сливаются воедино. поза открывает ему панорамный, неприкрытый вид на то, как ты медленно садишься на него. он видит всё: твои половые губы, пухлые, покрасневшие от трения и возбуждения, что растягиваются до предела, обтекая его ствол, словно тонкая, глянцевая резинка. кожа бледнеет от напряжения, его член, толстый, отлично стоящий благодаря приливу крови, терпеливо, сантиметр за сантиметром погружается в твою глубину. это выглядит неестественно, почти извращённо — видеть, как такое огромное орудие вторгается в такое маленькое, нежное отверстие, растягивая его.

— боже, девочка... — с надрывом стонет он.

его взгляд гипнотизирован точкой вашего соприкосновения. артур чувствует себя грязным старым извращенцем из-за того, что смотрит на это с таким жадным, любовным вниманием, но он не может отвести глаз. видеть, как твоё тело поглощает его, как ты смиренно принимаешь плоть внутрь себя, жертвуя собой ради его нынешнего удовольствия и дальнейшего вашего общего. когда ты наконец опускаешься до самого основания, вынуждая вас соприкоснуться косточками, артур содрогается, с наслаждением запрокидывая голову: 'ты взяла меня всего, твою мать...'

ты начинаешь двигаться осторожно, робко, но каждая волна заставляет артура терять остатки человеческого облика, превращая его в существо, состоящее исключительно из нервных окончаний и чистого, обжигающего наслаждения, что является для тебя самым восхитительным зрелищем. когда ты ускоряешься, постепенно наращивая темп, артур не может не напрягать мышцы навстречу. он не пытается больше сдерживать звуки, вырывающиеся из его горла.

гортанное рычание, переходящее в вой экстаза, звучит, когда ты особенно резко опускаешься вниз. его голос, обычно грубый и бархатистый, ломается, дрожит и становится хриплым, пропитанным сырой, животной похотью:

— да-да, господи... — вырывается у него невнятное бормотание, обрывающееся судорожным вдохом, когда ты делаешь ещё одно глубокое движение. он запрокидывает голову назад, обнажая мощную, покрытую испариной шею, губы мужчины соблазнительно приоткрыты для новых поцелуев, и из них вырываются влажные, тяжёлые вздохи.

руки его больше не лежат без дела; они блуждают по твоим бёдрам, животу, сжимая и разжимая мясо, словно он пытается убедиться, что это реальность, а не жаркий бред умирающего под солнцем стрелка. его стоны становятся громче, превращаясь в сплошную, нечленораздельную мелодию. ему нравится своеобразно подчиняться тебе — он знает, что однажды покажет тебе, что будет, если он возьмёт верх, но сейчас сбывается самая развратная мечта, какую он когда-либо хотел.

каждое твоё движение вверх ощущается для него как маленькая смерть, но затем ты опускаешься вниз, и это возвращает его к жизни. трение вязкое, обильное, из-за которого в комнате раздаются влажные липкие звуки, и это звучит непристойно, но ты продолжаешь принимать всего его, несмотря на то, что он невероятно огромен для твоего маленького тельца. именно это сводит его с ума.

артур полностью сдаётся потоку ощущений. он больше не пытается контролировать своё лицо или голос. он издаёт звуки, которые сам от себя не ожидал бы услышать: скулящие и просящие.

— чёрт, м-м, ещё, ещё, милая, да, ещё, пожалуйста... — он, казалось бы, просто изводил себя. глаза, полуприкрытые, затуманенные чистой похотью, устремлены на твоё лицо. затем его веки закрываются, и он позволяет себе просто чувствовать. чувствовать, как твой жар проникает сквозь его кожу, вгрызается в мясо, заливается в кости. артур старается не давить слишком сильно, не нарушать твой ритм.

он чувствует, как его член подрагивает внутри тебя, раздуваясь, ему кажется, что он пропадает в тебе, и это определённо останется тем, что он будет хотеть чувствовать днями напролёт.

ты могла назвать это сексом, а артур бы никогда не смог назвать это тем сексом, который он знал. его член готов, кажется, разорваться от напряжения, и он ощущает первый предательский спазм в низу живота, усиливающийся из-за мелодии твоих стонов.

'нет, чёрт возьми, не так... я хочу ещё... не сейчас...'

он знает последствия, помнит страх, помнит, как легко можно разрушить всё одним необдуманным моментом слабости. мысль о том, чтобы наполнить тебя, оставить эту часть себя глубоко внутри, пьянит его до потери сознания, завораживает тварь внутри, и так трудно противостоять ей, когда ты такая горячая, такая мокрая, такая... ждущая его ласки.

но он должен быть мужчиной, а не одичавшим кобелём. он должен защитить тебя от похоти, от желаний, что ему шепчет дьявол. артур стискивает зубы, с горла вырывается низкое, страдальческое рычание, когда ты делаешь особенно глубокое, скользящее вниз движение, ощущая, как ствол сладко щекочет чувствительную внешнюю часть киски, тем самым ты и сама едва ли не толкаешь его за грань.

— стой, — команда вырывается резко, заставляя тебя испытать страх за возможную ошибку.

артур железно придерживал твои ладони над собой, пока ты ещё раз не опустилась на него и не добила его окончательно, не позволяя тебе сдвинуться с места; он замирает, тяжело дыша, весь трясущийся едва заметным для глазу образом, балансируя на краю пропасти, где одно лишнее сотрясение тела обрушит его в яму сокрушительного оргазма.

— не двигайся, — молит тебя, — если ты пошевелишься сейчас... я кончу. я... не могу... господи, я не могу кончить внутрь, это опасно, твою мать, — артур так прекрасно ругается.

к твоему же несчастью, ты слишком доверяешь артуру. ты позволишь ему делать с собой всё, что потребуется, всё, что захочется — если он скажет, что хочет сделать это внутрь, ты будешь готова нести ответственность, лишь бы он был рядом.

артур чувствует, как твои стенки тягуче сжимаются вокруг ствола, пытаясь высосать всё из члена, выпить всё, что ещё грезит выйти, и мужчина стонет, закидывая назад голову, сражаясь с желанием расслабиться и просто трахаться с тобой, игнорируя все заботы.

— просто... дай мне секунду, — не без мучения говорит артур.

ты подаёшься вперёд, маленькое движение вдоль члена, которое кажется артуру наказанием, и целуешь его губы. это то, что тебе нужно сейчас — чувствовать, что вы слиты воедино и снизу, и сверху. артур бы хотел воспользоваться зеркалом, чтобы видеть, как ты насаживаешься на его член, но с каждым новым движением губ он начинает забывать всё. он лишь закрывает глаза и стонет.

движения возобновляются, но теперь они другие, из резких и настойчивых превратились в глубокие, тягучие, похожие на мёд. ты продолжала целовать его, и артур не знал, что возбуждает его сильнее — твоя любовь или то, как притягательно ты насаживалась на него, выдыхая очаровательные звуки.

— я-я... — артур содрогается; с одной стороны он чувствует тебя придавливающим его волю камнем, который невозможно сбросить с себя, который остаётся лишь принять и расслабиться, и как можно этому отказать, если ему настолько хорошо, а с другой стороны лежит невероятная ответственность и неспособность подвести твоё доверие, — блять, я кончаю... — эти слова были волшебными для твоих ушей, но как же, чёрт подери, быстро тебя лишили заслуженного тепла, ради которого ты так работала, простым движением двух рук, поднимающих тебя выше, обнажая перед холодным воздухом.

едва твоё тело покинуло член, как его спина выгнулась дугой, голова запрокинулась назад пуще прежнего, тело напряглось, из его горла вырвался громкий, срывающийся стон, который мгновенно перешёл в бессвязное, захлебывающееся бормотание. сознание мутнело, перед глазами расцветали лилии. ты чувствуешь, как что-то опаляет твою тёплую киску, брызгая на неё, но не можешь свести взгляд с красивого лица артура, с того, как видны его зубы, его горло, его жмурящиеся глаза.

— боже, прости, — воет он. его член, пульсирующий и горячий, выстреливал тонкими длинными струями семени, попадая на пространство твоей распахнутой киски, раскрашивая кожу, стекая вниз, на его собственный вздымающийся, покрытый волосами живот. освобождённый член с шлепком упал ему на дорожку, продолжая извергать уже маленькие белые струйки, путающиеся в волосах. артур дрожал всем телом, издавая протяжные, влажные стоны, в которых слышалось и удивление, и облегчение, и стыд за эту поспешность.

ты воспользовалась мгновением, чтобы притянуться к нему ближе, сглатывая и укладываясь поверх его груди. его горячий член, остывающий и обмякающий после оргазма, уткнулся в твой живот, делая его влажным. ты позволила себе взять небольшой отдых. уставшая, изнурённая, ты только сейчас почувствовала, как гудели работавшие колени, ныли суставы.

артур сглатывает и открывает глаза. он целует твою макушку, ощущая, как сладко вздрагивает его член, прикрытый твоим телом, и глупо ухмыляется: 'никто меня ещё так...' — он не продолжает. он хочет сказать много чего, но не понимает, как правильно это сделать. никто его так не любил. никто его так не трахал. никто не лишал его дара речи. никто не был заинтересован в его душе, как ты.

ты была спокойна в его руках. ты всегда будешь спокойна, пока он рядом.

— я люблю тебя, — наконец, выдыхает артур.

почему-то ты уверена, что эти слова стоят дороже всего, что может предложить на продажу этот мир.

ризли ненавидит и обожает тебя за то, что ты воруешь его победы на уличных гонках.

теги: au с уличными гонками, нестабильные конкурирующие отношения, хаотичное повествование, ризли отбивал тебя у другого мужчины, незащищённый секс и оральный секс, грубость, смешанная с лаской.

из-под руки двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

ночь душная, пропитанная запахом перегоревшей резины и подтекающего бензина — аромат, что для ризли слаще любых духов. его взгляд, холодный и изучающий, прикован к твоей машине, стоящей рядом. он знает, что ты тоже смотришь. между вами тянутся невидимые нити соперничества, ядовитые, тягучие, делающие воздух вокруг гуще.

когда сигнал светофора меняется, внимание покалывает твои колени. ты рвёшься вперёд, и мгновение спустя он следует за тобой. машина подчиняется малейшему движению его рук, становясь продолжением его воли, адреналин ударяет в кровь горячей волной, застилая разум красной пеленой; ризли не просто гонится за победой, он охотится за тобой. каждый поворот, каждый моток — испытание на прочность. он видит, как твои фары помигивают вдали, и это приятно раздражает его.

он вжимает педаль газа в пол, чувствуя, как его притягивает к сидению машины, сердце колотится где-то в горле, и ризли видит, как ты рискуешь, срезая угол. его охватывает смешанное чувство ярости и восхищения. он ненавидит проигрывать, но ещё больше он ненавидит идею того, что ты можешь уйти от него. он маневрирует, вставая бок о бок с твоим автомобилем на прямой. стекло разделяет вас, но он чувствует твоё присутствие. оно осязаемо. гонщик бросает быстрый взгляд в твою сторону, пытаясь разглядеть лицо.

ты выглядишь поглощённой скоростью, небольшим лестным страхом, азартом, и всё это делает тебя живой, невероятно живой, заставляя его усмехнуться, обнажая клыки. ризли хочет обогнать тебя не ради кубка, а чтобы утвердиться, чтобы доказать, что он сильнее, что он контролирует ситуацию, даже когда за рулём ты. он готов таранить, идти на риск, лишь бы занять твоё пространство, твоё поле зрения, присвоить своё внимание себе, и в этот момент для него не существует ничего, кроме асфальта, скорости и тебя — его цели, его соперницы, его единственной одержимости.

помнишь ту ночь, когда воздух был пропитан разрядами молний, которые так и не ударили в землю? первая твоя гонка. тогда ты была для всех лишь милой, незаметной девочкой с глазками, полными безобидности; ты будто по ошибке оказалась в логове хищников. никто не воспринимал тебя всерьёз, особенно он, и все ставили на то, что ты вылетишь по неопытности и жестокости соперников. ризли был безусловным королём ночных трасс, чьё имя произносили шёпотом, смешанным с благоговением и страхом. он сидел в своей машине, расслабленно опустив руку на руль, уверенный в своей непобедимости, почти скучающий.

ты помнишь этот его взгляд?

ленивый, высокомерный, скользящий по твоей машине, как по хреновой шутке.

но затем всё изменилось. это был невозможный манёвр, серьёзно, который никто, даже он, не ожидал увидеть от тебя. ты помнишь момент, когда твоя боковина поравнялась с его, а затем ты нагло ушла вперёд? в эти секунды время словно остановилось — ты лишь услышала, как его машина взвыла от ярости, пытаясь догнать тебя, но ты оставалась неуловимой. когда ты пересекла финишную черту первой, оставив его позади, тишина была оглушительной. это было не просто поражение, это было публичное унижение. посягательство на его право.

ризли не устроил скандал, не стал кричать и бросаться угрозами в толпу; он вышел из машины, и люди расступились перед ним, как насекомые, пока мужчина шёл к тебе тяжёлой, упругой — отчасти даже волчьей — походкой. ты помнишь, как он подошёл вплотную? он навис, отрезая пути к отступлению, загоняя в ловушку своего присутствия, его глаза, обычно холодные и серые, в тот момент горели каким-то мрачным синим пламенем. ризли заговорил не сразу, какое-то время оставаясь в наблюдении, вынуждая чувствовать рой мурашек. в том взгляде читалась смертельная угроза и первобытная ярость, но за ней скрывалось что-то ещё — болезненный, пугающий интерес. ты была равна ему, верно?.. ризли не верил, что новичкам везёт. он помнил, как его втаптывали в грязь, видел, как теперь эта привилегия разбивать чужие мечты переходит в его руки, даже если он не делал это из злых побуждений и старался обходиться с нравоучающей мягкостью после гонок. но знание твоей стоимости привело его в тихое бешенство, смешанное с желанием сломать, подчинить, заставить признать его превосходство теперь уже не только на соревнованиях.

люди вокруг притихли, ожидая взрыва, драки, чего угодно, но он лишь уткнулся крупной рукой в крыло твоей машины; ты чувствовала исходящий от него жар — пламя тела, разогретого адреналином, и скрытой ярости:

— ты знаешь, кого ты только что обошла, милашка? — его голос был низким, азартным, он не ждал ответа, это был риторический вопрос, наполненный тёмной иронией. кажется, ризли не стеснялся своего проигрыша, напротив, он открыто признавал его.

ризли изучал тебя, как редкий экземпляр ночного мотылька, которого только что поймали за крыло, и ещё думал, что с тобой делать. его пальцы, грубые и сильные, потянулись к твоему подбородку, но ты отвернулась:

— знаю, конечно, — откликаешься, — это ты не знаешь, кто забрал твою победу прямо из-под носа.

— ты права, — ризли вздыхает и отнимает ладонь, — сегодня я почувствовал страх. это было приятно. нет, скорее, чертовски здорово. это возвращает меня к жизни.

он осознавал, что ты — достойная. да. ты достойна его не потому, что мила и послушна, по крайней мере, этой части тебя он ещё даже не увидел, а потому что опасна. потому что ты сумела унизить его. и уйти живой. но это также значило, что если ты окажешься ещё и любопытна, как женщина, как человек, вы сможете стать опасным дуэтом.

— пойдём на свидание? — никакого стыда, чёрт побери. это вынуждает опешить даже тебя, — я покажу тебе вид сверху. я о крышах, конечно же. даже если ты попробуешь меня сбросить.

— всё ещё о крышах?

он не спрашивал разрешения, он знал ответ... и ошибался, чёрт подери! его слова, звучавшие как приговор и как дар, упали в пустоту. ты просто отвернулась, демонстративно скрестив руки на груди, и твой взгляд устремился в сторону, туда, где в толпе стоял он. другой гонщик. для ризли этот парень был лишь проходным номером, орешком, который он с лёгкостью раскалывал на трассе каждую неделю, слабый, медленный конкурент, совсем не того уровня, на котором жил ризли.

но ты смотрела на него с той еле уловимой тёплой нежностью, заставляющей сердце ризли сжаться. он понял: тебе было плевать на то, что ты победила короля. тебе не нужна была его слава, его власть, его признание. ты обогнали его не ради того, чтобы затмить, а просто чтобы проехать мимо. и сейчас, когда он, самый желанный мужчина в этом городе, стоял перед тобой, предлагая тебе всё на блюдечке, ты отвергала его ради простого, ничем не примечательного неудачника. тебе не нужен был он.

ризли поражённо посмеялся. что за ночь?

безразличие и отказ ударили его по самолюбию.

вспышка твоих фар в боковом зеркале — и ты резко меняешь полосу, едва не задев его бампер своим крылом. не грубость и не попытка отправить его в занос, а лёгкий, едва уловимый манёвр, кокетливая провокация. флиртуешь, хах? ризли на мгновение теряет дыхание, его тело рефлекторно напрягается, ожидая удара, но когда ты выравниваешь машину, он позволяет мгновение расслабления.

— ну и вредина, — бросает он в пустоту, хотя знает, что ты не услышишь его голос за шумом колёс.

ризли ещё не успел остыть после гонки — в тот раз он победил с крупным отрывом, — кровь ещё шумела в ушах, когда ты подъехала в своей маленькой машинке, держа в руках два стаканчика горячего кофе. ты выглядела такой невинной, такой милой в большом свитере, вечно сползающем с одного плеча. ты просто хотела сделать приятно, угостить своего мужчину...

