Ласло Краснахоркаи. Меланхолия сопротивления (Corpus, 2020), 18+

Пер. с венгерского Вячеслава Середы

Кратко: сдавайтесь! сопротивление бесполезно!

Стиль: синтаксический экстаз

Нобелевским лауреатом 2025 года стал венгерский писатель Ласло Краснахоркаи, «живой классик», которым восхищались Сьюзен Зонтаг и Винфрид Зебальд. По книгам Краснахоркаи снял свои лучшие фильмы культовый венгерский режиссер Белла Тарр. В общем, писатель известный, титулованный и… чересчур европейский, интеллектуальный, сложный.

«Меланхолия сопротивления» – третья книга автора. Роман вышел в 1989 году (на русский язык перевели лишь спустя 30 лет). Это необходимо иметь в виду, чтобы понимать исторический контекст и сатирическую (актуальную в то время) остроту. Книга родилась на осколках прошлого и настоящего Венгрии – имперского, социалистического, постсоциалистического. Даже в самом названии – «меланхолия сопротивления» – слышится горечь подавленной революции 1956 года. В то же время роман постмодернистский, с элементами абсурда, гротеска, написанный сложнейшим языком (гигантские предложения, отсутствие абзацев и диалогов, тотальная описательность). И все же, в отличие от многих других постмодернистских произведений, в книге есть ясный сюжет, выразительные персонажи и понятная проблематика. Краснахоркаи часто называют мастером «гротескных антиутопий». Однако по жанру «Меланхолия сопротивления» ближе к философской сказке. Философской – потому что роман представляет собой ироническое размышление на тему «заката Европы»; сказке – потому что персонажи в книге типичны (и одновременно уникальны), время и пространство условны (хотя и конкретны), а сама история похожа на сатирическую притчу или басню (при этом вполне реалистична).

Итак, в богом забытом венгерском городишке все только и говорят о «надвигающейся катастрофе». Признаки грядущего апокалипсиса множатся: поезда теряются, фонари не горят, кругом мусор и грязь, снега нет (хотя на дворе декабрь, мороз до -20), а однажды жители видели, как раскачивалась старая водонапорная башня… В романе четыре персонажа. Философ-фаталист: лежа целыми днями на диване, он рассуждает о крахе цивилизации. Ангелоподобный Поэт («свихнувшийся на звездах») ничего не замечает, потому что смотрит только на небо. Обыватель (мать поэта) боится перемен, но надеется, что «удары обойдут ее стороной», «ведь она против этого мира не восставала, всегда принимала его необъяснимые законы». Бунтарь (жена философа), напротив, с нетерпением ждет изменений, потому что «распад» – это начало нового порядка, «основанного не на отвратительной лжи, а на жестокой правде».

И вот «большая беда» приходит – в виде бродячего цирка. Краснахоркаи намеренно наполняет роман архетипическими страхами (причем очень европейскими, связанными с христианством, евреями, тоталитаризмом, войной): цирк, мертвый кит (левиафан), злобный карлик-проповедник (голем), погромы, подавление беспорядков, танки… Стихийное насилие лавиной обрушивается на город. И переворачивает жизнь персонажей – причем очень типично. Бунтарь станет диктатором. Философ качнется в сторону идеализма. Обыватель погибнет. А поэт-дурачок, как в любой сказке, получит «главный приз» – разум. Но есть ли ценность у такого «ума»?

«отныне можно не насмехаться над ним, потому что он научился «крепко стоять на земле и ему теперь все понятно», (…) он больше не думает, будто «в мире есть волшебство», то есть вещи, которые существуют, хотя их не видно, поскольку он понял, что «нет силы выше, чем законы людей войны», и хотя он не отрицает, что поначалу пришел от них в ужас, он чувствует, что сможет к ним приспособиться».

Краснахоркаи не зря называют «певцом распада»: насилие, напоминает автор, – всего лишь следствие всеобщей энтропии. Заканчивается роман некрофизиологической метафорой, сатирически констатирующей смерть европейской цивилизации. Обыватель умер, а в его теле продолжаются биохимические процессы. Отдельные элементы сопротивляются, устраивают «восстания “внутренней оппозиции”», «бунты прислуги», связанные с «посмертным перевариванием», однако «уникальное и неповторимое протеиновое царство» неумолимо разрушается, пока полностью не поглощается природой.

Персиваль Эверетт. «Джеймс» (Corpus, 2025), 16+

Пер. с англ. Юлии Полищук

Кратко: на правильном английском могут разговаривать даже рабы (может, и мы сумеем выучить??)

Стиль: фанфик + исторический роман

Главная литературная награда США – Пулитцеровская премия – в этом году досталась Персивалю Эверетту за роман «Джеймс». В книге переосмысляется одно из главных произведений американской литературы – «Приключения Гекльберри Финна». Для нас это детская книжка, но для американцев роман Марка Твена имеет почти такое же значение, как для русской литературы «Шинель» Гоголя. Оба автора посадили в своих диковатых культурах семена высокой гуманистической традиции, которая выкормила-вырастила не одно поколение «голодных» писателей и читателей. Так что Эверетт «замахнулся», по сути, на всю американскую литературу. В то же время – в контексте современных трендов – книга вызывает недоверие: может быть, писатель-афроамериканец просто решил правильно «переписать» неполиткорректный образ раба Джима? В действительности Эверетт не за политкорректность, а против стереотипов. Только раньше он высмеивал современные клише о темнокожих (см. фильм «Американское чтиво» по его роману), а теперь взялся за исторические штампы.

Как мы помним, в романе Марка Твена Джим показан наивным простаком (впрочем, осмелившимся убежать от хозяйки, которая хотела его продать). По версии Эверетта Джим только притворяется дурачком. Да и не только он. Все рабы являются билингвами: между собой общаются на обычном (культурном) английском, а рядом с белыми переходят на безопасное просторечие.

«Белые привыкли, что мы разговариваем так, а не иначе, и лучше нам не обманывать их ожиданий (…). Если мы дадим им почувствовать их неполноценность, хуже будет лишь нам. Точнее, если мы не дадим им почувствовать их превосходство».

В романе комические моменты связаны именно с переходом с языка рабов на язык свободных людей. Во время путешествия с Геком Джим иногда забывается и вместо «Божечки! Поглядите-ка, чаво энто там такое?» произносит вразумительное: «Неужели это наш плот?», чем шокирует мальчика. А судья Тэтчер в конце книги и вовсе испытывает священный ужас, когда Джим (уже Джеймс!) пытается у него узнать о своей семье. Судью пугает не пистолет в руках раба, а его правильный английский. «Почему ты так разговариваешь?» – снова и снова спрашивает он Джима.

Но, конечно, Пулитцера Эверетт получил не только за развенчание языковых стереотипов. И не потому, что напомнил, что рабство – это тотальное насилие, которому нет оправдания (в своих снах Джим постоянно спорит с философами-гуманистами, которые не считали рабов проблемой «просвещенного» мира). И не за стилистические богатства: увы, роман трудно назвать самостоятельным произведением, это скорее фанфик, местами очень качественный, местами – весьма сырой. И все же «Джеймс» получил Пулитцера заслуженно! За что? За грандиозную идею, которая полностью переворачивает историю, рассказанную Марком Твеном. В романе Гек и Джим – попутчики, причем мальчик все время покровительствует беглому рабу (как белый – темнокожему). А в романе Эверетта Джим размышляет о мальчике зрело и мудро: «Он всегда искал у меня защиты, даже когда считал, что это он меня защищает». Джим и Гек здесь не просто спутники. Они – семья. А это уже не про политкорректное (формальное) равенство белых и афроамериканцев, а про единство. Так сюжет из детской книжки поднимается до уровня древнегреческой трагедии и заставляет пересмотреть в иной оптике всю американскую литературу.

Эдуард Веркин. Сорока на виселице (Inspiria, 2025), 16+

Кратко: наука стремится выйти за пределы возможного, не обращая внимания на жертвы

Стиль: научная фантастика + абсурд

На прошлой неделе подвела итоги самая престижная российская литературная премия «Большая книга». В этом году правила награждения были серьезно реформированы. Теперь лауреатом можно стать лишь однажды, зато победителей выбирают ежегодно в двух номинациях: фикшн и нон-фикшн. Главной художественной книгой 2025 года стал научно-фантастический роман Эдуарда Веркина «Сорока на виселице». Решение и радостное (Веркин действительно заслужил!), и спорное. Все-таки последнее произведение писателя выделяется не только на фоне других шортлистеров, но и для самого Веркина является то ли экспериментальным, то ли началом нового этапа творчества. Роман специфический, и осилит его не каждый. Хотя начинается книга многообещающее.

