Джаббер пребывал в эйфории: приятно, когда никто не мешает мозгу мариноваться в дофамине, вызывая привыкание и счастливые судороги по всему телу. А если бы и попытались... он был бы не против, если бы его попытались остановить, это было бы по-своему сладко: пусть попробуют слова, пусть попробуют физическую силу. Пусть попробуют выбить дурь из головы, пусть сломанные ребра простреливают до белых пятен в глазах, пусть доведут его тело до дрожащей болезненной массы, до оголенного нерва... ведь так токсин усвоится ещё лучше. Его мозг уже поражён насквозь, отравлен как никогда. И организм не может выработать иммунитет, Джаббер не хочет. Зачем бороться с тем, что заставляет каждый нейрон искрить, перегорая яркой вспышкой? От перегрузки начинает кровоточить из носа, но это не пугает, это забавно. Это красиво. Его тело настолько счастливо, что брызжет самой яркой краской организма. Цвет страсти, которым можно рисовать на полу, на стенах, пока перед глазами продолжают плыть яркие образы.

Пальцы и губы давно искусаны. Еда с подноса пала жертвой его припадка. Персики превратились в грязное, липкое месиво, что начало гнить вместе с его рассудком. Кислый запах действует как дополнительная доза. Так похоже на запах в том мусорном монстре. А на тарелке - произведение искусства.
Портрет.
ЕГО портрет.
Джаббер сам его слепил.
И сам же покусал - потому что не успел сделать этого там. Он искусал всю вилку, расцарапав металл зубами - потому что смотреть как его собственная кровь смешивается с его портретом так прекрасно.
Как бы хотелось увидеть его окровавленным с ног до головы.
Ему бы пошёл бордовый.
Привкус металла на его губах был бы таким сладким.
Одна лишь мысль об этом заставляет вновь прокусить едва зажившую губу. Пальцы на ногах поджимаются от восторга, боль в бедре от зубцов вилки добавляет больше изумительных мурашек. Его кровь бурлит, как кислота, разъедающая стенки сосудов и сердце колотится всё быстрее от шипучего яда.

Его могли бы назвать больным. И он болен. Так сладко, так безумно болен! И он так рад что это не лечится. Он утопающий, который хочет утонуть. Потому что он тонет в экстазе, он наслаждается процессом. Не всем дано это понять. И ему это не нужно, ему так плевать. Но... Если бы добрый-добрый Занка-кун протянул ему руку, как благородный герой, попытался бы спасти его. Тогда... О, тогда Джаббер не раздумывая ухватился бы за эту чистую-чистую руку.
И утянул бы его за собой.
Он не отпустил бы его руку, вцепившись до синяков, до крови.
И утопил бы.
Потому что Занка - чистейший МДМА.
Самый яркий компонент в его коктейле из эндорфинов.
Недостающий элемент его моря экстази.
Он вызывает привыкание, он провоцирует эйфорию, он вызывает экстаз.
И Джаббер уже подсел.
Он уже давно зависим.
И ему это нравится.
Так нравится!

Одним резким ударом стекло в душевой разлетелось в дребезги - фиолетовые глаза растворяются в чистом лунном свете.
Собственная кровь окропила пол и осколки стекла.
Он извинится и возместит ущерб завтра.
А сейчас, пусть этот яд, вместе с кровью, утекает в канализацию.
Он давит стекло ногой, представляя на его месте свой новый ночной кошмар.
Сегодня ночью у него нет сил чтобы столкнуться с ответом на это "если бы".
Потому что он был бы ещё неприятнее. Потому что тот, кто с такой искренностью и таким безумием в горящих глазах, называет обычного парня гением, сделал бы больно иначе. Страшнее.
Но Занка не собирается поддаваться, даже если он отравлен изнутри.

Словно сотню толстых игл воткнули между позвонками и начали прокручивать их. В горле пересохло. Кровь, тёплая и липкая, уже стекала по бёдрам, смешиваясь с грязью. Пахло железом и чем-то тошнотворно-сладким. От этого запаха кружилась голова.
Его тело инстинктивно пыталось сделать судорожные вздохи, несмотря на стремительно немеющее горло.
Легкие словно иссохли. Казалось будто сухой лист изо всех сил сминали в руках.
Всё его тело дрожало от боли и напряжения.
Глаза закатывались.
Сознание уже ускользало в спасительную темноту, поддаваясь болевому шоку, как вдруг лезвия исчезли.
На их место пришли чужие теплые пальцы, обхватив его колени.
Его сознание, словно рыбу на крючке, выдернули обратно к реальности.
Заливистый, пронзительный смех ударил по ушам, вызывая до кучи еще и головную боль.
Чужие руки поползли выше по его бёдрам.
Простреливающая боль парализовала каждую клеточку тела, не позволяя сопротивляться.
С огромным усилием Занка сконцентрировал дрожащий взгляд на окровавленном лице перед собой и столкнулся с яркой, жуткой улыбкой. Совершенно неуместной.
Мгновение, и его спина столкнулась с полом. Перед глазами тут же вспыхнули белые искры боли.
Джаббер нависает над ним, как хищник над жертвой. Пальцы нежно очерчивают раны на бедрах Занки. Кровь, скапливающаяся на кончике его носа и подбородка, запятнала прежде чистое лицо.
И в эту секунду, даже адская боль не может заглушить ужасные мысли.
Ему страшно.
Ситуация так отвратительно похожа на тот бой, но так ужасно отличается... Боль и паралич не пугают так сильно, как отсутствие галлюцинагенного яда, что спас его рассудок в тот момент.
Сейчас Занка слишком остро понимает своё положение.
Сейчас к физической боли примешивается разочарование.
Он снова.. попал в эту ситуацию.
По своей глупости.
Он не только не смог защитить Риё, он не смог защитить даже себя...
И сейчас его сверлит взгляд маджентовых глаз.
Лицо Джаббера приблизилось, чужое горячее дыхание обжигало кожу.
Запах крови проникал в ноздри.
Рука с манкирой медленно приближалась к лицу.
Стиснув зубы, Занка задирал нос.
Пусть убивает.
Занка Ниджик примет это с достоинством.

Джаббер замер.
На его лице, пусть и на мгновение, маниакальная улыбка сменилась легкой растерянностью, а сверлящий взгляд стал нечитаемым.
Неужели... испугался?
Смешная мысль заставила Занку невольно скривить губы в подобие ухмылки.
И, словно в ответ, на лице Джаббера тоже расплылась улыбка. Новая. Странная. Не менее больная.
С каждым вздохом, Занке казалось что его погружают все глубже под воду: шуршание одежды и мусора почти не было слышно. Но тихий, хриплый смешок Джаббера и его бредовый шёпот, Занка услышал отчетливо.
"Занка-кун... ты такой... идеальный"
Джаббер вдруг закусил губу, прокалывая и без того разодранную кожу, и манкира резко исчезла, когда он схватил лицо Ниджика.
"Ты тоже должен почувствовать это"
Почувствовать.. что?
Но выдавливать из себя вопрос не пришлось. Потому что чужие губы накрыли его собственные.
Зубы неприятно столкнулись.
Рука Джаббера обвилась вокруг горла Занки, пока друга оттягивала голову назад, больно схватившись за волосы.
Рот наполнился вкусом железа.
Чужая слюна и кровь вторгнись в его рот вместе с чужим языком.
Тело по привычке сглотнуло и живот скрутило от отвращения.
Горло спазмировало, пока язык Джаббера исследовал его рот, а губы впивались всё сильнее.
Занке казалось что он умрёт, захлебнувшись этой отвратительной смесью желчи, крови и слюны.
Но паралич стал отступать и он смог сжать челюсти. Недостаточно, чтобы откусить язык психопата, но достаточно чтобы ранить, чтобы пустить еще немного крови.
Запыхавшийся Джаббер отстранился, утирая губы и сверкая счастливым оскалом.
"Не стоило так сладко благодарить меня, Занка-кун, я был рад поделиться с тобой~" - промурлыкал Джаббер, прежде чем отскочить подальше, уклоняясь от летящей в его голову крышки мусорного бака. - "Снова портишь все веселье, Хвостик~"

