Представьте мир будущего, где нет неонового блеска, цифровой диктатуры и яростного бунта. Вместо корпоративных айтишников и хакеров — мастера-ремесленники. Главный герой Брюса Стерлинга чинит старые велосипеды в высокотехнологичной коммуне. Здесь искусственный интеллект и чипы встроены в быт так же естественно, как водопровод или электричество. Это и есть "Кибернетика 3.0".

Брюс Стерлинг, один из создателей киберпанка, в своей недавней лекции «Кибернетика будущего» предложил взгляд, который переворачивает наши представления о технологиях. Он говорит не о захвате мира цифровыми роботами и ИИ, а о «радикальной физичности» и тихом созидании.

Почему мы свернули не туда, увлекшись «бесплотными» алгоритмами ИИ? Стерлинг начинает свое размышления с мрачного напоминания: фундамент нашего цифрового рая заложили люди, чьи жизни закончились трагически. Их судьбы обнажили пугающую пропасть между холодным совершенством кода и хрупкостью человеческой плоти.

Побег от человеческого: трагедия первых гениев

Самый эмоциональный момент лекции — галерея портретов «отцов-основателей» кибернетики. Стерлинг рисует их судьбы в тонах античной трагедии. Эти гении создали логику нашего цифрового будущего, но оказались бессильны перед собственной природой.

В этой «интеллектуальной бойне» виден пугающий парадокс: попытка превратить мир в цифру привела к распаду самих творцов.

• Норберт Винер, отец кибернетики, закончил путь в изгнании, разочаровавшись в мире.
• Джон фон Нейман, заложивший основы современных компьютеров, «сгорел» от рака — горькая ирония для человека, видевшего рождение атомного века.
• Уолтер Питтс уничтожил свои труды и выбрал саморазрушение. Его финал звучит как приговор «чистому разуму».
• Клод Шеннон и Росс Эшби столкнулись с самым пугающим символизмом: создатель теории информации потерял рассудок из-за болезни Альцгеймера, а теоретик самоорганизации пал жертвой опухоли мозга.

Пионеры первой волны верили, что мир можно превратить в стройную систему данных и управлять им беспристрастно, как инженерным проектом. Они стремились превзойти человеческое состояние – хотели «вынести за скобки» человеческую уязвимость, болезни и хаос.

Но столкновение с реальностью — предательствами, болезнями и угрозой ядерной войны — оказалось фатальным. Личный крах этих гениев стал уроком: алгоритмы не избавляют от смертности. Нельзя просто «вычислить и покорить» мир.

Стерлинг призывает признать: иллюзия всемогущества мертва. Если первые кибернетики видели себя демиургами, строящими утопии с чистого листа, то нам он предлагает роль поскромнее.

Вместо высокомерного контроля — искусство адаптации. Вместо попыток переделать мир под линейку — умение латать, поддерживать и встраиваться в сложные потоки жизни. Это и есть роль «велосипедного мастера».

Чтобы найти чертежи для этой новой роли, Стерлинг предлагает заглянуть в прошлое — в те времена, когда кибернетика еще не была поглощена корпорациями и оцифрована до потери пульса.

Аналоговый ренессанс: когда железо было живым

Стерлинг предлагает искать будущее не в облачных серверах, а в «малых формах» прошлого. В 1950-е годы кибернетика оживала в руках гениев как нечто осязаемое — из ламп, реле и проводов.

Эти устройства не имели процессоров, но вели себя как живые:

• «Мотылек» Винера летел на свет.
• «Мышь «Тесей» Шеннона без единой строчки кода обучалась находить выход из лабиринта.
• «Черепахи» Грея Уолтера поражали зрителей тем, что сами находили розетку, когда «чувствовали голод», обладая чисто биологической автономностью.

Сегодня эти схемы кажутся магией. Они напоминают о времени, когда будущее строилось не из бесконечных строк кода, а из физики и чистого вдохновения.

Почему же мы свернули на путь цифровых роботов? Стерлинг уверен: современная индустрия погналась за быстрой прибылью, забросив эти «непроторенные тропы». Но сегодня мы уперлись в стену.

Даже авторитетный научный журнал Nature подтверждает интуицию Стерлинга. Современная робототехника зашла в тупик. Мы пытаемся впихнуть в робота «огромный мозг» (процессор), навесить тяжелые моторы и громоздкие батареи. В итоге получаем неуклюжую машину, которая тратит всю энергию на то, чтобы просто не упасть.

Кибернетика 3.0 предлагает вернуться к идее «воплощенной энергии». Посмотрите на живых существ: у насекомых или птиц нет отдельного «сервера» в голове. Сама структура их тела — крылья, мышцы, скелет — одновременно является и каркасом, и источником энергии, и инструментом восприятия.

Главный сдвиг новой эпохи:

1. Было: Глупое железо, которым управляет сложная программа.
2. Станет: Умная материя, которая сама знает, как взаимодействовать с миром.

Технологический прорыв случится не тогда, когда мы напишем код посложнее, а когда создадим материалы, которые «соображают» на уровне своей физики. Это и есть возвращение к истинной автономности, которую мы потеряли в погоне за цифровыми иллюзиями.

Если наука уже нащупывает технические решения, то Стерлинг берется за описание более широкого контекста — он формулирует оппозицию привычному нам цифровому миру.

Кибернетика 3.0: «живое тело» против «мозга в банке»

Брюс Стерлинг не дает скучных научных определений. Вместо этого он описывает Кибернетику 3.0 как полную противоположность тому, что мы сегодня называем Искусственным Интеллектом (ИИ).

Если нынешний ИИ — это цифровой «мозг в банке», который манипулирует миром через фильтры данных, то Кибернетика 3.0 — это «живое тело» в реальном пространстве.

1. Физика против Математики

Современный ИИ заперт в стерильной математике облачных серверов. Он «бесплотен». Стерлинг же провозглашает возвращение к радикальной физичности. Фокус смещается с экранов смартфонов на то, как системы двигаются, как они взаимодействуют с гравитацией, водой и человеческим телом. Это технологии, которые не «вычисляют» мир, а «чувствуют» его через сопротивление материала.

2. Аналоговая грация против «неуклюжих нулей»

Нынешний ИИ — заложник «цифрового барьера». Чтобы понять реальность, он должен превратить её в громоздкие последовательности единиц и нулей. Стерлинг называет этот процесс принципиально неуклюжим. Кибернетика 3.0 ищет вдохновения в прямой физике. Помните «черепах» Уолтера? Их живое поведение рождалось из самой структуры схем, без участия процессоров. Будущее — за системами, которые общаются с миром напрямую, без «цифрового посредника».

3. Естественный разум против имитации

Пока Бигтех пытается научить чат-ботов искусно имитировать человеческую речь (проходить тест Тьюринга), Стерлинг ждет прорыва в нейрофизиологии. Настоящий скачок произойдет не тогда, когда мы создадим «цифрового двойника» человека, а когда расшифруем, как на самом деле работает мозг и тело. Кибернетика 3.0 — это инженерия естественного: она не копирует жизнь кодом, а развивает биологический разум изнутри.

4. Свобода против Технофеодализма

Сегодня ИИ — это инструмент «технофеодализма». Корпорации используют его для слежки и манипуляций. Кибернетика 3.0 предлагает политическую альтернативу. Это прозрачная система управления ресурсами, которая работает в интересах людей, а не рекламных рынков. Это возвращение к истокам кибернетики — честному и открытому регулированию систем.

Может показаться, что Кибернетика 3.0 похожа на современное технологическое направление – киберфизические системы. Но между ними — пропасть. Обычная киберфизика пытается окончательно оцифровать реальность: там центральный алгоритм диктует свою волю «неуклюжему» металлу ради эффективности. Стерлинг же хочет вернуть в мир, захваченный кодом, подлинную физику.

Кибернетика 3.0 это переход от ИИ как инструмента господства к искусству сопричастности. Это выводит нас за рамки чистой инженерии в пространство философии. Он поможет нам определить нечто более фундаментальное при определении критериев правильной работы машин.

Красиво значит истинно: эстетика как детектор правды

Брюс Стерлинг делает дерзкое заявление: «Эстетика — это метафизика». Он переводит спор о роботах из плоскости «удобно или нет» в область законов бытия.

Для него красота — это не украшение, а «детектор истины». Если механизм движется грациозно, значит, он вошел в резонанс с реальностью. Если он дергается и выглядит неуклюже — значит, в его основе лежит ошибка.

Стерлинг возвращает нас к древнегреческому идеалу калокагатии — убеждению, что красота, истина и благо неразделимы. Для греков атлет был прекрасен потому, что его тело было созвучно высшему порядку вещей.

Стерлинг предлагает оценивать технологии так же: не по количеству ядер в процессоре, а по совершенству их движений. С этой позиции нынешние цифровые роботы — это «метафизическая ошибка». Они неуклюжи, потому что цифровой код пытается навязать материи свою волю, вместо того чтобы прислушаться к ней.

• Цифра — это симуляция. Она пытается «вычислить» грацию по формулам.
• Кинетика — это истина. Струя воды, танцующая балерина и мобили Александра Колдера не вычисляют траекторию — они и есть само движение.

Их красота доказывает, что они «правильно договорились» с гравитацией и инерцией. В этом и кроется метафизика: эстетика подтверждает, что вещь «собрана» верно.

Стерлинг отказывается от старой идеи, что есть «умный софт» (дух) и «глупое железо» (тело). В обычном ИИ разум отделен от материи. В Кибернетике 3.0 разум и есть материя в движении.

Принцип прост: как вещь движется, тем она и является:

• Если робот движется как механическая кукла — это метафизика рабства и мертвой программы.
• Если он движется с грацией животного — это метафизика свободы и жизни.

Удивительно, но этот призыв к «грациозной» Кибернетике 3.0, рожденный в воображении американского фантаста, находит научную поддержку на другом конце планеты. Там, где Стерлинг видит красоту, российские теоретики систем обнаруживают фундамент для управления будущим.

Русский след: когда красота встречается с совестью

Идеи Стерлинга неожиданно находят подтверждение в работах российской школы системного анализа (в частности, у философа Владимира Лепского). Пока американец идет к новой кибернетике через физику и «грацию», наши ученые пришли к ней через этику и ответственность.

Если раньше кибернетика была наукой о том, как «командовать» машинами, то теперь она становится наукой о том, как сосуществовать. Российские исследователи вводят понятие «Кибернетики третьего порядка». Ее главный герой — не алгоритм-надсмотрщик, а свободный Субъект.

Здесь «Мастер» Стерлинга встречается с «Субъектом» Лепского. Оба подхода отказываются от диктатуры кода. Вместо того чтобы заставлять систему работать из-под палки алгоритма, они предлагают создавать среду, в которой машина и человек развиваются гармонично.

В этой точке эстетика Стерлинга и этика Лепского сливаются воедино:

• Для Стерлинга грация — признак того, что машина честна перед законами физики.
• Для Лепского этика — признак того, что система честна перед обществом.

«Неуклюжая» система Бигтеха не просто некрасива — она опасна. Она порождает хаос и подавляет человека, потому что пытается навязать миру волю кода, игнорируя живую реальность.

Таким образом, Кибернетика 3.0 — это переход от «программирования поведения» к «дизайну контекста». Кибернетика 3.0 создает среду, где мы (и наши машины) можем принимать решения сами. Это признание за каждым — будь то робот или человек — права на собственный «жест». Это попытка вернуть миру утраченную грацию и человеческую ответственность.

Но как эта ответственность должна выглядеть на практике? Здесь решающая роль принадлежит философам, в широком смысле этого слова, — аналитикам и инженерам предельных проблем и задач. В новой реальности мыслитель перестает быть просто зрителем, наблюдающим за цифровым прогрессом со стороны. Он превращается в метафизика-практика, который готов своими руками «исправлять» искаженную реальность.

Манифест «Велосипедного мастера»: инструкция по выживанию для интеллектуала

Брюс Стерлинг призывает философов выйти из «башни из слоновой кости» и примерить на себя роль Велосипедного мастера. Это не программист, а метафизик-практик. Его задача — не писать код, а настраивать реальность до тех пор, пока она не обретет «грацию».

