Французский философ и историк Мишель Фуко разработал концепцию «дисциплинарной власти» (наиболее полно она изложена в книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы»), согласно которой в Новое время произошла фундаментальная трансформация механизмов социального контроля. Власть приобрела скрытый и непрерывный характер, сместив акцент с публичных карательных мер на дисциплинарное нормирование поведения. Цель этого подхода – максимизация эффективности и управляемости индивида через детальную регламентацию его действий. Согласно Фуко, дисциплинарная власть выступает ключевым элементом биополитики – стратегии государственного управления, направленной на регулирование жизни населения. На практике дисциплинарная власть воплощалась в институтах тюрем, больниц, школ и т.п.

В Новое время, а если быть точнее, в Пруссии и Австрии возникла новая концепция государственного управления – камерализм (лат. camera – камера, государственная казна). В рамках этой концепции абсолютизм, примат государства и его институтов воспринимались как движущая сила прогресса и общего блага. Общество же воспринималось как механизм, который можно настроить и направить в нужную сторону. Пик развития модели камералистского государства в континентальной Европе пришёлся практически на весь XVIII век.

И всё же, несмотря на общий пафос концепции и поддержку со стороны многих европейских мыслителей, модель столкнулась с действительностью и практически полностью разрушилась в результате Великой французской революции 1789–1799 гг. Её разрушило третье сословие с зарождающимся гражданским самосознанием, выступавшее против бюрократизации при отсутствии реального политического представительства и взаимодействия «верхов» с «низами». Революционный цикл 1789–1848 гг. положил конец господствовавшему государственному устройству европейских стран и дал начало становлению национальных государств современного типа и национализирующихся империй. На смену этой системе пришла публичная сфера буржуазного типа, концепция которой была разработана в трудах немецкого философа и социолога Юргена Хабермаса.

Это была историческая справка. Мой лонгрид посвящён современности. В последние годы в России набирает популярность концепция «социальной архитектуры», развиваемая многими мыслителями, но в первую очередь Александром Харичевым – начальником Управления Президента РФ по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов.

Широкой публике это имя может быть малоизвестно, однако он занимает важное место в идеологическом конструировании современной России. Именно Харичев инициировал конференцию «Социальная архитектура: теория и практика социальных изменений», прошедшую в Санкт-Петербурге в прошлом году. Концепцию социальной архитектуры он сформулировал в статье «Социальная архитектура: от запросов в настоящем к горизонтам будущего». Он определяет этот подход так:

Социальная архитектура — это целенаправленная деятельность по проектированию и организации общественно значимых изменений.

Стоит отметить, что Харичев отрицает какую-либо связь социальной архитектуры с социальной инженерией. Тем не менее в рамках его концепции господствует инженерный, технократический подход. Социальная инженерия, по его мнению, имеет западные корни и манипулятивна, тогда как архитектура нацелена на созидание. Более того, Харичев ссылается на заместителя главы Администрации Президента Сергея Кириенко, который считает повышение качества жизни главной целью социальной инженерии. Социальная архитектура зиждется на примате государства и на проектном подходе.

На какие реальные проекты ссылается Харичев? Он приводит в пример акцию «Бессмертный полк» (в то же время не учитывая, что это движение создавалось снизу, добровольно, силами гражданского общества, а не сверху государственными решениями). Он также называет платформу «Россия – страна возможностей», Национальный центр «Россия» и ряд других проектов. Проблема в том, что все вышеперечисленные проекты никак не касаются реальных социально-экономических проблем и запросов российского общества. Мы видим лишь перспективизацию точки зрения власти в качестве единственно верной. Какая-либо проблематизация социального проектирования вообще отсутствует: весь текст выдержан в положительном ключе, без критического осмысления.

Этот конструкт номиналистичен. То есть используются абстрактные слова – «доверие», «развитие», «созидание», – не поддающиеся проверке и доказательству. Фактически выстраивается, выражаясь словами Фуко, определённый режим истины, поглощающий пространство анализа. Отсутствие как таковой проблематизации в социальной архитектуре, представленной, по крайней мере, Харичевым, делает концепцию социальной архитектуры очень спорной. С моей точки зрения, мы имеем дело с эвфемизмом, скрывающим апологетический дискурс. Причём это не единственная работа Харичева, где заметна явная противоречивость и субъективность.

Я бы хотел сконцентрировать внимание на двух других статьях Харичева – «Цивилизация Россия» и «Кто мы?». Эти две статьи являются основой историософской идеологии Харичева. На что они опираются? Как ни трудно догадаться на цивилизационный подход. Можно выделить две цитаты из первой статьи, формирующие концептуальную рамку, в которой разворачивается дискурс:

Россия — это государство-цивилизация. В её сущности органично сочетаются политические и социокультурные начала.