В будущем наконец-то победили не военные и политики, а физики. Они освоили ближайший космос и построили прекрасный мир, в котором технологии находятся под контролем, а разум и порядочность ценятся выше успеха. Человечество, устав от цифры, вернулось к бумажным книгам, письмам от руки и туристическим походам. Правда, дикая природа только кажется дикой. Безопасность здесь превыше всего: отряд спасателей круглосуточно наблюдает за псевдотуристами. Ян – один из таких спасателей. Работа не интеллектуальная, но ему подходит: он, не умеющий решать задачки по физике, в этом мире считается чуть ли не умственно отсталым. И потому образованные отец и брат Яна чувствуют тревогу и зависть, когда именно ему, неучу, приходит приглашение принять участие в Большом Жюри для обсуждения будущего синхронной физики. Совет собирается крайне редко, а участников определяет лотерея. Ян отправляется на дальнюю планету Реген, где находится Институт Пространства. И там, вместе с полубезумным, но гениальным физиком-синхронистом Уистлером и библиотекаршей Марией (которая должна каталогизировать фонд институтской библиотеки) они проводят много дней в ожидании Годо Большого Совета, размышляя о синхронной физике. Примерно так:

«Синхронная физика – солнечное пятно среди серого войлока повседневности… (…) Свет. Надежда. Разряд молнии»; «синхронная физика – проклятие человечества»; «она не ответ, а вопрос»; «розыгрыш»; «последняя надежда человечества»; «Синхронная физика не признает совпадений (…) Синхронная физика признает закономерности» и т. д.

Все эти метафоры и эпитеты сводятся к одному утверждению: «человечество в тупике», потому что наука дошла до своего предела, а синхронная физика – когда-то перспективная теория, которая должна была «снять ограничение, назначенное скоростью света», – не оправдала надежд. Впрочем, синхронист Уистлер все еще горячо верит в нее, но ему (при всей его конгениальности) явно не хватает собственных серых клеточек. Уистлер уверен, что синхронная физика откроет свои секреты, если ему разрешат использовать фермент LC, форсирующий мозговую активность. Вот только есть мнение, что это вещество вызывает неконтролируемую агрессию…

Вроде бы завязка романа ясна, и читатель вправе ожидать захватывающего сюжета. Но ничего не происходит. Или происходит, но незаметно. «Сорока на виселице» – это роман-эксперимент. Стоит помнить, что эксперимент – занятие увлекательное и интригующее только с позиции испытателей, а испытуемые обычно ощущают тревогу, непонимание, утомление. Все это чувствует и читатели, которые по подсказкам в разговорах персонажей пытаются определить смысл происходящего. Выводы неизбежно разделятся: одни увидят в «Сороке» пророчество, другие – абсурд, третьи – обман автора, имитацию. И картина Брейгеля, вынесенная в заглавие книги, мало что объяснит.

***

«Сорока на виселице» понравится читателю подготовленному – и не только научной фантастикой. В первую очередь стоит прочитать предыдущую книгу Эдуарда Веркина «снарк снарк», из которой во многом выросла «Сорока». Это огромный роман, посвященный русской провинции – абсурдной и мистической, страшной и смешной, красивой и уродливой. А главное – необъятной и необъяснимой. Космической. Хорошей точкой для входа в «Сороку» могут стать книги чилийского писателя Бенхамина Лабатута «Когда мы перестали понимать мир» и «MANIAC», рассказывающие о прорывной и пугающей науке ХХ века. Особенно впечатляет история создания атомной бомбы: по воспоминаниям ученых-участников, это было веселое и весьма продуктивное время. Вот и в «Сороке» «сотни весёлых синхронных физиков, искрящихся небывалым энтузиазмом» однажды заполнили институт, чтобы проводить опыты… на матерях-касатках, разлученных со своими детьми. «Они вокруг, везде, жертвы принесенные, жертвы назначенные…» – вздыхает один из персонажей Веркина, как бы говоря сам с собой. Но Ян, псевдоавтор «Сороки», не понимает смысла этих слов. Он как-то признается, что у него «затруднения с логикой и интерпретацией». Впрочем, судя по истории человечества, не у него одного.

Анна Кузьмина

Павел Селуков. Пограничник (Редакция Елены Шубиной, 2025), 18+

Кратко: житие пермского гопника, рассказанное им самим

Стиль: шок-контент + исповедальная проза

Широкую известность пермский писатель Павел Селуков получил после выхода в 2019 году в Редакции Елены Шубиной (с благословления Леонида Юзефовича) сборника «Добыть Тарковского. Неинтеллигентные рассказы». Автор работал из своего опыта: его героем был гопник, которого встряхнула любовь (или красота). Слово пацана на слово литературы, как показал нам еще Борис Рыжий, дают в сумме плюс – сложную искреннюю интонацию, вызывающую бесконечное доверие и понимание у читателя. «Пограничник» – шестая книга Селукова. И, если первые рассказы пермского самородка во многом эпатировали рафинированную интеллигентскую публику, то последнее произведение по уровню откровенности близко к шок-контенту. Сам Селуков называет свою книгу «романом-воспоминанием». Хотя текст скорее похож на исповедь. Впрочем, нельзя забывать, что «чистосердечное признание», которым бравирует автор, – это всего лишь литературная маска (даже несмотря на реалистическую основу). Прежде всего, перед нами блестяще написанная, зрелая проза. Мастерство Селукова окрепло, он понял, что нужно читателям.

«Вовсе не сюжет или язык главное в литературе и в сценариях, главное – герой. Пока нет героя, все остальное не имеет никакого значения».

Героя зовут Паша Селуков. Жизнь его не задалась сразу (точнее: задалась не сразу). В школе он попал в класс для «отбросов» – «Е», где царили блатные порядки. Вскоре улица стала роднее, чем дом, пацаны на районе заменили семью. Далее жизнь пошла, как по накатанной: драки-пьянки-гулянки, кражи-вымогательства, алкоголь-наркотики… В Пермском крае, пишет автор в начале книги, 28 колоний. Судьба Паши была предрешена. Если бы не… любовь. В 15 лет хулиган «влюбился в умную девушку, стал читать книги, был отвергнут, стал преступником». Но – читал. Книги захватили Пашу и увели на другую, светлую сторону.

«Пограничник» – это пермский вариант «Мартина Идена»: Паша станет известным писателем, и через 23 года «умная девушка» Маша снизойдет до вчерашнего гопника. Однако, как и герой Джека Лондона, Паша увидит, что все это время жил иллюзиями. Причем иллюзии были не просто романтическими мечтами, а проявлением психического расстройства. Так исповедь хулигана превращается в «Записки сумасшедшего» (или скорее в «Записки из подполья»). С одной стороны, тема эта весьма актуальная (герой нашего времени, как правило, лечится у психолога или психиатра), с другой – диагноз заставляет Пашу переосмыслить свое прошлое: значит, причиной его импульсивных чувств и поступков была всего лишь болезнь?

«Я хочу знать, ради чего прожил свою жизнь. Ради чего читал книги, совершал преступления, спивался, скатывался, лечился в рехабах, искал себя, стал писателем и сценаристом. В своей голове я жил ради Маши, она есть во всех моих женских героинях, в каждой книге. Я хочу понять: меня вела великая любовь или жалкий психический недуг, когда неважно, кто на том конце – Маша, Оля, Света, Аня».