ризли не стал ждать вежливых приветствий. как только ты подошла к его водительской двери, он резко распахнул её и, не давая опомниться, втянул внутрь. стаканчики с кофе, к счастью, ты не выронила, но он тут же выхватил их у тебя и безжалостно швырнул на приборную панель. запах жжёных зёрен потерял смысл. единственное, что имело значение — это ты и сладостный аромат парфюма, исходящий от твоей кожи, который он ненавидел и боготворил одновременно. в замкнутом пространстве салона твой запах казался чем-то неприлично чистым и возбуждающим.

— ты думаешь, я хочу эту хрень сейчас? — пробормотал он, наваливаясь на тебя всей своей тушей. его голос звучал хрипло, сдавленно, — я хочу тебя. здесь.

его поцелуи напоминали нападения. губы с силой прижимались к твоим, разбивая их чуть ли не в кровь, язык вторгался внутрь, агрессивный и требовательный, исследуя миллиметры рта. ты была такой маленькой под ним, хрупкой, что разжигало в нём самые тёмные желания. его большие ладони, грубые и мозолистые от руля и потасовок, скользнули под твой свитер, встречая мягкую, тёплую кожу. он сжал твою грудь так сильно, что ты вскрикнула.

места в машине было мало, слишком мало, но это только добавляло остроты. он грубо стянул в сторону твои шорты, разрывая тонкую ткань колготок длинными пальцами. ты пыталась противостоять, но слабо, нехотя. его ладонь без лишних прелюдий проскользнула между твоих бёдер, чувствуя тепло киски под нижним бельём, лишь чтобы помочь тебе возбудиться, хотя это было проблемой одной минуты — ты желала его грубости, его бешенства. он впился зубами в твою шейку, оставляя багровые следы как знаки собственности. он хотел, чтобы завтра ты не надевала воротник. он хотел, чтобы каждый видел, чья ты.

ты запуталась в одежде, пытаясь помочь ему, и это было смешно и пошло одновременно. он не стал церемониться, перетаскивая тебя на заднее сиденье. там было чуть больше места, но всё ещё тесно, душно, жарко. он навис над тобой, словно гора, срывая с себя лишнюю одежду, обнажая рельефные мышцы, блестящие от влаги.

когда ризли вошёл в тебя, ты взвыла, хватаясь за его широкие плечи, впиваясь ногтями в кожу. это было не мягко, это сопровождалось грубым вздохом. он не дал тебе времени привыкнуть, сразу задавая бешеный темп. машина качалась, кожа потиралась о сиденья, а он всё брал тебя с яростью человека, который только что что-то выиграл и хочет потратить всё на удовольствие. он держал твои руки над головой одной своей ладонью, прижимая их к обивке потолка, лишая возможности двигаться, подчиняя полностью. его вторая рука сжимала твою задницу, притягивая тебя к себе с каждым толчком.

ты не могла связать и двух слов, только мычать и сжиматься вокруг члена. победа имеет вкус — металлический, обжигающий, опьяняющий. для ризли финишный флажок — это лишь сигнал к началу настоящего праздника, где главным блюдом являешься ты, особенно если он обошёл тебя и поставил на своё место, для тебя же, напротив, победа всегда была выбором. и ты выбирала ризли. секс после гонки — сладкое удовольствие бурлящего адреналина в крови. в такие минуты он видит в тебе свою законную награду, трофей, который он с честью заслужил, рискуя жизнью на асфальте.

ризли не просто не сдался; твой отказ стал для него катализатором, превратившим его интерес в одержимость. на начале вашего знакомства он начал появляться везде, где только можно было тебя ожидать. ризли врывался в твоё пространство.

он начал методично уничтожать того парня, в которого ты была влюблена. на трассе это выглядело как жестокая, публичная расправа — ризли обгонял его так медленно, так демонстративно, что казалось, он едет задним ходом, а потом, на финише, делал полицейский разворот прямо перед носом у твоего возлюбленного, загоняя того в тупик.

в этом плане он тебя пугал.

'cмотри! смотри, кого ты упускаешь!', — все его действия кричали об этом почти как у школьника.

в какой-то момент ризли наконец заметил, как ты вздрагиваешь, когда он шагает к тебе, как в твоих глазах вместо интереса вспыхивает желание спрятаться; тревога. ризли становился тем, кого ненавидел — ломающим тираном, не умеющим сохранять ценное бережно. он понял, что его напор не расплавляет лёд вокруг твоего сердца, а лишь заставляет тебя замерзать ещё крепче, так что он отступил. не исчез, конечно — ризли никогда не сдается полностью — но он снял свою тяжелую руку с твоего плеча. ризли показывал, что может уважать твои границы, что способен сдерживать свою бурную натуру, и потому терпеливо ждал в стороне, наблюдая, как ты расслабляешься, ожидая того момента, когда ты сама оглянешься и поймёшь, что можешь выбрать его, а не хлюпика, который не обращает на тебя внимание.

на старой скамейке у гаражей, сжав в руках нагревшуюся за вечер бутылку пива, ты сидела, справляясь с ноющей болью в груди. мальчик, в которого ты была влюблена, окончательно разбил тебе сердце.

ризли подошёл тихо, сел на край, сознательно оставляя между вами безопасное расстояние; в этот раз, заметив тебя подавленной, он не стал улыбаться своей привычной волчьей ухмылкой, не бросил язвительного комментария о том, что он был прав насчёт того шкета.

— разочаровал тебя, да? — тихо спросил он, глядя куда-то вдаль, в темноту, чтобы тебе не пришлось встречаться с ним взглядом.

ты кивнула:

— мы выросли с ним вместе, — спокойно говоришь, — вместе заинтересовались байками, затем — машинами, затем — гонками. мы не... ну. у нас просто были сложные отношения.

— например? — спросил, наконец повернувшись к тебе. в его голосе не было ни тени его обычного высокомерия, лишь спокойная, решительная уверенность, и она смогла тебя тронуть.

— не имеет значения. честно. просто... сегодня он оступился. сделал хрень по отношению ко мне. попросил уступить победу. будто бы я при этом ещё тебя контролирую. типа... 'эй, этот бычара бегает за тобой хвостом, я уверен, если ты попросишь его проиграть себе, а сама проиграешь мне, я заберу победу и смогу прославиться, тогда все тяночки на районе наконец клюнут на меня'. боже. я такая тупая... — ты делаешь глоток и вздыхаешь, прикрывая глаза.

ризли не смог удержаться. честно — он пытался!.. но вместо этого лишь тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой:

— прости-прости, просто это даже звучит смешно. и ты бегала за таким мужиком?

— не зови его мужиком. это просто пиздец, а не мужик. я как прозрела.

ризли замолчал.

затем осторожно накинул тебе на плечи свою объёмную куртку, пропитанную запахом дорогого табака и холода, огораживая тебя от реальности. он не требовал ничего взамен, не пытался соблазнить или воспользоваться слабостью, просто сидел рядом, огромный зверь, превращённый в покорного слушателя, и давал тебе понять, что ты не одна в этом огромном, жестоком мире, даже если тот, кого ты выбрала, этого не заслуживает.

— я могу купить тебе какое-нибудь нормальное пиво, если нужно, — откликается ризли.

ты смотришь на него через прищур:

— ты подозрительно нормальный сегодня...

— слушай, милашка, — ризли опирается на спинку лавочки рукой. из-за отсутствующей куртки ты видишь, как натягиваются мышцы его плеч, — я думал, что, если буду настойчив и непробиваем, я смогу растопить твоё сердечко. я считал, что многие женщины хотят такого отношения к себе — но ошибся. видимо, ты не одна из многих женщин.

— может, мне бы это нравилось, если бы я не сохла по этому мудаку.

— ты права. и я это не учёл. поэтому я дурак.

— почему ты вообще решил за мной приударить?

— сначала скажи, принести ли мне тебе пива.

ты осматриваешь бутылку в своей руке, затем пожимаешь плечами: 'я уже не хочу, спасибо'.

— ты обогнала меня. разве так удивительно, что мне понравится женщина, способная занять меня конкуренций? — ризли поднимает голову к небу. — я не собирался пугать тебя своими намерениями, честно.

может, тебе и правда стоит сменить компанию?..

— эй, риз, — ты выкидываешь бутыль в мусорку, — поучи меня гонять. ты в разы опытнее.

ты сидишь на капоте его машины, металл холодит бёдра через тонкую ткань юбки — сегодня ты не участвовала в заезде. лишь болела за ризли, — и холод быстро забывается, растворяясь в пекле, которое излучает грудь ризли. он стоит между твоих ног, заставляя тебя отклониться назад и опереться локтями на лакированную поверхность. мужчина не спрашивает разрешения, он не нуждается в словах, ты и без того позволишь ему всё. его взгляд, тяжёлый и обжигающий, прикован к полости, к тому месту, где юбка задралась выше, обнажая кожу.

он опускается на одно колено, затем на другое, и его горячие ладони мгновенно охватывают твои лодыжки, резко раздвигая ноги в стороны, открывая его взору то, что он так страстно жаждал. ты дрожишь под ним в предвкушении. ризли стоит перед тобой на коленях. на это мастурбируют сотни женщин, и, тем не менее, он делает это для тебя. нет предварительных ласк, нет медленного привыкания. мужчина наклоняется и с жадностью голодного зверя прижимается своим ртом к твоему белью, чувствуя сквозь ткань влагу. его дыхание горячими порывами проникает сквозь кружево, заставляя тебя вздрагивать и прогибать спину. ризли рычит, низкий, вибрирующий звук отзывается во всём твоём теле, и одной резким движением он отодвигает ткань в сторону, обнажая твою уязвимость полностью.

в ту же секунду язык, широкий, горячий и влажный, скользит по половым губам от входа вверх, к клитору, собирая всё, что там есть, в один долгий, вымученный вздох наслаждения. он не просто лижет, он пожирает. язык кружит, давит, исследует всякую складку, изгиб, он издаёт звуки — пошлые, влажные, возбуждающие звуки, которые заставляют твоё лицо заливаться краской стыда, но в то же время подстёгивают желание.

он впивается губами в плоть, присасываясь к чувствительному узелку, и начинает яростно работать языком, совершая быстрые, жёсткие круговые движения. его руки, сильные и грубые, не отпускают бёдра, провоцируя стоны; пальцы впиваются в мягкую кожу внутренней поверхности бедер, оставляя следы от своих ногтей. ризли решает, где будет боль, а где — невероятное удовольствие. он то замедляется, лаская тебя мягко, почти нежно, словно проверяя твою реакцию, то снова ускоряется, превращая свой язык в инструмент, доводящий до грани безумия.

ризли смещается ниже, и ты чувствуешь, как его язык проникает внутрь, имитируя то, что он собирается сделать своим членом позже. он глубоко вводит его, выкручивая, стараясь достичь самых потаённых уголков, и ты не можешь сдержать стон. он слышит его. ризли хочет заставить тебя кричать, хочет, чтобы ты забыла своё имя, забыла всё, кроме его рта между твоих ног.

финишная черта маячит впереди. ризли уверен в своей победе. он чувствует машину, каждый её вздох, и считает, что уже загнал тебя в угол. однако в последний момент ты делаешь ход — дерзкий — обгоняешь его, срезаешь угол так опасно близко, что у него перехватывает дыхание. ризли хочет струсить, позаботиться о твоей безопасности, потому что любая ошибка будет стоить здесь жизни, и прежде, чем он клянётся себе играть до конца, его тело машинально подводит — ризли замедляет ход, лишь бы обеспечить тебе безопасность. он видит, как твой бампер вырывается вперёд, перекрывая ему обзор.

'пользуешься грязными привилегиями...' — внутренне клокочет ризли.

когда твой силуэт пересекает черту первым, рёв толпы доносится до него как сквозь вату. он проносится следом, вторым, останавливает машину, и первое, что вспыхивает в его серых глазах, когда он смотрит на тебя, — это дикий, ледяной гнев. мужчина сжимает руль. чертовка...

ризли видит, как ты выходишь, радостная, с горящими глазами; только ты смогла бы так сделать, только ты осмелилась бросить ему вызов и победить, только ты имела всё его тело и душу. он зол, да — но вовсе не против. ризли хочет подойти, схватить тебя, потрясти за плечи, обругать и одновременно упасть на колени, зарываясь лицом в твою киску. он любит тебя с каждой гонкой лишь сильнее.

мужчина выходит с машины и направляется к тебе, его серые глаза моментально цепляются за ткань, обтягивающую бёдра. юбка. не те джинсы, в которых ты обычно гоняла, а дерзкая, короткая, откровенная юбка.

'да она, чёрт подери, специально надела это. сучка... не просто хотела выиграть, а запланировала свою праздновать победу моим членом'.

в его крови продолжает бурлить адреналин, но теперь он смешивается с пульсирующим желанием. ну конечно, ты выбрала этот наряд не случайно.

ты чувствовала, как твой мужчина идёт к тебе, полный решимости наказать, отблагодарить, поздравить и выплеснуть изобилие скопившихся эмоций — стратегия твоя сработала безупречно. сначала сломать его на скорости, а затем использовать, как захочется, прямо здесь, в пыли и гари под криками и восхищениями.

— не притворяйся, что не знаешь, что сейчас будет, — голос его за твоей спиной звучит полушёпотом, когда он останавливается в шаге, отвлекая от раздачи автографов, — надела эту юбку, чтобы мне было удобнее признать поражение... или чтобы быстрее добраться до того, что тебе не причитается? — ризли смотрит куда-то в сторону мигающих полицейских машин. чёрт. надо б уходить...

не обращая внимания на протянутые руки с деньгами или поздравительные возгласы, без лишних церемоний он хватает тебя за запястье. пальцы в перчатках сжимают кожу:

— ну-ка пошла, — бросает он коротко, не оборачиваясь, увлекая тебя прочь от освещённого асфальта в густую тень переулка, где пахнет мусором и сыростью. ризли движется быстро, уверенно, зная каждый шаг этой территории, — вызов принят, милашка.

в тени переулка становится тихо, здесь слышно только прерывистое дыхание и удаляющийся рёв двигателей. часть машин даёт по газам — полиция явно не в восторге от ряда нарушений. мужчина прижимает тебя к холодной кирпичной стене, загораживая от мира.

ризли действует импульсивно, движимый позывами, отключающими мораль. возбуждение уже откликалось на дне твоего тела. видеть его в таком состоянии означало предвкушать хороший секс, пока его дыхание сбивается от возможности поцеловать тебя. оно обжигает твою шею, смешиваясь с собственным, прерывистым выдохом. в его груди, под этой чёрной рубашкой, бурлит хаос — ярость, смешанная с диким, неистовым восторгом. никто никогда не обставлял его так красиво. никто не рисковал так, как ты. сегодня ты была быстрее, ты была умнее, ты была лучше.

— как же ты меня возбуждаешь, — негодующе бормочет ризли.

его ладони, большие и тёплые, сжимают твои бёдра, пальцы утопающе впиваются в мягкую плоть, он чувствует сквозь тонкую ткань юбки жар твоей кожи, и это ощущение сводит его с ума. ему хочется разорвать эту одежду, уничтожить барьер между вами, но он сдерживает зверя, наслаждаясь предвкушением, и прижимается всем телом, давая тебе почувствовать свою твёрдую и жаждущую эрекцию сквозь узкие джинсы, не оставляя сомнений в том, чего он хочет. ризли ощущает себя уязвимым, обнажённым перед твоей победой. он ненавидит чувствовать себя проигравшим, но он готов пасть к твоим ногам, лишь бы ты вновь объехала его. лишь бы ты хотела побеждать только его.

— думала, сможешь просто меня обогнать и ничего за это не получить? — ризли зажимает зубами твою шею. ты пищишь, и его язык мгновенно успокаивает укус, лаская загрубевшую кожу. он поднимает твою ногу грубо и властно, обвивая её вокруг своей талии, и входит в плотное-плотное соприкосновение с твоим центром, чувствуя, как ты мгновенно реагируешь на его напор.

— я надеялась, что ты не оставишь меня ненаказанной, — лукаво мурлычешь в ответ.

— какая же ты... — ризли не находит слов, — я ненавижу, когда ты выигрываешь, но каждый раз после того, как ты обходишь меня, у нас случается лучший секс из возможных.

— и каждый раз, когда ты видишь, как я выхожу из машины...

— я горжусь тобой, — продолжает ризли и усмехается своей никчёмности.

рука мужчины, твёрдая и настойчивая, скользит под подол твоей юбки, не встречая ни малейшего сопротивления. он ожидает ткани, края кружева, хотя бы чего-то, что отделяет его грубую кисть от твоей нежности, но вместо этого его ладонь ложится на голую разгорячённую кожу киски. он замирает на долю секунды, и в этот миг хаос внутри него достигает апогея.

— сумасшедшая?.. — выдыхает он, и его голос срывается на хрип, превращаясь в сплошной, вибрирующий рык. он чувствует, как ты вздрагиваешь от его прикосновения, и эта реакция — сладчайшая награда за его унижение. ризли проводит пальцем по твоей влажной складке грубо, снова без всяких прелюдий, проверяя, насколько сильно ты хотела его всю гонку, и мурашки бегут по его коже, когда он понимает: видимо, ты весь заезд текла.

он прижимается лбом к твоему:

— тебе так нравится, когда я злюсь?..

его пальцы вжимаются в твою плоть собственнически и жадно, исследуя влажный вход. он забывает о холоде стены, о шуме города, о своём задетом самолюбии. есть только ты, распахнутая и доступная прямо среди грязи, готовая стать его трофеем. ты тянешься вниз:

— это причина, по которой я продолжаю участвовать в заездах.