На основе этого образа Стерлинг формулирует три заповеди для современного интеллектуала:

1. Технологическая аскеза и «мультитульность»

Забудьте о чистых теориях. Философ сегодня должен быть человеком «мультитульного» типа — тем, кто готов работать руками. Стерлинг призывает изучать не только последние айфоны, но и «археологию технологий»: забытые модели, кустарные схемы и закрытые разработки лабораторий. Это дает гораздо более глубокое понимание будущего, чем слепое следование маркетинговым новинкам.

2. Инверсия цикла Гартнера: прививка от иллюзий

Обычно общество следит за технологиями по «кривой Гартнера»: сначала идет восторженный шум (Пик ожиданий), а затем — болезненное падение.

Стерлинг предлагает радикальный трюк: перенести «впадину разочарования» в самое начало пути. Пока инвесторы штурмуют пик восторгов, мудрец сразу лишает себя иллюзий. Он работает в пространстве трезвого смысла, свободном от рекламного шума. В этой оптике разочарование — это не упадок, а прочный фундамент ясности.

3. Возвращение на агору

Кибернетика первого поколения когда-то «умерла» для рынка, но сегодня она возвращается на агору — площадь для открытых дискуссий. Задача философа — не обслуживать корпоративные инновации, а создавать «единую теорию движения», где технологии, искусство и физика сливаются в одно целое. Именно этот фундамент станет вектором для ученых и предпринимателей будущего.

Эпилог

Мне остается только поддержать этот призыв Брюса Стерлинга делом: взять свой «мультитул», отмахнуться от рыночных иллюзий и выйти на агору, чтобы вместе строить здание новой кибернетики.

Я готов менять реальность своими руками. А вы?

Автор: Дм. Холкин (при участии Gemini) // 31.01.2026

Вступление

Эта статья вдохновлена лекцией Брюса Стерлинга, прочитанной в 2024 году в рамках проекта «Кибернетика XXI века. Часть II: Кибернетика будущего» (https://dzen.ru/a/aXzPy3l-aCWiVJe7). Стерлинг — выдающийся американский писатель-фантаст, журналист и теоретик дизайна, по праву считающийся одним из «отцов-основателей» киберпанка наряду с Уильямом Гибсоном. Его тексты — это всегда глубокое исследование радикальных трансформаций общества под давлением высоких технологий и биоинженерии. Я ожидал от его взгляда на кибернетику будущего многого, но предложенная им перспектива превзошла любые смелые прогнозы, заставив переосмыслить сами основания того, как мы строим отношения с цифрой и материей.

Чтобы понять неокибернетический пафос Брюса Стерлинга, нужно сначала прочесть его прозу и лишь затем слушать лекции. В фантастическом рассказе «Велосипедный мастер» Стерлинг разворачивает полотно Кибернетики 3.0, где технологии перестают быть инструментами бунта и одновременно — подавления, становясь органической, почти невидимой средой обитания. Здесь нет блеска неоновых магистралей; вместо них — мир «устойчивого будущего», в котором главным героем становится мастер по ремонту старых велосипедов из высокотехнологичной коммуны Чаттануги.

Особенности этого мира — в глубокой децентрализации и культе ремесла. Чипы и ИИ встроены в быт настолько плотно, что воспринимаются наравне с сантехникой или силами природы. В этом мире социальный капитал и ремонт как акт созидания замещают хакерскую агрессию 80-х. Это летопись разумного сосуществования человека, его материального наследия и вездесущего кода. Именно образ этот велосипедного мастера становится ключом к пониманию философской мысли автора.

Теперь перейдем к основным идеям лекции, которые раскрывают перед современным читателем драматические перипетии судьбы искусственного интеллекта и "старушки-кибернетики". Стерлинг начинает этот путь с напоминания о том, что фундамент нашего цифрового мира был заложен людьми, чьи жизни оборвались на пике интеллектуального триумфа, обнажив пугающий разрыв между мощью алгоритмов и хрупкостью плоти.

«Побег от человеческого»

Наиболее пронзительный момент лекции — галерея портретов отцов-основателей кибернетики, чьи судьбы Стерлинг рисует в тонах античной трагедии. Эти гении, сконструировавшие логику нашего будущего, оказались бессильны перед собственной природой. Норберт Винер закончил путь в добровольном изгнании, разорвав связи с миром, который считал предательским. Джон фон Нейман сгорел от рака — горькая ирония для человека, лично наблюдавшего за рождением атомного века. История Уолтера Питтса, уничтожившего свои труды и выбравшего саморазрушение из-за паранойи, звучит как приговор чистому разуму. И, пожалуй, самый пугающий символизм Стерлинг находит в финалах Клода Шеннона и Росса Эшби: создатель теории информации потерял рассудок из-за болезни Альцгеймера, а теоретик самоорганизации пал жертвой опухоли мозга. В этой "интеллектуальной бойне" Стерлинг видит не просто случайные смерти, а парадокс первых итераций кибернетики: попытка формализовать мир привела к распаду самих творцов.

Пионеры кибернетики первой волны грезили о трансценденции: они верили, что превращение мира в стройную систему информационных потоков позволит управлять реальностью рационально и беспристрастно. Они стремились превзойти человеческое состояние. Относясь к человеку и обществу как к сложным инженерным задачам, они пытались "вынести за скобки" биологическую уязвимость. Однако столкновение с хаосом бытия — предательствами, паранойей, системным раком и угрозой ядерного апокалипсиса — оказалось фатальным. Их личный крах стал жестоким уроком для истории: попытка заменить метафизику бытия алгоритмами не избавляет от распада мира, от смертности. В этом и кроется исток перехода к Кибернетике 3.0 — от амбициозного желания "вычислить и покорить" мир к дизайну отношений: искусству сосуществования разнородных субъектов в условиях неизбежной энтропии.

Говоря о "Кибернетике 3.0", Стерлинг призывает не к слепому копированию пути "отцов-основателей", а к реанимации тех альтернативных идей, что были в спешке заброшены цифровой индустрией в погоне за прибылью. Он предлагает раз и навсегда отбросить иллюзию всемогущества. Если первые кибернетики видели себя демиургами, конструирующими утопические миры и глобальные политические системы "с чистого листа", то Стерлинг примеряет на человечество более скромную, но жизнеспособную роль. Вместо высокомерного инжиниринга реальности он предлагает искусство адаптивного дизайна — переход от попыток тотального контроля к умению латать, поддерживать и гармонично встраиваться в уже существующие сложные потоки жизни. Это роль "велосипедного мастера".

Чтобы понять, где именно искать чертежи для этого нового "мастерства", Стерлинг предлагает заглянуть в те времена, когда кибернетика еще не была оцифрована и монополизирована Бигтехом.

Не цифровые роботы: аналоговые ренессанс

Ранняя кибернетика оживала в «малых формах» — дешевых, почти кустарных устройствах, которые служили для их создателей осязаемым доказательством их концепций. Эти гаджеты, от фототропного «мотылька» Винера до электронной мыши «Тесей» Шеннона, решали фундаментальные задачи навигации и обучения в лабиринте. Если «Гомеостат» Эшби демонстрировал сложность сетевых взаимодействий, то знаменитые «черепахи» Грея Уолтера поражали зрителей почти биологической автономностью, преследуя свет и самостоятельно находя подзарядку при полном отсутствии бортовых компьютеров. Венцом этой эпохи интерактивности стала инсталляция «Colloquy of Mobiles» Гордона Паска — настоящий предок современного цифрового искусства, где машины вступали в сложный визуально-звуковой диалог. Сегодня эти схемы удивляют своей лаконичностью, напоминая о времени, когда будущее строилось не из строк кода, а из реле, ламп и вдохновения.

Уникальность этих первых роботов заключалась в том, что все они были аналоговыми, а не цифровыми. Они олицетворяют собой "непроторенные тропы" прогресса — технологические маршруты, которые были заброшены и не исследованы до конца. Стерлинг убежден: если Кибернетика 3.0 и возникнет, то лишь на тех территориях, где кибернетика когда-то доминировала, но которые были проигнорированы современной цифровой индустрией в её погоне за быстрым успехом. Он предсказывает новый исследовательский прорыв — фундаментальное открытие в физиологии или нейробиологии, обладающее мощным интеллектуальным шармом. Это захватывающее знание о естественном интеллекте сможет легко конкурировать с нынешним культом ИИ. Мы увидим всплеск интереса к самому человеку: к тому, как его разум можно не просто имитировать кодом, но трансформировать, развивать и заново конструировать изнутри самой жизни.

Голос Стерлинга не одинок. Статья в Nature «Towards enduring autonomous robots via embodied energy» (2022) (https://www.nature.com/articles/s41586-021-04138-2) подтверждает его интуицию, показывая, что путь «цифрового детерминизма» в робототехнике зашел в тупик из-за неэффективного разделения на управляющий мозг, моторы и громоздкие батареи. Авторы статьи призывают вернуться к «воплощенной энергии» (embodied energy) и многофункциональным материалам, где сама физическая структура робота, подобно живым организмам, одновременно служит и каркасом, и источником энергии, и инструментом восприятия. Это прямо резонирует с идеями Стерлинга о необходимости реанимации аналоговых, биоподобных подходов: вместо наращивания вычислительной мощности для контроля над реальностью, наука переходит к созданию систем, которые «умны» на уровне своей материи. Таким образом, технологический прорыв сегодня ищется не в усложнении программного кода, а в возвращении к «непроторенным тропам» естественной физиологии и автономности, что и составляет суть Кибернетики 3.0.

Этот научный дрейф в сторону "умной материи" позволяет нам четче очертить контуры новой парадигмы. Если наука уже нащупывает технические решения, то Стерлинг берется за описание более широкого контекста — он формулирует оппозицию привычному нам цифровому миру.

О Кибернетике 3.0

Брюс Стерлинг в своей лекции не дает строгого научного определения Кибернетики 3.0, но он описывает её через ряд культурных, технических и философских отличий от того, что мы сегодня называем Искусственным Интеллектом (ИИ).

Материальность против абстрактности: В отличие от современного ИИ, который заперт в стерильной математике «облачных» вычислений, гигантских дата-центров и эфемерной цифровой статистики, Кибернетика 3.0 провозглашает возвращение к радикальной физичности. Стерлинг подчеркивает хрупкость чисто цифрового мира, где сайты исчезают, а модели устаревают за месяцы, и противопоставляет этому «грациозное биомехатронное искусство». В этой новой итерации фокус смещается с экранных интерфейсов на то, как системы двигаются в реальном пространстве, взаимодействуя с гравитацией, водой и человеческим телом. Это переход от кибернетики, пытающейся абстрактно «вычислить» мир, к технологиям, которые «чувствуют» его через непосредственную физическую обратную связь, превращая материю в живой орган восприятия.

Аналоговая природа против «Ворот фон Неймана»: Современный искусственный интеллект остается заложником классической архитектуры фон Неймана, где любая задача требует принудительной оцифровки реальности и её перевода в громоздкие последовательности единиц и нулей — процесс, который Стерлинг называет принципиально «неуклюжим». В противовес этому цифровому барьеру Кибернетика 3.0 ищет вдохновения в аналоговых решениях, вспоминая «черепах» Грея Уолтера, чьё поразительно живое поведение рождалось из прямой физики схем без участия процессоров. Будущее кибернетики Стерлинг видит в преодолении «цифрового посредничества» и переходе к прямым нейрофизиологическим или материальным связям, которые позволяют системам взаимодействовать с миром напрямую.

Естественный интеллект против машинного: В то время как современный ИИ фокусируется на «овеществлении мысли» и искусной имитации человеческих реакций, часто сводящейся к успешному прохождению теста Тьюринга, Стерлинг предсказывает фундаментальный сдвиг от программирования к глубокой нейрофизиологии. Он убежден, что подлинный «интеллектуальный прорыв», способный затмить нынешний гламур машинного обучения, произойдет в момент дешифровки реальных механизмов работы мозга животных и людей. Кибернетика 3.0 в этом контексте перестает быть индустрией создания цифровых двойников и превращается в инженерию естественного — науку, которая не имитирует жизнь через код, а напрямую взаимодействует с биологическим разумом, трансформируя и развивая его изнутри.