Когда-то поэт Александр Кушнер спросил: «таинственна ли жизнь ещё»? И ответил: «таинственна ещё». В наше время ответить утвердительно на этот вопрос сложно – и не только «пограничнику»* Паше…
_______
*«пограничниками» называют людей с пограничным расстройством личности

Егана Джаббарова. Terra nullius (Новое литературное обозрение, 2025), 18+

Кратко: вирус жестокости провоцирует эпидемию бездомности

Стиль: документ + поэзия

Поговорим о современном искусстве. Признайтесь честно, кто из вас по-настоящему любит и понимает вот это вот всё: перформансы, инсталляции, стрит-арт? А получится так: сто раз вы будете плеваться и глумиться на выставках совриска, но непременно настанет тот самый сто первый раз, когда талант художника сразит вас наповал. Формат произведения, казавшийся прежде искусственным или вычурным, станет восприниматься как естественный и единственно возможный. То же самое происходит, когда мы говорим о самом мейнстримном жанре в современной литературе – автофикшене. От него устали, едва он появился. Но вот выходит новая книга Еганы Джаббаровой – и все претензии к автофикшену забываются. Джаббарова, как, наверное, никто в русскоязычной прозе, тонко и точно чувствует пограничность жанра: автофикшен рождается вовсе не на стыке документа и вымысла, а на границе акционизма и литературы. Первый роман Еганы «Руки женщин моей семьи были не для письма»* – книга драматичная и концептуальная одновременно, книга-исследование, книга-плач. Части (уязвленного болезнью) тела героини становятся картой, по которой она читает историю своей патриархальной семьи. Новая книга Джаббаровой «Terra nullius» продолжает тему первого романа. Только теперь объектами исследования и поэтического анализа становятся дома, в которых пришлось жить героине. Дом для героини – категория не пространственная, а личная: «я относилась к дому как к продолжению себя самой, своего тела, сна и письма». И потому внезапная бесприютность становится для нее настоящим испытанием.

«Ничто так не болит, как утраченный дом. Он болит, как если бы все конечности разом оказались отрезаны, как вырванные зубы, как спазмы гортани».

В книге причиной вынужденного отъезда становится пандемия, которая убивает в людях эмпатию. Спасаясь от жестокого вируса, героиня уезжает в Стамбул, потом в Грузию, Баку, Берлин. Собственное блуждание по чужим адресам помогает ей внимательно, как ковер, «прощупать» – глазами, памятью, душой – повторяющиеся и выцветающие узоры своей родословной. Бездомность стала почти фамильной чертой членов ее азербайджанской семьи. Теперь она понимает их: лишившись родной «скорлупки», они были похожи на новорожденных цыплят, которых в детстве выращивал дедушка.

«мы с сестрой улыбались и прижимали птичек к себе, переполненные осознанием, что мир очень щедрое место. Мир бывает удивительно нежным в секунду, когда ты сталкиваешься с чем-то безоружным и по-настоящему хрупким»

Увы, не всех птенцов мир встречает с таким трепетом и теплотой. Тоскуя по родовому гнезду, они вынуждены вечно искать «terra nullius», ничейную землю, где они не будут чужаками и получат право выбрать себе собственный дом.
____
*Кстати, за роман «Руки женщин моей семьи были не для письма» Егана Джаббарова в этом году получила Гамбургскую премию!

Алексей Иванов. Невьянская башня (Альпина. Проза, 2025), 18+

Кратко: рождественская сказка про демона из Невьянской башни

Стиль: история + фэнтези + Бажов

Этот роман без преувеличения можно назвать рождественским подарком Алексея Иванова своим читателям. И дело не только в том, что книга подоспела прямо к новогодним каникулам. «Невьянская башня» написана по канонам святочной литературы. Судите сами. Во-первых, действие происходит в рождественские дни, накануне 1735 года. Во-вторых, автор подарил нам настоящую уральскую зиму (по которой мы страшно соскучились!) – с сугробами, крепким морозцем, ясными звездами. В третьих, роман воспроизводит главные атрибуты новогоднего праздника: шампанское, оливье, икра тайна, семья и чудо. Но давайте по порядку.

«Невьянская башня» – таинственное сооружение. Зачем ее вообще построили? Почему она покосилась? И отчего не падает? Правда ли, что в ее подземельях творились темные дела? Башня окружена легендами и загадками. И Алексей Иванов виртуозно работает с этим материалом – историческим и сказочным. Начинается роман с того, что опытный экскурсовод, оставшись на нижнем ярусе башни одна, слышит жуткий (но для нее – привычный) голос, доносящийся из стен: «выпусти меня». Собственно, весь роман – это увлекательнейшая история, раскрывающая тайну этого голоса. Сюжет ныряет в XVIII век, во времена Анны Иоанновны, жадного Бирона и хитрого Татищева. Мы оказываемся в Невьянске, самом мощном уральском заводе того времени. Недавно вернувшийся в город Акинфий Демидов узнает, что жителей стал донимать «демон»: очаровывает и утаскивает в огонь, в печь. Откуда он взялся? То ли родовое проклятие Демидовых настигло-таки неистового Акинфия; то ли мстят вогульские духи, чьи священные земли стали осквернять рудокопы; то ли раскольники колдуют... А может быть, в Невьянске завелся алхимик? Версий много – и каждая верна лишь наполовину.

Несмотря на крепкую фэнтезийную линию, в романе чувствуется сильное влияние сказов Павла Бажова. В центре повествования – герои труда и веры, совести и правды, силы и мудрости: заводские мастера и раскольники. И те, и другие – люди правильные, цельные, настоящие «уральцы». Семья. Как и у Бажова, они не только созидают, но и размышляют о мастерстве – от дьявола оно или от бога?

«Своим умением мастер оживляет пустоту: спящее пробуждается, неподвижное двигается, из ничего рождается польза, словно божий дух умножается».

В то же время завод требует безграничного служения, как языческий идол – жертвы. Завод невольно вступает в конфликт с божьим замыслом.

«Завод был механизмом: он действовал по своим нерушимым законам, по разуму, прямолинейно. <…> А Господь словно бы сказал: нет, не так. Мир, который я создал, не машина. Он куда сложнее. Он зиждется не на обмене равного на равное. В нем важнее всего милосердие, когда благо дается человеку не по заслугам. И в нем людям заповедано прощать, когда согрешивших избавляют от кары. А машина не может не воздавать должное, не может не возвращать взятое, она не умеет прощать и быть милосердной. Потому в назидание заводам – всем, не только Невьянскому, – Господь наклонил башню. Он пояснил: нет в мире никакого равновесия, иначе не будет превосходства добра. И священного страха перед победой зла тоже не будет».

Как в настоящей рождественской сказке, чудо в романе происходит не от волшебства или магии, а от правильного выбора между добром и злом (столь неочевидном для власть имущих). И пусть история сохраняет лишь имена властителей – Акинфия Демидова, Василия Татищева (и сказителей – Кирши Данилова), всё же настоящий надзор за хрупким торжеством добра в мире лежит на «простых» честных людях. На нас с вами.

***

«Невьянская башня» – роман динамичный, увлекательный и многослойный. Алексей Иванов придумал даже не роман, а квест. Можно идти за сюжетом, разгадывая загадку за загадкой. А можно всё в этом чудном ожившем пространстве XVIII века (как в интерактивном музее) не спеша осмотреть, «перещупать» – и узнать, кто такие были Демидовы, почему они «воевали» с Татищевым, как строились первые уральские заводы; выяснить механизм башенных часов и доменных печей; понять процесс плавки чугуна и изготовления фальшивых денег. Одним словом, бонусом к захватывающему сюжету вы получаете отличный учебник по истории России сер. XVIII века!

Анна Кузьмина

Июнь Ли. Книга Гусыни

Синдбад, 2025, 16+

Пер. с англ. Любови Карцевадзе

Кратко: история с плагиатом мотивирует девочку стать писательницей

Стиль: Диккенс + Ферранте + восточная мудрость

К этой истории подходит эпитет «своеобразная». При всей незамысловатости у книги звездные «корни»: Чарльз Диккенс (сказка о бедных детях), Элена Ферранте (психологическая созависимость двух подруг) и… восточная мудрость. Последнее хочется уточнить. Автор романа Июнь Ли – американская писательница китайского происхождения, переехала в США уже в сознательном возрасте, окончив Пекинский университет. То есть характерные для этой прозы восточная сдержанность, внимание к деталям, изящная ирония и необычная философичность – не стилизация, а впитанная с детства литературная традиция. Роман начинается с экзотической метафоры:

«Невозможно разрезать яблоко яблоком. Не получится разрезать апельсин апельсином. Яблоко или апельсин можно разрезать, если у вас есть нож».