он чувствует твои пальцы на поясе, маленькие, но такие решительные, дрожащие от нетерпения. они касаются пряжки ремня, и звук металлического щелчка разносится по переулку, оглушительный на фоне тихого шёпота ночи. ризли аж замирает, когда твоя рука скользит ниже, расстегивая пуговицу на джинсах. его дыхание сбивается ещё сильнее, превращаясь в тяжёлый, прерывистый рык, который он уже не пытается сдержать.

'чёрт возьми, она вообще терпеть не умеет. она выиграла гонку, а теперь хочет свою добычу прямо здесь, не отходя от кассы...'

когда молния скрипит, опускаясь вниз, и прохладный ночной воздух касается его горячего, напряжённого члена, он невольно вздрагивает. это почти больно — столько напряжения, скопившегося внутри, требующего немедленного выхода. он не останавливает тебя, лишь выпячивает бёдра вперёд, выставляя себя напоказ, и упирается лбом в твоё плечико, вдыхая запах твоих волос.

— ты так торопишься... тебе не терпится почувствовать, как сильно я тебя хочу? или ты просто хочешь убедиться, насколько меня возбуждает проигрыш? — он помогает тебе одним резким движением руки, сдвигая ткань джинсов и белья чуть вниз, освобождая пространство для твоих прикосновений.

— ты ещё не один раз проиграешь мне, — мурлычешь ты, обхватывая его член рукой, — и с каждым разом это будет всё проще для меня.

горечь поражения всё ещё жжёт ему горло, но есть только один способ превратить эту золу в пепел и доминировать над ситуацией — ты выиграла заезд, это правда. ты провоцируешь его на грубость, это тоже правда. и тебе нравится, когда он пытается отыграться хотя бы в сексе, что тоже является нерушимой правдой. его руки, большие и мозолистые, ложатся на твои плечи, и он с силой, неотрывной и тягучей, начинает давить вниз. ризли чувствует, как ты сопротивляешься лишь секунду, а затем уступаешь, и этот момент твоей покорности — сладчайший триумф, который он только способен представить.

— на колени, — приказывает он. голос звучит как хруст ветки. сухо.

он заставляет тебя опуститься на колени прямо на грязный, холодный бетон переулка. когда твои глаза оказываются на уровне его пояса, он смотрит на тебя сверху вниз, и этот угол открывает ему новую перспективу власти, а тебе — подчинения. ты выглядишь такой хрупкой, такой беззащитной с распахнутым ртом, готовая принять его крупный член и взять на себя управление его удовольствием. ты изнурена излишнем контролем на дороге. всё, чего тебе хочется сейчас — доставить удовольствие своему мужчине, не думая ни о чём лишнем.

'только что обогнала меня на двести километров в час, а теперь стоит на коленях здесь, готовая служить мне. это и есть моя настоящая победа', — сладко размышляет ризли, не скрывая удовольствия.

он выпускает из джинсов твёрдый, пульсирующий член. он приятно вырывается на свободу и ждёт твоих губ. ризли берёт тебя за волосы, сжимая пряди в кулаке, и резко запрокидывает твою голову назад, заставляя смотреть на него. его хватка твёрдая, сдерживающая, граничащая с жестокостью, но его большой палец мягко поглаживает твою щёку. контраст между грубостью на волосах и нежностью на щеках делает каждое касание насыщенным.

— ты выиграла, милая моя, — протягивает он, проводя головкой члена по твоим губам, оставляя влажный, блестящий след, — не хочешь испытать вкус победы на себе? — он усмехается.

он видит, как ты дрожишь в предвкушении, и это злит его и возбуждает. он хочет чувствовать твоё тепло, твоё смирение, он хочет, чтобы ты проглотила его сперму вместе со своей гордостью. он медленно входит в твой рот, не давая тебе возможности привыкнуть, и его голова запрокидывается от удовольствия, смывая позор проигрыша в волнах наслаждения. он не отпускает твои волосы, контролируя каждое движение, делая этот акт унижением и поклонением одновременно:

— ты кличешь себя быстрейшей в городе... сможешь ли ты также быстро довести меня до оргазма, милая моя девочка? — он облизывает свои зубы и посмеивается, упиваясь властью над тобой.

когда губы смыкаются вокруг его плоти, ризли теряет остатки человеческого облика, превращаясь в любимое тобой чистое желание — он начинает двигать бёдрами, не давая тебе времени привыкнуть к его размеру. каждый толчок глубокий, резкий, бьющий в мокрую глотку. он благоговейно чувствует, как твоё горло сужается, обхватывая его, как ты стараешься не задохнуться, и ощущение власти над твоим дыханием, над твоим телом опьяняет его.

— возьми меня целиком, — рычит он сквозь стиснутые зубы, его пальцы намертво вплетены в твои волосы, направляя каждое движение, заставляя тебя принимать его глубже и быстрее, — ты проиграла мне, милашка, и, как ты знаешь. победитель получает всё. твой сладкий ротик, твою мокренькую киску, твою симпатичную грудь.

он не сдерживается. он использует твой рот как игрушку для своего удовольствия, как сосуд для своей ярости и страсти. движения становятся хаотичными, жёсткими, кожа его бёдер ударяется о твоё лицо, но он не останавливается. он смотрит сверху вниз на твои слезящиеся глаза, на раскрасневшееся лицо, и в этом зрелище он черпает своё извращённое, мрачное восхищение. ты выглядишь так красиво, стирая ради него колени о холодный каменный пол, о который другие люди здесь тушат бычки.

чувство нарастающего оргазма накатывает, как волна, смывая всё лишнее. напряжение в низу живота становится невыносимым, пульсирующим требованием. он с силой вжимает твою голову к себе, заходя членом так глубоко, что ты не можешь даже вздохнуть, и в этот момент взрывается.

— глотай... — срывается с его губ в последнем, хриплом выдохе.

он кончает в твой рот. струи горячей, густой жидкости бьют в горло, заставляя его содрогаться в потоках экстаза. ты чувствуешь, как его сперма начинает заполнять глотку и стекать по ней, тебе и плохо, и хорошо от этого одновременно — знать, что ты позволяешь ему забрать с себя всё. он держит тебя крепко, не отпуская, заставляя проглотить каждую струйку до последней капли, отметив тебя изнутри, оставив свой вкус, свою влагу на твоём языке. для него это акт присвоения, знак того, что, какой бы быстрой ты ни была за рулём, в конце концов ты всегда возвращаешься к нему, чтобы взять всё, что он даёт, внутрь. он дрожит, колени его подгибаются в слабости, ризли медленно отпускает твои волосы, но ещё не выходит, наслаждаясь моментом полной, абсолютной победы, которую он только что отвоевал у тебя обратно.

он отстраняется. ты облизываешься. твой язык покрыт небольшой белой смазкой, которую ты растираешь, чтобы сглотнуть. глядя на тебя, ризли чувствует, как внутри него просыпается что-то чудовищное.

он никогда не сотрёт с твоего лица победной улыбки. и раздражает, и радует.

твои губы, припухшие и блестящие от его семени, раскрасневшиеся щёки, взгляд, в котором смешалось и возмущение, и дикое, животное возбуждение — это зрелище разбивает его страсть на осколки. он только что кончил, его тело должно быть расслаблено и удовлетворено, но вместо этого его член, который ещё секунду назад начинал мягко поникать, вдруг вздрагивает и, словно по волшебству, снова приподнимается, требовательный. это почти больно — такая быстрая эрекция на пике адреналина, но сладкая тяжесть только подстёгивает его.

'блять. только что обслужила своего хозяина и наслаждается. я хоть когда-то сотру улыбку победы с её лица?..'

он не даёт тебе опомниться, не даёт сглотнуть или вытереть рот. его руки, сильные и цепкие, охватывают твою талию, и одним резким, властным движением он отрывает тебя от земли. ты легко взлетаешь в воздух, и ризли вовсе не ищет удобства. он просто забрасывает твои ноги себе на плечи, практически усаживая себе на шею вперёд лицом, и прижимает твою спину к холодной, шершавой кирпичной стене. твоя юбка задирается вверх, и теперь пульсирующая от ожидания киска сжимается в предвкушении.

— ты думала, я отпущу тебя с одним лишь лишним глотком белка? нет, малышка. я хочу услышать, как ты поёшь под моим языком.

— р-ризли... — мурлычешь ты.

он не ждёт ответа. он прижимается лицом к твоей промежности, вдыхая аромат — смесь сладкого сока — и теряя голову. его язык, грубый и горячий, выступает наружу и с жадностью проезжает по всей длине мокрой щёлочки от входа до клитора. он делает это грубо, словно голодный зверь, набросившийся на добычу. он слышит твой резкий вдох, чувствует, как твои пальцы впиваются в его чёрные волосы, пытаясь то оттолкнуть, то прижать ближе, но ему всё равно. он владеет тобой. полностью.

он вводит язык внутрь, извлекая твоё удовольствие, наслаждаясь тем, как ты сжимаешься вокруг него., начинает ласкать твою маленькую, твёрдую точку языком, то поглаживая, то кусая лёгкими, покалывающими движениями, заставляя твоё тело дрожать. он чувствует, как твои бёдра дрожат на его плечах, как ты теряешь опору, полностью завися от его силы. это его триумф. ты можешь быть первой на финише, но здесь, в его руках, с его головой между твоих ног, ты всего лишь трепещущая масса, которую он может довести до безумия одним движением языка.

когда ризли чувствует, как твои мышцы начинают сокращаться, как твои бедра сжимаются вокруг его головы, предвкушая неминуемый разряд, он делает то, что умеет лучше всего — портит момент. с резким, почти злым движением он отстраняется, лишая тебя прикосновения языка ровно в ту секунду, когда удовольствие должно было захлестнуть тебя с головой. он слышит твой сдавленный, разочарованный вскрик, и этот звук для него слаще любой музыки. он не просто остановился, он оставил тебя висеть над бездной, дрожащую, мокрую и невыносимо возбуждённую.

— подожди, ты думаешь, я позволю тебе кончить так просто?..

ты стонешь — ты была близка. даже зная, что он воздаст тебе оргазмы вдвое приятнее, ты всё равно чувствуешь холодное сокращение влагалища, скучающего по теплу. хорошо, что он не отпускает тебя, а опускает ниже, выравнивая уровень ваших бёдер, и ты чувствуешь, как его твёрдый, горячий конец упирается в твой вход. он влажен от твоей слюны, соков, скользкий и готовый к бою. ризли смотрит тебе прямо в глаза.

ничего не возбуждало его больше,
чем проигрыш
или отлиз
тебе.

с резким движением бёдер он опускает тебя на себя, вгоняя член внутрь одним сильным, глубоким толчком. ты стелешься вокруг него, подвывая, тугая и горячая, и он стонет, закидывая голову назад, чувствуя, как твои стенки судорожно пытаются принять его размер. боль и удовольствие смешиваются в один плотный комок:

— как же хорошо, — выдыхает он сквозь стиснутые зубы.

ты чувствуешь каждый сантиметр его члена внутри себя.

он начинает двигаться, не давая ни секунды передышки. ритм грубый, чем-то напоминает стук сердца в ушах, когда соперник на трассе рискует обойти. он проникает в тебя, затем оттягивается почти до конца, оставляя ненасытную пустоту, и снова врывается внутрь. его бёдра со стуком ударяются о твою голую кожу, влажный и чавкающий звук разносится по тихому переулку. ризли держит тебя на весу, полностью контролируя тело, используя силу своих рук, чтобы поднимать и опускать тебя на своём члене.

ты ощущаешь, как он сходит с ума — его темп бешеный, он выбивает с твоего тела всю дурь и блуждающие мысли. всё, чего ты хочешь — это его член; ты страстно желаешь выжать с него всё, что только можно, довести вас обоих до безумия страстным желанием. ты ничуть не жалеешь, что обошла его на финише — каждый твой стон подстёгивает его, заставляет двигаться быстрее, сильнее, глубже. ризли смотрит вниз, туда, где ваши тела соединяются, и видит, как его член исчезает в тебе, как ты его поглощаешь, и это зрелище сводит его с ума.

мужчина больше не чувствует тяжести твоего тела, он чувствует только то, как ты сжимаешься вокруг него, как твои стенки судорожно пытаются удержать его внутри, словно ты не хочешь отпускать. ритм становится бешеным, хаотичным, лишённым всякой техники. ты кончаешь, потому что больше не можешь сдерживаться, волны сотрясают тебя, обмякающую на его руках, постанывающую в потере рассудка; только ризли способен так хорошо трахать тебя, вонзаться с такой силой, что тебе остаётся лишь трястись, ударяясь о стену.

— чёрт, я сейчас... ха... я будто... ха... — когда оргазм настигает ризли во второй раз, это похоже на взрыв гранаты внутри черепа. ему практически больно так яро тебя трахать, он срывается на глухой, протяжный рык, закидывая голову назад и вдавливая тебя в кирпичную стену; член мужчины пульсирует, бьётся, извергает ещё одни горячие, густые струи глубоко внутрь тебя. он чувствует, что ты переполнена, мужчина разливается изнутри, и ощущение даёт ему космическое, пьянящее удовлетворение. он продолжает двигаться, короткими, судорожными толчками, выдавливая в себя всё до последней капли.

он замирает, тяжело дыша, его сердце колотится. руки ризли всё ещё держат тебя крепко, но пальцы постепенно разжимаются, оставляя на бёдрах тёмные следы. ризли медленно выдыхает, и реальность возвращается вместе с запахом гари и сырости. он делает шаг назад, высвобождая свой член из твоей мягкой, объятой жаром плоти. ты едва ли можешь стоять, из-за чего мужчине приходится придерживать тебя. в этот момент зрелище, которое открывается его глазам, заставляет его задержать дыхание. между твоими полураскрытыми бедрами, блестя в тусклом лунном свете, течёт его сперма — белая, густая и вязкая, — закрадываясь к коленям. она медленно опускается вниз и капает на грязный асфальт, оставляя на нём маленькие, мерцающие лужицы.

'блять, боже, это выглядит невероятно грязно, пошло, но чертовски красиво'.

день за днём,
неделя за неделей,
месяц за месяцем.

ризли стоял у входа, небрежно играя брелоками от машины.

ты останавливаешься в коридоре, медленно протягивая кисть к краю юбки, чтобы приподнять его.

прошёл месяц с тех пор, как ты отняла его победу.

и вот ты снова, чёрт подери, без белья.

твой жест мгновенно заставил его застыть. он прищурился, чувствуя, как привычный холодок соперничества обжигает кожу, смешиваясь с внезапным, тяжёлым жаром внизу живота.

'уверена в своей победе, хах?' — внутренне усмехается ризли.

он делает к тебе шаг, медленно, игриво проводя кончиками пальцев по твоей наготе:

— ты всё не можешь успокоиться и выиграть честно?

Леон принимает решение о вашем расставании, чтобы тебе не пришлось видеть, как жестоко обращается с ним судьба.

Перевод выполнен для dvalin's home.

Ты стоишь на кухне при включённом свете и смотришь, как на плите греется чайник. Пар медленно выходит с носика и растворяется в воздухе. В квартире слабо пахнет ванилью и кондиционером для белья — привычные запахи вечеров, когда Леон приходит, и вы вдвоём сидите на диване под работающий телевизор. Он всегда предпочитал твою квартиру своей. Говорил, в ней больше характера.

Из спальни доносится звук застёгивающейся молнии на сумке, а следом — лязг металла: Леон укладывает туда оружие. Звук разносится по квартире. Он двигается с той сноровкой и опытом, что приходят только после бесчисленных повторений, собирая необходимое без малейших колебаний. Ритуал, который тебе слишком хорошо знаком.

Расставания всегда были частью вашей жизни. Задания возникают и исчезают словно из ниоткуда, утягивая его на дни или недели, а ты остаёшься в квартире, тревожно вслушиваясь, не повернётся ли в замке его ключ. Он всегда чувствовал за это вину, но ты убедила его: ты понимаешь его миссию — покончить с биотерроризмом, с теми ужасами, что довелось пережить ему самому, лишь бы он возвращался целым.

Ты выключаешь огонь, не давая чайнику засвистеть, и разливаешь кипяток по двум кружкам, где уже лежат пакетики чая. Сегодня выбрала ромашковый — успокаивает нервы и, быть может, поможет уснуть, когда он уедет. Леон и сам вдали от дома спит плохо, поэтому ты надеешься, что чай поможет ему в дороге.

Пар поднимается спиралью и тает. Ты стоишь, заворожённая этим зрелищем, пока на кухню не заходит Леон.

Ты выныриваешь из задумчивости, когда он приближается.

Кожаная куртка уже застёгнута, одной рукой он поправляет лямку сумки на плече. Свет лампы золотит его волосы, делая их оттенок светлее, и подчёркивает тени, залегшие под глазами.

— Могла бы и не ждать, — шепчет он.

— Ты уезжаешь на задание. Я всегда буду ждать, — отвечаешь ты, протягивая ему кружку, — я заварила чай.

Леон отпивает. Кадык медленно движется, когда он делает глоток. Опустив чашку, он опирается локтями о столешницу, словно позволяя себе на мгновение расслабиться.

Ты внимательно изучаешь его. Мысль, что это может быть в последний раз, заставляет вглядываться в каждую чёрточку, пытаясь запомнить его таким перед очередной разлукой.

Сегодня в нём чувствуется что-то неладное. В осанке сквозит несвойственная для дома скованность, и время от времени пальцы слишком сильно сжимаются на керамике.

— Надолго? — спрашиваешь ты.

— Надеюсь, всего на пару дней, — вздыхает он, — может, дольше.

Ты медленно киваешь. Не самое страшное, думаешь ты. Бывало и дольше. Вспоминается Испания.

Леон делает ещё один медленный глоток и ставит кружку рядом с собой на стойку. Пар всё ещё вьётся над напитком.

Твой взгляд скользит к его рукам.