Политическая альтернатива Бигтеху: Современный искусственный интеллект превратился в фундамент «технофеодализма» — закрытую и непрозрачную систему, которую гигантские корпорации используют как инструмент тотальной слежки, агрессивного маркетинга и манипуляции общественным поведением. В противовес этому Стерлинг рассматривает Кибернетику 3.0 как потенциальное политическое движение новой волны технократов, ищущих альтернативные способы «командования и контроля». Эта концепция предполагает создание прямой и прозрачной обратной связи между обществом и ресурсами, которая функционирует в обход алгоритмических фильтров Бигтеха и диктатуры рекламных рынков, возвращая управлению его изначальную кибернетическую суть — открытое и рациональное регулирование систем в интересах сообщества.

Сравнение Кибернетики 3.0 с киберфизикой: Хотя Кибернетика 3.0 Стерлинга и современная киберфизика (CPS) на первый взгляд кажутся близнецами, между ними пролегает глубокая философская трещина: если киберфизика стремится окончательно оцифровать реальность, то Стерлинг пытается вернуть подлинную физику в мир, захваченный кодом. В отличие от иерархичных и утилитарных систем CPS, где централизованный алгоритм диктует волю «неуклюжей» материи ради оптимизации производства, Кибернетика 3.0 делает ставку на автономную «биомехатронику», обладающую собственной грацией и физической логикой. Стерлинг призывает исследовать не-цифровые потоки информации — движение жидкостей, напряжение металлов и химические реакции, — создавая «киберфизику без компьютеров», которая не исключает человека ради стабильности, а усиливает его естественный интеллект.

Если современный ИИ — это цифровой "мозг в банке", пытающийся манипулировать миром через фильтры абстрактных данных, то Кибернетика 3.0 Стерлинга — это живое тело в реальном пространстве. Она взаимодействует с действительностью напрямую, ценит физическую грацию и использует механизмы обратной связи для органического обучения, а не для маркетингового контроля. Это переход от ИИ как инструмента господства к кибернетике как искусству сопричастности.

Такое понимание сопричастности неизбежно выводит нас за рамки чистой инженерии в пространство философии. Если Кибернетика 3.0 — это "живое тело", то критерием его правильной работы становится не просто отсутствие ошибок в коде, а нечто более фундаментальное и осязаемое.

Красиво значит истинно

Брюс Стерлинг в лекции утверждает: «Я пытаюсь понять, как реализовать это по-настоящему хорошо и эстетично. А эстетика — это метафизика», — переводя дискуссию из плоскости внешнего дизайна в область фундаментальных законов бытия. Для него эстетика выступает не декоративным украшением, а своего рода «детектором истины»: видимым проявлением того, насколько глубоко система вошла в резонанс с реальностью. В этой оптике грация движущегося объекта становится мерилом его подлинности, подтверждая, что вещь не просто выполняет функцию, а гармонично встроена в ткань мироздания.

Этот тезис возвращает нас к античному идеалу калокагатии — убеждению, что красота, истина и благо неразделимы. Для древних греков мир был Космосом, чья внутренняя гармония служила объективным доказательством правоты: если математическая пропорция или жест атлета были прекрасны, это означало их созвучие высшему порядку вещей. Стерлинг воскрешает этот подход, предлагая оценивать технологии не по вычислительной мощности, а по их способности достигать физического совершенства в движении.

Применяя этот античный фильтр к современности, он трактует «неуклюжесть» нынешних цифровых роботов как метафизическую ошибку — признак того, что цифровая симуляция находится в конфликте с материей. Цифра — это симуляция: она навязывает миру свою логику, пытаясь «вычислить» грацию. Кинетика — это истина: мобиль Колдера или струя воды не вычисляют движение — они суть это движение. Их красота — доказательство того, что они правильно взаимодействуют с гравитацией и инерцией. В этом и есть метафизика: эстетика подтверждает правильность «сборки» бытия.

В поисках «единой теории кинетики», объединяющей балет и робототехнику, Стерлинг возрождает статус мастерства как Techne. Цифровизация мешает этому пониманию, заставляя нас верить, будто «управление» важнее «исполнения». Мы слишком заняты кодом, чтобы заметить физику самого жеста. Здесь инженер не просто пишет код, а настраивает систему до тех пор, пока её движение не обретет грацию, подтверждающую её выход за пределы абстрактных вычислений.

Метафизика Стерлинга — это отказ от декартовского дуализма, т.е. разделения на «умный дух» (софт) и «глупое тело» (железо). В ИИ разум отделен от материи. В Кибернетике 3.0 разум — это и есть материя в движении. Когда Стерлинг говорит, что «эстетика — это метафизика», он имеет в виду: как вещь движется, тем она и является. Если робот движется как механическая кукла, его метафизика — это метафизика рабства и программы. Если он движется с грацией животного, его метафизика — это метафизика жизни и автономии.

Удивительно, но этот "эстетический" призыв к автономии и органике, рожденный в воображении американского футуролога, находит более строгое подтверждение на другом конце планеты. Там, где Стерлинг видит "грацию", российские теоретики систем обнаруживают фундамент для управления сложностью.

Русский след: встреча эстетики резонанса с этикой ответственности

Интуиции Стерлинга находят глубокий отклик в работах представителей российской школы системного анализа и постнеклассической науки (в частности, в трудах Владимира Лепского). В то время как Стерлинг идет к Кибернетике 3.0 через эстетику и физику, русские философы выстроили строгую методологию Кибернетики третьего порядка, фокусируясь на управлении в «саморазвивающихся рефлексивно-активных средах».

Если классическая кибернетика Винера управляла объектами, а кибернетика второго порядка учитывала влияние наблюдателя, то третий порядок вводит понятие Субъекта. Главное здесь не алгоритмический контроль, а создание среды, в которой система развивается сама через внутренние смыслы и этику. Здесь «Мастер» Стерлинга встречается с «Субъектом» Лепского: оба подхода отказываются от диктатуры кода в пользу «рефлексивного управления» — тонкой настройки системы, где технология не заменяет человека, а становится пространством для его развития. Это превращает кибернетику из инструмента господства Бигтеха в науку о гармоничном сосуществовании сложных человеко-машинных систем.

Встреча эстетики Стерлинга и этики Лепского — это не просто совпадение терминов, а фундаментальная точка сборки Кибернетики 3.0. Здесь технологический прогноз превращается в гуманитарную стратегию: оба мыслителя приходят к выводу, что управление сложными системами невозможно без обращения к их внутренним качествам. Если для Стерлинга грация — это признак того, что машина «честна» по отношению к законам физики, то для Лепского этика — это признак того, что субъект «честен» по отношению к социальной среде. В этой оптике эстетика становится внешним индикатором этической чистоты: «неуклюжая» система не просто некрасива — она деструктивна, так как порождает энтропию и подавляет среду вместо того, чтобы резонировать с ней.

Этот синтез знаменует радикальный переход от «программирования поведения» к «дизайну контекста». Если классический ИИ пытается навязать миру волю алгоритма через жесткий контроль, то Кибернетика 3.0 предлагает создание сред, в которых система развивается сама. «Велосипедный мастер» Стерлинга, настраивающий физический потенциал металла, встречается с «Субъектом» Лепского, конструирующим рефлексивные смыслы. В обоих случаях мы видим отказ от диктатуры кода в пользу Агентности — признания за объектом (будь то робот или человек) права на собственный жест и собственное решение.

В конечном итоге объединение этих подходов дает нам мощный инструмент критики современности. Мы можем констатировать: нынешний ИИ Бигтеха не только этически дефицитен в своей закрытости, но и метафизически ложен в своей „неуклюжести“. Он пытается манипулировать реальностью, игнорируя её кинетику и попирая её субъектность. Кибернетика 3.0 — это волевая попытка вернуть миру его утраченную грацию, восстановив в правах человеческую ответственность.

Но как эта ответственность должна выглядеть на практике? Здесь решающая роль принадлежит не только ученым и инженерам, но и философам. В новой оптике философ перестает быть просто сторонним наблюдателем за цифровым прогрессом. Он превращается в активного участника процесса — метафизика-практика, который готов своими руками «исправлять» искаженную реальность.

Манифест «Велосипедного мастера»: Рекомендации для философов техники

Брюс Стерлинг предлагает философам выйти из башни из слоновой кости и примерить роль «велосипедного мастера». Мастер — это не программист, а метафизик-практик. Его задача — не написание кода, а настройка системы до тех пор, пока она не обретет «грацию», приходя в гармонию с физическим миром. На основе этого образа Стерлинг формулирует три практических заповеди для современного интеллектуала:

1. Технологическая аскеза и «мультитульность»: Стерлинг призывает философов сделать своей моральной добродетелью привычку всегда иметь при себе физический технологический интерфейс. Не стоит ограничиваться теоретическими размышлениями, утопическими спекуляциями или «кибер-ностальгией» — нужно быть ученым «мультитульного» типа, готовым работать руками. Изучение забытых, вышедших из употребления моделей (археология технологий) или знакомство с тем, что создается в закрытых научных лабораториях и на испытательных полигонах, дает более глубокое понимание будущего, чем слепое следование публичным новинкам.
2. Инверсия цикла Гартнера: Если гегелевская «сова Минервы» вылетает в сумерках, чтобы осмыслить итоги, то философ Стерлинга должен опережать события. Он предлагает радикальную инверсию цикла Гартнера: философ переносит «впадину разочарования» в самое начало пути, до технологического триггера. Пока инвесторы штурмуют «пик завышенных ожиданий», мудрец лишает себя иллюзий с самого старта, работая в пространстве трезвого смысла и чистого понимания, свободного от маркетингового шума. В этой оптике «впадина» — не точка упадка, а фундамент ясности.
3. Возвращение на агору: Кибернетика первого поколения когда-то "умерла" для рынка, но сегодня она неизбежно возвращается на «агору» идей благодаря своим глубоким метафизическим аспектам. Задача философа — не обслуживать инновации, а исследовать «единую теорию кинетики», где технологии, искусство и физика движения сливаются в нерасторжимое целое. Именно этот интеллектуальный фундамент станет основой для кибернетики нового поколения, сможет задавать вектор и энергию для ученых и предпринимателей будущего.

Мне остается только поддержать эти рекомендации Брюса Стерлинга делом: взять свой “мультитул” и в сопровождении дневной совы Минервы выйти на агору, чтобы вместе строить здание новой кибернетики

А вам?

Автор: Дм. Холкин (при участии Gemini) // 31.01.2026

Электрический Портос

Роберт Классон был человеком-стихией, чья витальность буквально электризовала пространство вокруг. В нашей троице он безошибочно занимал роль Портоса: не из-за физической грузности, но из-за деятельной натуры и фантастического умения занимать собой всё доступное место. Обладая природным магнетизмом и обезоруживающей прямотой, Классон мгновенно становился центром любой компании. Его «фирменное» остроумие и неизменная любезность сочетались с феноменальной памятью и быстротой ума, превращая его в идеальный мотор для самых амбициозных проектов. При всей своей мощи он оставался образцом пунктуальности и выдержки, а его подчеркнуто рыцарское отношение к женщинам дополняло образ обаятельного гиганта, для которого не существовало преград ни в инженерном деле, ни в жизни.

Но эта внутренняя мощь не была лишь даром природы — она требовала огранки и правильного вектора. Свой первый настоящий «энергетический заряд» Роберт получил в стенах питерской «Техноложки», где он учился на механическом отделении. Ирония судьбы: электротехническое отделение открылось в институте лишь через год после выпуска Классона, но жизнь сама подтолкнула его к проводам и турбинам.

Студенческие годы он провел на грани: его квартира была местом встреч революционно настроенных марксистов. Именно под крышей Классона впервые встретились Ульянов и Крупская. Будущий вождь, впрочем, не щадил гостеприимного хозяина, яростно атакуя его за приверженность «легальному марксизму». Ульянов видел в Классоне человека, который слишком любит инженерное созидание, чтобы уйти в глухое подполье и профессионально разрушать миры.

Когда над головой молодого инженера сгустились тучи жандармских проверок, судьба сделала изящный финт. Хорошее знание немецкого и французского — наследие семьи — стало его «проездным» в будущее. Чтобы избежать ареста, Классон решается на вынужденный маневр: по рекомендации директора института он в 1891 году уезжает на двухлетнюю стажировку в Германию.