Главной героине романа, 27-летней Аньес Моро, понадобилось больше 10 лет, чтобы понять, что они с подругой Фабьенной были вовсе не яблоками с одного дерева. Фабьенна была «острой», она смогла разрезать жизнь Аньес на две половины. Все началось с игры. Им было по 13 лет, они жили в бедной французской деревушке, разоренной недавно окончившейся войной. И вдруг Фабьенна решила: мы должны написать книгу. Зачем? «Чтобы люди узнали, каково быть нами» - отвечала она полуиронично, полусерьезно. Безграмотная Фабьенна выдумывала истории, школьница Аньес – записывала. Когда дело дошло до издания книги, именно Аньес пришлось поставить свое имя на обложке. Так началась ее незаслуженная слава. Сборник рассказов «Счастливые дети» («счастливые» – потому что мертвые) стал настоящей сенсацией в Париже. Об авторе говорили не иначе как о самородке, чей талант нуждается в шлифовке. И вот уже Аньес едет учиться в престижную английскую школу… Однако вся эта сказочная «диккенсовщина» довольно быстро заканчивается. Вернувшись в деревню, Аньес ждет, что теперь Фабьенна выдумает для них другую занимательную «игру». Но та – отказывается. Ведь Фабьенна на самом деле сочинила вовсе не книгу и не игру, а судьбу для Аньес. Спустя много лет, узнав о смерти подруги, Аньес вновь берется за перо. Но теперь она будет не просто записывать за другими, а расскажет собственную историю. «Книга Гусыни» – вот как она будет называться.

«Нет, это не призрак Фабьенны дочиста облизал кончик моей ручки или открыл блокнот на новой странице, но иногда смерть одного человека становится чем-то вроде справки об условно-досрочном освобождении для другого. Возможно, я и не обрела полной свободы, но я достаточно свободна».

Джин Ханфф Корелиц. Сюжет

Лайвбук, 2024, 16+

Пер. с англ. Дмитрия Шепелева

Кратко: писатель крадет чужую историю и расплачивается за это

Стиль: неспешный детектив + сатира на литературные курсы

Джейкоб Финч Боннер – типичный писатель-неудачник. После успешного дебюта последовало несколько провальных книг. Закончились идеи, пропало вдохновение. Он и сам не заметил, как из подающего надежды молодого автора превратился в стареющего преподавателя заштатных литературных курсов. «У каждого есть свой уникальный голос и история, которую никто другой не расскажет. И каждый может быть писателем» - поддерживает своих учеников Джейкоб, сам в это ни минуты не веря. Однажды на этих курсах среди обычных бездарей он встречает молодого заносчивого автора, который утверждает, что у него есть сюжет для грандиозного бестселлера. И не важно, кто напишет этот роман, книга «выстрелит» даже с минимальными художественными усилиями. Неожиданно парень умирает, и идея на миллион остается «бесхозной». Так Джейкоб становится вором чужой истории. Его новый роман действительно «взлетает» в топе мировых бестселлеров. Все только и говорят о «финте», который раскрывается в конце книги. «Как вам пришла в голову такая крутая идея?» – постоянно спрашивают читатели автора. А Джейкоб нервничает, потому что в соцсетях и на почту ему начинают приходить короткие грозные сообщения: «ты – вор».

Формально «Сюжет» – это детектив, но не сверхзакрученный. Автора интересует другое: столкнуть лицом к лицу литературу и жизнь. Поединок этот показан весьма наглядно – и иронично. До середины книги мы думаем, что читаем историю про творческий плагиат. Джейкоб оправдывает воровство сюжета «ответственностью» перед литературой.

«великая история хочет быть рассказанной. И если ты ее отвергнешь, она уйдет от тебя и найдет себе ответственного писателя, а тебе останется смотреть, как кто-то другой напишет и издаст твою книгу».

То есть Джейкоб взялся за роман (якобы) не ради славы и денег, а ради литературы. Однако писатель не берет в расчет, что «великая история» обычно бывает невыдуманной. Начиная с середины «Сюжет» раздваивается: мы одновременно следим за двумя линиями – литературной и реальной. Обе – о семье, которая жила в (проклятом) старом доме и постепенно вымирала, пока не сократилась до одного человека. В литературной версии «финт» объяснял, как это случилось. В жизни все сложнее, мрачнее, психологичнее. Распутывая реальную основу, Джейкоб, сам того не замечая, застревает в ней. Коготок увяз – всей птичке пропасть. А всего-то нужно было не соблазняться чужими сюжетами, а следовать совету, который он сам повторял на писательских курсах: работать над своей «уникальной» историей…

Ребекка Куанг. Йеллоуфейс

Fanzon, 2024, 16+

Перевод с англ. Александра Шабрина под ред. Иты Куралесиной и Натальи Никитиной

Кратко: боллитра требует плагиата «повесточку»

Стиль: смешно + динамично + бальзаковская глубина

Примечательно, что этот блестящий сатирический роман, высмеивающий современное книгоиздание и «культуру отмены», ознаменовался в прошлом году в России «переводческо-издательским» скандалом. Книга была переведена настолько скверно, что издательству пришлось извиняться и выпускать новый тираж с отредактированной версией. Причем разоблачение (исправление) произошло благодаря… соцсетям! Да, тем самым соцсетям (или почти тем самым, со звездочкой), которые в романе Ребекки Куанг манипулируют общественным мнением, создают и рушат репутации, возносят на вершину славы и «отменяют». «Йеллоуфейс» – это современная версия «Человеческой комедии». Конечно, социальные сети – не «высший свет» XIX века, куда хотели проникнуть амбициозные юноши Бальзака, и все же именно здесь задаются тренды, возникают волны «хайпа» и «хейта», на которых балансируют судьбы медийных персон. Чутко прислушивается к интернетным бурям вся культурная индустрия, включая книгоиздание. Проще говоря, продается то, что актуально в соцсетях. А «повесточка» там сами знаете какая: меньшинства, гендерные и расовые проблемы, «травмы» и деколониализм.

У писательницы Джунипер Хейворд, обычной белой американки, просто нет шансов пробиться к привередливой читательской публике: она слишком банальна. Но все меняется, когда у нее на глазах погибает ее знакомая – сверхуспешная авторка Афина Лю. Американка китайского происхождения, красавица и умница, Афина Лю была глянцевым воплощением азиатского присутствия в американской современной прозе. Она знала, как и о чем нужно писать: последний ее роман должен был описывать невзгоды китайского трудового корпуса во время Первой мировой войны. Рукопись осталась незавершенной. Рукопись оказалась в руках Джунипер. Та редактирует текст, отправляет его литагенту от своего имени – и вуаля! – получает пропуск в мир большой литературы. Немного маркетинговой поддержки – и вот уже вчерашняя неудачница купается в захлебывающихся от восторга отзывах гудридзчан.

Парадоксально, но факт: если бы Джунипер была азиаткой, никто не стал бы ее уличать в плагиате. Но разве может белая написать роман о китайцах? – спрашивают злобные хейтеры. Скорее всего, она его просто украла (потому что расистка)! – решают диванные эксперты. Волна ненависти к Джунипер растет. Она, как может, отбивается. Но самое страшное даже не виртуальная травля: горе-плагиаторшу, кажется, преследует разгневанный призрак Афины Лю…

«Йеллоуфейс» – книга, от которой захватывает дух. Это динамичное, бурлящее варево, в котором кипит не только горькая сатира, но и питательные частички других жанров: детектива, мистики, триллера, романа взросления, романа о разбитой американской мечте. Это безумно смешной текст. Это бесконечно печальный роман. Закрывая книгу, чувствуешь острую (бальзаковскую) тоску по настоящей, некоммерческой, неактуальной прозе, по утраченному волшебству литературы, по чистому, бескорыстному вдохновению…

«Как я скучаю по тем своим школьным дням, когда, открывая тетрадь на чистой странице, я видела перед собой не разочарование, а возможность! Когда я получала истинное удовольствие, нанизывая слова в предложении просто затем, чтобы ощутить, как они звучат. Когда писательство было актом чистого воображения и я уносилась куда-то в волшебно-призрачные дали, создавая нечто, что существует только для меня».