Сначала кажется, что тени на них — лишь игра кухонного света. Тёмные, тонкие линии под кожей, прямо посередине ладони.

Потом он меняет положение рук, ты приглядываешься, щуришься — и свет отчётливо их высвечивает.

Они темнее, чем должны быть вены.

Цвет напоминает синяк, проступивший изнутри, глубокий, неестественный.

В животе холодеет.

— Покажи руки.

Леон поднимает взгляд, застигнутый врасплох твёрдостью твоего голоса: «Это ерунда».

— Леон, — ты хватаешь его за руку, прежде чем он успевает отступить, и поворачиваешь ладонью вверх.

Вены проступили чётко. Тёмные, почти чёрные. Они сконцентрированы в самом центре ладони, но видно, что со временем расползутся дальше.

Они извиваются под поверхностью кожи тонкими линиями, расходясь наружу, ветвясь, словно трещины на стекле.

У тебя перехватывает дыхание: «Что это?»

Он мягко высвобождает руку из твоей хватки и тянется за перчатками, лежащими в кармане куртки: «Ничего серьёзного».

В груди вспыхивает гнев: «По мне так очень даже серьёзно, Леон!»

Он отводит взгляд, сосредоточенно натягивая перчатки, скрывая пугающие отметины.

Повисает долгая, тягостная тишина.

— Что ты прячешь? — шепчешь ты.

Он молчит, будто не зная, с чего начать, но всё же решается.

— Помнишь, я рассказывал тебе про Раккун-Сити?

Конечно, ты помнишь.

Он поведал ту историю поздно ночью, сидя на краю кровати в темноте, тихим голосом описывая тот кошмар. Как вирус бушевал в людях, превращая их в нечто чудовищное. День, переломивший его жизнь надвое. Его откровенность стала первым серьёзным шагом в ваших отношениях. Ты плакала тогда, понимая, как тяжело ему делиться такой болью.

Ты медленно киваешь: «Помню».

— У Шерри и у меня появились симптомы, — говорит Леон, — этми тёмные вены проступают. Мы думаем, это из-за того, что мы нахватались там, в городе.

— И? — сердце колотится где-то в горле, — лекарство ведь есть, да?

— Не знаю, — он наконец снова смотрит на тебя, и его пугающее спокойствие разливает холод по твоим жилам, — поэтому я и еду. Разобраться. Понять, что можно сделать.

Твой взгляд снова падает на его руку. На тёмные вены, спрятанные под перчаткой.

Ты вглядываешься в его лицо: «И как давно ты знаешь?»

— Не хотел тебя волновать.

— Ты позволял мне прикасаться к тебе каждый день, зная, что происходит нечто подобное?

— Нет доказательств, что это передаётся через прикосновения.

— Я не о том. Дело не в этом, — голос дрожит, несмотря на все попытки сохранить спокойствие ради него, — ты болен. Ты всё это время страдал. И решил мне не говорить?

Он трёт шею сзади, усталость оседает в его позе так, как ты никогда прежде не видела.

Внутри всё переворачивается.

— Ты болен и всё равно едешь? Расследовать?

— Кто-то должен, — он вздыхает, — если не ради себя, то ради Шерри.

— Нельзя ли отправить кого-то другого? Кого угодно? — ты всплескиваешь руками в отчаянии, — чёрт, хотя бы Криса?

Леон усмехается: «Я знаю это дело лучше всех. Ты же знаешь».

И ты знаешь. Знаешь, что Леон — лучший из лучших. Он силён, умён, опытен, но он — твой. Ты не можешь не быть эгоисткой. Больше всего на свете хочется сказать ему: останься, пусть кто-то другой едет, борется, рискует, привозит для него хорошие новости.

Ты делаешь шаг ближе, снова вглядываясь в его лицо. Перед тобой мужчина, который делает вид, что не замечает, как ты по утрам таскаешь его кофе. Который прижимает тебя к груди во время грозы и рассказывает о странах, где побывал. Который отдаёт всем всё, а взамен не получает ничего.

— Я хочу, чтобы ты остался, — говоришь ты ровно. Мысленно усмехаешься: самый бескорыстный человек на Земле встречается с тобой, чувствующей себя последней эгоисткой за эту просьбу.

— Ты же знаешь, я не могу, — он качает головой, и ты ждала этого ответа, но легче не становится. Ты печально улыбаешься. Ты попыталась.

— Слушай, — продолжает Леон, — я не знаю, с чем столкнусь. Это неофициальное дело. Только я и Шерри.

Сердце пропускает удар. Он болен, у него нет прикрытия правительства, и он едет неизвестно куда, к неизвестному врагу? Ты открываешь рот, чтобы возразить, сказать, что это небезопасно, но он перебивает.

— Тебе не стоит меня больше ждать.

Твой рот закрывается. Короткие, резкие слова разбивают тебя в пух и прах.

Ты смотришь на него: «Что?»

— Ты заслуживаешь человека, с которым можно построить нормальную жизнь, — произносит он спокойно, словно заученную фразу, — который не уезжает каждые несколько недель и не возвращается с новыми шрамами и тайнами.

— Это тебе решать?

— Это стало моим решением, как только проступили эти вены.

Лёгкие словно опустели, ты задыхаешься:

— Ты бросаешь меня, потому что болен? Разве мы не проходили через худшее? — твой смех похож на всхлип.

— Я бросаю тебя, потому что правда не знаю, чем это кончится.

От этих слов становится только хуже. Если Леон, сам Леон, не уверен — значит, ситуация куда серьёзнее, чем ты думала. Обычно он уверяет, что задание простое, что будет вдвойне осторожен ради тебя и вернётся домой целым.

Ты подходишь вплотную, оказываясь прямо перед ним, так близко, что чувствуешь тепло его тела даже сквозь кожанку.

— Посмотри на меня, — шепчешь ты.

Леон медлит, но поднимает глаза.

Усталость в его взгляде глубже всего, что ты видела раньше, но сквозь неё всё ещё пробивается та любовь и нежность, что он берёг только для тебя:

— Думаешь, решение уйти сейчас смягчит боль? — тихо говоришь ты. — Думаешь, оборвав всё до того, как случится худшее, ты меня убережёшь?

Челюсть его заметно напрягается: «Я не хочу, чтобы ты смотрела, как я умираю».

Эта честность ранит.

— Ты не знаешь, что так и будет.

— Я видел, что этот вирус делает с людьми, — говорит он, и в голосе его звучит эхо пережитого в Раккун-Сити, — тело перестаёт быть своим. Сознание исчезает. Человека, которым ты являешься, уже нет задолго до того, как это становится очевидно.

Твои ладони ложатся на его щёки, пальцы касаются знакомой колкости щетины.

— Ты всё ещё здесь, — шепчешь ты.

— Пока что.

Большой палец гладит его по щеке.

— Так позволь мне тоже быть здесь.

С минуту Леон просто смотрит на тебя. Сомнение на его лице становится всё явственнее с каждой секундой, словно часть его хочет сдаться и остаться, а другая всё толкает к двери.

— Пожалуйста, — молишь ты.

Наконец его рука поднимается и мягко обхватывает твоё запястье:

— Я люблю тебя, — тихо произносит он, — в этом-то и беда.

Глаза начинает жечь от подступающих слёз.

— С каких это пор это беда? Я люблю тебя. Мне нужно, чтобы ты был в безопасности, — слёзы срываются и бегут по щекам, — я умоляю тебя, Леон. Прошу тебя... — ты и сама не знаешь, о чём просишь. Чтобы остался? Чтобы выжил? Чтобы по-прежнему был твоим?

Он перебивает: «Я не хочу, чтобы ты видела, как я рассыпаюсь».

Хватка на запястье слабеет, но он не убирает твою руку от своего лица:

— Я пока не знаю, что значат эти вены. Но точно знаю, что они растут с каждым днём. Что я видел такие вены в своих кошмарах. Что они — знак того самого зла, с которым я борюсь в каждой командировке.

Признание вырывается наружу, а вместе с ним — и страх, который он подавлял неделями.

— Если я вернусь ни с чем, — продолжает он, — я не хочу, чтобы последним твоим воспоминанием обо мне было то, во что этот вирус меня превратит.

В горле образуется болезненный ком: «Моим последним воспоминанием будет миг, когда ты переступишь этот порог».

Горькая правда повисает между ними.

Леон тянется и осторожно убирает твои руки от своего лица, задерживая их в своих на мгновение. Сквозь ткань перчаток чувствуется тепло твоих ладоней.

Наконец он отпускает их и отступает. Расстояние между вами восстанавливается в одно мгновение.

Он перекидывает лямку сумки с одного плеча на другое — движение, полное осторожности.

Ты смотришь, как он идёт к выходу, туда, где рядом стоят ваши ботинки. Знакомый силуэт движется по квартире, хранящей частицы вас двоих, разбросанные по всем поверхностям.

У двери он замирает, положив руку на ручку.

Секунду он стоит неподвижно.

Затем оборачивается, и ты сама подходишь, пока разделяющее вас пространство не исчезает вновь.

— Было бы жестоко уйти, не поцеловав меня на прощание, — шепчешь ты, боясь, что он не поцелует.

Леон усмехается, горько и тихо. Его взгляд скользит по твоим губам — в нём безмолвная борьба с собственным решением.

Колебание длится лишь секунду, прежде чем он наклоняется и прижимается своими губами к твоим.

Поцелуй настолько жесток, что отзывается болью в груди. Годы разделённых утр и вечеров спрессовались в единое мгновение, длящееся дольше, чем ожидали оба. Его ладонь ложится тебе на затылок, удерживая, словно он пытается запомнить это ощущение перед уходом. Пока всё не кончилось.

Когда он наконец отстраняется, его лоб всё ещё касается твоего:

— Прости, — бормочет он.

Ты закрываешь глаза:

— Прошу тебя, просто вернись живым.

Леон задерживается ещё на миг, а затем отступает.

Дверь открывается с мягким щелчком.

Прохладный воздух коридора затекает в квартиру, когда он выходит. Звук его шагов затихает в коридоре, пока тишина не возвращается вновь.

На кухонной стойке так и стоит его остывающая кружка с чаем.

Между Леоном и тобой, его женой, разгорелась ссора, и теперь он делает всё возможное, чтобы вернуть твоё расположение.

Перевод выполнен для dvalin's home.

Супружеская жизнь — штука непростая, особенно когда твой муж — правительственный агент, вечно пропадающий на заданиях неделями, а то и месяцами. Ты смирилась, что быть женой Леона — дело хлопотное. Но это вовсе не значит, что ты всегда одобряешь его поступки.

И Леон это знал. И всё же в этот раз он решил испытать судьбу. Наверное, привык думать, что чтобы он ни выкинул — ты всё равно к нему вернёшься. О, как же он ошибался. После вчерашней ссоры из-за того, что он позволял новенькой стажёрке откровенно с ним флиртовать и даже не пытался обозначить границы, Леон решил, что и незачем — он же просто учит её, и ничего такого не было. Как последний дурак, он надеялся, что всё само рассосётся.

Ага, размечтался.

Леон был непроходимо глуп. Кровать оказалась пуста. Странно, ведь после вспышки в Раккун-Сити он спал чутко — как же ты умудрилась ускользнуть посреди ночи? Ты же агент ФОС, «кабинетная» женщина, которая наотрез отказалась от полевой работы, заявив, что не хочет таскать за собой психологические травмы и вонять, как собака, после каждой миссии, в отличие от Леона.

Это был первый тревожный звоночек. Он был уверен, что к завтраку ты оттаешь, поэтому не спеша принял душ, оделся на работу, мысленно проклиная необходимость писать отчёты о прошлом задании. Но едва Леон вошёл на кухню, как понял — тебя и след простыл.

Тут его уже накрыло раздражение, ведь утро — единственное время, когда он мог побыть с тобой наедине до всей этой рабочей кутерьмы. Он и так тебя почти не видел на службе — твой отдел этажами ниже, — а тут ещё и рушится годами выстроенный ритуал. Выводило из себя. Леон терпеть не мог, когда нарушали его домашние привычки, ведь это единственный островок нормальности в его жизни.

Но что взбесило пуще прежнего? Эта дурацкая неоновая бумажка на холодильнике. Он содрал её и вгляделся.

«Уехала на работу. Увидимся позже».

Холодно и отстранённо. Пальцы Леона яростно смяли записку, из горла вырвался горький, рокочущий смех. «Мы что, в детский сад играем?» — пробурчал он себе под нос. Ну правда, с чего ревновать к какой-то стажёрке, которую он обучает? Он же любит только тебя, больше никого — это же абсурд! Ладно, если ты решила его игнорировать, он тоже может устроить молчанку.

Прошёл день.

Леон сходил с ума от этого молчания. Он сломался первым. Притащился в твой отдел с пакетом еды из твоего любимого ресторана — ты отвергла угощение, скормив всё Ханниган, которая лишь виновато улыбнулась ему.

Не прокатило. Следом Леон начал выдумывать поводы, чтобы заглянуть к тебе, болтался без дела и задавал Ханниган бессмысленные вопросы, ответы на которые знала только ты, но ты даже не взглянула на него! Он с каждым часом отчаивался всё сильнее, молча хватал твои готовые отчёты (и не только рабочие, надо заметить) и таскал их пожилой сотруднице в архив.

Он без конца подливал тебе кофе, но ты перестала его пить, надеясь, что он уйдёт к себе. Не ушёл. Он пытался привлечь твоё внимание на работе любым способом — ноль реакции. Ну ничего, не вышло на службе, есть же дом.

Дома Леон принялся чинить всё, что только можно. От действительно сломанных вещей — раковины, бачка унитаза — до предметов, которые в починке не нуждались. Например, он торчал на кухне, пока ты готовила ужин, украдкой бросая на тебя взгляды и театрально вздыхая, лишь бы ты посмотрела на него.

Снова мимо. Леон вышел на улицу и вылизал твой красный «Порш» до зеркального блеска. Мало того, он взял твою же машину, рванул в самые дорогие магазины и скупил чуть ли не всё, что могло бы тебе понравиться. Вернулся домой с чувством победы, почти веря, что ты дрогнешь, и разбросал пакеты с покупками по гостиной с гордым видом.

Обернулся и прищурился. Ты даже не смотрела в его сторону! Леон сдался и с разочарованным вздохом поплёлся на кухню, чувствуя себя абсолютно разбитым.

За ужином он ходил за тобой хвостиком, как потерянный щенок, пальцами вцепившись в край твоей футболки, пока ты готовила еду. Сорок девять лет, а он, как мальчишка, не знает, как подступиться к разгневанной жене.

— Ты всё ещё меня игнорируешь, милая? — его низкий голос раздался у самого уха, он заглядывал через плечо, пытаясь увидеть твоё лицо. Тишина. Ничего. Пальцы сильнее сжали ткань, потянули. — Я знаю, ты слышишь, хватит. Тебе не из-за чего ревновать, — почти мольба.

Молчание. И наконец:

— Я поем у себя в кабинете. Накладывай себе сам.

Какая наглость! Ещё один ритуал разрушен! Леон обожал ужинать с тобой. Слушать рассказы о твоём дне, о романах в отделе, о том, как очередной стажёр напортачил с документами и как ты его отчитывала; он жаждал слышать твой голос. А ты лишила его этого удовольствия — схватила тарелку и выскочила за дверь, так что его пальцы соскользнули с ткани и бессильно повисли.

Он не чувствовал такого отвержения много лет. Леон злился весь ужин, ковыряясь вилкой в тарелке и сверля её взглядом.

Но окончательно он потерял покой, когда ты не пришла в спальню, а заперлась в своём кабинете! Леона это не остановило: он попытался вскрыть замок, но, будучи никудышным взломщиком, пошёл на крайние меры — вылез из дома и полез к окну, полный решимости заставить тебя говорить. Его лицо появилось в оконном проёме, он увидел, как ты, не отрываясь, смотришь в монитор, в ухе, без сомнения, гарнитура — помогаешь агенту на задании.

Леону стоило уйти, но ему не нравился этот агент Ксавье, которому ты вечно ассистировала. Молодой нахал порой переступал границы, но Леон молчал. Но после этой ссоры и молчанки ему было плевать, в какой передряге там Ксавье. Леон нетерпеливо постучал в стекло.

— Я знаю, ты слышишь, открывай.

Ты подняла глаза — недовольная и раздражённая тем, что Леон залез на крышу и полз по карнизу, лишь бы тебя достать. Было бы даже мило, если б он так не бесил. Ты быстро отключила микрофон и рявкнула:

— Чтоб ты упал!

И с силой задёрнула шторы, скрыв его от твоего взора.

Леон уставился на занавешенное окно. На лице — смесь неверия и злости. На мгновение он подумывал разбить стекло. Но, поразмыслив, решил, что не стоит давать тебе новый повод для гнева, глубоко вздохнул и полез обратно. Он собирался сдаться. Это нелепо — так себя вести в их возрасте.

Хотя, с другой стороны, он не мог тебя винить. Ты не раз говорила, что тебя задевает, как стажёрка к нему клеится; он, конечно, видел, но для него это была просто работа — обучение, не более.

О, Леон даже не подозревал, что скоро отведает собственного лекарства.

На следующий день Леон предпринял новую попытку. Он отправил тебе цветы, но секретарша неловко сообщила, что ты отказалась их принять. Теперь букет красовался у него на столе, и коллеги подкалывали: «Кто это тебе цветы подарил?». «Моя фея с косой», — мрачно отвечал Леон, чувствуя себя хуже некуда.

Ханниган, видимо, проведала о вашей ссоре — ты же жаловалась на стажёрку, которая никак не могла въехать, что Леон женат. А когда Леон, закрыв лицо руками, ломал голову над тем, как до тебя достучаться, она возникла в дверях с усмешкой.