Однако, работа во Франкфурте-на-Майне в конторе знаменитого инженера Линдлея не была простым бегством — это был прыжок в эпицентр технологического взрыва. Так случай и тень тюремной решетки вытолкнули Роберта на передовой край мировой инженерии. Вчерашний студент, еще недавно рисковавший карьерой ради марксистских кружков, теперь изучал на практике инженерное дело высшей пробы. Он включился в проектирование современной коммунальной инфраструктуры, меняющей облик европейских городов.

Судьба продолжала вести Классона по большой шахматной доске. 1891 год стал для него точкой невозврата. Франкфурт-на-Майне принимал Международную электротехническую выставку — событие, которое «похоронило» мир постоянного тока. Главным «гвоздем программы» была невероятная передача трехфазного тока из Лауфена во Франкфурт на немыслимые тогда 175 километров.

Выступая ассистентом Линдлея, Роберт не просто наблюдал за чудом — он участвовал в его испытаниях. Именно здесь он встретил «отца» трехфазного тока, своего соотечественника Михаила Доливо-Добровольского. Это было не просто знакомство двух инженеров, а передача эстафеты. Линия Лауфен – Франкфурт доказала: энергия может преодолевать огромные расстояния почти без потерь.

Этот опыт стал для Классона судьбоносным. Пока мир еще спорил о стандартах, он уже видел будущее, сотканное из высоковольтных сетей и мощных генераторов переменного тока. В этот момент сформировался его инженерный почерк. Классон окончательно уверовал в этот «переменный успех», решив строить только масштабные системы. Теперь у него была технология, способная перевернуть мир — оставалось лишь найти место ее применения. И этим местом станет Каспий, но это случится чуть позже.

В Санкт-Петербург Классон вернулся уже другим человеком. Надежда Крупская вспоминала: из Европы Роберт привез не просто багаж, а настоящую „романтику техники“ — фанатичную веру в то, что мир можно переустроить с помощью вольт и ампер.

Проверку боем он прошел на Охтинских пороховых заводах. Задание было сродни прогулке по минному полю: электрификация оборонного гиганта требовала ювелирной точности — любая искра могла обернуться катастрофой. В соавторстве с маститым электротехником Владимиром Чиколевым Классон запустил первую в России промышленную систему переменного тока. Это был тихий, но мощный триумф, который окончательно закрепил за ним репутацию «инженерного Портоса», способного укротить любую мощь.

Слухи о дерзком новаторе достигли штаб-квартиры «Общества электрического освещения». Классон возглавляет компанию, начиная стремительную экспансию в обеих столицах. Под его руководством, с почти военной четкостью, вырастают мощные станции переменного тока: сначала в Москве в 1897-м, а год спустя — на Обводном канале в Петербурге.

Но за этим внешним успехом скрывалась особая философия. Для Классона электростанция никогда не была просто набором чертежей или нагромождением кирпича — он видел в ней живой, пульсирующий организм, к которому он питал почти мистическую страсть. В его представлении машины, стены зданий и невидимый поток энергии, рождающийся из пламени топки, были неразрывно связаны с людьми, обслуживающими этот процесс. В его мире не существовало границы между сталью и плотью: гудящие турбины, раскаленные топки, кочегары и инженеры сливались в единый, неразрывный ансамбль. Он не просто руководил процессом — он дирижировал симфонией металла и человеческой воли.

К концу века 32-летний инженер Классон стал важной фигурой на энергетической карте империи. Но уютные петербургские кабинеты и упорядоченные московские улицы уже казались ему слишком тесными. Когда в 1899 году новорожденное общество «Электрическая Сила» предложило ему возглавить проект в Баку, он не раздумывал долго.

Масштаб «заманивания» инженера в этот нефтяной ад впечатлял не меньше, чем будущие стройки. В Москве Роберт получал достойные пять тысяч рублей в год. В Баку же ему предложили невероятные восемнадцать тысяч. Сумасшедшие деньги! Сенатор тогда получал всего семь тысяч. Это была не просто зарплата, это был «налог на риск» и плата за право обладать лучшим техническим умом страны.

Едва сойдя на берег Каспия, Классон мгновенно понял, почему его оценили так дорого. Его ждал настоящий фронтир — пылающий Апшерон, задыхающийся от нефтяной гари и первобытной жадности. Если прежние проекты были «точечными ударами» — отдельный завод или городская станция, — то здесь перед ним развернулась карта целого промышленного региона, ощетинившегося лесом из тысяч вышек.

Это был вызов иного порядка. Чтобы перестроить на базе электрических технологий этот гигантский, вечно хрипящий механизм, Классон решился на применение самых передовых подходов: переменный ток и сети на 20 киловольт. В те годы это казалось попыткой приручить молнию. Но именно этот «высоковольтный маневр» позволил дотянуться до самых удаленных промыслов, превращая разрозненные вышки в единую, энергосистему. Правила игры на этом фронтире Классону предстояло написать самому — и он начал их диктовать раскаленным металлом и безупречным расчетом.

Но главным испытанием для Классона стала сама среда. Это была территория беззакония — край, где стройная инженерная логика ежедневно разбивалась о тотальную коррупцию, внезапные пожары и разбойничьи налеты. Баку начала века жил по закону револьвера: здесь даже поездка в отпуск могла превратиться в смертельный вояж.

Однажды, отправившись на отдых в Боржом, Роберт Эдуардович оказался в эпицентре настоящего боевика. На одной из станций вагон прошила тревожная весть: на поезд готовит засаду банда легендарного абрека Зелим-хана. Попутчик Классона, старый опытный путеец, быстро оценил шансы. Он указал на обшивку вагона: «Это стальная коробка до уровня окон. Ложимся на пол и надеемся, что пули не пройдут насквозь».

Заперев дверь купе и сжимая в руках тяжелые браунинги, они приготовились к худшему. И в этот момент проявилась невероятная натура Классона. Обладая феноменальной способностью отключаться мгновенно, едва приняв горизонтальное положение, наш «Портос» мирно захрапел под аккомпанемент начинающейся суматохи.

Спутник был поражен: пока за окнами лязгали затворы, а воздух густел от напряжения, Классон безмятежно спал, экономя силы для будущих строек. Он проснулся лишь тогда, когда прибыл воинский конвой и опасность миновала. Это олимпийское спокойствие перед лицом смерти было лучшим доказательством: для покорения «каспийской стихии» судьба выбрала правильного человека. Ему не нужно было доказывать свою смелость — он просто жил выше страха.

Здесь Классону-инженеру пришлось пробудить в себе Классона-Портоса: человека, способного не только чертить безупречные схемы, но и проламывать стены косности, гасить конфликты силой своего магнетизма и договариваться с теми, кто понимал только язык силы. В этих раскаленных песках требовался не просто строитель, а пробивной техно-дипломат, готовый утвердить «электрический порядок» там, где царила анархия.

Продолжение следует...

Помните, Воланд в романе М.Булгакова «Мастер и Маргарита» давал сеанс черной магии и ее разоблачения? Давайте тоже начнем с разоблачения легенд, овеявших исторический образ Роберта Бартини. Наш герой был человек с особыми талантами, с романтичными взглядами на жизнь, с необычной судьбой и очевидно, что в силу яркости личности вокруг него складывалось множество легенд. Надо отметить, что Бартини и сам был горазд рассказывать о себе истории, далекие от правды суровой жизни. А тут еще некоторые его биографы – любители сенсаций и тайн раздули из этих легенд, небылиц и додумок образ «прогрессора, пришельца с другой планеты, в задачу которого входил контроль над техническим развитием человеческой цивилизации» [4]. Надо со всем этим разобраться в самом начале, чтобы отсеять зерна от плевел, найти за легендами и выдумками объективное содержание. Пройдемся по наиболее интересным «фактам» его биографии.

1. «Роберто был удивительно одарённым ребёнком. Он мог рисовать двумя руками одновременно, быстро научился говорить и читать на шести европейских языках, увлекался спортом, физикой, математикой, сочинял стихи, играл на фортепиано. Мальчик постоянно удивлял взрослых телепатическими способностями — он часто отвечал на вопрос, который ему только собирались задать» [5].

Эти его способности подтверждались в воспоминаниях его коллег. Например, конструктор Владимир Воронцов, работавший под началом Бартини, вспоминал, что тот «любил делать наброски карандашом на листках бумаги, одинаково хорошо рисовал и правой, и левой рукой, причем умел рисовать «зеркально», чтобы идея была понятна сидящему напротив собеседнику» [6].

2. В 1915 году молодой Бартини в окопах Первой мировой войны застрелил офицера, который издевался над своими солдатами. От неминуемого расстрела его спас русский плен, где он стал убежденным коммунистом. Вернувшись в Италию в 1920 году, он за 2 года закончил авиационный факультет Миланского технического университета и стал профессиональным специалистом в новой для того времени отрасли. Отказавшись от богатого наследства своего отца, Бартини активно помогал итальянским коммунистам. А когда к власти пришел Муссолини, друзья переправили его в Советский Союз, где он стал ученым–самоучкой, конструктором самолетов.

Молодость Бартини, вероятно, действительно была легендарной, такое уж было время. Хотя исследователи его жизни до сих пор спорят по широкому набору тем - от происхождения Бартини и его имени до событий русского плена и обстоятельств прибытия в Советский Союз. Уверенно можно говорить о приверженности Бартини коммунистическим идеям, он в своих речах и текстах это многократно демонстрировал.

3. «Трудился Роберт Бартини не как обычный конструктор. Он никогда не вычерчивал свои самолеты, он их… видел! Просидев в странном оцепенении несколько часов кряду, он хватал лист бумаги и начинал рисовать часть конструкции или отдельные узлы, записывая в углу конечные технические параметры. Лишь после этого чертежники его КБ брались за карандаши, инженеры — за расчеты. И конечный результат неизменно совпадал с тем, который предсказывал этот гений» [7].

Это наблюдение воспроизводится в нескольких воспоминаниях. Кто-то, как автор приведенной цитаты, видел в этом гениальность Бартини, кто-то расценивал как недостаток его инженерного образования. Однако, надо признать, что образное восприятие самолета в целом и его важнейших инновационных блоков позволяло ему генерировать нетривиальные решения. Это было важной частью его инженерного метода.

4. Помимо инженерной деятельности Роберт Бартини активно занимался общей физической картиной мира и философским обобщением своих идей. Некоторые авторы утверждают, что его теория трехмерного времени и шестимерного мира открывает возможности для путешествий во времени. «Прошлое, настоящее и будущее — одно и то же, — говорил Бартини. — В этом смысле время похоже на дорогу: она не исчезает после того, как мы прошли по ней и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом». Главный вывод — для путешествия по времени не обязательно делать «машину времени» или хитрые технические приборы. Достаточно поработать со своим восприятием движения [8].

Нельзя сказать, что модель многомерного мира Бартини стала общепризнанным научным открытием, но она стала предтечей современных новейших космогонических теорий. А его литературно-философское осмысление трехмерности времени является интересным метафорическим наброском того, что когда-нибудь, возможно, станет научной истиной. С этим стоит подробнее разобраться. Хотя говорить о путешествиях во времени вне метафорического контекста преждевременно.

5. Говорят, в начале 30-х годов Бартини вёл литературный кружок (тайная школа «Атон» или «Диск»), куда якобы входили Александр Грин, Алексей Толстой, Андрей Платонов, Евгений Шварц, Максимилиан Волошин и, конечно, Михаил Булгаков. Среди более поздних участников этой школы называются Иван Ефремов, братья Стругацкие, Генрих Альтшуллер. На заседаниях кружка Бартини якобы рассказывал о трёхмерном времени, о пятом и шестом измерении, о связи прошлого с будущим и настоящим [5].