Анна Кузьмина

Колб Тойбин. Волшебник

Пер. с англ. Марины Клеветенко | Иностранка, 2022, 18+

Кратко: в семье Томаса Манна каждый несчастен по-своему

Стиль: семейная сага-конспект

Поклонников основательного, барочного стиля Томаса Манна может разочаровать небольшой роман-конспект ирландского писателя Колба Тойбина. Это не то чтобы сага для бедных, скорее — сага в миллениальском духе. Примерно в такой монохромной манере (сцены следуют друг за другом, как карандашные наброски; монотонно-отстраненная интонация; скупо очерченные герои; внимание на отдельных впечатлениях; недоговоренности) пишет свои романы о миллениалах небезызвестная Салли Руни (кстати, соотечественница Тойбина). Томас Манн в подобной минималистичной обстановке выглядит довольно жалко. Впрочем, у романа-конспекта есть свои преимущества. Пунктирный стиль позволяет не только рассказать о многогранной жизни писателя, отмечая семейные и политические перипетии, но и подчеркивать незначительные (казалось бы) психологические нюансы. Герой Тойбина — человек (а не пароход). Причем человек, исполняющий в семейной драме Маннов-Прингсхаймов совсем не главную роль. Более того, Томас Манн проигрывает своим эксцентричным родственникам и знакомым практически во всем: они образованнее его, умнее, разбираются в политике, науке, искусстве, а еще — они смелее, «теплее», «живее» прославленного писателя. И потому их жизнь полна драматизма. Чего не скажешь о Томасе Манне: его судьба — и семейная, и литературная, и финансовая — сложилась на редкость удачно (на фоне потрясений ХХ века). Дети иронично называли писателя волшебником (когда-то он показывал им фокусы), а ведь, пожалуй, он действительно обладал какой-то магической силой. Тойбин подводит читателя к выводу, что в основе успеха Томаса Манна лежит такая же (дьявольская) «сделка», на которую пошел Адриан Леверкюн. В романе безвольный герой-куколка (каким его изображает Тойбин) оживает только однажды, когда понимает, что его «тайна» может выйти наружу. Поразительно тонкий (в духе Льва Толстого) психологический момент: нацисты развязывает террор против евреев и коммунистов, а Томас Манн (женатый на еврейке) переживает о своих дневниках, которые могут найти и обнародовать. И тогда

«все поймут, кем он был и чего хотел. Все увидят, что его педантичный, отстраненный тон, его чопорность и неравнодушие к признанию были масками, скрывавшими истинные желания».

Но волшебнику снова (дьявольски) «повезет». Его дневники прочитают только после смерти…

Гузель Яхина. Эйзен

Редакция Елены Шубиной, 2025, 18+

Кратко: Эйзенштейн меняет амплуа комика на трагика

Стиль: фарс + дидактизм

Четвертая книга Гузель Яхиной удивила читателей и выбором героя, и нехарактерной для писательницы игровой манерой письма. Хотя, если вдуматься, поворот не стал переворотом. Автор «специализируется» на истории 1920-1930-х годов, и от рассказа об исторических событиях перешла к «главрежу» советского проекта.48-летний Эйзенштейн лежит с инфарктом. Только что запретили его фильм «Иван Грозный». К Эйзену приезжает мать — «читать». Так они между собой называют погружение в пухлый альбом с вырезками из прессы — хвалебными рецензиями на его работы. Периоды меланхолии (вкупе с истерическими припадками) случались у режиссера и раньше, и чтение отзывов всегда излечивало. Но не теперь, —○ думает режиссер, и всё же «слушает». Биография Эйзена раскрывается через комическую призму этих «вырезок».

Книга имеет подзаголовок: роман-буфф. И в начале может показаться, что автор пошла по пути Абрама Терца. Текст наполнен анекдотами, гротеском, комическими диалогами, водевильными сценами. Эйзен Яхиной пародиен, зато без бронзового блеска. «Убитые, не забывайте падать», «Мясо тухлое, черви крупные, ползают. Снять так, чтобы зрителя стошнило» — командует он на съемках «Броненосца». Но это на публику. Когда Эйзен один, он напоминает карикатурных, хрупких персонажей Набокова. Параллельно возникает и мейнстримная тема детской психотравмы, нанесенной герою строгим отцом и взбалмошной матерью. Однако вскоре становится понятно, что автор, несмотря на увлеченность героем, не смогла преодолеть дидактизм, присущий ее историческим романам. По сути «Эйзен» — это сказка о Пиноккио, который хочет стать «живым» мальчиком. Режиссер с детства страдает от амплуа нахального арлекина, он умеет кривляться и смешить, резать и монтировать, а хотелось бы ему быть пьеро настоящим поэтом, как Тиссе или Дзига Вертов.

«Две большие любови — к рисованию и к театру — наполняли его детство и юность. Две большие боли — предательство матери и ущербность его таланта — наполняли также. Два паяца — хохочущий и рыдающий — уживались в душе: один для внешнего предъявления, второй для себя».

История восьми кинокартин, над которыми работал Эйзен, складывается в интерпретации Яхиной в своеобразную дорогу из желтого кирпича. Режиссер обретет «сердце» и «душу» — научится понимать и выражать «прекрасное» и «трагическое». Он станет «живым». А живые, к сожалению, смертны.

Лев Данилкин. Палаццо мадамы: воображаемый музей Ирины Антоновой

Альпина, 2025, 16+

Кратко: во всем виновата «Сикстинская Мадонна»

Стиль: сборник анекдотов + сборник аналогий

Книга, из-за которой уже два месяца ссорятся в соцсетях. Критики хвалят Льва Данилкина за «слишком человеческое» в образе директора Пушкинского, искусствоведы ругают за ошибки, читатели изнывают от многословия и чрезмерной эрудиции автора. «Палаццо мадамы» на самом деле не такое сложное чтение, как может показаться, и относиться к этому сочинению чересчур серьезно не стоит.

Книга начинается эффектно. В конце 1980-х гг. разгорается скандал, связанный с «трофейными» коллекциями, которые были вывезены в СССР после окончания войны и, якобы, до сих пор хранятся в Пушкинском музее. Антонова все отрицает. Но доказательства неопровержимы. За короткое время самый прогрессивный и «прозападный» музейный начальник, под чьим руководством впервые в СССР состоялись выставки Пикассо и отечественного авангарда, проводились ежегодные «Декабрьские вечера» со Святославом Рихтером, — превратился в символ сталинизма и реваншизма. Как и почему это произошло? У автора есть ответ: во всем виновата травма, которую Ирина Антонова получила в 1945-1955 гг., когда в Пушкинском хранилась «Дрезденская коллекция». В эти годы сотрудники провинциального музея неожиданно оказались окружены величайшими шедеврами. Представить их эйфорию невозможно. Когда коллекцию отправили обратно в Дрезден, они плакали...

Именно «дрезденская травма», считает Данилкин, во многом определила властный характер и непомерные амбиции и аппетиты руководителя Пушкинского. Здание, в котором 10 лет присутствовала «Сикстинская Мадонна», Антонова категорически отказывалась признать «музеем слепков». Вся ее дальнейшая полувековая работа на посту директора — это попытка вывести Пушкинский на международный уровень. И надо признать — ей это удалось! История успеха амбициозного, деспотичного, даже коварного лидера, чья деятельность тесно связана с искусством, — увлекательнейший сюжет для сериала (автор несколько раз подчеркивает это). Но дело в том, что и у Данилкина амбиции чрезвычайно велики: беллетристика ему быстро наскучивает (хотя он старается оформить воспоминания интервьюируемых в затейливую коллекцию анекдотов: «Антонова и Эрмитаж», «Антонова и современное искусство», «Антонова и евреи», «Антонова и феминизм» и т. д.). Автор пускается в «размышления» о судьбах родины, чей путь — от революции к контрреволюции — так наглядно, якобы, воплощает его героиня. «Аппетиты» у Данилкина тоже непомерные. Начав сравнивать Ирину Антонову с разными шедеврами, он не может остановиться. Его аналогии доходят до гротеска. Директор Пушкинского предстает то «честным вором» Деточкиным, то бессмертным кровопийцей графом Дракулой, то Бильбо Бэггинсом, который не горит желанием расстаться с кольцом всевластия, то оригиналом английской королевы, то «Давидом» Микеланджело, то «Олимпией» Мане или той же «Сикстинской Мадонной», которая, если принять логику Данилкина, является главной виновницей не только «травмы» Антоновой, но и всех произошедших в нашей стране за последние 20 лет изменений. «Сикстинская» – образ ключевой, «катарсический», квинтэссенция Антоновой, но автор так долго к нему подбирается, что после десятков (а то и сотен) самых изощренных сравнений и аллюзий, эффектная аналогия блекнет. Как сказал бы сам Данилкин (если бы писал рецензию на свое громадное эссе, завуалированное под биографию директора Пушкинского), образ Мадонны в книге самый праздничный, но отнюдь не единственный. А раз «праздничный», то и цитату приведем самую «кудрявенькую».