Но Риё не была в таком же весёлом расположении духа. Она не видела что он делал с Занкой, вероятно пытался причинить боль. Поэтому она стремительно приближалась, продолжая швырять тяжелые предметы, от которых Джаббер уворачивался с безумным смехом и очевидным весельем.
"Ну же, ну же! Уже ухожу!~ К сожалению, моё имя для игр с вами уже истекло~"
С этими словами Джаббер упал в портал-люк среди горы мусора, оставив Риё и Занку в звенящей тишине.
Боль всё ещё выворачивала позвоночник, пока паралич медленно спадал.
Он переживёт это.
Но что-то глубоко внутри словно подверглось необратимому некрозу.
В этот день Занка Ниджик был отравлен чем-то неведомым.
Невыводимым.

Это всегда ощущалось глупо. Но это было лучше, чем вываливать свои глупые проблемы на Аль-Хайтама, Тигнари, Сайно, Нилу или кого-угодно еще. Он все еще чувствовал себя жалким, но он утешал себя тем, что Мехрак в первую очередь механизм. Архитектор хотел верить, что осколки его разбитого «Я» не навредят живому механизму так, как они могут навредить живому сердцу. Мехрак не уйдет и не осудит, каким бы жалким на самом деле Кавех ни был.
И стоило ему заговорить о чем-то одном, как плотину прорвало. Это ощущалось так, словно ему ударили в ребра, словно осколки проткнули сердце насквозь, и он наконец отхаркнул кровью, что скопилась внутри.
Все началось с мелочи. С физической усталости от работы. Хотя душой он и горел проектом, физически не мог его закончить, замирая над бумагой, не в силах сделать штрих. Затем он начал хвататься за большее количество проектов, соглашался на встречи, заводил друзей, не желая упускать возможности, пытаясь отвлечься и получить удовольствие хоть от чего-то. Он хотел прожить жизнь ярко, он хотел быть частью всех этих захватывающих событий, но энергия утекала. Согласие приносило секундную радость, а затем превращалось в эмоциональное бремя. У него не хватало сил довести яркий старт до яркого конца. И он откладывал, обещая себе, что закончит, что напишет, что встретится. Просто ему нужно разобраться с другими делами и накопить сил...
Но со временем становилось все тяжелее. Он выполнял обязательства по работе и это все на что его хватало. Его мозг пытался отдыхать через бессмысленные вещи: через покупки каких-то мелочей, через игры, ребусы, сканворды, через никому ненужные наброски, не доведенные до ума.
Затем яркое событие, которое, как он думал, изменит все. Маленькая поездка, в которую он был приглашен. Он верил, что если вырвется из рутины, если ненадолго уедет подальше, то новое место все исправит... Но поездка отменилась, мероприятие не состоялось и он потратил последние силы чтобы сделать вид, что все в порядке.
Но после этого события собрались в один большой ком негатива, с которым он, как Сизиф, пытался бессмысленно бороться.
Наконец к ним в гости приехала его мать и вместо радости от встречи он ощутил, как вокруг шеи оборачивается веревка. Он чувствовал, как в тело возвращается постоянное напряжение. Как он больше не мог найти себе место в доме. Как он не мог больше позволить себе отдыхать без чувства вины. Он словно предчувствовал бурю, которая ждет мгновения, чтобы наконец ударить его молнией в самое сердце. И это произошло. Ему припомнили его неосторожное слово, когда он напился и пожелал ребенку соседки наслаждаться ее детством, так, как он не мог. Так глупо прокололся, сказав это при матери, обидев ее, сам того не желая. И наконец она выплеснула на него обиду, нажав на все его болевые точки. А затем замолчала, как обычно, наказывая его с помощью игнорирования, демонстративно общаясь со всеми вокруг как ни в чем ни бывало, кроме него. И, совсем как в детстве, это вызывало в нем такое чувство вины, что он не мог сдержать слез. Он даже попытался дать отпор, наконец сказать, что ему тоже было больно, но... слова не выходили. Он так долго глотал эту боль, что в тот момент он просто задыхался.
Да и он никогда не сказал бы ей всего. Потому что не хотел обвинять. Потому что не хотел делать больно. Потому что понимал, что она делала все что могла. Она дала ему все что могла. Он не хотел быть неблагодарным. Но ему было больно. И ему больно до сих пор. Но это только его проблема, верно? Всё в порядке, он привык. Хотя ему хотелось наконец поставить точку во всей этой боли, во всем этом чувстве вины. Но ему нельзя было об этом думать и тем более говорить. Ведь матери будет больно. Поэтому приходилось вновь проглатывать всю эту боль и готовиться к последствиям ссоры.
На следующий день она вела себя как ни в чем ни бывало. И он тоже делал вид что он не сломался окончательно после произошедшего. Он шутил, он улыбался, периодически отходя в ванную, чтобы спрятать слёзы, которые он уже не мог контролировать.