— Отчаяние тебе не к лицу.

— Да? А что к лицу? Кровь? — безжизненно отозвался Леон, убирая руки от лица и лениво поворачивая к ней голову, — догадываюсь, ты в курсе всей этой драмы?

Ханниган пожала плечами:

— Неловко, когда друзья ссорятся. Шерри уже жалуется, что у её «родителей» развод.

— Развод? — Леон аж подскочил, и кресло жалобно скрипнуло. Неужели ссора из-за какой-то стажёрки может дойти до развода?

Ханниган моргнула:

— Она пошутила. Ты же знаешь, твоя девушка не станет с тобой разводиться.

Леон заметно расслабился и сердито зыркнул на неё за этот микроинфаркт.

— Хочешь совет? — спросила Ханниган.

— После того, как ты меня чуть не угробила, всё, что угодно, будет в помощь.

— Тогда слушай. Через десять минут она идёт обедать. Просто скажи ей, что ты не променяешь её на стажёрку.

— Я это и твержу, — попытался защищаться Леон.

Но Ханниган лишь скептически на него посмотрела; зная обе стороны конфликта, она могла с уверенностью сказать, что Леон ничего не объяснил.

— Серьёзно? «Ой, милая, я просто делаю свою работу, не парься», — передразнила она его голос. Услышав это со стороны, Леон аж поморщился.

Жутко прозвучало.

Он снова провёл ладонями по лицу.

— Чёрт, я идиот.

— Ещё какой.

— Надо было успокоить её, сказать, что у меня ничего нет с этой стажёркой.

— Очевидно.

— Ты мне прямо жить легче делаешь, — саркастично буркнул Леон. Он резво вскочил с кресла, отодвинув его, и направился к выходу из кабинета, минуя Ханниган, — спасибо за помощь, хоть ты и на её стороне.

Ханниган усмехнулась: она всегда была на твоей стороне.

— У тебя пять минут.

Леону дважды повторять не пришлось. Он рванул из отдела к лифтам, где нетерпеливо переминался с ноги на ногу, пока кабина медленно ползла вниз. Она остановилась прямо перед холлом, и в лифт впорхнула стажёрка Кармилла. Её глаза сразу же вспыхнули, едва она узнала Леона.

Чёрт, только этого не хватало перед разговором с женой. Кармилла затараторила, но он слушал вполуха — и даже не заметил, как она подобралась вплотную, — он думал только о том, что скажет тебе, когда найдёт на парковке. Он сражался с биооружием, жизнью рисковал на каждом шагу, но встреча с тобой? Он бы позволил тебе вырвать его сердце, если б это могло тебя успокоить.

— Ага-ага, конечно, — рассеянно бросил Леон.

— Правда? Отлично! — взвизгнула она так, что Леон поморщился.

Он даже не понял, на что согласился, потому что, как только двери лифта открылись, он тут же ускорил шаг. Быстро миновал холл и вышел на парковку. Глаза шарили в поисках знакомого красного «Порш» — такой же, как у него, подарок тебе на день рождения.

Эхо шагов разнеслось по парковке, сердце Леона подпрыгнуло, он обернулся, надеясь увидеть тебя. Улыбка, готовая было появиться, погасла — за ним шла Кармилла. Он остановился и приподнял бровь:

— Вам что-то нужно? Я очень спешу.

— А мы разве не на ланч идём?

Леон уставился на неё, на лице — недоумение.

— Что?

— Вы же в лифте согласились пойти со мной на ланч.

— Чего? Нет, не соглашался я... — до Леона дошло, что, пока он думал о тебе, жене и о том, как будет извиняться, Кармилла, должно быть, пригласила его на свидание. Чёрт, как некстати. Не хватало ещё, чтобы она решила, будто у неё есть шанс. — Ошибка вышла. Я не пойду с вами обедать, я женат.

Кармилла склонила голову, пожала плечами и шагнула ближе, схватив его за руку повыше локтя:

— Вашей жене не обязательно знать.

Леон аж дёрнулся от прикосновения чужих женских пальцев к бицепсу. Он открыл рот, чтобы ответить, но тут в нескольких метрах в своей машине всё это увидела ты. Дикая ярость захлестнула тебя при виде этой девчонки, лапающей твоего мужа. Любая нормальная женщина вышла бы из авто, потребовала объяснений или просто доверилась мужу, что он сам разберётся.

Но, видимо, взыграли гормоны, потому что ты поступила максимально... рационально.

Ты попыталась их сбить.

Глаза Леона расширились, когда «Порш» с включёнными фарами понёсся на них; рефлексы, отточенные годами в поле, сработали мгновенно — он оттащил себя и Кармиллу в сторону. Он неверяще смотрел на тебя, а ты медленно опустила стекло ровно наполовину, и твой прищуренный взгляд встретился с его:

— Ой, а я вас и не заметила.

— Ты с ума сошла?! — рявкнул Леон, зло отстраняясь от Кармиллы и дёргая ручку машины, пытаясь вытащить тебя наружу, — выходи из машины!

— Это была случайность, я ехала едва ли десять миль в час.

Что было правдой — уничтожать ты его не собиралась. Просто хотела слегка толкнуть бампером, и он это понимал; ты бы не стала убивать мужа из-за какой-то девчонки.

— Мы не разговаривали несколько дней, и первое, что ты делаешь, — пытаешься сбить меня машиной!

— Ой, с тобой и не такое бывало, — ты небрежно махнула рукой, и твоё лицо снова помрачнело, когда взгляд упал на Кармиллу за его спиной, — приятного вам ланча.

Стекло поползло вверх, скрывая его разъярённый взор, и разговор был окончен. Двигатель взревел, и ты умчалась на обед.

Леон стоял как вкопанный, глядя вслед жене, которая чуть не стукнула его на машине, им же подаренной. Он вдруг расхохотался, не в силах сдержаться, глядя на то место, где ты только что была:

— Ну, хоть развода не хочет.

И это было облегчением, потому что последние дни он просто с ума сходил, думая, что ты никогда больше с ним не заговоришь.

— Твоя жена — психопатка!

Ах да, точно. Она. Леон лениво повернулся, лицо его стало каменным.

— Одно из её любимых мною достоинств.

С этим надо было разобраться. Леон не мог позволить, чтобы ты злилась дальше. Он переведёт Кармиллу к другому инструктору. Он не собирался рисковать браком из-за женщины, которая не понимает слова «женат».

— Ты хоть заявишь на неё? Она пыталась нас задавить!

— Заявить? Нет, это она ещё в хорошем настроении, — парировал Леон, скрещивая руки на груди.

— Тогда я заявлю...

Леон рассмеялся.

— Нет, не заявишь, — голос его зарокотал, он шагнул к ней, сузив глаза, — если попробуешь, я спокойно заявлю на тебя за сексуальные домогательства на работе. У меня полно свидетелей твоего бесстыжего флирта, и я могу добиться твоего увольнения, учитывая, что я основал этот отдел. Или ты держишь язык за зубами, пока я перевожу тебя к другому руководителю, и будем надеяться, ты усвоишь урок: с женатыми мужиками заигрывать не стоит.

Угроза была явной, он не любил давить на коллег, но это было необходимо. Он не мог рисковать семьёй из-за похотливой стажёрки.

— Выбор за тобой.

Он её напугал — и правильно, пусть знает, как себя вести. Леон развернулся и ушёл, оставив девчушку одну. Он собирался найти тебя, когда ты вернёшься.

Леон ждал у входа в твой отдел. В ФОС все знали, что вы женаты, и его пустили внутрь, когда ты вернулась с обеда. Он не стал дожидаться, может, у тебя срочные дела; сразу прошёл в комнату, где вы работали с Ханниган. Он продумал речь, выстроил аргументы, чтобы объясниться и сказать, что наконец сделал то, что должен был сделать давно.

Он распахнул дверь и открыл рот, но тут же замолк, увидев, как Ксавье нависает над тобой, упёршись руками в стол по обе стороны от тебя, пока ты печатаешь. Белая горячка ревности, которую он не испытывал давно, обожгла изнутри. Леон всегда был спокоен в вашем браке, у него не было причин думать, что ты способна на измену.

Но один только вид этого юнца, возвышающегося над тобой, его одежды, касающейся твоих волос, пропитывающей тебя своим запахом, заставил его пальцы сжаться в кулаки, словно в старые времена выживания, когда рука сама тянется к пистолету, чтобы пустить пулю в голову:

— Не знал, что у нас тут вечеринка, — саркастично бросил Леон.

Ты обернулась, выглядывая из-за руки Ксавье. Тот самодовольно усмехнулся:

— А, знаменитый Леон Кеннеди. Она много о вас рассказывает.

Но Леон заметил, как Ксавье придвинулся грудью ещё ближе к твоему затылку. О, теперь он понимает, о чём ты говорила.

Он почувствовал то же, что чувствовала ты. Леон ощутил себя полным идиотом, что так долго тянул с переводом Кармиллы. Знал бы он, что Ксавье любит так близко к тебе стоять, сам бы попытался переехать его тачкой:

— Да? Тогда ты должен знать: я могу убить человека быстрее, чем тот моргнёт, — его губы растянулись в натянутой улыбке, — вон. Живо.

— Леон, нам правда нужно закончить...

— Вон, — прорычал Леон, не терпящим возражений тоном. Открытая злоба заставила Ксавье замереть, а затем он поспешно отодвинулся от тебя и, стараясь держаться от Леона подальше, чуть ли не выбежал вон, явно испугавшись, что тот прикончит его на месте. Удовлетворённая улыбка тронула губы Леона: угроза подействовала.

— Угрожаешь сотрудникам? — безэмоционально спросила ты, разворачиваясь в кресле и скрещивая руки под грудью.

— А ты пыталась переехать двоих. Мы созданы друг для друга, — парировал Леон, в несколько широких шагов оказавшись рядом и положив руки на подлокотники, нависая над тобой и приблизив своё лицо к твоему, — и мы квиты.

— Квиты? — фыркнула ты, не отводя взгляда. Как ни злилась ты последние дни, близость Леона заставила щёки вспыхнуть, и он, конечно, заметил, как действует на тебя. Отлично, так и надо. — Сам-то со своей подружкой на парковке миловался.

Он глубоко вдохнул:

— Ты неправильно поняла, милая. Неужели ты думаешь, я способен тебе изменить?

Ты молчала, но взгляд смягчился, и ты качнула головой: в глубине души ты ему верила, просто знала, что он не слышал твоих слов о том, как тебя задевает поведение Кармиллы. Одна его рука оставила подлокотник и легла тебе на щеку, большой палец нежно очертил скулу:

— Я никогда бы тебе не изменил. И ты была права, надо было сразу обозначить границы и отправить её к другому. Я просто... — он глубоко вздохнул и на мгновение отвёл взгляд, — просто не хочу, чтобы неподготовленный агент вышел в поле и погиб.

Ты помолчала. Леон всё ещё оставался тем парнем из Раккун-Сити, который хотел помогать людям. Который всё ещё за всех переживал. Надо было догадаться, что он не из-за симпатии не хотел прекращать тренировки, а из-за этого, пусть ему и самому было неловко, и тебе?

— Если её взяли в ДСО, значит, она достаточно подготовлена для того, что там происходит. Ты не можешь спасти всех, Леон, сколько ни тренируй.

Это была горькая правда, с которой Леону приходилось сталкиваться каждый раз, когда в морге оказывался очередной погибший коллега. Очередная жертва биотерроризма. Он смотрел в пол, пытаясь переварить эту реальность.

— Знаю, — тихо ответил он. Потом поднял на тебя глаза — и выглядел он старше своих лет. Годы сражений, и конца этому не видно. — Насчёт неё можешь не волноваться. Я... вежливо объяснил, что она переходит к другому руководителю.

— Ты ей пригрозил, да? — с лёгким смешком спросила ты.

Леон усмехнулся:

— Возможно. Но вежливо.

— У тебя всё всегда через «вежливо», — заметила ты, прижимаясь щекой к его ладони. Напряжение последних дней почти ушло. Почти. И хотя облегчение от того, что Кармилла больше не будет рядом с Леоном, было огромным, то, как Леон отреагировал на Ксавье, заставило тебя приподнять бровь, — так ты понял, что я чувствовала, когда увидел Ксавье вот так рядом со мной?

Леон хмыкнул, его большой палец скользнул по твоей челюсти и слегка сжал её — волна ревности всё ещё плескалась где-то внутри:

— Да, — признался он нехотя.

— И какой урок мы извлекли, мистер Кеннеди?

— Что если я не буду слушать свою жену, меня ждёт молчанка, — он помолчал и выдохнул смешок: — и что моя жена попытается меня переехать.

— Угу, молодец, — пробормотала ты, пытаясь отвернуться, но его рука на подлокотнике удержала тебя на месте, а вторая скользнула по горлу, заставляя смотреть на него, — Леон, мне работать надо.

— Нет, не надо. Я несколько дней с ума сходил, пока ты меня игнорировала. Всё перепробовал, всего тебе накупил, лишь бы ты на меня посмотрела.

Леон опустился на колени, придвигаясь ближе, его плечи раздвинули твои бёдра. Ткань юбки-карандаш задралась выше, обнажая чулки, его ладони легли тебе на бёдра, прижимая к месту, а сам он уткнулся лицом в отчётливо видневшуюся под тканью трусиков влажную, припухшую плоть.

— Несколько дней ты позволяла себе быть стервой, — его нос вжался в ткань, он словно пытался сквозь неё добраться до твоей кожи, глубоко вдыхая и мыча от удовольствия, истосковавшись по твоему запаху, — я каждый день сходил с ума по своей жене — и сейчас ты никуда не уйдёшь, пока не извинишься за то, что чуть не сбила меня машиной.

— Я, наверное, теперь долго ходить не смогу?

— Ага.

Смех Ханниган заполнил кабинет, она откинулась в кресле, пересматривая видео, где Леон и Кармилла едва увернулись из-под колёс, а ты, положив голову ей на плечо, почти дремала — последствия того, что муж «старался» весь вчерашний день.

— Это Леон попросил перевести Ксавье к кому-то другому? — спросила она, в который раз перематывая запись ради собственного удовольствия.

— Ага, Ксавье теперь у милой, почти глухой Маргарет.

— Ого, уверена, Леон приложил руку.

— Угу.

— И-и... ты сказала Леону, что узнала о беременности?

— Он сам догадается, когда поймёт, что в обычном состоянии я бы не стала на него машину гнать.

— Спорим, сколько времени это займёт?

— Ставлю на две недели.

— А я на месяц.

— Если выиграешь, забирай все сумки, что мне Леон купил.

— По рукам.

леон слишком устал, чтобы быть благородным мужчиной. всё, что ему по-настоящему нужно — это сделать тебя своей женой; так почему же это так тяжело?

теги: долгие и относительно здоровые отношения, agegap, sizekink, птср, редкая брань, курение, косвенное упоминание беременности, алкоголь, разная степень наготы, оттягивание оргазма и внезапный оргазм, возможна тавтология, сочетание грубости и нежности, потеря контроля со стороны леона.

написано рукой двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

леон выглядел измождённым. не просто уставшим, а изношенным, как дорогое оружие, слишком долго находившееся в пользовании; его тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, спутались в беспорядке, под глазами разливались тёмные круги — почти синеватые на бледной коже, натянутой над скулами с излишней тонкостью. щетина, более тонкая, чем волосы на голове, покрывала его челюсть, придавая ему вид человека, которому было наплевать на собственное отражение. или вид бессильного создания, не способного дойти до бритвы.

рубашка — белая, дорогая, но мятая — была расстёгнута у шеи, открывая ключицы и верх груди, где виднелись старые шрамы. левый рукав её был закатан до локтя, обнажая предплечье со сложным рельефом мышц и вен; кеннеди сидел в кресле у окна, повернувшись боком к комнате, лицом к мокрому стеклу и сереющему ночному небу. поза его была расслабленной, но не беспомощной — скорее, поза человека, который наконец-то позволил себе рухнуть, зная, что за дверью никто не пострадает от его мимолётной слабости. плечи, обычно напряжённые от привычки быть наготове, опустились. спина изгибалась с лёгким поклоном перед собственной усталостью.

'тридцать лет', — думал он, глядя на отражение в бокале, — 'тридцать лет. и где я сейчас? всё тот же агент. спаситель. себе помочь не могу, другим — дело одного звонка...'

виски кружилось в бокале, отражая грозу. он сделал ещё один глоток, чувствуя, как жжение разливается по пищеводу. что-то в нём вечно болело и гудело; 'элпис' позаботился о вирусе, но за ним была дыра серьёзнее. вечный выживший. старый волк, которому всё ещё приказывают охранять стадо.

'она спит', — мелькнула мысль, и он почувствовал странное смешение вины и тепла. ты не должна была видеть его таким. развалившимся, подвыпившим, с трещинами в фарфоре своего героического образа собачки DSO. он был для тебя тем, кто всегда знает, что делать, но сейчас, в полутьме, леон оставался человеком, чьи руки дрожали от переутомления, глаза краснели от недосыпа, сердце стучало слишком тяжело, словно напоминая о том, что даже машины для убийства рано или поздно ломаются. конечно, ему больше подойдёт роль санитара, но сам он себя таковым не считал. всё, что он делал — это пачкал свои руки кровью, чтобы никому другому не пришлось.

он поднял бокал, присмотрелся к жидкости сквозь свет. кажется... просто кажется, верно?.. что он — лишь мужчина, проживший слишком много жизней, потерявший большую часть из них, и при этом всё ещё сидящий в одиночестве, потому что позволить кому-либо увидеть эту сторону себя — значит признать, что он не бессмертен. он не хотел, чтобы кто-либо об этом думал. страшно было даже самому допускать такую мысль. позволить себе признать проблему, а не занять разум работой.