«Наблюдая за И[риной] А[лександровной] в окружении других людей, мы не можем избавиться от впечатления, будто она немного левитирует, как главная героиня в «Сикстинской Мадонне» — где все остальные малость проваливаются под собственной тяжестью в клубы сценического дыма, а она идет прямо по облаку — одинокая; да — за всей ее аскетической театральностью, сухой, наигранной любезностью ощущалось “необыкновенное, никем и никогда не виданное одиночество”»

Понятно разочарование коллег Ирины Антоновой, сотрудников Пушкинского, искусствоведов: в книге что-то уж очень много авторского самолюбования. Понятно восхищение критиков и читателей: эрудиция и словесная эквилибристика Данилкина поражает. Примерно такое же благоговение вызывают дорогие энциклопедические издания типа «Большая книга сказок» или «Большая книга рецептов», или «Большая книга советов». К «Палаццо мадамы» хочется добавить подзаголовок: «Большая книга аналогий и сравнений». Имя Ирины Антоновой указывать не обязательно.

Анна Кузьмина

Джесмин Уорд. Пойте, неупокоенные, пойте

Перевод с англ. Максима Череповского | Corpus, 2024, 18+

Кратко: южная готика в духе Фолкнера о людях и призраках, населяющих американский Юг

Стиль: тонкий психологизм + магический реализм

Роман вошел в список лучших книг XXI века по версии «The New York Times». И, хотя подобные списки всегда вызывают скепсис, место талантливейшей Джесмин Уорд в этом ряду совершенно заслуженно. Действие романа происходит на родине Фолкнера – в штате Миссисипи. Спустя почти сто лет нравы американского Юга почти не смягчились. Расизм, как инфекция, выжигает поколение за поколением. Главный герой — 13-летний Джоджо. Вместе с матерью Леони и младшей сестренкой они едут в знаменитую тюрьму Парчман — встречать выходящего на свободу Майкла, отца детей. Леони — темнокожая, Майкл — белый. Путешествие по Миссисипи обернется сущим кошмаром (жара, ливни, транзит наркотиков, встреча с полицейским), в то же время станет для Джоджо своего рода инициацией — жестоким посвящением в «южанина». Парчман освободит не только Майкла, но и призраков из мрачного прошлого семьи.

«Есть вещи, которые движут человеком. Как течение воды внутри. Такие, с которыми ничего не поделаешь. <…> вырасти — значит научиться плыть по этому течению: понимать, когда держаться покрепче, когда бросить якорь, а когда позволить потоку унести тебя».

Нейтан Хилл. Велнесс

Перевод с англ. Анны Гайденко | Фантом Пресс, 2025, 18+

Кратко: современный человек в поисках плацебо

Стиль: сатира + психотерапия + прозрение

Однозначно лучший роман о современности – умный, смешной, трагический. С внушительной библиографией (да, у романа серьезная научная база!) и пронзительной лирической глубиной. Эта история Джека и Элизабет: когда-то они влюбились друг в друга с первого взгляда, но спустя 20 лет отношения утратили теплоту и близость. В попытке наполнить жизнь смыслом и эмоциями они пускаются во все тяжкие — от практик осознанности до «свободных отношений». Абсурдные и трагикомические ситуации множатся, а герои, кажется, только отдаляются друг от друга… Однако «Велнесс» выходит за рамки семейной драмы с вкраплениями сатиры и психотерапии (в духе Дж. Франзена). Каждая эпоха по-своему чувствует трагизм бытия, и чуткий Нейтан Хилл (возможно, первым) сумел так остро выразить отчаяние современного человека.

«Оба мысленно спрашивали одно и то же — хотя и не знали этого, — в одно и то же время. Они спрашивали: “Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить такого сломленного, такого жалкого человека, как я?”»

Роберт Седрик Шеррифф. Две недели в сентябре

Перевод с англ. Анны Гайденко | Corpus, 2022, 12+

Кратко: приезжая семья фотографируется у памятника Пушкину отдыхает на берегу моря

Стиль: теплый импрессионизм + добрая ирония

Этот полузабытый шедевр 1931 года, совсем недавно переведенный на русский язык, уже прочно обосновался в списках «отпускного» чтения. Но, пожалуй, лучше взяться за книгу прямо сейчас. Ведь тогда вы сможете не просто отвлечься от ноябрьской хмари, но и душевно согреться, проведя с семейством Стивенсов чудесные две недели на морском побережье. Нет, ярких впечатлений и захватывающих событий здесь не будет. Да и Стивенсы — люди весьма скромные. Они не колесят по миру в поисках приключений, а вот уже 20 лет приезжают только в Богнор. Один и тот же простенький пансион, одни и те же незатейливые развлечения, продуманный распорядок дня... И все же «отдыхать» со Стивенсами необычайно приятно. Автор так трепетно описывает своих героев, что невольно проникаешься симпатией к этим «маленьким» людям и их «обычному» счастью.

«Как прекрасно пролетело время! В общем-то они почти ничего не делали — просто купались и бездельничали, — и все же отпуск прошел великолепно».

Анна Кузьмина

«На земле произошел ядерный взрыв. Урал с его культурой исчез. Единственное, что сохранилось, — искусство художников, которые жили и работали здесь».

Где могли сохраниться все художественные артефакты об Урале? В галерее «Арт-убежище» открылся новый выставочный проект «Урал после». Где еще, как не в убежище, с долей иронии рассуждать о постапокалипсисе?

Выставка «Урал после» исследует местную идентичность через мифотворчество уральских художников и создает новый образ территории. Ассоциации и фантазии становятся единственным уцелевшим носителем знания, не подверженного материальному вреду взрыва. Они сохраняют дух Урала, но остаются вымышленными.

«Проект долго мариновался внутри меня и вытек из долгих лет размышлений. В 2022 году я на практике поняла, что создание собственного мифа может помочь справиться с концом света. Через год захотела исследовать уральский миф в творчестве. И вот на программе Синара Арт «Школа кураторов — 2025» создала проект про Урал после ядерного взрыва, который стал финалистом. Здесь он реализован с новым составом авторов. В творчестве каждого из них есть что-то уральское, не по факту, а по сути. Это сильно чувствуется, а потому легко поверить в правдоподобность мифа выставки», — рассказала куратор выставки Настя Мартынова.

Первый зал экспозиции представляет работы художественного объединения «ГУЙ» совместно с казанскими художниками Надей Риговой и коллективом «ВШЬ1». Предметом исследования стал смех, как инструмент перехода от жизни к смерти и наоборот. Работа выступает преамбулой исследования — погружением в пограничное состояние между тем, что было до, и что осталось после.

Среди артефактов второго зала располагается поэзия металла Ромы Бантика и уральская чудь Максима Якушенка. Через стволы-ленты березового леса виден холст Красил Макара «В парке „Для поэтов“ нет тропинок. Там бурелом». К работе тоже невозможно пробраться через уральских Будд и лес, можно только ловить мелькающий яркий образ.

Серия «Strawberry stuff» Андрея Меритского встает модулями ускользающей прежней реальности, но обратно в том же виде ее уже не получается собрать. Графика Насти Распопиной из серии «Бойцы» обращается к мистическому образу скал вдоль реки Чусовой, о которые часто разбивались торговые барки, что в сознании местных жителей наделяло камни могучей силой. О субъективном восприятии истории и формах ее интерпретации говорит работа km nomadic (дуэт Катиции и Матвея Калмыкова). Предметы в музейной витрине напоминают археологические находки, которые могут быть неверно истолкованы, что рождает новый миф.

К каждой работе на стенах приведены координаты. Это точки, где могли бы быть обнаружены объекты, по мнению художников. Открываем карту и идем на виртуальные поиски артефактов!