Что он чувствовал, когда мать наконец уехала домой? Он уже не мог сказать. Возможно радость, может быть, облегчение. Сложно было сказать, когда все эти эмоции тонули в опустошении.
Он не стал предупреждать Аль-Хайтама что уйдет. Оставил лишь записку 'Я устал. Уехал в отпуск. Арендная плата в конверте.'. Кавеху было все равно как Аль-Хайтам это воспримет. Пусть посчитает лентяем и будет прав. Если повезет, Кавех вернется с улыбкой и сыграет роль беззаботного бездельника, чтобы поддержать эту идею.
Но пока он не собрал себя по кусочкам, пока он не может гарантировать что снова не разобьётся от одного слова, он продолжает прятаться. Конечно, он мог бы поговорить с кем-то из друзей, они хорошие люди и не прогнали бы его, если бы он показал, насколько он сломан. Возможно его бы даже поняли. Но понимание не помогает. Слова поддержки не помогают. А делать вид, что они не зря по тратили на него время, что они не зря впитали его боль, сейчас было невыносимо. К тому же… нельзя постоянно грузить людей своими проблемами. Если ты будешь привносить в их жизнь только жалость к самому себе, вместо пользы, поддержки и позитива, рано или поздно от тебя огородятся. Рано или поздно им надоест терпеть тебя. Поэтому важно дозировать информацию, чтобы не стать бременем.
«Мехрак, напомни написать прощальные письма с благодарностью. Просто… на всякий случай.» - просто заметка на будущее. Нужно подготовить запасной вариант, на случай если он однажды больше не сможет к ним вернуться.
Он думал обратиться к специалисту. Так он смог бы хотя бы деньгами компенсировать потраченное на него время. Но он сомневался, что это принесет какую-либо пользу. Либо ему придется стать пожизненным пациентом, либо хватит одной встречи, на которой непрофессиональный психолог обесценит его чувства. Ни к одному из этих вариантов он не был готов, а потому сам изучал психологию. Искал советы, старался разобраться сам. Он видел причинно-следственную связь, он все прекрасно понимал, но это не помогало.
'Нужно проживать эмоции'. Он их проживал. Болезненно. И бесполезно.
'Нужно простить обиды'. Он всегда прощал. Всегда старался поставить себя на место другого человека, понять его, не держать зла. Он не обижался. Все равно было больно.
Раньше он пытался отстаивать свое мнение, спорить, он и сейчас это делает в моменты вспыхнувшего гнева. Но все же, сейчас он старается беречь нервы: быть умнее, не спорить с дураками, которые ничего не понимают, даже если ты тычешь их носом. И все равно не помогает. Ничего не помогает. Он живет в режиме экономии и все равно чувствует себя словно пробитый кувшин, из которого утекает энергия. Он не знает, как залатать эту дыру полностью.
Побег стал единственным спасением. Скитаясь по заброшенному храму, рассыпаясь на песчинки, он позволял накопившейся боли разрушить его до конца. И спустя пару дней эмоциональных самоистязаний и слезы наконец закончатся. Кувшин опустеет. Эмоции вновь начнут ощущаться словно через толщу воды.
Когда-то давно, когда это случилось впервые, было страшно. Он думал, что умер душой и от него осталась лишь бренная оболочка, которая еще не отработала свой срок службы. Он думал, что это навсегда. Но сейчас он знал, что это временное состояние. Это нужно просто пережить. Пара дней, может неделя, в худшем случае месяц. И жизнь сжалится над ним, вновь наполнив его треснувший кувшин медом до краев. Нужно подождать, и колесница его жизни сделает новый оборот. И все начнется сначала: он будет пытаться успеть сделать все, до того, как все силы иссякнут. Будет гореть изо всех сил, пока снова не превратится в рассыпающийся огарок.
А пока его кувшин пуст, пока эмоции утоплены, и в голове наконец тишина, остается только логика и это прекрасная возможность повторить как он вернется.
Сначала нужно будет подключиться к системе Акаши и прочесть все те письма, что он игнорировал. В нем теплилась тихая надежда, что его выгнали со всех проектов, не желая ждать пока он вернется.

В нем жило извращенное желание, наконец получить долгожданное гневное сообщение о просроченных дедлайнах, в котором ему говорят, что он разочарование, что обратиться к нему было ошибкой. Ему нужно было это внешнее подтверждение, после которого он перестал бы брать заказы, это было бы доказательством, что он разочаровывает не только как человек, но и как никудышный работник, который не справляется.
Затем друзья. Возвращаться всегда было тяжело. Он бы сравнил это с теми самыми раздражающими бывшими, которые не могут отпустить человека, с которым расстались, и продолжают появляться в их жизни. Всегда было это неловкое чувство, будто ты вернулся туда, где тебя не ждали. Словно жизнь уже неслась дальше, как поезд, а ты был тем самым опаздывающим пассажиром. Каждый раз он возвращался словно ни в чем ни бывало. Отшучиваясь, мол искал вдохновение, или ворча что-то о раздражающих заказчиках. Это была удобная ложь, в которую люди охотно верили. Или вежливо молчали, принимая оправдание.
Но в глубине души он всегда готовился к тому, что однажды ему скажут, что им надоело ждать пока он вернется. И тогда он уйдет из их жизни, и не будет больше попадаться им на глаза. Затеряется как старая безделушка где-то за шкафом, пока вдруг не понадобится.
Капля за каплей. День за днем. Его пробитый кувшин медленно наполнялся, пока его тело бесполезным трупом тухло в стенах храма.
Он и раньше не чувствовал временных границ, но сейчас дни слились в единый поток, который уносил его дальше в будущее.
Он не уверен сколько времени прошло с тех пор, как он спрятался в стенах этого храма. Но судя по записям Мехрака он тут меньше месяца. Славно. Несколько недель отсутствия не звучат так тревожно. Возможно, некоторые даже не заметят.
Он наконец заметил фрески в храме. Огромный цветок, состоящий из мелкой мозаики. Сочетание бирюзового и красного на потолочных плитах.
Он заметил. И это напомнило о ком-то с кем он давно не говорил. Маленькая улыбка тронула губы, когда он вновь ощутил, что его сердце бьется. Значит наконец отпустило…
Теплый дождь встречает его за пределами храма и природная влага на коже, волосах, одежде, ощущается куда приятнее щиплющих слез, привкуса пепла на языке или сдавленной боли в легких. И каждая капля словно какой-то волшебный клей помогает срастись осколкам его души. Капли приятно холодят горячую кожу. Дышать становится легко. И первый смешок вырывается из груди. И глаза застилают уже другие слезы.
Восстанавливаться всегда было странно. В какой-то момент ты просто просыпаешься живым. Ты просто вдруг все чувствуешь так как надо. Поле зрения вновь охватывает окружающий мир. Наконец хочется выпить чаю и сытно пообедать, не потому что сработало напоминание Мехрака, а потому что наконец почувствовал голод. Хочется наконец пообщаться с людьми. Если не оттолкнут. И сменить одежду...
Желания возвращаются, как дождь в джунглях: сначала пара капель, а затем сам не замечаешь, как весь промок и улыбаешься, желая свернуть горы. Боль разрушила его до основания, но потому он и феникс, что смог вернуться к жизни лишь после того, как всем своим существом почувствовал вкус пепла.
Теперь, когда есть силы улыбаться, нужно вернуться как можно скорее. Возможно, кому-то он еще нужен. Светоч Кшахревара должен успеть истратить ресурс, до того как вновь потухнет.

Фе́лиси довольно мурчит, устроившись в бывшей детской спальне. Очередное перемещение забросило её неизвестно куда, но на этот раз Чешир явно улыбнулся ей: ни тебе заснеженных пиков, ни океанской бездны, ни болотной жижи. Только тихий домик на берегу и добрая старушка, пригревшая бродяжку, промокшую до нитки.

Где она? Чья это детская? Почему старушка так добра? Фе‌лиси решает не вдаваться в детали. Сухо, тепло, безопасно — этого достаточно. Голова тяжелеет, ушки прижимаются, хвост плотно обвивает тело, когда она сворачивается калачиком на старой перине. Границы комнаты размываются, и вот уже не просто дремота, а полноценный, пугающе яркий сон затягивает её в свои объятия.

Ощущения всё те же — теплые и обволакивающие, но картина перед глазами куда прекраснее. Её собственная детская, заставленная безделушками, которые она мастерила с отцом, и диковинками, найденными во время прогулок с матерью. Детская радость, такая яркая и искренняя, захлестнула её грудь. Сейчас она снова была папиным огоньком и маминым котенком.

Теплой шубы нигде не было, да и зачем она нужна сейчас? На их острове никогда не бывало столь суровых зим. Но когда пальцы не нащупали на голове ни петаса, ни тиары, холод пронзил её быстрее, чем случались её проклятые перемещения. Шерсть встала дыбом, хвост нервно забарабанил по полу, а когти инстинктивно впились в ткань перчаток, грозя прорвать их насквозь.