К сожалению, документальных свидетельств существования таких групп и участия в них самого Бартини найти нам так и не удалось. Более того, некоторые названные участники кружка это явно отрицают. Например, Борис Стругацкий в одном интервью так комментировал эту тему: «С Бартини ни АНС [Аркадий Натанович Стругацкий], ни я знакомы не были. Более того, сильно подозреваю, что мы о нем вообще никогда не слышали. Как и о «дисковцах». Во всяком случае, я ничего по этому поводу не помню, хотя мы были хорошо знакомы и с Ефремовым, и с Альтовым-Альтшуллером» [9]. Однако, мы допускаем, что «имманентная виртуальность» того времени была полна идеями о дополнительных размерностях пространства-времени и многие писатели и художники воспроизводили и развивали соответствующие представления.

6. «Мало кто знает, что не было бы у булгаковского Воланда ни акцента, ни лихо заломленного на ухо серого берета, ни чёрных бровей, если бы летом 1925 года в Коктебеле, в доме Волошина, Михаил Булгаков не встретился бы с авиаконструктором Роберто Бартини» [10].

Вопрос о взаимоотношениях Роберта Бартини и Михаила Булгакова и об использовании характерных черт образа итальянца в романе «Мастер и Маргарита» один из самых «туманных». Также, и обсуждаемая гипотеза о влиянии Бартини на фабулу и идеи романа пока не имеет правдоподобных доказательств. Может быть, еще кому-то из исследователей Москвы 30-х годов удастся найти эти взаимосвязи (реальные или мистические).

7. В феврале 1938 г. Бартини был арестован. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» маршалом Михаилом Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Заключённый Бартини был направлен на работу в закрытое авиационное КБ тюремного типа (т. н. «шарашку») — ЦКБ-29, где он работал до 1947 года. В подмосковную «шарашку» неоднократно приезжал Берия, чтобы обсудить с «зэками» перспективы развития советской авиации. Однажды заключенный Бартини — дерзко и при сопровождавших Берию генералах — поинтересовался, за что же его посадили: «Вы знаете, Лаврентий Павлович, ведь я ни в чем не виноват». Хотя и вынужден был под давлением следствия подписать признательные показания о связях с итальянской разведкой. «Знаю, — ответил Берия, — был бы виноват — расстреляли бы. Ничего, сделаешь самолет — получишь Сталинскую премию первой степени и выйдешь на свободу» [11].

Пребывание в «шарашке» - медицинский факт. Дерзкие слова, приписываемые Бартини, могли быть и в реальности, хотя надо помнить, что он мог и приукрасить обстоятельства этой встречи. В частности, в более поздний период времени коллеги вспоминают как Роберт Людвигович мог сказать о встрече с первым лицом страны (Леонидом Брежневым): «Был у Лёни…» [12].

8. В квартире, в которой жил Бартини в 50-х годах, он оборудовал комнату для медитаций. На потолке было нарисовано небо и солнце, стены до середины тоже были покрашены как небо, а ниже — как море. На полу было нарисовано дно. Окна в квартире были всегда занавешены, он часами лежал на этом «дне» и смотрел в потолок, на солнце. В медитациях он уходил куда-то к источнику своих безумных идей. Последние годы жизни Бартини жил в двухкомнатной квартире на Кутузовском проспекте в Москве. Ее стены украшали рисунки, сделанные самим итальянцем. Сюжеты были очень неожиданными для авиаконструктора и не всегда реалистические. Вот – торжественное шествие, поющая толпа, впереди – странный персонаж: одна сторона лица у него ласковая, а другая – жестокая. Юноша и девушка рядом ночью, а в небе горит нездешняя яркая луна. Ещё на одной картине изображён сам Бартини, за его спиной – грязное узкое оконце, сквозь которое с ужасом смотрит молодая женщина… [13].

Такую необычность жилища Бартини подтверждали в своих воспоминаниях некоторые его близкие знакомые. Некий сюрреализм этой бытовой обстановки вполне вписывается в необычный образ нашего героя.

9. Бартини умер в ночь с 4 на 5 декабря 1974 года. Когда его тело два дня спустя было найдено на полу ванной, из крана шла вода, а на кухне горел газ. По заключению милиции, ночью Бартини почувствовал себя плохо, встал из-за стола, опрокинув стул, и прошел на кухню. Зажег газ, стал набирать воду в ванной. Потом упал навзничь, ударившись головой о косяк. Бартини именно в ту ночь написал завещание, приложил к нему черный пакет и спрятал за плотной шторой. Пакет был тщательно заклеен. В завещании Роберт Людвигович просил запаять его бумаги в металлический ящик и не вскрывать до 2197 года.

Бумаги и чертежи Бартини, по свидетельству его родственников, действительно были конфискованы особым отделом Министерства авиационной промышленности. Правда, это скорее свидетельствует не о желании выполнить последнюю волю авиаконструктора, а о засекреченности его работы. В каких спецхранах сейчас находятся эти бумаги, не известно.

Итак, как мы видим, с личностью Бартини связывают множество легенд. Кстати, мы не все их привели, оставив наиболее экзотические, типа того, что авиаконструктор был пришельцем с Сириуса, более «смелым» исследователям. Наша задача была сделать обзор, характеризующий нашего героя с разных сторон, и «разоблачить» те из них, которые выглядят совсем необоснованными. Да, наиболее яркие и интересные истории не имеют подтверждений в документах или в воспоминаниях других людей, а значит, остаются в лучшем случае в статусе гипотез. Однако за всеми этими реальными и придуманными историями проглядывает интересная личность, сложная судьба, творческие свершения. И этого достаточно для того, чтобы продолжить наше исследование.

Теперь нам стоит переориентировать свой поиск на изучение творческих свершений Роберта Людвиговича, ведь мы хотим понять что-то ценное, что хотел донести этот человек до современников и потомков. Для этого нам потребуется отбросить бытовые обстоятельства его жизни, чтобы зреть в глубину вещей, теперь мы будем разбираться с инженерными, научно-философскими и художественными творениям Бартини.

Источники информации

4.      Чернобров, В.А. Энциклопедия непознанного. – ФАИР, 1998.

5.      Удивительная биография Роберто Бартини – гения из «шараги» и прототипа Воланда // https://vakin.livejournal.com/1654569.html

6.      Бартини – гений, опередивший время // https://viam.ru/news/1455

7.      Красный барон // https://www.yaplakal.com/forum7/topic1667904.html

8.      Роберто Бартини //http://holonist.livejournal.com/869073.html

9.      OFF-LINE интервью с Борисом Стругацким, Октябрь 2004 // https://www.rusf.ru/abs/int0073.htm

10.      Роберто Бартини. Гений предвидения // https://tovievich.ru/news/7084-fantasticheskie-i-realnye-borty-barona-bartini.html

11.      Роберт Бартини. Невероятные приключения барона в России // https://kg-rostov.ru/history/histori_cult_person/robert-bartini-neveroyatnye-priklyucheniya-barona-v-rossii/

12.      Фортинов, Л.Г. Маэстро Бартини // https://taganrog-avia.ru/books/Fortinov/Maestro_Bartini.pdf

13.   Чутко, И.Э. Красные самолеты – М: Политиздат, 1982.

(Продолжение следует)

Предыдущая глава здесь

Авторы: Дм.Холкин, В.Бушуев // 24 марта 2024 г.

Текст приводится в авторской редакции

Опубликовано в журнале "ЭНЕРГИЯ: ЭКОНОМИКА, ТЕХНИКА, ЭКОЛОГИЯ", №1 (481), 2025 г.

Актуальная действительность

Так получилось, что оба автора длительное время интересовались персоной Роберта Людвиговича Бартини (настоящее имя Роберто Орос ди Бартини). Это итальянский аристократ, родившийся в 1897 году в семье барона, коммунист, уехавший из фашистской Италии в СССР, где стал известным авиаконструктором. Он был создателем проектов летальных аппаратов на новых принципах – самолетов-амфибий с вертикальным взлетом, экранопланов, самолетов со стреловидным крылом, сверхзвуковых бомбардировщиков дальнего радиуса действия с ядерной силовой установкой и ряда других уникальных конструкций.

В начале 1930-х годов под руководством Бартини в моторной бригаде опытного отдела ОПО-3 работал создатель первых космических пилотируемых кораблей Сергей Павлович Королёв, который позже называл его своим учителем. Известный советский авиаконструктор Олег Константинович Антонов так отзывался о нашем герое: «Роберт Бартини – самый выдающийся человек в истории авиации», а Сергей Илюшин, тоже авиаконструктор, был уверен, что «его идеи будут служить авиации всего мира еще десятки лет».

Интересно то, что помимо авиации, Роберт Людвигович занимался космогонией и философией, опубликовав на тему физических размерностей две статьи в научных журналах; надо отметить, так и не понятых и не признанных научным сообществом. Его представления о фундаментальном устройстве Вселенной, о Цепи постоянного совершения, о месте в ней Человека завораживают и открывают новые смыслы. А еще он писал стихи и картины.

Бартини – очень привлекательный объект для исследования о влиянии синтеза науки, философии и искусства на развитие личности, на становление идей, открывающих новые пути в будущее. Многие его современники сходились на оценке, что Бартини генерировал идеи и проектные замыслы, не только опередившие время, но и созданные как бы для другого мира. И наша гипотеза состоит в том, что этот его талант плодотворен для работы с будущим и предопределен целостностью его личности, сформировавшейся в служении Истине, Красоте и Добру.

Одного автора (Д.В. Холкина) долгое время интересовали философские обобщения и прозрения Бартини [1]. Другого (В.В. Бушуева) всегда занимала завораживающая своей цельностью как таблица Менделеева система физических размерностей, предложенная Робертом Людвиговичем в 1966 году (а позднее дополненная с нашим участием размерностями параметров экономических, технологических и социальных систем) [2]. И мы решили объединить свои усилия, синтезировать результаты наших исследований и размышлений, чтобы представить более объемный интеллектуальный портрет нашего героя.

У Бартини есть одно не очень понятное философское утверждение: «Объективная реальность материи состоит из имманентно виртуальной и актуально действительной формы бытия» [3]. Мы (люди) склонны приписывать актуальной действительности привычный нам физический мир, а имманентной виртуальности – то, что выходит за грани физических ощущений, то, что принято называть миром идей, метафизикой. Интригует следующее мысль Роберта Людвиговича: «Имманентное непременно станет актуальным, виртуальное действительным в сфере становления настоящего» [3]. Оно указывает на тотальную связь этих двух миров – физического и метафизического. И мы решили в жизни и творчестве нашего героя эту связь проследить, более того, хотим, если получится, обнаружить её влияние на наше настоящее и возможное будущее.

Таким образом, мы будем двигаться по маршруту от актуальной действительности жизни и практических дел Бартини к имманентной виртуальности его физико-философских и художественных прозрений, чтобы, вернувшись в свою объективную реальность, взять в работу самое ценное. А теперь, вперед к удивительным мирам Бартини!

Источники информации

1.      Холкин, Д.В. Овладевший объективной размерностью Мира // https://dkholkin.wordpress.com/2018/01/23/201801231/

2.      На пути к космопланетарному миру (под ред. Бушуева В.В., Клепача А.Н.) – М.:2023

3.      Маслов, А.Н. Мир Бартини. Сборник статей по физике и философии - М.: Саморазвитие, 2009 г.

(Продолжение следует)

Авторы: Дм.Холкин, В.Бушуев // 24 марта 2024 г.

Текст приводится в авторской редакции

Опубликовано в журнале "ЭНЕРГИЯ: ЭКОНОМИКА, ТЕХНИКА, ЭКОЛОГИЯ", №1 (481), 2025 г.

Был ли Эвальд Ильенков эстетиком? На этот вопрос в одноименной статье Елены Мареевой я ответ так и не нашел, но надо признаться, что не особо то и искал. Мне ценно другое - бороздить концентрированное море идей советского философа Эвальда Васильевича Ильенкова, выуживать ту из них, которая отзывается в сознании, чтобы приготовить из нее вкусное интеллектуальное блюдо. Так получилось и в этот раз.

Статья напомнила мне о том, что у Ильенкова идеальное соединяется с материальным через социальное.

"Именно мир культуры, доказывает Ильенков, формирует чувства человека таким образом, что мы не просто воспринимаем, но и понимаем воспринимаемое. И это «схватывание» главного в предмете, а по сути его социального значения, опосредовано личным и коллективным опытом преобразования и целенаправленного изучения мира. Таким образом, приняв сторону Гегеля в его споре с Шеллингом о природе интуиции, Ильенков стоит на том, что непосредственность интуитивного постижения истины – это внешняя сторона дела, за которой скрывается механизм «конденсации» исторического опыта разумного человека".