Россия всегда существовала как особая цивилизация, отличная от западных и восточных стран. Эта „особость" не означает, что она лучше или хуже других.

Мы сразу видим жёсткий эссенциализм. Некий культурный, цивилизационный код воспринимается, как константа, неподвижная структура, врождённая и неизменная. Что, конечно, вкорне неверно. Культура, как модель поведения, с точки зрения институциональной истории – это устойчивая, но изменяющаяся, поддающиеся влинияю переменная. Культура человечества радикальным образом поменялась в ходе модернизации. Аппеляция к опыту предков, к истории, якобы предпопределяющему мышление современных россиян ошибочно. Есть конкретно-историческое влияние, но на поведение в большей степени играют две модели: сельская и городская, потребительские стандарты и восприятие современности. И здесь, в сравнении с нашими предками – крестьянами – произошёл существенный сдвиг, колоссальная трансформация. Что уже говорить о ценностях жителей крупных городов и мегаполисов, наиболее подвержанных влиянию глобализации, мультикультурализма. Культуру лучше всего стоит воспринимать как спектр. И спектр пластичен, обусловлен историческми, географическими, политическими рамками. Опять же, мы видим очередную практику того, что Семён Франк назвал философским деспотизмом. Ну и конечно продолжается, как и в предыдущей статье, жёсткая дихотомизация России и Запада, порой доходящая до карикатуры. Чтобы хоть как-то придать вес тексту идут ссылки на авторитетов – Бердяева, Данилевского, Тодда. Тем не менее, это никак не отменяет общую жёсткую субъективность и нарративность работы.

Перейдём к следующей статье для анализа – «Кто мы?». Она является, пожалуй, наиболее провокационной. В чём её провокационность? Именно в этой статье Харичев развивает идеи «пентобазиса» – ценностной модели российского общества, лёгшей в основу указа Владимира Путина о защите традиционных духовно-нравственных ценностей. Итак, какова эта модель? Харичев выделяет патриотизм, коллективизм, приоритет духовного над материальным, милосердие, справедливость. В то же время здесь идёт поляризация, конструирование образа врага в виде Запада, отличающегося от России во всех культурных проявлениях. Как и в предыдущей работе, мы видим цивилизационную модель как основу, матрицу. Последняя статья выделяется ярко выраженной эмоционально окрашенной лексикой: «священные понятия», «героически», «самоотверженно». Истина устанавливается посредством апелляции к традиции, к тому, что «так сложилось исторически». Наиболее жёсткий фрагмент:

Для нас жизнь стоит… гораздо меньше, чем для человека западного. Мы считаем, что есть вещи поважнее, чем просто факт жизни.

Он фактически утверждает, что жизнь для россиянина вторична по отношению а высшим целям, идеям, тому самому мессианству. Конечно, цивилизационный подход в данном случае является очень удобным инструментом, позволяющим романтизировать колллективизм, закрыв глаза на его проблемы, оправдать отсутствие формализованных прав и свобод эфемерной концепцией воли. Весь этот большой нарратив является ничем иным, как попыткой легитимации правительственного курса, власти. Создание мифического образа вокруг государства. В конце Харичев рассуждает на тему того, каким должен выглядеть человек будущего, перенося политическое в плоскость морали:

Служение как высшая форма самореализации в созидательном труде.

Концепция служения символично завершает статью. Харичев прямо пишет, что общество устроено так, что кто-то кому-то служит. Фактически вся жизнь воспринимается как некая жертва чему-то высокому, что наводит нас на вышесказанные мысли о ценности самосохранения у Харичева. В этой модели личность теряет свою субъектность. Мы видим деперсонализацию человека, скрытую под на вид позитивным дискурсом о неком культурном коде, ценностях и особом пути. Конечно, весь нарратив этот строится на авторском субъективизме. За исключением ссылок на сторонников цивилизационной самостоятельности России тут нет никаких сносок. С виду предстоящий историко-социологический анализ превращается в один сплошной памфлет. Памфлет государству.

Скорее всего, у читателя может возникнуть впечатление, что я строю свой нарратив на идеологических противоречиях (я не отрицаю факта их существования). Тем не менее мои претензии глубже. Я не против социальной политики как таковой: она существовала всю историю. Другое дело, что нарратив апеллирует к науке, но на деле является политической пропагандой. Главная же проблема социальной архитектуры, на мой взгляд, – это вера во всесильность государства. Я неспроста начал с исторического экскурса. Сейчас в мире набирает популярность новая модель – неокамерализм. Всё та же инструментализация общества через бюрократию, но уже с использованием корпоративной культуры. Система воспринимается как одна большая корпорация – такой подход, такой взгляд можно назвать «менеджерским». Подобный подход не раз становился предметом критики в социально-гуманитарных науках. Лучше всего он представлен, с моей точки зрения, у американского политолога и антрополога Джеймса Скотта в его фундаментальной работе «Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни».