Для постороннего глаза — дешевые безделушки. Отнеси их в ломбард, и оценщик лишь снисходительно улыбнется, предложив из жалости горсть монет, на которые и булку не купишь. Металл исцарапан, огранка проста, везде следы времени.

Но для Фе́лиси это было сокровище.

Диадема матери — первый подарок Дидаска для Матроп. Простая полоска с имитацией лавровых листьев, где единственным достоинством казался цимофан с эффектом кошачьего глаза. Не как у знатных дам, зато живая, хранящая руку начинающего ремесленника. Символ начала их пути.

Петас отца тоже не сиял роскошью. Низкий купол шляпы хранил гравировку — силуэт шлема, дань памяти боевому прошлому деда. Для непосвященных это было «ни рыба, ни мясо»: ни шляпа, ни шлем. Но ей было плевать! Они просто не понимали глубины их истории, не видели ценности, скрытой в царапинах. Пусть считают их дешевыми побрякушками, лишь бы не украли! Эти вещи не имели рыночной цены — они несли историю её семьи, а значит, стоили дороже её собственной жизни.

Фе́лиси спрыгнула с кровати; сердце колотилось где-то в горле. Чувства обострились до предела, движения стали резкими, взгляд лихорадочно скользил по деталям окружения.
Где они? Под кроватью? На полке? Неужели потеряла?
Мысли путались, голова кружилась, а в животе сворачивался мерзкий ком тревоги. Этого не могло быть. Она берегла их как зеницу ока. Неужели слишком расслабилась в этом тепле и не заметила, как её обокрали? Быть такого не может!

Но мир замер в одно мгновение. Разум опустел — тревожные мысли отхлынули внезапным отливом. Фе́лиси застыла, подобно статуям в храме Чешира. А всё потому, что до её ушей донёсся знакомый голос, что-то мурлыкающий себе под нос. Эхо прошлого, которое она думала больше никогда не услышать.

Вмиг она снова ощущала себя крошкой. Ноги, привыкшие к прыжкам и бегу, ослабли и затряслись, словно внезапно растеряли все навыки. По спине пробежал ток, когда шок уступил место осознанию. Не тратя больше ни секунды, она рванула в соседнюю комнату. Будто огонь лизал ей пятки и лишь мастерская отца могла стать спасением.

С её губ сорвался недоверчивый смешок — настолько тихий, что его можно было спутать со вздохом.
Папа. Её любимый папочка.
Она всегда боялась, что не узнает его при встрече. Была уверена: время украло и исказило его лицо в её памяти. Но она ошибалась. Перед ней стоял он. Без всяких сомнений — её папа.

Те же мозолистые, крепкие руки мастера сжимали инструменты так неуверенно, будто принадлежали новичку, а не опытному ремесленнику. Те же усталые, но бесконечно добрые глаза, полные мудрости. И та же подгоревшая грубая шерсть — он ведь никогда не боялся огня: ни пламени в печи, ни озорных огоньков дочери, ни зыбких языков пламени жены.
Самый смелый. Самый терпеливый. Самый упрямый человек, которого она знала. Самый лучший папа на свете!

И петас нашёлся… Он был там, где и должен быть — на законном владельце. На отце эта шляпа всегда сидела идеально. Это было органично. Это было правильно.

Он знал, что она здесь, но старательно делал вид, будто не замечает. Он всегда позволял своей любимой дочурке думать, что ей удаётся застать его врасплох. Но стоило услышать жалобное мяуканье и растерянное: «Папочка…?» — как он развернулся, больше не дожидаясь её «нападения».
Инструменты полетели на верстак. Вместо них его руки мгновенно подхватили дочь, прижимая к груди — крепко, надёжно, будто боясь, что она потухнет, как свеча на ветру.

— Что случилось, огонёчек? Кошмар приснился? — голос отца звучал тихо и тепло. Он потерся носом о её нос.

От этого простого, такого родного жеста у Фелиси мгновенно защипало в глазах. Ком в горле душил. В голове роились вопросы… Где мама? Почему ты здесь? Что происходит? Неужели это всё реально?
Но дрожащие губы смогли лишь промямлить:
— Я так соскучилась…
Слёзы вырвались наружу, и она уткнулась в родное плечо, которое всегда было готово защитить её от всех бед.

— Я тоже по тебе скучал, моя хорошая. Знаешь, как уныло в мастерской без моего любимого подмастерья? Каждая секунда тянется, как остывающее стекло!

Всего пара фраз, сказанных с уверенной отеческой улыбкой, и мир словно склеили по кусочкам, надёжно заварив швы. Отец усадил её на верстак, возвышаясь, как военачальник, зачитывающий приказ.

— Отставить слёзы, иначе мне придётся присоединиться! — отец нежно ткнул её в носик с притворным укором. — Мы же планировали сегодня сделать подарок для мамы, помнишь? Или у нас сегодня день плача?
Эти шутки рассеяли последние крупицы сомнения.
Она дома.

Но папа никогда не давал ей погрузиться в тяжелые мысли, увлекая за собой в путешествие - не по бескрайним незнакомым землям, а в знакомый ритм его мастерской.
Секунда, и вот уже она стоит на полу и на смену её пропавшей шубе пришёл фартук. Она успела лишь моргнуть, как мозолистые подушечки отца нанесли на её щечки сажу, имитируя боевой раскрас.

Родные запахи успокаивали тревогу, что впивалась когтями в сердце. Атмосфера мастерской для неё всегда ассоциировалась с папой: угольный запах, с каким-то сернистым оттенком, въелся в его одежду и шерсть, смешиваясь с чем-то сладковатым, присущим разогретой меди, и это вечное чувство тепла - не жгучее, как от открытого огня, а именно теплое, как у угольков. В горне плясали языки пламени, окрашивая тени в ставший родным оранжевый цвет.

Пока она купалась в забытых ощущениях, отец принес брезентовый сверток, в котором, словно в морской ракушке, пряталось сокровище - бронзовый пояс с девятью цветами и лишь один бутон, который так и остался заготовкой. Она сразу узнала фиалки сорта “Чеширский кот”. Мама всегда любила их. Именно она усадила ими клумбы вокруг храма, которые впоследствии оплели все стены.

— Смотри внимательно, огонёчек, — голос Дидаска звучал хрипло, но уверенно. — Бронза капризна. Если перегреешь — она станет хрупкой, словно гордость богачей. Если недогреешь — будет сопротивляться и упрямиться, прямо как ты, когда не выспишься. Нам нужно поймать момент, когда она станет мягкой и податливой, как тесто для лукумадес*.
(Лукумадес*— небольшие шарики из дрожжевого теста, обжаренные в оливковом масле и щедро политые медом. Древнегреческий аналог пончиков)

Он подхватил щипцами заготовку последнего цветка и погрузил её в печной горн. Пара минут - и тонкие пластинки металла уже начали менять цвет: от тускло-красного к ярко-желтому, почти белому сердечнику. Словно кусочки солнца.

— Бери. И помни: не дави. Никому не нравится давление, и металл не исключение. Веди инструмент мягко, а не толкай его. Представь, что ты мажешь масло на хлеб. Если чувствуешь сопротивление, не пытайся преодолеть его силой, лучше остановись и подожди, я вновь разогрею металл.