Мне нравится думать про значимость идеального в нашей жизни, но я себе все время напоминаю, что идеальное проявляется не в результате каких-то мистических прозрений, а в результате вполне материальных механизмов "конденсации" исторического опыта разумного человека. Эти механизмы формируют идеальные представления, которые отражают (угадывают) объективные законы мира, вне нас существующие, и эти представления живут в культуре, в коллективной человеческой памяти, которую метафорически можно назвать миром идей. Еще раз - для меня важно, чтобы за каждым процессом взаимодействия с идеальным стояли материалистические объяснения.

Возьмем для примера идеал красоты, который имеет, казалось бы, сугубо идеалистическую, метафизическую природу. Однако ему можно дать материалистическое объяснение, если показать посредством какой способности человек связывает свои физические переживания с идеальными инстанциями. Так вот, Ильенков, опираясь с одной стороны на философское наследие Канта и Фихте, с другой - на разработки советских психологов Выготского, Леонтьева, Давыдова, такой способностью, относящейся к красоте, считает воображение.

"В своих работах по эстетике он показывает, что способность непосредственно проникать в суть, зная только явления, или угадывать целое, зная только часть, – это не уникальный талант гения, а общий принцип разумных действий человека. И этот принцип лежит в основе не только научной и художественной интуиции, но и элементарного чувственного восприятия".

Эта способность и есть воображение. Суть её в свободном выстраивании и соотношении образов. А понимание красоты возникает тогда, когда чувственное восприятие, трансформированное воображением в некоторый образ, получает отклик (соответствие) в мире идей. И тогда складывается ощущение "гармонии как некой целостности: целостности внешней и внутренней, целостности природы и человеческого духа".

Таким образом, мы имеем чувственное ощущение прекрасного, как психо-физиологическую реакцию на гармонию образов, воображение как способность выстраивать и соотносить образы, а также идеалы красоты как лучшие образцы культуры, сконденсированные в результате исторического опыта человечества. Вполне материальный процесс. Однако надо чуть больше разобраться с природой "конденсации" идеалов культуры.

Ильенков, как марксист, видит человеческое в преобразующем труде:

"Человеческая деятельность в природе есть деятельность продуктивная, производящая, рождающая – притом то, чего в природе самой по себе не было и не может быть".

Через это он приходит к мысли, что "идеал красоты следует выводить из преобразования, а не воссоздания природных процессов". Именно здесь формируется мера человека, не совпадающая с природной мерой, а еще изменяющаяся со временем, так как меняется человеческое общество, меняется сам человек.

"Все это означает, что идеал как закон и мера человеческого в человеке, считает Ильенков, не дан человеку извне – как абсолютная божественная или природная мера. Вырастая из идеальной стороны существования человека, он является производным «следящего рефлекса» нашей деятельности".

И эта мера для красоты у Ильенкова выражается в форме действительной целесообразности:

"Чувство красоты формируется как верный критерий свободной реализации цели, выражающей действительную, а не мнимую необходимость".

Скорее всего, этих пояснений не достаточно для того, чтобы понять все тонкости сочетания материального с идеальным посредством социального. Однако я остановлюсь, так как закончилась статья Мареевой, взбудоражившая во мне эти мысли. И все же, нужно сделать некоторый завершающий маневр, например, сделать экстраполяцию подхода Ильенкова на другие идеалы. Для этого я подготовил таблицу, где в дополнение к красоте сделал черновую раскладку идеалов истины и добра.

Считайте это заявкой на будущие заметки.

Дм. Холкин

14 марта 2023 г.

Настал день нашей отправки в Сибирь. Мы поставили к двери камеры Абрамовича, обладавшего необычайной физической силой, стали в круг и запели: «Вихри враждебные веют над нами…» Звуки могучей песни огласили здание Бутырской тюрьмы. Надзиратели бросились к нашей камере, пытаясь открыть дверь, но не смогли сломить железную силу нашего стража (Абрамовича)…

Так вспоминал о боевом крещении русской «Варшавянки» автор ее перевода Глеб Максимилианович Кржижановский. В моей голове никак не укладывается, что лидер программы электрификации Советской России и автор перевода, наверное, самой известной революционной песни, одно и тоже лицо. Вы об этом знали? Я – нет. Более того, оказывается, что Кржижановский всю жизнь писал стихи. Он мог бы стать поэтом, правда, не самым выдающимся на фоне поэтических вершин Серебряного века. Однако судьба распорядилась иначе, он стал тем, кем стал.

И все же, меня этот поэтический эпизод в жизни Кржижановского заинтересовал, и я стал изучать его биографию, выуживая из нее факты «встреч» с музами стихосложения. Их оказалось великое множество — Глеб Максимилианович написал немало стихов, а В.И. Ленин даже называл его «друг-поэт». Еще я прочитал некоторые профессиональные публикации Кржижановского и нашел их весьма поэтичными. И мне стало казаться, что не будь в его жизни поэзии, не случилось бы в нашей стране программы ГОЭЛРО. Но обо все по порядку.

Раскрытие красоты мира

Летом 1885 года от самарской пристани отчалил пароход, который назывался то ли «Мечта», то ли «Судьба». Пароход был выкрашен светло-розовой краской и сильно кренился на правый бок, что придавало ему залихватский вид. Семья Кржижановских – Эльвира Эрнестовна и ее дети Глеб и Антонина (их отец, Максимилиан Николаевич из-за скоротечной чахотки уже к тому времени ушел в мир иной) – отправились на летний отдых в поселок Большая Царевщина. Этот корабль судьбы привез Глеба к «месту силы», где он познал прозу простой жизни и поэзию бесконечно сложного неба.

Здесь в окружении прекрасных волжских пейзажей романтичный, взрослеющий юноша начал писать стихи. И не удивительно, ведь естественная красота природы, бескрайние просторы, спокойное и мощное течение реки как лучшие творения провидения, питали его первый поэтический опыт.

Недалеко от поселка расположен окутанный легендами и былями Царев курган. Его Глеб многократно посещал один или со сверстниками. Вокруг кургана образована подкова из слияния двух рек, Волги и Сока, на противоположной стороне — величественный бор с озерами. С вершины кургана открывался замечательный вид. По преданиям Тамерлан со своим войском в течение 28 дней отмечал на нем свою победу над Тохтамышем, покрыв курган золотой парчой. Стенька Разин облюбовал это место для венчания с княжной, и даже клад где-то здесь закопал. Пётр Первый, в ходе Азовского похода, посетил это место и собственноручно поставил крест на вершине кургана.

Темами первых стихов Глеба была красота природы и служение Родине – «Тому, кто здесь рожден, / не оторваться / от этих милых сердцу берегов …». Вернувшись в Самару, он прочел свои патриотические стихи друзьям, те рассказали директору училища и вот уже «реалист» Кржижановский становится популярным городским поэтом, которого даже губернатор Александр Свербеев, славящийся как «просвещенный консерватор», приглашает к себе в дом. Вероятно, на званных вечерах губернатора Глеб декламировал свое творчество перед цветом городского общества.

Вдохнови же меня – ты, о Родина‑мать!
Одари меня чувством свободным,
Чтобы в сердце людском мне сочувствье сыскать – 
И поэтом быть чисто народным.

По завершению реального училища на семейном совете, куда с отроческих лет Глеб тоже входил, решено было избрать для него инженерную судьбу. Россия вступала в пору, когда инженер становился в обществе видной и важной фигурой. Карьера инженера сулила удовлетворение Глебу, пользу обществу и материальное процветание семье. Для продолжения образования решено было ехать в Северную столицу.

Он и в Санкт-Петербурге продолжил писать стихи. Однако здесь произошел глубокий перелом в его мировоззрении. Обилие увиденных им в витринах и лавках поэтических книг, альбомов, альманахов убедили Глеба окончательно расстаться с мечтой о поэтической карьере. То, что в Самаре казалось первоклассным, то, что привлекало внимание, восхищало, трогало, пленяло совершенством формы, здесь оказалось поэзией-золушкой, никому не интересной, никому не нужной. Глеб решил писать для себя, для близких друзей, принял поэзию как украшение жизни, но не как средство самоутверждения.

Уже не колеблясь, Кржижановский сдал вступительные экзамены, кстати на высшие балы, и поступил в Технологический институт. Он устремился было на всех парах в промышленное будущее. Однако, в судьбу Глеба ворвалась революция, которая лучше резонировала в его поэтической душе.

Технологический институт среди других учебных заведений России имел дурную славу самого ненадежного, самого крамольного. По мнению старшего товарища Глеба по институту, а в будущем руководителя партийной боевой технической группы, организатора самых громких экспроприаций, топ-менеджера немецкой компании «Сименс», наркома по торговле и промышленности, полпреда Советской России в Великобритании и Франции Леонида Красина инженерное дело по своей сути имеет революционную природу. Он объяснял Кржижановскому:

«Сравни нас и университетских, они по смыслу своего обучения и своей работы индивидуалисты. Они разъединены уже теми предметами, которые изучают. Теперь посмотри на нас, на нашу массу, все в форме, сидим плечом к плечу, локоть к локтю в чертежных, работаем рука к руке в мастерских. Наши проекты не отделимы один от другого. Один делает котел, другой топку, третий механическую часть, пятый – подвеску колес, шестой – черт там знает что. А вместе получается паровоз. Мы, как и рабочие, объединены самим нашим трудом, мы по своему существу принадлежим новому времени, новому веку, новому обществу».

Глеб начал изучать марксистскую литературу, стал общаться со студентами, придерживающимися крайне левых политических взглядов. Быстро перешел к действию, уже со второго семестра стал активно участвовать в студенческом движении, выступал на сходках, организовывал маевки. Тогда он получил первый опыт публичных выступлений и понял, что его литературно-поэтические занятия позволяют найти образные и доходчивые слова, отзывающиеся у слушателей, он уловил архитектонику политических речей.

Глебу Кржижановскому было 19 лет, когда в 1891 году он вступил в марксистский кружок, занимающийся пропагандой социал-демократических идей в студенческой и рабочей среде. Он начинает вести занятия с рабочими по изучению «Капитала» Карла Маркса. Спустя пятьдесят лет он напишет стихи о своих переживаниях и мыслях во время пути на первое такое занятие:

Трак Шлиссельбургский, неуютный, серый,
Пронизанный сырой, холодной мглой...
Шумлив его паровичок не в меру -
Сигналь, сигналь - идем мы в правый бой!..

Осенью 1893 года в марксистском кружке появляется Владимир Ульянов (псевдоним Ленин он стали использовать позже). По воспоминаниям Кржижановского это событие можно было сравнить с животворным по своим последствиям грозовым разрядом. Он писал: «С этого момента для нас началась новая жизнь…».

Они организуют «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», который координирует работу и развитие сети марксистских кружков. Глеб активно вёл занятия для рабочих, распространял нелегальную литературу, помогал Ульянову в подготовке издания газеты «Рабочее дело».

Члены санкт-петербургского «Союза за освобождение рабочего класса» в феврале 1897 года перед отправкой в сибирскую ссылку. В.И.Ульянов (Ленин) в центре, Г.М.Кржижановский по правую руку от него

Говорят, что в жизни лидера русской социалистической революции и первого руководителя советского правительства Владимира Ульянова (Ленина) было всего два человека из числа соратников, к которым он обращался на ты, не считая Надежды Крупской и Инессы Арманд, – это Юлий Мартов и Глеб Кржижановский. На знаменитой фотографии членов «Союза за освобождение» они сидят по левую и правую руку Ленина соответственно. Тот, что справа от Владимира Ильича оставался ему предан всю жизнь и еще 35 лет после его смерти.