и всё же.... в этом телесном изнеможении была странная, тёмная красота. отдых, наверное. леон не мог ответить себе на вопрос, который задавать попросту не хотелось.

ты.

в тебе было что-то от дикого зверька, впервые выбравшегося из норы — страх, смешанный с невыносимой надеждой; ты смотрела на него глазами, которые не знали ещё, что такое — когда тебя по-настоящему бросают. или, может быть, знали слишком хорошо. ты наделила леона отчаянной ценностью, которой он не заслуживал, и вцепилась в него, как сорняк в ботинок. когда вы впервые встретились, ты была в возрасте, в котором он уже взвалил на себя тела половины населения раккун-сити. разница лет висела между вами дамокловым мечом. леон видел в твоей юности своё загубленное счастье, которое он отчаянно захотел сохранить хотя бы в тебе.

это было неправильно. он знал это каждый раз, когда касался твоей руки — такой маленькой, с костяшками птичьего крыла, — и чувствовал, насколько его ладони грубы, испещрены порохом и шрамами от чужих зубов, чаще всего ещё и гнилых и заражённых. леон был старше на десятилетия, пропитан насилием, которое ты знала только по фильмам, и всё же... глаза твои, как у детёныша косули, блестящие каждые раз страхом и печальным принятием, когда ему нужно было вылезать из берлоги на задания, давали ему нерушимое правило: 'я обязан вернуться'.

он не мог оставить тебя. леон, старый пёс, привыкший к тому, что все, кого он любит, превращаются в тени, вдруг оказался единственным источником света для тебя. и это... приятно, думалось ему в стыде. приятно быть чьим-то солнцем... нет, высоко; чьей-то лампой, а не тряпкой, которой протирают окна, чтобы солнечный свет озарял лица по утру.

леон боялся заразить тебя своим скептицизмом, кошмарами, способностью видеть смерть за каждым углом; ты была свежей страницей, а он — фолиантом, наполненным кровью и пометками на полях. каждый раз, когда ты засыпала, прижавшись к его груди, он ловил себя на мысли, что он крадёт у тебя время, крадёт возможность быть с кем-то достойным, молодым, невинным. кем-то, кто не просыпается от звука фейерверков в поисках реквиема.

но он был эгоистом. или, может быть, слишком устал, чтобы быть святым. он держал тебя рядом, потому что твоё присутствие было единственным доказательством, что он ещё жив. что он не просто оружие, которое можно выбросить после боя.

леон пил, глядя в окно, и думал о том, что защищать твоё тело — это ничто. ты была молода, сильна, как-нибудь нашла бы и способ выжить без кеннеди. но душа твоя — та, что смотрела на его паранойю с такой любовью, от которой становилось страшно... душу твою он должен был сохранить нетронутой.

ты была слишком молода, чтобы понимать, во что ввязываешься, а он был слишком стар, чтобы позволить себе отпустить тебя.

а ведь... знаешь...?

в кармане его пиджака, там, где обычно лежит запасной магазин или складной нож, сейчас покоится маленькая бархатная коробка. кошмар, да?.. тяжесть её ничтожна, но выбивает с лёгких весь воздух.

внутри, понятное дело, кольцо.

простое, без излишеств, платина и один камень цвета его глаз, холодный и мрачный. он купил его неделю назад. дурак. хочет, чтобы ты стала 'кеннеди'. хочет, чтобы ты носила его проклятую фамилию, тащила её за собою до гроба, в паспорте и на коже, как клеймо. он хочет связать тебя узами священными и нерасторжимыми, хочет видеть на твоём безымянном пальце круг из металла, кричащему всему миру: ты его. ты его ответственность.

это эгоизм чистейшей воды.

леон... леон знает — знает костями, знает опытом тридцати лет разрушений, — что правильно было бы не дарить кольцо, а купить билет в один конец. в город, где нет агентов DSO, нет вирусов, нет инфекций, ночных вызовов. отпустить тебя к кому-то молодому. к архитектору, учителю, врачу — к кому угодно, чьи руки не знают трупного запаха, чьи сны не населены мёртвыми детьми и предательствами. быть может, даже к тому, кто даст тебе детей, которых он не осмелится, потому что не хочет, чтобы твой живот рос под сердцем, способным остановиться от очередного укола его пропажи. к тому, кто проснётся рядом с тобою без проверки, лежит ли под подушкой пистолет.

он хочет предложить тебе брак, потому что стар и труслив. потому что дрянной страх одиночества перевешивает благородство. 'видимо, я хочу оставить после себя не просто труп, а, блять, вдову — чтобы ты плакала над моей могилой, давая жизнь моей никчёмной истории через фамилию, чёрт подери...' — он вздохнул в такт своим отчаянным мыслям.

нужно выделить причины, по которым он должен молчать. спрятать коробку в дальний ящик. нужно напомнить себе, кто ты, а кто он.

тебе только стукнуло двадцать. он пережил целую эпоху. когда он умрёт — а это случится рано, судя по тому, как его трясёт по утрам, как кровь идёт из носа после ещё одного рабочего вызова, — тебе будет тридцать пять, может, сорок, и ты будешь одна. ты потратишь лучшие годы на уход за разлагающимся стариком, за инвалидом, за идиотом.

сначала леон думал, что в вашей временной романтики нет ничего страшного. что ты найдёшь достойный вариант, а он всего лишь позволит себе красиво поухаживать за женщиной, которую полюбил. это было бы проще. он бы хотел, чтобы ты разбила его сердце и вернула в строй. но этого не случилось. он позволил себе полюбить тебя, но, что страшнее, не препятствовал тому, что ты полюбила его.

его работа — это смерть. каждая миссия может стать последней. и даже если он выживет, он принесёт домой заразу — не только биологическую. ты засыпаешь рядом с ним, а он борется с демонами каждую ночь. ты достойна мира, а он — выкованный для войны меч.

если ты захочешь родить детей, они должны быть здоровыми, нормальными детьми, которые не будут просыпаться от того, что папа беспокойно спит или пропадает. детей, которым не придётся бояться, что их отец не вернётся. боже... а что до генов? он наверняка испорчен вирусами. нет, леон бы даже не рискнул.

ты смотришь на него как на героя, но брак превратит тебя в узницу, станет тюрьмой, выкрашенной в цвета любви. кем ты станешь, если не приложением к истории леона скотта кеннеди?

и всё же... всё же он сидит с этой коробкой в кармане, потому что готов продать душу за право проснуться завтра и увидеть тебя рядом. ох, как он слаб. любовь его — это не жертва, а жадность. он хочет права звать тебя своей женой.

'прости меня. прости, что я слишком труслив, чтобы быть благородным.'

одеяло — тяжёлое, шерстяное, тёмно-серое, обёрнутое вокруг тебя небрежно — соскальзывает с одного плеча, обнажая кожу. ты дрожишь. не от холода, нет — в комнате душно от его дыхания и алкоголя — а от сна, от того состояния, когда тело ещё не понимает, что мир снова заполняет лабиринты разума. волосы твои вьются беспорядочно, падают на грудь, руки — маленькие, не знавшие никакого труда по настоянию леона — держат одеяло так, словно это единственное, что удерживает в сознании.

молчишь. нет страха, только туман пробуждения. он пьян. боже. ты смотришь на него сквозь полумрак, сквозь дым сигареты, что тлеет в пепельнице, и он чувствует, как взгляд огибает его телесно, останавливаясь на грудной клетке, точке, где бьётся сердце.

'снова спит без одежды', — думает леон. беззащитная. стоишь перед ним так, словно он — единственное существо во вселенной, способное защитить от тьмы за окном.

леон чувствует стыд — густой, зловонный, как перегар. стыд за бокал в руке, за растянутую рубашку, за свой возраст, за то, что ты застала его в моменте слабости, когда он позволил себе надломиться, но под стыдом — жажда, неприличная, животная жажда подняться, подойти, взять за плечи, убедиться, что ты здесь, что ты его, жажда запечатлеть эту картину в памяти: растрепанную, сонную, доверчивую, стоящую в его дверях как жертвенное животное, пришедшее само к алтарю, тебя.

леон думает о том, что должен был быть лучше, чище, светлее, но сейчас, в этой тишине, где слышна лишь ночь и твоё тихое дыхание, он чувствует себя грабителем, который уже украл у тебя всякое будущее, просто позволив полюбить себя.

вздыхает. поднимает правую руку, приглашая прильнуть. пальцы слегка согнуты, жест медленный и тяжёлый от выпитого. ты замираешь в проёме на долю секунды, затем, бесшумно, почти скользя по паркету, подходишь. одеяло скользит с плеча окончательно, обнажая линию ключицы, но ты не поправляешь его, усаживаясь на крупные мужские колени легко, как птичка, укладываясь в изгибы его тела, прячась лицом в угол шеи, где бьётся пульс.

— плохо спалось? — голос леона хриплый, обожжённый виски, — или соскучилась?

сначала ты молчишь, успокаиваясь, дыхание пламенеет. пальцы твои, такие маленькие и хрупкие, сжимают ткань рубашки у пуговиц, будто цепляясь за спасательный круг:

— тяжело просыпаться, зная, что ты должен был уже спать рядом, но не чувствовать тепла, — бормочешь, — пьёшь.

он обвивает тебя одной рукой, притягивая ближе, другой всё ещё сжимая бокал:

— если бы я не вернулся с этой миссии? — вопрошает он тихо.

— ждала бы. ты обещаешь вернуться — и возвращаешься.

сердце леона сжимается. он обещает это каждый раз, ты права.

— если я однажды...

— ты вернёшься, леон. я знаю, — мотаешь головой из стороны в сторону, — даже если нет, что дальше?..

он не может удержаться от жеста слабости. проводит языком по своей нижней губе, пытаясь заглушить сухость:

— ты правда хочешь, чтобы я говорил тебе всё то, что ты сама выуживаешь из меня по ниточке одним только взглядом?

— ты меня мучаешь не игрой в рулетку о своём возвращении. ты мучаешь меня тем, что не позволяешь себе наслаждаться временем, которое мы проводим вместе, потому что постоянно ждёшь его завершения. я выбрала тебя, леон. я счастлива, леон. услышь ты меня.

ты права. леон вздыхает. он вечно готовит себя к похоронам и рискам...

— слышу каждое твоё слово, — леон наклоняется вперёд, оставляя мягкий поцелуй на твоей макушке. его нежное движение руки натягивает спадающее одеяло обратно на плечи, чтобы ты не промёрзла.

как же ты любила его маленькие мгновения проявления искренних чувств. любила замечать, как он беспокоится о твоём здоровье.

он медленно, почти неслышно, выдыхает, прежде чем его ладонь — та самая, с натруженными венами и мозолистыми подушечками пальцев, навсегда запятнанная пороками — поднимается к твоему лицу. леон касается твоей щеки, ощущая под кожей тонкую дрожь, и его большие пальцы слегка раздвигают губы, требуя, но не принуждая, обладая полной властью над моментом.

слишком мягкая.... похожа на плитку плавленого шоколада.

леон наклоняется. сначала это лишь касание — его губы, сухие и горячие от алкоголя, нависают надо ртом, проверяя, готова ли. затем он опускается. поцелуй глубокий, тягучий, с тем горьким привкусом градуса, который он только что выпил, смешивающимся с твоим естественным сладким вкусом; он не просто целует; он вдыхает, пытаясь вытянуть из лёгких саму жизнь, чтобы заполнить ею свои собственные, изъеденные страхом.

его язык скользит внутрь, уверенный и неторопливый, как и всё, что он делает, когда не спешит спасать мир. леон чувствует, как твои маленькие ручки, те самые, что держали серое одеяло, теперь цепляются за воротник его рубашки, сминая ткань, и это только подталкивает его. его щетина скребёт по твоей нежной коже подбородка и щёк, резкий, грубый контраст, который должен напоминать о том, кто держит тебя в объятиях — старый, уставший зверь.

прости меня за шрамы. прости за вкус алкоголя. прости за то, что я краду этот миг у твоей невинности.

леон усиливает давление, прижимая твой затылок к своей ладони, заставляя тебя открыться ему шире, полностью подчиняясь ритму его губ. поцелуй-исповедь, поцелуй-похищение. он крадёт воздух, выманивает тихий стон, который так приятно вибрирует на его губах. он целует тебя так, будто пытается влить в тебя свою душу, чтобы ты никогда не могла отделить себя от него, чтобы вы стали единым целым, даже если завтра его вызовут на задание, с которого он не вернётся.

тяжёлое, вязкое одеяло, лишённое опоры рук, что теперь судорожно цеплялись за его воротник, не выдержало борьбы с гравитацией. оно соскользнуло вниз — не спеша, почти неслышно, словно тёмная вода, отступающая с берега, обнажая скрытый драгоценный песок. ткань струилась по плечам, плотная и шероховатая, касаясь кожи мимолётным прощальным прикосновением, тянулась по ключицам. одеяльце упало, скомкавшись в кольца у локтей, и ты осталась перед ним открытой — от шеи до самого низа, где ткань всё ещё цеплялась за коленки.

в свете грозы, проникавшей через окно, он любовался текстурой твоей кожи, той, которую боишься разбить одним неосторожным нажатием. плечи твои — узкие, едва способные удержать тяжесть всего того счастья, которое ты так безрассудно возложила на него — сияли матовым перламутром. твоя грудь была полностью открыта для его глаз.

'не боится меня, доверяет мне', — отмечает леон с печальным восторгом.

его ладонь, грубая, шершавая, ступенчатой костяшкой большого пальца и мозолями от пистолетной рукояти, теперь лежала прямо на фарфоре твоего тела. контраст был чудовищным. пятно на чистом снегу. плотина меж реки твоей крови.

леон чувствовал боль от осознания собственной уродливой, изношенной природы рядом с твоей живой, растущей красотой. он видел, как ты вздрагиваешь от прохладного воздуха, как по коже поднимается рой мурашек, и хотел накинуть на тебя всё самое тёплое и пушистое в мире, чтобы согреть, но одновременно желал и замереть, глядя на эту дрожащую наготу, вечно соблазняющую его на страшный грех.

разве не была ты создана для чего-то светлого — для нежных рук, для свадебных платьев, для тихих ночей?.. почему ты была здесь, обнажённая, сидящая на коленях у мужчины вдвое старше, видевшего, чёрт побери, ад и вернувшегося оттуда сломленным, прижимающаяся к его груди, где под рубашкой скрывается карта шрамов?.. похититель с птичкой в руках. грязь на алтаре.

его губы двинулись вниз, скользя по линии челюсти, щекоча нежную кожу там, где она тоньше всего, где артерия бьётся так близко, что леон и сам боится, что сейчас с него вырвется кусающий и грызущий зверь, способный пережать твои нити, как бешеный кролик — провода. раб DSO прижался к твоей шее открытым ртом, как к винной чаше. он выдохнул и затем впился губами в точку под ухом, где кожа нагрета до предела, разделяя кипение твоего сердца. его язык, напоминающий собачий, выскользнул наружу, смачивая белизну тела, оставляя мокрый, блестящий след.

он целовал тебя жадно, влажно, втягивая кожу в себя, слегка прикусывая зубами, чувствуя, как венка горячо стучит под его языком как маленькое, перепуганное сердце, запертое в клетке из костей. иногда леону доводилось держать в руках маленьких птичек — попугайчиков и воробушков. да, боже, это предельно похожее чувство.

ты выдохнула из груди звук тихий, срывающийся, как тронутая опытным басистом струна. стон.

зачем ты лепишь из его стойкой многолетней выдержки щенячью потребность в ласке?

твоё поскуливающее удовольствие, смешанное с жгучим чувством его щетины, было вирусом пострашнее заработанного тридцать лет назад. оно ударило ему в низ живота тяжелой волной, вызывая жар, который быстро сменил холод усталости. кровь, словно подхваченная бешеным приливом, с рёвом хлынула вниз. его тело, измученное и старое, вдруг просыпается с юношеской любовью. возбуждение было смешано с таким острым, режущим чувством вины, что сжало сердце в тиски.

'я делаю это. я заставляю тебя наслаждаться. я превращаю тебя в существо, дрожащее от желания'.

вместо того, чтобы остановиться, он только прижимает тебя сильнее к своей возбудившейся плоти, позволяя почувствовать, какую власть ты имеешь над ним.

ты отвечаешь с пугающей самоотдачей, открываясь навстречу его натиску, пытаясь выпить из него всё, что осталось. языки сплетаются в медленном, вязком узле, время перестаёт существовать, ограничиваясь лишь влажным звуком губ и слипшимися ресницами, касающимися его щеки. ты воешь от радостной взаимности, пытаясь отдать ему столько же, сколько он забирает, и твоя неуклюжая жадность вынуждает его мучительно вздыхать.

одеяло, окончательно лишившись опоры, с мягким шелестом соскальзывает на пол, оставляя тебя нагой и совершенной в своей хрупкости. сидишь у него на коленях, как на троне; леон отдаст всё, чтобы сохранить твою корону и прослужить рыцарем как можно дольше.

— всё в порядке? — тихо спрашивает леон, собираясь опустить руку вниз, чтобы подхватить одеяло. ты подаёшься вперёд на выступ его брюк, усаживаясь плотнее, пробуждая его выдохнуть от воздействия на чувствительный член, и останавливаешь текущую за тканью вниз руку одним простым движением. леон смотрит на тебя.

полностью открыта для его взгляда,
для холодного воздуха,
для всех его страхов и чувства вины.