Фе́лиси взяла щипцы. Жар ударил в лицо, заставив прищуриться. Невольно вспомнилось, как она с мамой доставала булочки из духовки.

Она ждала, пока отец положит раскаленную заготовку на наковальню, молоточек уже был наготове. А отец медлил, словно давая ей самостоятельно понять, в чем проблема. Но в ответ увидел в глазах дочери нетерпеливую готовность броситься в горн и самостоятельно достать раскалённую заготовку.

— Стоять. Снова перчатки надеть забыла? Если ожогов и ссадин не боишься, то хотя бы о надёжном хвате подумай. — с укоризной отчитал ее отец, подцепив хвостом с ближайшего крючка запасную пару кузнечных перчаток. Он не поднес к ней заготовку ни на дюйм ближе, пока перчатки не оказались на ее лапках.

— Ты ведь знаешь, что я вкладываю душу в то, что создаю, а потому ценишь, верно? Так почему же ты позволяешь себе так небрежно обращаться с моим главным сокровищем? — С ласковой улыбкой Дидаск положил перед ней светящуюся раскалённую бронзу, мягко направляя ее руку с молоточком к изделию.

— Вспомни фактуру лепестков. Они тонкие и хрупкие, они мягкие, без резких углов. Изделие маленькое, металл тонкий, поэтому будь нежна, удары должны быть маленькими, это не отбивная. Это как работа с глиной, только вместо пальцев - молоточек, которым ты должна придать изделию форму.

— Ты не покажешь мне пример…? — голос её дрогнул от хрупкой надежды, замаскированной под неуверенность.

Она умела ковать. Отец был лучшим учителем, и даже за годы странствий она не забыла его наставлений, не растеряла навыков. Потому что не могла потерять его наследие.
Но дело было не в навыках.
Ей просто невыносимо хотелось снова увидеть того отца. Вспомнить захватывающее дух чувство, когда металл в его руках оживал, повинуясь его воле, превращаясь из безжизненного несуразного куска в настоящую живую драгоценность. Для неё это всегда было высшей магией.

Но Дидаск лишь покачал головой. В его усталой улыбке она прочла знакомый приговор: проклятие сработало. Он не мог. Знания жили в его разуме, нетронутые и ясные, но мышцы предали его, забыв всё напрочь. Как и каждый месяц. Без исключений.

Ежемесячно он становился младенцем, заново обучающимся ходить. Он помнил правила: «не бей сильно», «держи угол», но тело отказывалось слушаться, не в силах рассчитать силу удара. Руки дрожали, как у неопытного ученика. Удары получались смазанными: то слишком сильными, то хаотичными, деформируя поверхность, оставляя грубые вмятины вместо нежной формы лепестка. Было чудом, что он смог не повредить заготовку щипцами и не уронил её в горнило. Наверняка у него ушло несколько дней и бессонных ночей, чтобы вновь отточить хотя бы базовый контроль.

И всё же он никогда не жаловался. Не опускал рук. Он мог бы бросить кузнечное дело, выбрать путь, где память мышц не нужна. Но нет — он упорно начинал путь заново. Для своих подмастерьев он оставался мягким наставником, но для себя превращался в тирана-учителя. У него был лишь один месяц до следующего обнуления. Тридцать дней закалки в горниле борьбы с собственным телом, чтобы вновь выковать из себя мастера и создать шедевр, прежде чем весь прогресс рассыплется, как перекалённое изделие.

Именно поэтому творения Дидаска, выкованные на пике его мастерства, ценились на вес золота. Они хранили в себе не просто металл, а весь его мучительный путь: от беспомощности до совершенства.
Фе‌лиси смотрела на него с немым восхищением. Он нёс своё проклятие с упрямо поднятой головой, запрещая себе отчаяние. Он никогда не жалел себя.

От этой мысли она невольно нахмурилась. И дело было не в детской обиде на жестокие дары Чешира, усложняющие жизнь каждому жителю Параллакса. Внезапно до неё дошло: её отец никогда не считал это проклятием.
Для него это был вызов. Игра, в которую он погружался с горящими глазами.

Если бы Чешир даровал ему лишь талант, избавив от ежемесячного забвения, горел бы Дидаск так же ярко? Или он бы медленно угас, достигнув совершенства?
История уже давала ответ. Она вспомнила мамины рассказы о том, как отец писал стихи. Она вспомнила как отец занимался рыбалкой. Он взлетал к вершинам мастерства стремительно и легко… а затем бросал всё. Потому что победа теряла вкус. Стихи становились пустым звуком, рыбалка — скучной механической рутиной. Как только исчезала трудность, исчезал и огонь.
Но кузнечное дело было иным. Здесь Чешир позаботился о том, чтобы финишная черта каждый месяц отдалялась. И благодаря этому отец мог бежать вечно.

— Может быть, сегодня я побуду твоим учителем, папа? — после паузы тихо спросила она, бережно вкладывая молоточек в его ладонь. — Я буду направлять тебя. Так твои руки скорее вспомнят. Ты ведь учил меня именно так.

Ее огоньки затрепетали от страха: вдруг она обидит его? Он был гением, великим мастером, а она предлагала ему роль ученика. У неё не было никакого морального права ставить себя выше.
Но стоило отцу улыбнуться — широко, до ушей, обнажив свои потемневшие от времени клыки, — как все страхи рассеялись.

— Ха-ха! Моя дочурка совсем выросла! — рассмеялся он. — Готова взять на себя ответственность за обучение такого непутёвого подмастерья, как я? Что ж, тогда обещаю стараться изо всех сил, чтобы не опозорить своего строгого учителя!~

Он сделал шаг ближе к наковальне и подождал, пока ее худенькая лапка накроет его большую шершавую лапу. Его лапа дрожала и слабо держала инструмент, движения были скованными, словно после травмы. Поэтому Фе‌лиси взяла на себя роль твердой опоры и сжала лапу отца, увереннее фиксируя инструмент.
Они подняли молоточек и сделали первый удар.

Фе‌лиси немного поморщилась. Вышло немного смазано. Не критично, они смогут это исправить в процессе, и все же.

Она бросила мимолётный взгляд на отца, боясь увидеть еще большее разочарование чем ее собственное, но он судя по всему наслаждался процессом. Это был нежный прищур, скрывающий смешинки. Взгляд человека наблюдающего за первыми, не идеальными попытками своего ребёнка в чем-либо.
И это заставило её насупиться и вздёрнуть носик. Теперь это было делом чести. Это был вызов. И, теперь уже с новой решимостью, она направляла его руку. Удары молоточка об остывающую бронзу был стуком сердца кузницы: естественным и правильным.
Тук-пауза.
Тук-пауза.
Тук-тук-тук.

Они не говорили ни слова.
Наставления были не нужны.
Он знал, что делать.
И она знала.

Слова поддержки тоже были лишними, когда шедевр рождается у тебя на глазах. Это был уникальный момент творения: ты погружаешься в процесс, и слова заменяются мелодией работы. Прекрасная синхронизация, когда не нужно ничего объяснять, не нужно подбирать метафоры, чтобы другой мастер тебя понял.