Не удовлетворяясь пропагандой марксистских идей, Владимир Ульянов считал необходимым переходить к агитации среди рабочих. Пробные листовки, разбросанные на территории Семянниковского завода, оказались действенными, их подняли рабочие, прочитали, распространили, читали вслух в уголках цехов. Это было успехом. При подготовке новой листовки Кржижановский с Ульяновым решили написать два альтернативных варианта. Владимир быстро написал свой текст. А Глеб завозился со своей версией, он старался писать образно, используя простонародные слова:

...грусть-то грустью, а работа — работой. Работаем мы всю жизнь на капиталистов, поработаемте-ка на себя. Знаете, есть такая игрушка: надавишь пружину, и выскочит солдат с саблей. Так оно и вышло и на Семянниковском заводе, так будет выходить везде: заводчики и заводские прихвостни — это пружина: подавишь ее разок, и появятся те куклы, которых она приводит в движение: прокуроры, полиция и жандармы. Это надо записать каждому рабочему в своем мозгу...

Стали сравнивать. Ульянову листок Глеба очень понравился. «Твой текст лучше. У тебя — настоящая драма» — сказал он. Кржижановский посмотрел на Владимира с сомнением, стараясь убедиться — не шутит ли? Ему листок Ульянова понравился гораздо больше, он был прост и лаконичен. Глеб пробовал убедить его, но тот стоял на своем. Дома он еще раз внимательно перечитал текст, подумал: «Может быть, и в самом деле неплохая листовка?»

Поэзия как форма раскрытия красоты мира в жизни Кржижановского окончательно спаялась с революцией, стала в его руках рабочим инструментом, а в душе — ее выражением.

Поиск истины

В это вечер 8 декабря 1895 года, привычно, деловито «освобождаясь» от очередного «хвоста», Глеб вдруг увидел, что рядом и чуть сзади уже следует другой, такой же незаметный, внимательный, быстрый человек. Он ушел и от этого филера. Проходя двором к дому, заметил за деревьями заметавшиеся тени. Глебу стало понятно, что его «обложили» со всех сторон. Ночью его арестовали. Также были арестованы Ульянов и другие товарищи по «Союзу борьбы». В докладной записке царю Министр внутренних дел писал: «Принимая во внимание, что за последние месяцы кружок стал проявлять особо энергическую деятельность … признано было своевременным приступить к обыскам и арестам названного кружка».

С 1895 по 1897 год Кржижановский находился в предварительном заключении в Петербурге, потом — в пересыльных тюрьмах Москвы. Собственно, во время заключения в Бутырской тюрьме Кржижановский и написал русский текст революционной песни «Варшавянка». На это его сподвигли несколько польских рабочих, находившихся в одной с ним камере и прекрасно исполнявших эту песню на родном языке. Исходный текст песни был написан политическим деятелем Вацлавом Свеницким. Кржижановский опирался на подстрочный перевод. Слова ему не очень понравились — в песне было много мелкого, «шляхетского», несозвучного теперешнему этапу революционного движения. Глеб решил существенно переработать текст, придав ему актуальность.

Вихри враждебные веют над нами,
Тёмные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас ещё судьбы безвестные ждут.
Но мы подымем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу.

Авторство Кржижановского этого текста условное, но поскольку оно ему было близко мировоззренчески, художественно-эстетически и стилистически, то на его материале открываются идеи, которые волновали Глеба Максимилиановича. Можно выделить следующие структурные элементы, присущие поэтике «Варшавянки»:

1. осознание необходимости революционного действия против превосходящих сил («Вихри враждебные веют над нами, \\ Тёмные силы нас злобно гнетут»);
2. стремление к освобождению как условию становления лучшего мира («За лучший мир, за святую свободу»);
3. подчинение себя общему делу, жертвенное служение обществу («В битве великой не сгинут бесследно \\ Павшие с честью во имя идей»).

Эти же структурные элементы проходят красной нитью и в текстах, которые в полной мере принадлежат перу Кржижановского, и не только в поэтических. Но для того, чтобы поэтические образы выкристаллизовались в ясные и убедительные истины, потребовалось еще много времени размышлений, горячих споров и практических действий. Найти идейный фундамент для дальнейших свершений Кржижановскому помогла сибирская ссылка.

Глеб на три года был сослан в Восточную Сибирь. Здесь он основательно, до тонкостей изучал произведения Маркса и Энгельса, в рукописях читал работы Владимира Ульянова, участвовал во встречах с социал-демократами, также пребывавшими в сибирской ссылке. Он продолжал свои опыты в изящной словесности, написал множество стихов, песен и рассказов. Однажды он отважился направить один рассказ писателю Владимиру Галактионовичу Короленко на отзыв и совет. Ответ пришел одобрительный. Маститый писатель ответил, что у автора несомненное дарование, что он может заражать читателей своим настроением, отметил, что Глеб силен в пафосе, в страсти, в борьбе.

Однако Кржижановский, осознавая в себе подъем духовных сил, очередной раз отказывается от писательской карьеры, он пишет друзьям, что «ни книги, ни писательство ни на йоту не могут удовлетворить меня по самому свойству моей природы». Он все чаще возвращается к идее инженерной деятельности: «Жизнь, милый друже, не поэзия, а лаборатория будущего, наша задача — быть честными, сведущими химиками…».

Время от времени Глебу удается встречаться с Владимиром Ульяновым. Они много общаются, играют в шахматы, гуляют по окрестностям и думают о будущем. Владимир неожиданно поддерживает тягу Глеба к инженерии:

«Теперь я думаю, что занятия наукой, техникой идут только на пользу революции. Ты инженер широкого профиля. Займись инженерным делом, устройся, например, на железную дорогу. Этим ты послужишь и революции».

Как-то они обсуждали книгу Каутского «Аграрный вопрос». Ульянов отметил, что электричеству, возможно, суждено сыграть в развитии общества еще большую роль, чем пару. Этому способствуют такие качества электричества, как легкость разделения мощности на части, возможность передачи электроэнергии на дальние расстояния, удобство электродвигателей по сравнению с паровыми. Глеб, развивая эту мысль, утверждал, что применение электричества может революционизировать деревню и технически, и политически. Электрификация приведет к укрупнению хозяйств, к усугублению эксплуатации уже чисто капиталистического толка. Но впоследствии укрупнение электрических установок, считал Глеб, может ускорить и переход к иным видам собственности, переход к кооперации. Они долго еще разгоняли эту тему. Но, чтобы разобраться в деталях им не хватало инженерных знаний.

Все, решено! Он должен быть именно инженером: во-первых, потому, что это дело ему нравится, хотя нельзя сказать, чтобы он уже сейчас нашел себя в нем. Во-вторых, инженер — это социальная позиция, это прикрытие для революционной деятельности, это выход на новые, влиятельные круги. В-третьих, и это немаловажно, инженерам неплохо платят, а партии нужны средства.

После ссылки Кржижановский начинает работать на железной дороге, но мысли об электричестве и его роли в создании справедливого общества Глеба не оставляют. В 1901 году он оказывается в Мюнхене. Проезжая на трамвае через весь город, он поражается громадному количеству зданий с трубами. Эти здания не могли быть ничем иным, как электростанциями. Каждый хозяин строил станцию для своего предприятия, опережая конкурентов. Глеб ликовал: «Вот одно из противоречий капитализма!» Приходящее на смену пару электричество, чтобы быть рационально использованным, должно создаваться, распределяться и потребляться централизованно, оно требует объединения, кооперации. Здесь же каждый тянет в свою сторону, строя станцию себе по силам, и почти всегда неэкономичную, маленькую.

В душе Кржижановского поэтическое восприятие мира, и связанная с этим революционная энергии, встретились с ясной идеей — «век пара — век буржуазии, век электричества — век социализма». Это открытие каждый день находило все большие подтверждения, набирало все большую силу убедительности, оно родило у Глеба непреодолимое желание воплотить электрический социализм в действительности.

Воплощение блага

Путевку в электроэнергетику Кржижановский получил вынужденно, можно сказать случайно. В 1906 году из-за революционной деятельности ему было запрещено работать на железной дороге, где он добился достаточно высоких должностей. Он вернулся к литературной работе – трудился в нескольких изданиях социал-демократического толка — и к химии – занимался кустарным производством взрывчатки для будущего вооруженного восстания в Петербурге.

Как-то Леонид Красин с Глебом Кржижановским возвращались из Сестрорецка, где у них была подпольная химическая лаборатория. Между ним завязался такой разговор:

— Глебася, ты что-то у нас поистаскался, поистрепался, видно, литература сейчас кормилица плохая! Нужно бы тебе и для прикрытия, и для денег, и для полноты жизненной взять какую-нибудь инженерную работенку.
— Да какой же дурак даст? Дорожка закрыта. Ходит птичка весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий. А последствия — вот они! Не быть мне инженером, не быть мне крупным политиком, не быть мне литератором, не быть мне и поэтом. Кем же быть?
— Стой, не спеши, есть одна тонкость. «Общество электрического освещения 1886 года», где я работаю, ведь немецкое?
— Еще какое немецкое.
— Но немцев твоя благонадежность, наверное, волнует слабо, как ты думаешь? Они ведь сами формируют штат, жандармов не спрашивают?
— Понял. Но я-то не электрик! Я — революционер-химик, поэт, машинист, литератор, инженер-технолог, но никак не электрик!
— Ты у нас способный. Научишься. Возьмем тебя, конечно, не руководителем, а кем бы? Ну, скажем, монтером. Сможешь концы сплесневать?
— Чего, чего?
— Ну ладно, разберешься.

Глеб устроился электриком в «Общество электрического освещения 1886 года». Нужно было ему приобретать еще одну профессию. Он, теперь уже электрик-кабельщик, усердно учился соединять — «сплесневывать» — концы кабелей, узнал опасную начинку трансформаторных будок, начал вникать в суть тонкой и сложной электромеханической работы.

Новую работу Кржижановский продолжал совмещать с революционной деятельностью. Ему приходилось не один раз прятать в трансформаторных будках нелегальные большевистские издания. Был период времени, когда там хранились перевязанные пачки пятисотрублевок. Это были те самые деньги, которые по заданию партии были экспроприированы в Тифлисе беззаветно храбрым Камо, Красин был душой и сердцем этой операции, а Кржижановский исполнял роль хранителя партийной кассы.

Глеб так хорошо разобрался в новом деле, что скоро стал главой кабельной сети Васильевского острова. Он стал писать рефераты и статьи по теме электричества, читать лекции. Практическая работа и ее теоретическое осмысление позволяли все более укрепиться в своей старой идее, в ценности централизации энергоснабжения для дела революции. Причем появилась возможность эту идею реализовывать не в отдаленном будущем, а здесь и сейчас.

По мнению начальства уровень Глеба стал настолько высок, что его переводят на место заведующего кабельной сетью белокаменной столицы. Здесь ему удалось в команде с сильнейшими инженерами технически реализовать свои идеи. Сначала решено было перевести кабельное хозяйство Москвы на 6 тысяч вольт — при этом напряжении потери передачи сокращались почти вдесятеро и почти во столько же раз раздвигались возможные радиусы воздействия «электрического спрута» на Раушской набережной. А потом появилась идея строительства первой в России районной электроцентрали — электростанции на торфе «Электропередача». Кржижановский участвовал в проектировании и строительстве этой станции, находящейся в Подмосковье, впоследствии до 1922 года был её руководителем. 13 августа 1915 года новая электростанция «Электропередача» и электростанция «Общества» на Раушской набережной впервые заработали на одну сеть: зародилась электроэнергетическая система Москвы. Это событие стало первым знаковым шагом на пути к программе электрификации страны, к инфраструктуре нового общественного порядка. Следующие шаги удалось сделать только после революции.

В начале 1920 года в России еще полным ходом идет гражданская война, тут и там бунтуют недовольные продразверсткой крестьянские районы, всюду царит разруха, экономика находится в плачевном состоянии. Правительство ищет пути восстановления и развития хозяйственной системы. Глеб Максимилианович Кржижановского пишет статью «Задачи электрификации промышленности», которую передает прочитать Председателю Правительства Владимиру Ильичу Ленину. 23 января, поздно вечером из Кремля к дому Кржижановских прибывает курьер на мотоциклете. Передает лично в руки записку. Глеб Максимилианович нетерпеливо ее читает, освещая текст свечой, электричества в эти дни часто не было даже в Кремле. Видно, что Ленин – автор записки – возбужден от раскрывшейся в статье перспективы, большими мазками он набрасывает проектное задание на то, что потом стало планом ГОЭЛРО.