рубашка, чёрные брюки, утянутые ремнём, слои одежды — всё это грубая материя, отделяющая его от твоего прекрасного тела. он чувствует, как твои мягкие бёдра, совершенно голые, прижимаются к его паху, обтянутому плотной тканью брюк. трение материала о нежную кожу должно быть неприятным, но ты не отстраняешься, лишь плотнее прижимаешься к его возбуждённой плоти сквозь одежду.

он оскверняет ангела, не так ли? в этом есть и своё божественное уродство. он смотрит на тебя, не отрываясь, запечатлевая в памяти, как твоя грудь поднимается и опускается.

— я люблю тебя, леон. позволь мне показать тебе это.

мужчина смотрит на тебя. в его голубых глазах — бессмертная покорность перед всем, что ты попросишь его сделать.

твои ладони, неуверенно сползшие с воротника, скользнули вниз по его груди, нащупывая твёрдые края ремня сквозь мятую рубашку. он замер, позволяя действовать, чувствуя, как твои пальцы — маленькие, чуть прохладные, — находят тяжёлую металлическую пряжку. ремень солдата, грубая кожа, потёртая годами ношения тактического снаряжения, не модный аксессуар. на фоне твоей бледной, полупрозрачной кожи он казался чем-то чужеродным, агрессивным.

раздался тихий, чёткий звук — металлический щелчок. пряжка поддалась твоим усилиям. это напомнило ему о звуке заряженного оружия. леон смотрел свысока, как пряди волос падают на твоё лицо, скрывая глаза, пока ты с сосредоточенной, почти ребячливой серьёзностью занимаешься расстёгиванием его брюк.

'она всё ещё желает меня... — леон был счастлив и разбит, — а я всегда буду желать её'.

когда твои пальцы коснулись застёжки, его дыхание перехватило. он чувствовал твоё тепло сквозь плотную ткань, ощущал, как кончики пальцев суетятся у молнии. это было невыносимо возбуждающе — видеть тебя нагую, хрупкую, склонившуюся над его одетым телом.

молния поползла вниз со звоном, открывая доступ к тому, что уже мучительно сдавливало ткань. когда твоя ладонь настойчиво проникла под край белья, коснувшись раскалённой, горячей плоти, леон невольно сжал зубы, издав глухой, хриплый звук в горле. прикосновение было огнём на его старых шрамах. ты освободила его, позволив тяжёлому, пульсирующему члену вырваться на свободу; он был тяжёлым, горячим, почти гудящим от прилива крови. венки вздулись под кожей, как верёвки, синие и извилистые, обвивающие ствол, придавая ему грубый вид. головка блестела от предэякулята. весь его объём, длина и толщина казались неестественными, почти оскорбительными для твоего хрупкого телосложения.

'я способен разорвать тебя'.

но именно это возбуждало вас обоих до дрожи. когда твоя ладонь, едва обхватывающая половину его толщины, попыталась сжать его, он почувствовал, как воздух застревает в его горле. он чувствовал себя огромным, массивным мужчиной, повинующимся капризам любимой женщины. это порождало в нём чувство власти, смешанное с тошнотворной нежностью. леон знал, что заполнит собой всё, что пусто внутри тебя, что тебе придётся принять в себя всю его тяжесть, весь его вес, всю его грубость.

член пульсировал в твоей руке, отбивая ритм его измученного сердца. он чувствовал, как это желание — тёмное, вязкое — поднимается из глубин его разума. он не просто хотел, чтобы ты брала его, он хотел зарыться в тебя, как солдат зарывается в окоп, окунуться в твоё тело, чтобы заткнуть уши от криков мёртвых, преследовавших его в животрепещуще мерзких снах, и омыть грехи твоей невинностью.

'продолжай быть моей. продолжай делать меня своим. бери меня. отдавай мне. пожалуйста'.

ты хотела чувствовать его размер, хотела знать, что принадлежишь чему-то большему, чем себе самой, чтобы твои собственные страхи рассеялись перед его стоическим абсолютом.

— дрожишь как листок на ветру, — его голос сорвался на шёпот, хриплый и обожжённый, скользящий по коже, — ты боишься, малышка? — он усмехнулся, но это была тёплая, усталая улыбка, пропитанная лёгким безумием. его рука покрыла твою ладонь, прижимая её сильнее к пульсирующему стволу, заставляя почувствовать каждую выпуклую венку, каждый удар крови.

— я никогда тебя не боялась, — откликаешься ты, обвивая его член ладонью с большей настойчивостью, чем прежде, но не без аккуратного страха навредить.

он наклонился ближе, губы коснулись мочки уха:

— не нужно так бережно, я не хрустальная ваза, — леон любовно потирается носиком о твою кожу.

ты скользила по его стволу, собирая выступившую на головке прозрачную влагу, используя её как смазку. леон с тяжким хрипом выдохнул и откинул голову назад. затылок утонул в мягкой, обтянутой кожей спинке кресла, и он закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть его сознание. в темноте за веками, перед его внутренним взором, вспыхивали не кадры горящих городов, а образ твоей кисти, обхватившей его ствол. леон чувствовал, как напряжение, скованное в мышцах плеч и шеи, начинает медленно растекаться, превращаясь в расплавленный металл, который тяжёлой струёй стекает к животу. его рот приоткрылся в беззвучном стоне, когда ты сжала крепче у основания, и его бёдра дернулись вверх, навстречу ладони, требуя больше, быстрее, глубже.

именно в пик эгоистического наслаждения, когда его тело требовало только брать, он открыл глаза; ты была так сосредоточена, брови слегка нахмурены, губы полуоткрыты, грудь, такая восхитительная грудь, поднималась и опускалась. ты угождала ему. старалась доставить ему удовольствие, забывая о себе.

'малышка моя, я хочу отдать тебе всё, что у меня есть'.

острое, почти болезненное желание коснуться, заставить тебя застонать так же громко, как мог стонать он сам, рассекало туман приятного онемения; его свободная ладонь, лежавшая на голом плече, поползла вниз. движение было медленным, намеренным. его грубые, мозолистые пальцы скользнули по ключице, оставляя на пути мурашки, затем спустились ниже, к груди. леон коснулся нежной кожи, чувствуя, как под его подушечкой бьётся сердце — быстро; ты ведь не боишься, верно? не от страха оно так стучит? не от отчаяния? леон провёл большим пальцем по соску, твёрдому от прикосновения прохладного воздуха, и слегка надавил, прислушиваясь к реакции.

твоя рука на его члене дрогнула, сбиваясь с ритма, и ты выдала тихий, всхлипывающий звук.

— вот так, малышка, — прошептал он, — не останавливайся, но позволь мне тоже поиграть, ладно?..

его ладонь продолжила свой путь вниз, скользя по мягкому животу, к тем местам, где кожа была чувствительнее, где его ожидало тепло. леон хотел исследовать тебя. каждый раз — что-то новое. иное чувство, иной взгляд, иной вздох. он хотел сделать так, чтобы ты забыла своё имя, забыла, кто он такой, забыла весь мир, оставшись только с его пальцами внутри себя и с его членом в своей руке. он хотел, чтобы твои бедра сжались вокруг его запястья, чтобы ты промочила его пальцы своей влагой.

его ладонь скользнула ниже, минуя мягкий живот, и утонула в жаркой влажности между бедрами. красавица, думалось ему, редкая красавица. липкая, горячая, открывающаяся навстречу его грубым рукам... леон провёл большим пальцем по половым губам, медленно, с почти святым трепетом разделяя их, и почувствовал, как ты вздрогнула.

'мокрая. просто течёшь'.

ты был пропитана густым, тягучим соком, который тут же побаловал его кожу. грязно, пошло и прекрасно. он провёл пальцами вдоль щели, собирая липкую влагу, растаскивая её по клитору, заставляя тело приподняться на нём в напряжении. звуки, что издавались под его рукой, были откровенно неприличными — влажное чавканье, смешивающееся с твоим срывающимся дыханием. он медленно ввёл один палец внутрь, чувствуя, как твоё узкое лоно сжалось вокруг него, словно горячая, тугая перчатка. его член в твоей ладони напрягся, напоминая о том, что он хочет ласки. леон начал двигать пальцем, вдавливая его глубже, выкручивая, растягивая стенки, подготавливая тебя к кое-чему гораздо большему.

'я буду владеть тобой'.

ты застонала громко и бессвязно, голова откинулась назад, обнажая выгнутую шею. твоя ручка на его члене перестала двигаться, продолжая лишь бесхарактерно сжимать, бессознательно пытаясь найти опору в море ощущений.

— всё, всё, расслабься, пропусти меня внутрь, — удовлетворённо ворчал он, его голос был густым, как мёд, — я хочу помочь члену проскользнуть с меньшей болезненностью для тебя.

он продолжал мастурбировать тебе с мягкой размеренной силой; он чувствовал, как твои бёдра начинают трястись, как внутренние мышцы начинают судорожно пульсировать вокруг его пальцев, предвещая желание скорее погрузить в себя его член. леон чувствовал себя хищником, сжавшим в зубах шею своей жертвы. он не драл, не терзал. заявлял право. наслаждался сладкой агонией, доверием.

почувствовав, как твоё тело начинает перенапрягаться от проникновения, леон чуть отступил, но не совсем — пальцы остались у входа, раздвигая мягкие складки, открывая доступ к самому чувствительному месту.

он прижал подушечку большого пальца к клитору — к тому крошечному узелку; движение было твёрдым, круговым, методичным, он давил, растирая точку, смещая складки взад-вперёд, используя твою собственную обильную смазку, чтобы трение стало почти болезненно острым.

он не давал тебе передохнуть, не давал спуститься с пика, к которому подталкивал. леону нравилось мастурбировать тебе — это дарило ему власть над твоим телом. круги сужались, становясь быстрее, точнее, сладкие, влажные звуки усилились, заполняя тишину комнаты откровенным, пошлым аккордом. мужчина чувствовал, как под его пальцем клитор набухает, твердеет, ты пыталась сжаться, чтобы защитить этот перегруженный нервный центр, но его свободная рука, словно железная цепь, удерживала твою ножку, не давая закрыться. он заставлял тебя принимать всё, что он отдавал.

— держись, милая, — его голос был низким, на грани срыва, но в нём звучала гордость.

он нажал чуть сильнее, сделав последнее, резкое движение, надламывая тебя. ты стиснулась над ним, утыкаясь лбом в плечо, дрожа, тихонечко поскуливая, что невероятно раздражало и умиляло леона, желающего выбить из тебя крики. он чувствовал, как под его пальцами твои мышцы судорожно сократились, как по телу прошла мощная волна спазмов, отдаваясь дрожью в животе и бёдрах. ты кончила бурно, с мокрыми, захлёбывающимися вдохами, и он не остановился, продолжая медленно, нежно гладить твой клитор, помогая продлить ощущение.

ты обмякла, превратившись в податливую, горячую куклу, чей разум, кажется, отключился от реальности, оставив одно лишь чувствующее тело. дыхание срывалось, глаза заливались стеклом, бессмысленно глядя в пространство, и леон понял, что сейчас — идеальный момент. ты не сможешь сопротивляться, не будешь стыдиться, просто примешь его.

руки леона, большие и грубые, сомкнулись на твоих хрупких бёдрах. пальцы почти встретились на твоём животе, и мужчина легко, словно пёрышко, приподнял тебя, оторвав от себя, чтобы удержать над своим стояком. твой вход казался крошечным, почти невинным кольцом, сжимавшимся и разжимавшимся в ритм затухающих спазмов.

'наконец-то мы сольёмся'.

леон медленно, с невероятной осторожностью, но с неумолимой силой потянул тебя вниз. головка его члена, широкая и тугая, уткнулась в твоё влажное тепло. леон почувствовал сопротивление — упругий барьер тела, который с трудом поддавался натиску. ты выдала тихий, сдавленный звук, но тело, обессиленное оргазмом, не смогло и потянуться назад.

мужчина не останавливался, позволяя тяжести тела работать на себя, опуская сантиметр за сантиметром, прокрадываясь внутрь. леон чувствовал, как твои стенки растягиваются до предела, обволакивая его плоть; мужчина мог сравнить это чувство с расплавленным воском. судя по твоему лицу, ты была заполнена до предела.

когда твои ягодицы наконец коснулись его бёдер, он знал, что погрузился до самого основания. леон не двигался. он просто держал тебя так, позволяя привыкнуть. мужчина чувствовал, как ты пульсируешь вокруг него, как твои внутренние мышцы непроизвольно сжимают ствол, будто пытаясь вытолкнуть инородный, массивный объект, или, наоборот, удержать его навсегда. в этом застывшем моменте не было внешнего мира.

— ты умница, милая моя, — шепчет он, оставляя тёплый поцелуй на твоей щеке, чтобы только метнуться и поцеловать твою шею, — я счастлив доставлять тебе оргазмы.

леон затаил дыхание, наслаждаясь невероятной, почти болезненной теснотой. он чувствовал твой пульс — ритмичный, учащённый — не через запястье, а прямо своим членом, подрагивающим в унисон. абсолютное обладание: он занимал всё твоё внутреннее пространство, не оставляя там места, растворял все существующие в твоей голове мысли, заменяя их своей любовью. его ладонь, тяжёлая и мозолистая, медленно поползла вверх по твоей спинке, от основания позвоночника к шее. он касался каждой косточки, чувствуя под пальцами мелкую дрожь, ещё не улёгшуюся после оргазма. он поглаживал тебя, как хозяин, успокаивающий своё напуганное, но преданное животное.

'я ругаю себя, но продолжаю красть у тебя право быть с кем-то нормальным... только, чёрт возьми... пусть будет так. если единственной альтернативой мне будет наружный мир — кто может гарантировать тебе безопасность так, как это сделаю я? действительно ли кто-то полюбит тебя так, как способен на это я? я идиот. я идиот, раз думаю об этом. и ещё больший дурак, раз думаю об этом сейчас, пока ты сидишь на моём члене. пока всё, что тебе нужно — это удовольствие, нежность и безопасность. будет ли кто-то жертвовать всем собой, только чтобы обеспечить тебе мир. в котором не будет страхов? твою мать... только я знаю все секреты твоего тела, только я помог тебе их открыть, только тебе на колени я положу свою голову, как под гильотину, вынося на суд решение о том, имею ли я право быть рядом'.

как же он сказал тебе тогда...? 'медленно, малышка. всё в твоих руках. я никуда не спешу', кажется.

год назад он позволил тебе самой лишить себя девственности, используя его член, медленно и болезненно опускаясь на его размер, преодолевая слёзы и физический дискомфорт ради того, чтобы стать с ним единым целым. он помнил, как ты дрожала, стараясь найти ритм, и просто ждал, поддерживая взглядом, не вмешиваясь. это был твой выбор, первый шаг во взрослую жизнь, которую он охранял, оставаясь под тобой. он дал тебе власть над своим телом совершенно не временно.

сейчас? сейчас он держал тебя крепко, не давая даже пошевелиться, поглощая и заполняя собой каждый сантиметр существования. результат? результат был один — вы принадлежали друг другу.

— пожалуйста... — мучительно выдыхаешь ты, заземляя его.

чёрт, он слишком долго витал в облаках. твой голос заставил его тут же почувствовать болезненно стоящий член, греющийся в твоём влагалище.

— конечно, малышка моя, — он проводит одной рукой по твоим волосам, поглаживая.

твой шёпот, молящий о движении, вынудил его поддаться вперёд, намереваясь вывести часть длины, чтобы снова войти с силой, но едва ствол сместился всего на сантиметр, по его спине пробежал леденящий кровь импульс. каждая складка твоих внутренних стенок, горячая и тугая, словно ждала именно этого, втягивая его ствол в себя, как хищное растение, обратно.

'чёрт. прямо сейчас? серьёзно, леон?'

панический холодок пробежал по мошонке, предвещая ранний оргазм, подступавший беспощадно; леон замер, вцепившись пальцами в твои мягкие бёдра так сильно, что, наверняка, оставил на нежной коже болезненные синяки, и буквально пригвоздил тебя к себе, лишая возможности хоть как-то пошевелиться.

— погоди... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и его голос звучал глухо, сдавленно, чем-то вновь напоминая тебе пса, — не двигайся. тише.

он закрыл глаза, опустив лоб на твою ключицу, и дико, отчаянно отсчитывал в уме, пытаясь отвлечься от пульсирующего жара, готового выплеснуться внутрь. ему было стыдно — стыдно до краски на ушах, что он, 'старый волк', теряет контроль, как неопытный студент, лишь от одного твоего прикосновения. он должен быть лучше, должен долго и жёстко владеть тобою, а не сражаться с собственным предательским телом, чтобы не кончить через десять секунд после начала. леон тихо выдыхает, ощущая, как спазм медленно отступает на самое дно, но оставляет после себя изнуряющую дрожь в коленях и тяжёлое, сдавленное сердце.

если бы он кончил, он бы уже мог увидеть свою любимую картину — вытекающую из твоей очаровательной розовой киски сперму.

ум, освобождённый от мгновенной борьбы за контроль, тут же устремился в тёмную, липкую бездну фантазий, от которых ему стало жарко, несмотря на прохладу комнаты. желания были грязными, первобытными, лишёнными всякого благородства, и именно это делало их такими притягательными. он бы так хотел наполнить тебя до краёв, так, чтобы не осталось ни одного свободного миллиметра, чтобы ты физически ощущала себя переполненной, чуть ли не раздутой его семенем. леон собственнически хотел, чтобы ты чувствовала это тепло внутри себя часами.