Один лепесток за другим — и бутон, ещё час назад бывший грубой заготовкой, распустился прекрасной бронзовой фиалкой. Она немного отличалась от остальных: Фелиси чуть ошиблась с размером, и их цветок вышел крупнее собратьев.
Дидаск нахмурился. Но совсем не по той причине, о которой подумала Фелиси.

Он принялся рыться в ящиках верстака, пока не нашёл потёртый мешочек, который всегда носил с собой для камней. И наконец, с улыбкой победителя в шарлатанской лотерее, извлёк крупный цимофан.
— Великолепно! — воскликнул он. — Полосатый Хвост сегодня был щедр. Мне повезло найти на берегу двенадцать цимофанов, но двенадцатый оказался больше всех! Я уж думал, придётся снова бежать к реке искать подходящий размер, а этот отложить до лучших времён.

Дидаск восторженно вываливал на дочь поток информации, на что Фелиси лишь смешно поморщилась, пытаясь не рассмеяться. Отец обычно горел тихим, ровным пламенем, но когда что-то складывалось идеально, словно кусочки пазла, он вспыхивал как сверхновая, радуясь как ребёнок.

Он редко покупал готовые камни, считая, что так остаётся недостаточно вовлечённым в процесс. Он предпочитал сам находить сырьё и лишь потом отдавать его ювелирам, поэтому прогулки по берегу Ригэ‌-Оура‌* стали для него привычным ритуалом.
(Ригэ‌-Оура‌* — река, протекающая через Параллакс. Её берега богаты цимофаном с эффектом кошачьего глаза. В народе реку зовут «Полосатый Хвост» из-за пёстрого дна и извилистой формы.)
Итак, под неутомимую болтовню отца, все цимофаны нашли свои места в сердцевинах цветов. Металл обнимал камни нежно, но крепко, намертво фиксируя «кошачьи глаза» в лепестках фиалок Чешира.
Наверное, стороннему взгляду из других городов Энтернии это показалось бы жутковатым. Но здесь, в Параллаксе, никто уже не обращал внимания на вездесущий отпечаток Чешира. Он был повсюду: в облике цветов и изгибах реки, в формах теней и силуэтах в тумане, в улыбке луны и солнечных затмений. Даже фасады домов носили на себе его мету — загадочные, застывшие в камне следы огромных лап.

Вновь окунуться в тепло родины, в уют мастерской, почувствовать себя снова маленьким котёнком, папиным огоньком — всё это было прекрасно. Но…
Странное, навязчивое чувство, словно она что-то упускает, продолжало зудеть где-то на подкорке сознания. Будто кто-то касался кончиков шерсти на её затылке, не давая целиком раствориться в радости.

Её ухо нервно дёрнулось. Ей показалось, что воздух вибрирует от тихого мурчания:
◡ Что-то не так, верно?~ ◡

Вопрос слетел с языка сам собой, прежде чем она успела его осознать:
— Папа, а где мама?.. В честь какого праздника мы сделали этот пояс?

Дидаск застыл. Будто кто-то грубо воткнул палку между шестерёнками идеально отлаженного механизма. Радость испарилась мгновенно, уступив место тяжёлой, знакомой усталости. Улыбка осталась на лице, но стала прозрачной, хрупкой, как тонкий лёд. Казалось, он ждал этого вопроса всё это время.

— Точно… Извини, огонёчек. — Он глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Уже год прошёл, а я всё не привыкну. Ты забываешь об этом снова и снова… Видимо, частичка моего проклятия передалась и тебе?

Отец медленно склонился перед ней, будто невидимый груз пригнул его к полу. Его ладони крепко обхватили её плечи — попытка заземлить то ли её, то ли самого себя.

— Ровно год назад должно было сбыться твоё благословение. «Блуждающий огонь». Помнишь эти слова?

Она помнила. Она прожила это. Но сейчас границы стирались: было ли это явью или сном? Может, это шалости детского воображения? Всё, во что она верила, начинало крошиться, смешиваясь с реальностью в единую вязкую, тошнотворную кашу.
А отец говорил дальше, не давая себе шанса замолчать, хотя каждое слово давалось ему ценой физической боли.

— Ты должна была исчезнуть. Раствориться в огнях у нас на глазах, чтобы начать вечные странствия. Матроп… Твоя мама не могла этого принять. Она видела нити судьбы куда яснее, чем рассказывала нам. И наши взгляды на дары Чешира всегда расходились. Она считала их наказанием, которое можно превратить в благословение, если заслужить. Я же верил, что даже в жестокости Чешира есть мудрость, недоступная нашему пониманию. Но в тот день… я поддержал её безумие, и мы решили обмануть судьбу.

Он замолчал. Взгляд его стал стеклянным, устремлённым сквозь неё.
— Она выполнила ритуал. Всю ночь она несла воду в ладонях, а я шёл рядом, страхуя каждый её шаг, чтобы она не споткнулась и не пролила ни капли. И так она наполнила кувшин. Это сработало, вопреки запрету на чужую помощь. Она вырвала тебя из лап предназначения. Но цена…

Голос Дидаска сорвался на хриплый шёпот, слова давались тяжело:
— Ты упала замертво. Три месяца комы. Я корил себя каждую секунду. А потом… погас один из её огней. Просто взял и потух. Навсегда.

Он резко отступил, пряча дрожащие руки за спину. Его челюсть дрожала, как земля перед извержением. Он кусал щёку изнутри, не давая себе утонуть в горечи воспоминаний. На лице застыла вымученная улыбка — щит, призванный защитить дочь от тяжести его слов.

Он не хотел, чтобы она чувствовала вину. Ни секунды. Но должен был рассказать ей правду. Даже если она забудет, и придётся повторить всё вновь.
Она заслуживала знать. И уж лучше он сам даст дочери эту горькую пилюлю. Иначе жизнь заставит её столкнуться с реальностью без подготовки и будет куда больнее.
— Мама не оправилась, Фелиси. У неё остался всего один огонёк. Один-единственный. И самое страшное даже не это. Самое страшное — что успех лишил её смирения. — Он горестно усмехнулся. — Раньше проклятие не давало ей вмешиваться, заставляло принять неизбежное и жить дальше. А теперь? Теперь она уверена: судьбу можно ломать. И эта мысль сводит её с ума. Она молится в храме до рассвета, убеждённая, что её миссия — исправить весь мир. Она читает судьбы прохожих, лихорадочно ища того, кому отдаст свой последний огонь... Она хотела исцелить меня, хотела, чтобы моё «проклятие» забыло путь к моим рукам… Но теперь я действительно живу с проклятием. Каждый день превратился в борьбу. Борьба, чтобы убедить её: «Нет, милая, ты ещё не нашла того самого человека. Береги огонь. Мы ещё поищем». Я лгу ей каждый день, чтобы продлить её жизнь ещё на сутки.

В его мокрых от слёз, измученных глазах, читалось извинение.

— Мама ни о чём не сожалеет, и я тоже рад, что ты всё ещё с нами, малышка… Но мама болеет, понимаешь? И я не справлюсь один. Мы должны врать вместе, чтобы её фанатизм не потушил огонь её жизни. Ты же поможешь мне, огонёчек?...

И это стало последней каплей.
Её сердце билось с бешеной скоростью. Дыхание стало рваным, поверхностным и частым, словно при панической атаке. Воздух вдруг наполнился запахом серы, заставляя задыхаться. Холод сковал тело.