«Я думаю, подобный «план» – повторяю, не технический, а государственный – проект плана, Вы бы могли дать. Его надо дать сейчас, чтобы наглядно, популярно, для массы увлечь ясной и яркой (вполне научной в основе) перспективой: за работу-де, и в 10—20 лет мы Россию всю, и промышленную, и земледельческую, сделаем электрической. Доработаемся до стольких-то (тысяч или миллионов лошадиных сил или киловатт?? черт его знает) машинных рабов и проч. Если бы еще примерную карту России с центрами и кругами? или этого еще нельзя? Повторяю, надо увлечь массу рабочих и сознательных крестьян великой программой на 10–20 лет».

По мнению Ленина в выкладках Кржижановского научной основы достаточно. Нужен деятельностный план. И не просто перечень мероприятий, сроков и ответственных, а документ, который сможет увлечь массы. Уже в феврале создается Государственная комиссия по электрификации России (ГОЭЛРО), куда входят лучшие инженеры и ученые, а Кржижановский назначается ее председателем. И Глеб Максимилианович берется за эту задачу со всем своим поэтическим пылом и талантом. Опыт стихосложения позволил ему не только добиться яркости и образности в выражении основных идей плана ГОЭЛРО, но и подсказал сами фундаментальные идеи, которые делали программу электрификации ключевым механизмом создания «лучшего мира».

Соотнося структурные элементы из поэтических текстов Кржижановского с философской триадой, природа-общество-человек, можно эти фундаментальные идеи извлечь. Силы природы должны быть освоены в результате революционного преобразования сферы производства. А благодаря этому и одновременно для этого требуется создать более свободное и рационально организованное общество. При этом каждый человек труда, в полной мере раскрывший свои способности и применивший их в интересах других людей, займет достойное место в обществе и исторической памяти.

Эти же идеи мы встречаем в профессиональных публикациях и выступлениях Кржижановского. В статье «Задачи электрификации промышленности», той самой, которая «зажгла» Ильича, он размышляет о неминуемом освоении все более мощных сил природы:

«Мы подходим к последней грани. За химической молекулой и атомом — первоосновами старой химии — все яснее обрисовываются ион и электрон — основные субстанции электричества; открываются ослепительные перспективы в сторону радиоактивных веществ. Химия становится отделом общего учения об электричестве. Электротехника подводит нас к внутреннему запасу энергии в атомах. Занимается заря совершенно новой цивилизации».

А в докладе на VIII Всероссийском съезде Советов, где, собственно говоря, и был принят план ГОЭЛРО, Кржижановский указывает на ключевую роль электрификации в преодолении частной собственности, в социалистическом преобразовании общества:

«Благодаря электричеству является возможным подход к такому овладению силами природы, к созданию таких могучих производственных центров, которые уже не мирятся с частной собственностью. Там, где идет вопрос о том, чтобы громадные реки заковывать в каменные одежды и построить такие станции, которые будут влиять на жизнь целых районов страны, там, где дело идет о хозяйственном объединении этих районов в целостное народное хозяйство, - там территориальная собственническая грань не может не мешать».

Свое выступление на съезде Глеб Максимилианович завершает поэтически-образным тезисом о жертвенном служении делу революции, кстати, очень перекликающимся с текстом «Варшавянки»:

«Таким образом мы будем лечить ужасные раны войны. Нам не вернуть наших погибших братьев, и им не придется воспользоваться благами электрической энергии. Но да послужит нам утешением, что эти жертвы не напрасны, что мы переживем такие великие дни, в которые люди проходят, как тени, но дела этих людей остаются, как скалы».

Какие проникновенные слова! Можно ли было без такого чувственного, образного слога, без поэзии, воплощенной в плане электрификации, достучаться до умов и сердец многих и многих людей, сподвигнуть их на волевое действие в трудных условиях? Наверное, можно, но за гораздо более длительное время и большей ценой. В то тяжелое время имелся только один ресурс, который можно было привлечь в большом объеме – «это сочувствие народных масс». И для задействования этого ресурса нужен был «документ — поэма». На это сделал ставку Ленин и она сыграла.

За какие-то двадцать лет эти бывшие «лапотники», воодушевленные поэзией электрификации и организованные деятельностью Госплана (в создании которого Глеб Максимилианович так же принял непосредственное участие) сделали Россию промышленной державой, сумевшей победить в Великой отечественной войне. Это заслуга очень многих людей. Но определяющую роль в воплощении электрического блага сыграл Кржижановский, который был по характеристике Ленина, спецом с «загадом» — творческой личностью, соединившей в себе поэта, инженера и деятеля.

Поэзия навсегда

Генеральному секретарю ВКП(б) И.В. Сталину не нужны были люди «с загадом», ему нужны были преданные и эффективные менеджеры. В 20-е годы он позволял себе подшучивать над Кржижановским в кругу тогдашних друзей Каменева и Зиновьева:

«Кржижановского надо назначать на самые ответственные участки работы, дать ему собрать аппарат из себе подобных, затем набраться терпения, пока не напортачит, а после выгнать всех его протеже взашей, а Кржижановского перевести на новую работу: пусть снова порезвится в подборе так называемых „кадров“ — отменная форма бескровной чистки аппарата».

К началу 30-х годов Кржижановский из-за просчетов в руководстве и из-за расхождений с централизованной политикой планирования народного хозяйства, проводимой Сталиным, теряет место председателя Госплана СССР, фактически второго лица в правительстве. Но за ним были сохранены многие другие «кресла» и звания: членство в ЦК ВКП (б), ВЦИК и ЦИК СССР, звание академика, пост вице-президента АН СССР. А в 1931 году его назначили главой Энергоцентра СССР – прообраза будущего Министерства электростанций. Одновременно он становится директором созданного по его инициативе Энергетического института АН СССР (ЭНИН).

При всем относительном благополучии в жизни Глеб Максимилианович осознавал «подвешенность» своего существования. В его стихах появляются щемяще-исповедальные мотивы.

Весна сменялася весною,
И обновился жизни ход.
Победоносной чередою
За годом Октября шел год.
Не миновали нас печали
Нелегок был наш переход;
От старых берегов отчалив,
Не всяк до новых доплывет.

В 1937 году органы НКВД перехватывают и доводят до сведения Сталина письма Кржижановского к старым большевикам, содержащие критические отзывы о вожде. Трагический исход ситуации становится очень вероятным. Однако вскоре главе НКВД Ежову поступает высочайший рескрипт: «Автора не трогать», а Глеба Максимилиановича избирают депутатом Верховного Совета СССР. В то же время его постепенно начинают устранять от всякой руководящей работы. Ему оставляют только возглавлять Энергетический институт, на этом посту он будет трудиться до конца своей длинной жизни. О двойственности в ситуации Кржижановского ходили анекдоты.

Сталин выступает на XVIII съезде партии. Вдруг кто-то чихнул. «Кто чихнул? (Молчание.) Каждого 10-го – на 10 лет в лагеря! (Отсчитали, увели.) Кто чихнул? (Молчание.) Расстрелять каждого 10-го! (Отсчитали, увели.) Кто чихнул?» Встает Кржижановский: «Я». Сталин: «Будьте здоровы, Глеб Максимилианович».

В публичном пространстве более 15 лет имя Кржижановского замалчивалось, оно было вычеркнуто из официальной исторической памяти. Его перестали упоминать даже в связи с планом ГОЭЛРО. Он при жизни стал «тенью», хотя и мог лицезреть «скалу» своих дел. В конце жизни он, продолжая заниматься в меру сил энергетической наукой, пишет воспоминания о Ленине и, конечно, же сочиняет стихи. Они уже не те, что были в молодости, не такие энергичные, не такие революционные, не такие яркие.

Как мчится жизнь!
Уходят год за годом.
Слабеют силы. Старость – мой удел.
Таков закон: и счастью, и невзгодам –
всему, всему положен свой предел.

После XX съезда КПСС, на котором состоялось осуждение «культа личности» И.В. Сталина, в Союзе писателей была задумана беседа со старейшими деятелями партии. Бюрократия творческого союза посчитала «целительным» обратиться к немногим в силу солидности истекшего времени и нескольких волн репрессий живым свидетелям истинной истории становления коммунистической партии и советского государства. Поэту-песеннику Евгению Долматовскому, написавшую огромное множество стихов, из которых можно было бы отметить «И на Марсе будут яблони цвести», досталось договориться о такой беседе с Глебом Максимилиановичем Кржижановским.

Долматовский предложил ему как старейшему государственному деятелю, ученому и инженеру провести беседу с писателями о развитии электроэнергетики. Глеб Максимилианович категорически от такого формата отказался.

«— Разве это интересно — старейший? Мне с писателями хочется встретиться как с товарищами. Всегда было некогда мне заняться стихами. Только вот теперь, в тиши, могу уделить время поэзии. — И старый большевик заговорил со мной о сонетах».

Позже они поговорили и об электроэнергетике. О делах электрификации Кржижановский говорил также просветленно, как и о своих сонетах. В этом человеке сплав революции, электрификации, планирования, поэзии за многие годы оказался крепок и неделим. Долматовский очень точно подмечает:

«Я смотрел в светлые, ясные глаза Глеба Максимилиановича и думал о том, что он всегда и во всем был поэтом. Поэт «Варшавянки». Поэт электрификации. Поэт пятилетки».

Взять в настоящее

Мы обращаемся к истории не столько для того, чтобы найти объективную истину, часто это и невозможно, сколько из простого любопытства, стремления найти вдохновение в событиях прошлого, понять какие-то фундаментальные идеи исторического развития, которые могут оказаться полезными в настоящем. История жизни «друга-поэта» Кржижановского и любопытна, и вдохновенна, и поучительна одновременно.

Поэтика его стихов и профессиональных публикаций опирается на единый мировозренческий фундамент. В нем содержатся ответы на глубокие философские вопросы об отношении к природе-обществу-человеку. Природа должна быть освоена и подчинена свободной воле человека. Общество должно быть преобразовано на социалистических принципах, стать справедливым. А человек должен весь свой талант, всю свою жизнь отдавать служению этому обществу. Эти ответы стали идейной основой программы электрификации Советской России.

Нам сегодняшним, планирующим развитие (революционную трансформацию) энергетики, тоже надо иметь ответы на эти вопросы. Они в сегодняшних реалиях, вероятно, будут другими, но они точно должны быть. Иначе мы потеряемся в бурном потоке современности.

Еще один важный итог следует вынести из данной истории. Слово «поэзис» (ποίησις) в переводе с древнегреческого означает «деятельность, в которой человек воплощает в жизнь нечто, чего раньше не существовало». Кржижановский был творческой личностью, поэтом не столько потому, что писал стихи, сколько потому, что воплощал в жизнь великие замыслы. Поэзия в узком смысле этого слова сформировала за счет метафизического ресурса красоты мощную потенцию в душе Глеба Максимилиановича, которая искала практического выхода. А когда истина о взаимосвязи электричества и социального устройства общества стала для него очевидной и реализуемой, то ничто не могло уже удержать поток хлынувшей творческой энергии самого Кржижановского и многих, многих людей с «загадом», «заразившихся» образом электрического мира и воплотивших его в действительности.

Для нового витка развития энергетики, российского общества, всего человечества нужны такие люди «с загадом» — люди с поэзией в душе, с истиной в голове, с волей к добру в сердце.

Источники:

1. Кржижановский Г.М. Песни борьбы. – Сов. музыка, 1955, № 12.
2. Кржижановский Г.М. Избранное. – Государственное издательство политической литературы, 1957.
3. Карцев В.П. Кржижановский. – Молодая гвардия, 1985.
4. Семенов Ю.С. Ненаписанные романы. – ДЭМ, 1990.
5. Долматовский Е.А. Рассказы о твоих песнях. – Москва, 1973

Благодарю за участие в подготовке текста В.В. Бушуева и Д.И. Тимофеева.

Автор: Дмитрий Холкин

25 октября 2023 г.

Статья опубликована в журнала «Окружающая среда и энерговедение», №4(20), 2023 г.: http://jeees.ru/wp-content/uploads/2023/12/JEEES-04-2023-A4.pdf