но самое сладкое, самое гнусное удовольствие скрывалось в фантазиях о том, что будет после. в его воображении он не останавливался, когда поток иссякал. он не вынимал, не позволял этой жидкости вытечь, напротив, он начинал двигаться снова, леон представлял, как его член работает поршнем, перемешивая твои собственные соки с его спермой в единую липкую, пенистую кашу, чтобы загнать их в матку, с каждым новым, жестоким толчком проталкивая её всё дальше и глубже, не давая ни капле вытечь наружу, не давая тебе стать пустой. леон хотел слышать эти пошлые, влажные, чавкающие звуки... стоп, что... твою мать, ты что, начала трахать его, потому что он замечтался? ты выбила из головы леона алфавит.

твои бёдра, едва оправившись от дрожи, потянулись вверх медленно, с мучительным скольжением освобождая его ствол, и тут же рухнули вниз, поглощая его снова с жадностью, от которой у него перехватило дыхание. движение выбило почву из-под ног его разума. размышления о грехе и владении рассыпались в пыль, сметённые напором твоего желания.

— слишком хорошо, малышка моя, — хрипло стонет леон, закрывая глаза.

он больше не мог анализировать, не мог думать. трение твоих горячих стенок, то, как ты сужалась вокруг головки, как поднималась и падала, создавая вакуум, — всё это захлестнуло его сознание; ты хватала его за голову и окунала в море удовольствия.

'продолжай. просто продолжай. просто делай своё дело, просто показывай мне, что я желанен, что мой член способен доставлять тебе столько удовольствия, сколько я вижу на твоём лице'.

твои движения ускорялись, становясь смелее, жаднее. ты поднималась и опускалась, и каждый раз, замирая внизу, ты дарила ему чувство заполненного дна. леон был не в силах контролировать свой голос. он перестал дышать.

— милая... подожди... так, чёрт подери... — его голос срывался, тянулся от низкой ноты к какой-то нелепо высокой, — нельзя... господи... ты хочешь, чтобы я уверовал?

он чувствовал себя идиотом. агент, который спас мир, лепетал как дурак под своей крошечной малышкой, но он не мог остановиться; попытки сформулировать мысль, направить тебя куда-либо, были бесполезны.

— так хорошо... нет, это нехорошо... боже, ты какая... — запинается, поскольку ты снова сколько насаживаешься вниз, — дыши, леон, твою мать...

— ты начинаешь обращаться к самому себе? — шепчешь ему на ушко с тяжелым дыханием.

— нет, вовсе нет... я... — он надрывается и запрокидывает голову, его руки мечутся по твоему телу, словно слепые, пытаясь найти, за что ухватиться, пока не останавливаются на сжатии твоих бёдер с такой силой, словно ещё пару движений — и он начнёт трахать тебя, как будто от этого зависит его жизнь.

— тогда что же? — ты приподнимаешься, замирая. ты пропустила его голову на пару сантиметров вглубь, но остановилась, лишая его желанной стимуляции.

— малышка, ты не понимаешь, я вот-вот сойду с ума, — он бормотал, вознаграждённый даром речи, — ты убьёшь меня, если не продолжишь.

и ты не продолжила.

'сука...'

неподвижность стала для него последней каплей, переполнившей чашу терпения. провокация сработала, перечёркивая остатки его сдержанности.

— я не играю, малышка, — прошипел он, сглатывая.

движение его рук было молниеносным; его пальцы, грубые и твёрдые, вплелись в твои волосы, сцепившись у самых корней, и он потянул резко, безжалостно, заставляя голову запрокинуться назад, а шею изогнуться напряжённой дугой:

— л-леон... — выдохнула ты.

он не стал церемониться. не дав опомниться, леон стянул тебя с себя и бросил на диван рядом, словно куколку, переворачивая, заставляя опереться локтями и коленями на диванные подушки. поза — на четвереньках, выставленная вперёд задницей — делала тебя совершенно беззащитной, открывая его взору и его желанию все твои сокровенные места.

леон навалился сверху, своим весом прижимая к матрацу, лишая возможности даже пошевелиться. он целует в плечо, на секунду напоминая, что он не собирается причинять тебе вред, но в то же время одним грубым и серьёзным толчком вгоняет свой член внутрь мокрой киски.

'теперь я приведу тебя в чувство'.

он двигался быстро, яростно, теряя ритм в пользу грубой силы. каждый толчок был глубоким, ударяющим в самое дно, заставляя твоё тело подскакивать под ним. леон тянул за волосы, заставляя поднимать голову, выгибать спину. леон больше не владел собой, он просто трахал.

ты не выдержала такого жестокого ритма. это было неизбежно. нервная система, перегруженная грубой стимуляцией, сдалась, и ты снова кончила — резко, громко, с пронзительным всхлипом, который переходил в вой. тело содрогнулось в его руках, спина задрожала, и самое главное — внутренние мышцы схлопнулись вокруг члена леона с невероятной силой.

стенки твоего влагалища начали судорожно пульсировать, ритмично сжимая его ствол, высасывая из него жизнь, как из коровы — молоко.

'нет... чёрт... нет, не сейчас!'

— что ты... — леон хрипит.

он попытался остановиться. вцепился зубами в свою губу, пытаясь заглушить ощущение, как ему уже пришлось делать прежде, но ты всегда ломала его поразительно грубо и восхитительно, как никто и никогда не смог бы. леон не хотел заканчивать. он хотел продолжать бесконечно, хотел оставаться в этом состоянии жесткого, нескончаемого наслаждения, хотел доказать себе, что он всё ещё контролирует ситуацию, но твоё тело предало его, эти плотные, тёплые кольца вокруг него, как расползающиеся по воде круги от брошенного камня, вычерпали из него остатки воли.

его бёдра дрогнули раз, другой, ломая заданный им же безжалостный ритм, пряжка ремня издавала несоответствующие его такту звуки, обжигая твою голую кожу холодом при столкновении. леон издал звук, похожий на стон умирающего животного — низкий и полный отчаяния. он почувствовал, как семя поднимается по каналу, неумолимо, как прилив, сжигая всё на своем пути.

— малышка... — прохрипел он.

мужчина уткнулся лицом тебе в шею, втянул ноздрями запах твоих волос и терпкий запах вашей общей влаги, проигрывая. первый выброс был настолько сильным, что у него потемнело в глазах. леон вонзился в тебя до самого дна, в самую матку, и застыл, позволяя своему телу извергать струю за струёй. Это было длительное, изнурительное сокращение, казавшееся бесконечным. леон чувствовал, как заполняет тебя, как его горячая густая жидкость забивает каждый сантиметр уже переполненного пространства, смешиваясь с соками, создавая ту самую липкую, грязную кашу, о которой он мечтал, и эта жидкость вытесняла его пульсирующий член.

ты продолжала жалко дрожать под ним, мышцы не останавливались сжимать его, и каждый новый спазм выжимал из него новую порцию, доводя его до болезненной сладости. леон ненавидел это бесконечное мгновение своей слабости, но в то же время это было самым глубоким блаженством, о котором он когда-либо знал. он был не в силах вынырнуть, не в силах остановить поток. просто сливал в тебя свой оргазм, делясь жаром.

тяжёлое, хриплое дыхание наполняло комнату, смешиваясь с затихающим шумом крови в висках. леон медленно, с крайней осторожностью отстранился, чувствуя, как при движении раздаётся влажный, откровенный звук, заставляющий его смутиться. леон видел следы вашей страсти — белые разводы вдоль розовой киски, свои собственные отпечатки, оставшиеся на твоей талии, спутанные волосы, пострадавшие от его грубости.

'господи, что я наделал? я мог сделать ей больно. я должен был быть мягче.'

леон тут же потянулся к тебе, не в силах выдержать даже сантиметра расстояния. его рука, всё ещё слегка дрожащая от напряжения, коснулась щеки, пальцы аккуратно убрали слипшиеся пряди волос, окольцевавшие щёки.

— милая... — его голос был едва слышен, — ты в порядке? скажи мне, что я не причинил тебе вреда, пожалуйста, — не дожидаясь ответа, он склонился к тебе и начал покрывать лицо поцелуями. это были нежные прикосновения, едва заметные, как касание крыльев бабочки.

— леон, всё хорошо, я счастлива, — после двух оргазмов ты звучишь изнеможённой.

ты была такой хрупкой под его руками. он провёл ладонью по спине сверху вниз, плавными, круговыми движениями гладя уставшие мышцы, стараясь согреть, успокоить, заглушить любую возможную боль.

— ты невероятная... — прошептал он, целуя мочку уха, его любимую позицию твоего тела, как уже кажется, потом шею, — чудо.

леон собирает прижимает тебя к своей груди, зарываясь руками в волосы. мужчина поглядел вниз. чёрт... ты лежала рядом, совершенно обнажённая, ничего не скрывавшая, выставив свою уязвимость напоказ, доверяясь ему полностью, а он, дурак... он по-прежнему был одет. его рубашка, хоть и наполовину расстёгнутая, плотно покрывала плечи, а брюки, спущенные лишь настолько, насколько было необходимо для акта, насквозь промокли в последствиях твоих оргазмов.

— я люблю тебя, — шепчет он.

леон протягивает руку, чтобы подхватить упавшее прежде одеяло с пола.

'я проклят, да? желанием сделать тебя своей женой. чудовищный же я эгоист... '

нанук откликается на твой многолетний плач.

аккуратно: неромантическая работа, скорее джен, упоминание и намерение убийства, скорее всего ООС, некрупная работа как мысль о развитии событий.

написано рукой двалина. не распространять без прямой ссылки на тгк.
особенные работы находятся здесь.

слабый вой, слетающий с корней деревьев, проникающий в почву, обливающий кровью и ненавистью реки, рассыпающийся в звёздную пыль и дрейфующий по беспросветным просторам, делящий сердца надвое в отчаянии и мольбе, на который нанук никогда не отвечал.

он чувствовал, когда кто-то оказывался достаточно безрассуден, чтобы обратиться к нему,
и оказывался достаточно поглощён запечатлением разрушения, чтобы не обращать внимания.

его молчание породит ненависть у зовущей. он знает это. и, пожалуй, это даже является тем, чего он на самом деле хочет — пусть отчаяние заполнит грудную клетку и выплеснется самосожжением.

месяцы текут, как медовые реки, а шёпот не прекращается.
деревья гниют, как мясо умерших птиц, а шёпот не прекращается.
звёзды затухают, как свечи под ветром, а шёпот не прекращается.

эон разрушения начинал задавать себе вопрос, который ненавидел по праву существования: кто так страстно зовёт его к себе?

чувство, что кто-то нуждается в нём так настойчиво, заставляло внутреннее пламя нанука покачиваться, мучиться.

«где есть молящийся — там цветёт боль, которую я могу оборвать».

планета, с которого раздавался твой внутренний голос, была разодрана. нанук прекрасно видел последствия человеческого разбоя. природная сила выпотрошена, рудниковые богатства разграблены, постройки едва-едва начали превращаться из жжёной пыли в покрытые мхом памятники ушедшей эпохе. небо нависало тюремной угрозой, клятвой, что никто отсюда не выберется.

твои руки и ноги были изрезаны и исколоты. некоторые шрамы крайне давние, уже успевшие зарасти, оправиться, другая их часть была нанесена ровно поверх, нанук точно знал, что тело твоё зудело и гудело, ослабленное, не имеющее в себе почти никакой силы. да и откуда брать её?

здесь были ещё люди, это нанук чувствовал. но их было мало. голод, болезни... отсутствие пищи и чистой воды делали отличную работу.

ты сидела на краю утёса, лицо обращено к грязным тучам, по ладоням течёт кровь.

нануку кажется отвратительным, но смешным, что ты считала, что можешь призвать его грязной телесной жидкостью. эон скрещивает руки на груди. он огромный. куда меньше своей природной формы — это бы не позволило ему увидеть процесс без вмешательства, — но куда больше обычного человека.

— ты используешь самую глупую и бесполезную валюту, — говорит он.

ты клянёшься, что голос его похож на звон драгоценных пыльных камней. поворачиваешься. о, какая надежда сверлит дыру в твоей груди — он перед тобой. он, нанук, тот, кто может исполнить твою просьбу. услышать тебя.

нанук смотрит в горящие глаза. он чувствует, как буря восторга и надежды поднимается в тебе, но на что эти чувства направлены? чему они посвящены? с его появлением внутренняя грязь превращается в раскалённые лавовые потоки. ты поднимаешься, отрываясь от земли, трясущаяся от изнеможения, держащаяся, пожалуй, на одной только вере в нанука.

— возьмите любую другую, — говоришь ты, игнорируя зуд в горле, — мне нужна ваша помощь.

нануку тяжело даже думать о том, что он пришёл сюда и слушает тебя. ему плевать, что он уделяет внимание обычной смертной, плевать, что оказать персональное внимание живому человеку — это невероятная дурость. ему не плевать, что он тратит своё время, что он задерживается перед тем драгоценным мгновением, когда повергнет всё живое здесь в прах.

но на что он рассчитывал?

нанук выдыхает и поднимает одну ладонь — золотая кровь его начинает окроплять землю из тяжёлого движения, оставляя сияющие подсолнечные пятна. ты знаешь, что, скорее всего, сейчас он уничтожит ещё один маленький мир.

тебе почти не плевать. всё, что было ценно, погибло ещё год назад с пришествием космических разбойников. ему же почти не плевать, что ты не испытываешь перед ним страха.

— я слишком слаба, чтобы справиться самостоятельно, — мгновенно выдыхаешь ты, направляясь в сторону нанука; любой исход устроит тебя. он убьёт тебя либо сейчас, либо когда услышит, — триста дней и ночей назад сюда явились твари в зелёных масках, похожих на совиные, — ты останавливаешься в метре, сопротивляясь желанию схватиться за нанука, — они превратили всё, что здесь было, в ничего.

нанук не смотрит на тебя. он сжимает крупную руку в подобие незавершённого кулака, начиная наполнять кисть золотистой силой.

— они убили всё! они воспользовались разрушением грязи ради, себя ради, они счастливы, потому что высосали из моей родины всё до последнего. я звала вас не как бога, я не молилась вам, — ты больше не чувствуешь боли в теле, — они пришли за добычей, вырвали с мира всё, продали всё, и оставили за собой только боль и отчаяние. мой народ вымер от голода и слабости.

нанук поднимает вторую руку — но теперь он смотрит на тебя.

— они перекрыли глотку плодовитому организму, заставили его задохнуться и оставили гниющий смердящий труп. я звала вас, потому что хочу, чтобы они узнали, что такое разрушение. хочу обратить внимание эона на тех, кто крадёт право смерти. убейте меня, убейте страдающих на этой земле — завершите эти адские муки, но помогите мне прекратить череду боли, учинённую грабителями.

нанук свёл обе ладони над своей головой. его крупное тело, то и дело проливающее собственную кровь, как жидкое золото, напоминало тебе искуснейшую мраморную статую.

люди просили спасения. когда разрушение настигало их — звучали лишь мольбы и торги. боль прерывалась именами богов и эонов, не способных помочь.

люди просили мести. но они не ждали, что разрушение потопит и их самих.

ты просила окончить страдания. просила чистоту, избавление от боли. ты резонировала с разрушением, хотя и оставалась слабой мышью.

нануку не было до тебя дела. но твоя крошечная фигурка, истекающая последней кровью на краю этого мира, держащаяся больше года в живых только ради того, чтобы использовать свой голос ради разрушения... казалась ему сильной.

золотой песок у него ног взбесился, превращаясь в бурю, испепеляющую воздух. он ничего тебе не говорил — он лишь заставлял мир вокруг дрожать. грунт трескался, земля раскалывалась, как орех, а ты стояла и смотрела — с требованием, с просьбой, с надеждой. тебе не была ценна твоя жизнь.

трещина обошла тебя с двух сторон. раскол заполнялся жёлтой лавой, вязкой и хлюпающей, блестящей, как звёзды вдалеке космоса. ты погрузилась в непробиваемое прозрачное яйцо. голос твой был недостижим для окружающей среды более.

яркая вспышка и шорохи. место, где ты выросла, распалось. оно было поглощено чем-то чёрным, крупным. руки нанука наконец оказались свободны.

твоё бодрствование было ему неудобно. он исправил проблему.

он не уничтожил место, где расположил тебя, потому что оно было единственным, где его собственная сущность не казалась ему чужой, место, в котором он мог успокоить свой разум и наполнить его подлинными идеями и мыслями.

нанук не должен был приводить тебя сюда, однако...

ты стала одним из узлов, способным разломать несчастную структуру этого мира, уничтожить цивилизацию, город, спровоцировать цепную реакцию, что угодно, поскольку в твоей груди разливался стелларон.

он почти никогда не взаимодействовал с его носителями. это просто не требовалось.

нанук знал, что вскоре ты не выдержишь напора и умрёшь. стелларон разрушит твою личность. это будет справедливой платой.

он не удержался от тихого и очеловеченного вздоха. нужно было вытерпеть тебя где-то час — безмятежно малый срок относительно времени, однако он знал, что будет чувствовать его слишком хорошо. достойна ли ты того, чтобы он отправил тебя расхитителям, или ему следует самому сжечь дотла всё, что привело тебя к нему?

а лес тихонечко жил. здесь не было ничего, кроме растительности — никаких зверюшек или насекомых. болотистых цветов трава, шуршащая листва и чистый воздух. условия, в которых разум разрушения мог позволить себе мгновения наполнения.

ты резонировала с путём разрушения. одни из немногих мгновений, которые нанук заставал лично. он направит тебя.

он поможет тебе уничтожить обидчиков и обратить великую силу в разрушение. подскажет, как воспользоваться презрением во благо вселенной.

и сделает это молча. ему не нужно присутствовать, чтобы ты понимала, чего ради все совершённые старания.