Проект «Урал после» — это не попытка воссоздать утраченное, а смелый эксперимент по созданию новой реальности. Выставка показывает, что даже перед лицом тотальной катастрофы культура не умирает — она трансформируется в миф. Искусство становится последним убежищем духа места, тем самым «арт-убежищем», где память о Урале продолжает жить не в камне и металле, а в образах, ассоциациях и свободном полете фантазии художников.

Выставка продлится до 30 ноября.

Вход свободный

📍Арт-убежище, ул. Малышева, 76

Выставка «Воображаемое время» в центре фотографии «Март» предлагает взгляд на время и место человека в его потоке. Участники: Сергей Зубов, Наталья Подунова, Анастасия Ростова, Татьяна Зобнина. Куратор выставки — Артем Беркович. По его словам, название проекта парадоксально: время в нем рассматривается и как физическая величина, и как субъективное переживание. Художники исследуют восприятие времени и образы, которые рождаются на стыке науки, мифа и личного опыта. Специально для «Екатарсиса» текст о выставке написала художница, фотограф и арт-медиатор Лёля Собенина.

На мой взгляд, самой интересной линией этой выставки стала серия «Моое» — научно-художественный проект о древнейшим периоде развития Земли, Уральского океана и Великого Пермского моря, существовавших на Урале в палеозойскую эру. Эта серия состоит из нескольких частей: черно-белые изображения затонувшего Урала фотографа Натальи Подуновой и художницы Анастасии Ростовой, сочетающие в себе фотографию и рисунок; фотограммы Натальи Подуновой, созданные без фотоаппарата на светочувствительной бумаге и саунд-арт-композиция «Уральский океан» Татьяны Зобниной.

Псевдодокументальные (мокьюментари) фотографии, соединяющие два временных пласта: современный Екатеринбург и эпоху, когда Урал был дном мирового океана, выглядят убедительно и «доисторическими», и подлинными. Используя научные данные, авторы визуализируют организмы, населявшие Землю миллионы лет назад. Название «Моое» подразумевает слово море, где у буквы «р» неким образом исчез вертикальный элемент, подобно тому, как разрушаются или растворяются любые природные материалы с течением времени.

Соседствующая рядом с фотографиями виртуальная модель Пикайи, предоставленная Дарвиновским музеем, одним из древнейших известных животных с признаками хордовых, предшественница рыб, птиц, млекопитающих и человека, выглядит как выдуманное существо: формат 3D-визуализации напоминает мультфильм, а сопроводительный текст отмечает, что она, вероятно, вела скромный образ жизни: питалась микрочастицами и избегала хищников, как и все мы. Лишь упоминание Дарвиновского музея добавляет ей достоверности.

Продолжает атмосферу затопленного, на этот раз не Урала, а античного города, Кирилл Леднёв в серии фотографий «В мире безмолвия»: погруженные на дно суфийские монахи, борцы за турецкую независимость, герои мифов древней Эллады — все они стали лишь основой для образования природного рифа и развлечения для туристов.

Серия «Звездная пыль» о научно-поэтическом синтезе Елены Акуловой была вдохновлена американским проектом «Слоуновский цифровой небесный обзор» по изучению звезд и галактик. Расщепляя свет звезд в спектрографе и анализируя линии отдельных элементов в полученном спектре, ученые могут судить о содержании тех или иных атомов в звездах. Звезды в основном состоят из водорода и намного меньшего количества более тяжелых элементов — углерода, азота, кислорода, фосфора и серы, которые являются важными и для земных живых организмов. Таким образом, делается вывод, что большая часть самых важных химических элементов, лежащих в основе жизни на Земле, появилась в недрах светил. Что позволяет создавать интригующие заголовки, вроде: «Человек на 97% состоит из звездного вещества!» или, цитируя текст Елены Акуловой: «86 процентов массы тела человека — это звездная пыль… — это золото, — и… миллиардолетний углерод». К сожалению, я не обладаю экспертизой, чтобы судить о корректности таких выводов. Визуально серия представляет собой цифровые коллажи, в которых персонажи уличных фотографий помещены в межзвездное пространство. А помещенные в контекст выставки про время оказываются застывшими между сиюминутным и вечным.

Похожее промежуточное состояние, между прошлым и современным занимает серия Сергея Зубова. Используя «картинный способ подачи», он предлагает искать просвет между отчаяньем и надеждой, ведущий к духовному росту. Удивительное косноязычие автора, как в тексте на этой выставке, так и в других его текстах, которые можно прочитать на его персональной страничке на сайте Союза Фотохудожников России, например: «чтобы творить что-то хорошее, нужно в этом существовать и всегда находиться в красивом», подчеркивается действительно красивыми изображениями с аллюзиями на живопись старых мастеров и живописцев XX века. При желании в них можно вычитывать мифологические или библейские сюжеты, где девушка с яблоком вероятно Ева, и так далее; было бы здорово, если бы подобная интертекстуальность была осознанной и декларировалась автором.

Последняя часть выставки — это работы Ильи Иванкина из серии «Баю-баюшки-баю» и «Люблю». Обе визуально близкие и тревожные, с хтоническими образами с живой структурой зерна фотоизображения и рыхлой композицией повествования. Автор сочетает в своих работах графику, скульптуру, лит-печать и последующую цифровую постобработку. Изображения, сформированные с помощью инфекционного лит-проявления, почти биологического, он уподобляет окошку микроскопа, а жутковатый текст русской колыбельной песни трактует как переходное, пограничное состояние, от реальности ко сну, от жизни к небытию.

Русская колыбельная не столько успокаивает, сколько пугает, наполняя затуманивающееся сознание скрытой угрозой. Течение времени на мгновение останавливается, возникает безмолвие безвременья.

Автор текста и фотографий — Лёля Собенина

19 июля в 14:30 в Уральском филиале Пушкинского музея она вместе с куратором проекта «Клуб строителей» Ларисой Пискуновой прочитает лекцию «Исследовательские практики и экзистенциальный опыт художника в современном искусстве».

— Елена, опишите себя одним предложением или коротким емким текстом.

— Первое, что пришло мне в голову: друзья говорят, что я — беспокойная душа: постоянно чем-то занята, что-то делаю, в чем-то участвую. Я художница, куратор галереи тюменского Центра современной культуры «Золото+Болото».

— Как началась ваша кураторская деятельность?

— Я выступила приглашенным экспертом выставки «Культурный слой» в Музейном комплексе имени Словцова в Тюмени, вместе с куратором работала над сопроводительными текстами. Проект был посвящен региональной арт-сцене первой четверти XXI века — это сфера моих научных интересов, я написала и защитила магистерскую диссертацию о тюменском искусстве и его художниках.

— Ваша образовательная география включает Тюмень, Таллин, Екатеринбург. Расскажите об этом.

— Степень бакалавра я получила в Тюмени — окончила худграф Тюменского государственного университета. По сути, получила высшее педагогическое образование по профилю «художник» и какое-то время даже в школе поработала. Будучи студенткой, я участвовала в программе обмена и один семестр училась в Таллине, посещала и студийные занятия рисунком, живописью, и педагогические дисциплины. В приоритете были творческие курсы: хотелось «попробовать» местное искусство, узнать местных преподавателей. Там я почувствовала бОльшую свободу в плане образования, выбора предметов и педагогическом стиле. Не было знакомого многим выпускникам художек примата академизма. Думаю, академизм с его правилами важен, но было очень ценно ощутить творческую свободу и всестороннюю поддержку от преподавателей. Замечу, что эта поддержка была во всех вузах, где я училась, я их не противопоставляю и очень люблю.

В УрФУ я поступила уже на историю искусств. Все началось с 2021 года, когда я создала самиздатовскую газету о тюменском искусстве «Вы». В тот период я заинтересовалась историей искусств, задумалась, как о нем писать. Мне хотелось сосредоточиться именно на тюменской арт-сцене, обозревать ее, показывать ее другим людям и рассказывать, где смотреть работы местных художников. В этом была и мотивация создания газеты, и моего поступления на искусствоведа. Зимой 2024 года я окончила магистратуру, диссертацию посвятила тюменским художественным объединениям 2000–2023 годов.

— Расскажите о газете «Вы».