Мастерская и отец начали стремительно отдаляться, и мир вокруг переменился: вместо уютного дома возник храм. Там была она — измученная, истощённая мать, молящаяся без передышки, игнорируя еду и воду, принесённые отцом.

Перед глазами пронеслись годы, проведённые в Параллаксе без возможности вырваться хоть на день за пределы родины. Без своего благословения «Блуждающий огонь» она была заперта здесь, как и все остальные, и эта неволя душила её свободную душу сильнее, чем она могла представить.
Она видела, чувствовала, как в этих воспоминаниях погасли её огни, как потухла она сама, как угасла жизнь матери и как сгорел дотла отец.

Всё это пролетало мимо, скручиваясь в тугую спираль с невероятной скоростью, пока она не распахнула глаза где-то в холодной ночи.
Голова трещала, будто чьи-то когти вонзились в череп и перемололи мозг в кровавый, пульсирующий фарш, сохранивший способность чувствовать каждую секунду агонии. Липкая болотная трясина почти утопила её, успев набиться в рот. Запах серы вдруг ударил в нос — теперь уже реальный, едкий и резкий.

Она вскочила на дрожащие от холода и слабости ноги, отплёвываясь от болотной тины и рвоты. Это был кошмар наяву. Она уже не помнила сам сон, словно болото поглотило детали, проглотив ее сон, вместо ее жизни. Но шёрсткой чувствовала: это было что-то ужасное. Что-то, оставившее на душе тяжёлый, липкий осадок, от которого хотелось выть.

Хватая ртом воздух и сдерживая рвотные позывы, она поплелась вперёд.

Куда?
Она не знала.

Просто куда-то подальше отсюда.
Прочь от места, что стало колыбелью для её кошмара.
Туда, где сухо и чисто.

С пустым желудком и пустой головой, она с трудом переставляла ноги. В горле стоял ком, в голове — вата, на душе лежала неподъёмная тяжесть, а на её петасе и диадеме налипла болотная грязь.

Точно.
Она уцепилась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Надо помыть их. Её драгоценности. Нельзя, чтобы воспоминания о родителях были запятнаны этой мерзостью.

Это стало её главной целью в этот момент. Единственной веточкой, за которую она могла ухватиться прямо сейчас, чтобы выбраться из трясины.

“Я не забирала тело Март 7… Это Март 7 забрала мои воспоминания”
— нет. Он знает что нужно мыслить рационально, что нельзя отрицать такую возможность только из-за эмоций но… все его тело словно покрылось льдом, и каждый кристалл болезненно впивался в кожу ледяной иглой, достигая паникующего сердца. Почему сейчас? Именно теперь, когда Фаенон… подарил Амфореусу последний шанс предотвратить рождение Сталесклепа и уничтожение пути Эрудиции. Слишком удобно. Слишком подозрительно. Почему она стоит перед ним? Зачем говорит все это? Что она пытается сделать? Задержать? Отвлечь? Но от чего? Его дыхание поверхностное, словно воздух лишился кислорода, мысли проносились с судорожной скоростью, перебирая варианты. И образ Март - такой родной но совершенно не похожей на саму себя - только усугублял ситуацию, заставив его отвести взгляд. Нельзя закрывать глаза, возможно именно этого она и добивается.

“Ах, ты снова думаешь о худшем, Дань Хэн, мне даже почти обидно~”
— сказала Темень, подражая Март и ее полу-игривой, полу-шутливой манере говорить. У Март это выходило естественно, почти несерьёзно, и пусть голос был тот же, но интонация отличалась, словно актриса не привыкшая к персонажу, которого она играла. Это создавало противный диссонанс из ностальгии по чему-то родному, и отторжению этой неудачной копии. Он отшатнулся, стоило ей сделать шаг в его сторону. Звук ее каблуков, слишком спокойный и твёрдый, бил по его нервам, даже шуршание ее наряда звучало иначе, словно шипение змеи, словно надвигающаяся угроза. Руки порывались призвать копье, но он не был уверен, сможет ли поднять его на Март. Что если она врет? Что если она действительно захватила тело Март? Он никогда не простит себе, если ранит ее.

“Хе-хе, ты ведь не поднимешь руку на такую милашку как я, Дань Хэн? В этом ведь нет нужды. Я не собираюсь угрожать тебе или миссии по спасению Амфореуса. Я тоже многое сделала для этого, знаешь ли~”
— спокойно, со знающей ухмылкой, говорила Темень, все еще болезненно напоминая Март некоторыми фразами. Она описывала круги вокруг него, не приближаясь ближе, словно не желая спугнуть дикого зверька. Каждый ее шаг заставлял мышцы его тела непроизвольно сжиматься, готовясь к атаке которую он не мог себе позволить —
“Я просто рада что наконец нашла тебя. Она так по тебе скучала”

Сердце Дань Хэна болезненно кольнуло. Живот скрутило, а в горле образовался ком, не дающий вздохнуть. Она… скучала? Могло ли это быть правдой? Март все это время была на Амфореусе? Почему он не смог найти о ней никакой информации? Он что-то упустил? Мысли роятся как жаложуки. Парализуют. Отвлекают. Он чуть не поддался панике, чуть не сорвался на допрос.. Но нет. Секунда - удар сердца. Еще одна секунда - глоток воздуха, обжигающего легкие. Дрожащий выдох —
“Пусть она лично мне это скажет…”
— он сумел выдавить из себя. Голос прозвучал хрипло, но с ледяным спокойствием, не соответствующим внутреннему смятению. Сейчас не время поддаваться эмоциям, нужно выудить больше информации, нужно прощупать почву, нужно узнать ХОТЬ ЧТО-ТО полезное —
“что тебе от меня нужно?”

Темень удивленно вскинула брови, словно он спросил что-то очевидное. Хихикнув, она сложила зонт с мягкой улыбкой, словно забавляясь над его глупым вопросом. Это было очень похоже на поведение Март, особенно когда она присела на край мраморной чаши Вихря сотворения, словно это не был священный атрибут для ритуалов. Только Март могла быть так -ненамеренно- небрежна к чему-то столь важному, из-за ее забывчивости —
“я ведь уже сказала - я очень соскучилась по тебе! Знаешь как сложно веками, цикл за циклом блуждать по миру, когда никто не может тебя запомнить, даже если увидит, словно ты какой-то призрак? Это так раздражает! Миллионы раз одно и тоже, чтобы ты ни делал. Можно и с ума сойти, верно?”
— покачивание головы, постукивание пальцев по ручке зонта - словно она терпеливый учитель, объясняющий ребенку простые истины —
“У первопроходца есть маяк синестезии, так что им не придется переживать все эти миллионы циклов, когда нынешний цикл будет сброшен. Но ты и я, и остальные златиусы? Мы обречены прожить сотни лет миллионы раз, чтобы в итоге умереть, пока наш друг не разорвет эту петлю. И я хочу быть рядом с тобой, Дань Хэн, как и всегда”
— в этот раз ее улыбка усталая, с нотками грусти и ностальгии. Он знает. Он давно научился понимать настроение Март, когда она пряталась за улыбками.