— Интенцией к созданию газеты было желание популяризировать тюменское искусство и давать площадку для высказывания как авторам-искусствоведам, так и молодым художникам. Мы писали не только о визуальных искусствах, но и о кино, театре, литературе — старались освещать весь спектр художественной жизни Тюмени. Выпуски газеты есть в архиве библиотеки «Гаража», в читальне тюменской «Конторы пароходства» и в библиотеке Музея им. И. Я. Словцова. Газета стала инструментом для архивации событий. С 2021 по 2023 год я была главным редактором этой газеты. Хотелось выпускать «физическое» медиа, которое можно полистать и найти в городских «точках притяжения» аудитории искусства. До весны 2022 года печать тиражей, по 100 экземпляров раз в месяц, обеспечивал партнер — Антипинский нефтеперерабатывающий завод (позднее он поменял название на Тюменский нефтеперерабатывающий завод). Потом случились проблемы с материалами для печати — с бумагой и краской, и партнер больше не смог нас поддерживать. Нам помогали донаты читателей, но тираж сократился до 4–6 штук, периодичность стала реже. В 2023 году я ушла из проекта ввиду выгорания. Эту усталость почувствовала вся команда, многие покинули издание вместе со мной. Однако газета продолжила работу. До 2024 года ребята раз в полгода, раз в год выпускали газету. Но в январе 2025-го они объявили о закрытии издания.

— Елена, в своем портфолио вы пишете, что «работаете со зрителем через символику и маяки коллективной памяти». Это ваш личный художественный алфавит, набор образов, появляющихся от работы к работе? Или они изменчивы?

— Чего-то универсального нет, зачастую процесс может происходить неосознанно. Эти «маяки и символы» меняются: я отношу к ним культурные образы, сохранившиеся в подсознании людей, на старинных фотографиях и в других архивных материалах, в национальной символике, даже в позах! А иногда это ткани или вышивки — к ним я обращаюсь регулярно: они несут в себе историю, отзываются в людях. Кто-то вспомнит эти шторы или эти цвета и фактуры. В 2024 году в Салехарде для художественного проекта «Как стать завидным владельцем собственного снега» я использовала природные образы, орнаменты. Я стараюсь не говорить напрямую, «в лоб». Мне важно, чтобы зрители поняли работу не только на визуальном уровне, но погрузились в нее чувственно, воспроизвели в своей памяти нечто близкое. Эмоциональная связь со зрителем очень важна для меня, с помощью этих «маяков» я ее выстраиваю.

— Как вы начали работать со своими медиумами, в частности, с тканью?

— Этому предшествовал долгий период скитаний, когда я не понимала, что из инструментов и тем мне близко. В 2023 году случилась первая публичная демонстрация работы с тканью — текстильное полотно «Дом». Я показала его на выставке «Сокращая дистанцию: Обойдемся без стен» в рамках фестиваля паблик-арта «Морфология улиц» под кураторством Алексея Бархана. Выставку организовали на открытой в том же 2023 году пешеходной улице Дзержинского. В своей работе я хотела передать ощущения покоя, счастья и освобождения от тревоги, которые дают дом и семья. Ткань стала одним из языков разговора. Я использовала то, что хранилось в закромах моего дома: оранжевые шторы «из детства», элементы рабочих халатов моей бабушки — она была ветеринаром в колхозе. Хотелось не только визуально показать ощущение тепла, но и при помощи тканей — для меня они стойко ассоциировались с детством, но и для многих других людей моего поколения тоже. Ткань стала способом протянуть от себя к зрителю «нить».

— В вашем портфолио прочитала, что основные темы вашего искусства — дом, человек и культурная память. Сегодня ваши личные воспоминания ощущаются как ресурс? Или как нечто другое?

— Сейчас эти воспоминания для меня ресурс, я работаю с ними и планирую продолжать это делать. Я говорю о них в своих объектах, исследую их. Триптих «Письма (не) Деду Морозу», представленный на выставке «Клуб строителей: от деталей к вечности», тоже об этом. Я делала «Письма…» для выставки «23:59 — минута до чуда» в «Конторе пароходства» в конце 2024-го. Рефлексировала контекст, связанный с Новым годом, с ощущением чуда и праздника, с семьей.

Сейчас у меня в работе большой проект — я работаю с семейным и с другими архивами. Я исследую историю своей семьи со стороны отца. Возможно потому, что я ее плохо знаю, и мне хотелось бы познакомиться с этой частью родни. Мои предки со стороны отца — поволжские немцы. В 1941 году их депортировали в Сибирь. Сейчас стадия кабинетных исследований: в архиве МВД я получила дела прадедушки и прабабушки, их фотографии, общаюсь с папой на эту тему и исследую открытые источники. Я надеюсь реализовать проект и сделать выставку вместе с подругой-историком.

— Кажется, что многие сегодня занимаются исследованием своей семейной истории.

— Я тоже замечаю в своем социальном поле такой интерес. Люди изучают свои корни. Для меня знание своей истории дает опору под ногами, осознание себя. Я знакомлюсь со своими предками, со своим прошлым, и понимаю, почему и как здесь оказалась, стала такой, как есть. Восстановление этой родовой цепочки дает силы, энергию, чувство, что в этом мире ты не одна, что за тобой стоит множество людей.

— Расскажите о триптихе «Письма (не) Деду Морозу».

— Дети, как правило, верят в чудо, в волшебство, в Деда Мороза. И пишут ему письма. А наши родители их читают и готовят подарки. На одной из частей триптиха изображены мы с сестрой Катей, она старше меня на семь лет. Стоим на фоне елки. Катя долго (по моим меркам долго) верила в Деда Мороза, до семи лет. Ее вера была очень искренней: Катя писала Деду Морозу. И когда кто-то из подружек рассказал, что его не существует, сестра сильно расстроилась. Возможно, она даже плакала. Я же, по словам мамы, в Деда Мороза не верила никогда — сразу поняла, что подарки — дело рук моих родителей. По этому поводу я не расстраивалась, но ко всем семейным рассказам о Деде Морозе относилась скептически. На триптихе изображен новогодний подарок — маленький электронный синтезатор красного цвета. Он лежал под елкой, и родители говорили, что это презент от Деда Мороза. Я сразу их раскусила и заявила, что авторы подарка — они (смеется). Я довольно долго на нем играла, а в начальной школе подруга научила меня нотам и легким мелодиям. Так маленький красный синтезатор сподвиг меня пойти в музыкальную школу. Правда, я достаточно быстро ее бросила (смеется).

На триптихе также изображена искусственная елка — символ Нового года. С ней связана своя история. Мы жили в деревне. Помню, как в 2000 году мама принесла эту первую в нашей семье искусственную елку домой. До этого папа ездил на санях в лес и привозил эти елки оттуда (на совершенно легальных основаниях). Мама хотела упростить папе жизнь. Мы с сестрой искусственной елке очень обрадовались: стали ее наряжать. Я дотягивалась только до её середины. Поскольку сестра была старше, у нее уже сформировался свой вкус, в соответствии с которым она украшала деревце. Она не хотела подпускать меня к процессу. Путем капризов я добилась своего и повесила все игрушки вниз, куда дотянулась. «Что это за арбузы?» — говорила расстроенная сестра. Елку в итоге нарядили по-новому, но я всё равно была счастлива, что поучаствовала. Это воспоминание для меня со знаком плюс. А эта елка до сих пор еще жива! Помимо личных воспоминаний неосознанно в работах образовался еще один слой: изображения на них похожи на рисунки на окнах, которыми мы украшали классы к Новому Году.

Мама часто рассказывает наши семейные новогодние истории, очень их любит. Эти сюжеты цепляются за память: ты слушаешь их снова и снова, и они не дают тебе забывать важные моменты жизни. Фотографии работают так же. Поэтому я интегрирую семейные истории и снимки в свои проекты — чтобы не потерять свои воспоминания, сохранить и укрепить их. Чтобы дать им физическое пространство.

Лекция «Исследовательские практики и экзистенциальный опыт художника в современной искусстве» 19 июля (сб), 14:30 – 16:00

Уральский филиал ГМИИ им. А. С. Пушкина
Адрес: пр. Ленина, 50, вход 6
Вход по билету в музей: 350 рублей — полный, 250 рублей — льготный
16+

Интервью с Еленой Клейман провела Анастасия Баймурзина, доцент кафедры медиакоммуникаций Уральского федерального университета