Это было... странно. Как когда Март уговорила его сыграть в “Старую деву”, вместо шахмат и поставила его перед выбором между двумя картами. Шансы были 50/50, поведение Март тогда на удивление не помогало угадать какая карта сулит проигрыш, а какая победу. Чистая воля случая. Вопрос доверия. Попытки понять блефует ли она или это искренние эмоции.

Темень наблюдала за ним, не мешая его мыслительному процессу, лишь покачивая носками своих ботинок. Вверх-вниз, вверх-вниз. Но все рано или поздно кончается. И мир вокруг начал покрываться глюками, рассыпаясь на затухающие пиксели. Черное течение добралось и до их маленького убежища в Вихре Сотворения —
“Эх, Дань Хэн, у тебя все еще проблемы с доверием. К сожалению, у нас больше нет времени. Сброс цикла уже начался. Но не переживай, я обязательно найду тебя в новом цикле, кем бы ты ни стал.”
— Темень, или Март, он больше не был уверен, подарила ему истинно Мартовскую улыбку —
“Не прошу об объятиях и даже улыбке на прощание, но может быть хотя бы примешь позу, которую ты всегда делаешь для фото? Пожалуйста?”
— и, то ли из-за мышечной памяти, выдрессированной сотнями ее фотографий, то ли как знак доверия, он принял позу для фотографии: ничего особенного, просто два пальца в знак мира. То что он выучил для фотографий Март. Одна единственная поза, одинаковая на всех фотографиях, но она никогда не возражала, лишь ярко улыбаясь, потому что он делал это для нее. И Темень улыбалась точно также. Ее улыбка стала последним, что он увидел, прежде чем черное течение поглотило их, перезаписывая их коды, унося в новый цикл.

Он понятия не имел, вытянул ли верную карту, или только что попался на крючок и проиграл.

Ах, Пенакония. Планета празднеств.

Планета, не подчинившаяся пути Порядка. Сохранившая верность себе и пути Гармонии.

Планета, что из бедной колонии-тюрьмы на окраине космоса, преобразилась в самый дорогой курорт.

Ну разве не впечатляюще? Идеальный сюжет для мотивирующего фильма о борьбе и достижении мечты!

Но для него Пенакония в первую очередь – испытание, бросившее вызов его удачи. Планета, что заставила его пережить самые худшие моменты его жизни. Играть каждую секунду своего пребывания.

Планета, напомнившая о дорогих его сердцу людях: тех что умерли, и о той что ждала его за пределами мира грез, с ужасом глядя на то, как свет в осколке его камня тухнет.

Планета, ставшая золотой сценой, на которой он должен был сгинуть в Небытие, поставив свою жизнь на кон и почти проиграв.

И тем не менее! Он ведь выжил! В отчете можно с гордостью написать «Проект успешно завершен», опустив болезненные детали. Всё-таки нельзя дать конкурентам из корпорации усомниться в его удаче, даже если его руки все еще трясутся, помня холод Небытия.

Ставка сыграла. Спасибо коллегам, что были на подхвате. И вот он возвращается на эту планету, словно ничего не произошло. Участвует в борьбе за Святой Грааль, способный исполнить желание. А когда его спрашивают, на что он потратит такой уникальный шанс на чудо, он соврет, как и всегда. Наплетет какую-то чепуху про оплачиваемый отпуск, даже в приложении распишет детали, чтобы выглядело убедительнее. Все равно ведь не исполнится. Даже если он победит. Потому что эта золотая чашка - такой же лохотрон, как “Устройство инвестирования Межзвёздного мира”. Если и окупится - то только чудом и не факт что в твою пользу.

Разве он такой идиот, чтобы тратить желание на такую ерунду? Растрепи всему миру о чем-то столь сокровенном, и любой дурак будет знать, на что нужно надавить, чего ты боишься лишиться. Ведь оно показывает твое самое уязвимое место. Он уже подставился, позволив ‘Доктору’ унизить его, напомнив о сигонийском происхождении, и раскрыть его карты перед бывшим главой клана Дубов. Даже корпоративные псы IPC, готовые ради повышения перегрызть глотки, не преуспели в том, чтобы ткнуть его во все его слабые места за раз, как это сделала Пенакония.

О нет, он бы не доверил свое сокровенное желание какому-нибудь журналюге. Уж точно не тут. Не после всего что он пережил. Пенакония - его искореженное отражение в форме планеты: выкрути яркость на максимум, дай золоту и пафосу ослепить мимолетных попутчиков, и надейся что никто не станет копать глубже, что никто и никогда не узнает о жалкой бедной изнанке. В этом показушном рассаднике алчности и чревоугодия ты должен выискивать слабости тех, с кем общаешься. Всегда приятно иметь туз в рукаве на своего собеседника, это твой козырь, твоя страховка, а иногда и спасение, если правильно разыграть свои карты. Ведь чужой секрет – лучший рычаг давления, чем револьвер в руке. Он понимает это как никто другой, а потому не совершит такую ошибку.

Но сегодня.. Сегодня он закинул эти мысли в самый дальний угол своего сознания, надеясь, что они зарастут пылью достаточно сильно, чтобы не жечь каждый раз, когда случайно наткнёшься. Пусть болезненные воспоминания терзают его душу в уединении личной квартиры. Сейчас же, пока он идет по улицам Золотого Мига, его мысли заняты более захватывающим событием - он в ожидании исполнения своего заветного желания. Какого? Ах, неужели кто-то до сих пор наивно верит что он так просто выложит все карты на стол? Может вам угодно, чтобы он с поклоном преподнес вам ответ на блюдечке с украшением из павлиньих перьев? Нет. Как и в любой азартной игре - придется сделать ставку. В вашем случае придется поставить на кон свое время, и надеяться что вам повезет узнать правду.

— спрашивала Топаз не глядя на него. В последнее время она чувствовала такой холод в груди, что даже вечная мерзлота Ярило-VI не могла сравниться с этим ужасным чувством. Удручающие мысли были подобны снежной буре - такие плотные и непроглядные —

"... Не отвечай, я прекрасно знаю что ты бы рискнул ради тех кого любишь. Знаешь.. Раньше на этот вопрос я бы ответила иначе. Я бы не согласилась с твоим подходом. Уверенно и твердо отказалась бы от такой возможности, оценив риски в пользу моей нынешней реальности. Ни за что бы не вернулась ни на секунду в прошлое, просто чтобы исправить какую-то деталь, потому что я довольна своей жизнью. Я довольна тем как все сложилось."

— с огненным запалом изливала свои мысли девушка. Но все её бравада звучала вымученно. Ком в горле душил и говорить становилось все сложнее. Она посмотрела на него, больше не в силах сдерживать слезы —

"... Я была довольна. А сейчас.. Сейчас я бы все отдала... Свой ранг, свой успех, свои приобретения, все что мне дорого... Я бы отдала свою жизнь, если бы это дало мне ШАНС, пусть даже самый маленький, самый рисковый... Даже если не будет гарантий, что это что-то изменит... Я бы вернулась в прошлое, я бы вернулась и хотя бы ПОПЫТАЛАСЬ все исправить... Я бы спасла тебя, Авантюрин."

Но потухший осколок не ответил.

Лишь капли ее слёз на осколке создавали слабые блики.

Это было невыносимо, ей хотелось вырвать собственное сердце.

Он всегда был невыносим. Даже после смерти.. Невыносим..

Но теперь это вызывает лишь острую боль.