Ключевая идея Джеймса Скотта такова: масштабные государственные проекты социального переустройства – «высокий модернизм» (high modernism) – неизбежно терпят крах. Почему? Потому что они стремятся насильственно упростить сложную и многообразную живую реальность ради удобства бюрократического контроля и «читаемости» общества. Авторитарное планирование сверху игнорирует уникальный местный практический опыт (mētis) и подавляет гражданскую самоорганизацию, навязывая искусственные, жёсткие схемы – будь то геометрические города, монокультурные леса или унифицированные социальные институты. Результат закономерен: живые экосистемы и человеческие сообщества превращаются в хрупкие, нежизнеспособные структуры, обречённые на системный кризис.

Возникают два ключевых вопроса: зачем всё это нужно и есть ли альтернатива социальной архитектуре? Я бы не стал слишком серьёзно воспринимать дискурс Харичева. По своей сути он эклектичен, а реальное положение дел в сфере идеологического конструирования и исторической политики ещё более эклектично, порой являясь оксюмороном. Этатистский дискурс удобен. Удобен он для административных целей, муштры элит, KPI – отчитываний перед высшими. Современная политика напоминает бодрийяровские симулякры – копии, не имеющие оригинала за собой. Всё это нагромождение нацелено на поиск самодетерминирующей социальной реальности, некоего информационного вакуума. Квинтэссенцией всего этого послужил откровенно скептический проект курса «Основы российской государственности», в создании которого Харичев принимал непосредственное участие, даже создав учебник.

Направления в русле попытки дисциплинирования общества, так напоминающие советские практики (дискурс мутирует даже в русле национальной политики), соответствуют общему тренду последних лет или даже десятилетия – дерационализации и демодернизации управления. Стоит отметить, что классический камерализм, несмотря на все свои противоречия, безусловно носил прогрессивный характер – по крайней мере, в сравнении с предшествующей феодальной моделью (Дмитрий Травин называет его «несовременной модернизацией»). Немецкий политолог Кристиан Вельцель отмечает, что социально-экономическое развитие в условиях автократии неизбежно ведёт к переменам ценностей, росту эмансипационных настроений. Модернизация сама по себе оказывается сильнее автократии, представляя для неё угрозу. В этой связи власти могут принимать меры, порой кажущиеся абсурдными – попытка остановить время, законсервировать всё, сохранить статус-кво. Логика Вельцеля соответствует и концепции «недостойного правления» российского политолога Владимира Гельмана. Строительство идеологии – это, с одной стороны, попытка создать иллюзию стабильности и бетонирования реальности, а с другой – канал, источник для извлечения ренты и личной выгоды.

В этой связи важно ответить на второй вопрос: есть ли альтернатива? Да, есть. И тут вновь нам понадобится история. Камералистская модель была распространена на европейском континенте, но были примеры другого устройства. Это Англия. В Англии, начиная с конца XVII века, активно шла модернизация. Причём не только экономическая, но и политическая: усиление роли парламента. Англия превратилась в своего рода коалиционное государство с балансом групп интересов. Наличие более гибкого обычного права (common law) не позволяло установить тот порядок, который был в Европе. После Билля о правах 1689 года можно сказать, что Англия стала первым современным государством с «достойным (хорошим) правлением». Более того, в современной политической науке и практике закрепились критерии хорошего правления (good governance):

• Подотчётность (Accountability).
• Прозрачность/Транспарентность (Transparency).
• Вовлеченность/Участие (Participation).
• Верховенство закона (Rule of Law).
• Восприимчивость/Оперативность (Responsiveness).
• Ориентация на консенсус (Consensus-Oriented).
• Равноправие и инклюзивность (Equity and Inclusiveness).
• Эффективность и результативность (Effectiveness and Efficiency).

Эти восемь критериев подразумевают баланс сил между властью и обществом. Решение проблем возможно, если развиты демократические принципы, местное самоуправление (на этом настаивал и Скотт). Последний пункт – об эффективности – наиболее важный. Рационализировав управление, та же Англия, а позже Британия, стала самым сильным государством Европы с самым мощным уровнем фискальной консолидации, позволившим форсировать экономический рост и военную модернизацию. Немалых успехов добились и Нидерланды, устройство которых по своему рационализму отличалось от камерализма. Что касается российского кейса, то недавний казус с нашествием медведей очень хорошо иллюстрирует вышеописанную проблематику и противоречивость.

Отвечая на заголовок лонгрида, я бы сказал так: нет, дисциплинировать всё общество невозможно. Дисциплинарная власть при всей своей силе (в чём с Фуко трудно не согласиться) имеет естественные ограничения. Не стоит забывать об эксцессе исполнителя, довольно характерном для многих систем, реализующих подобные практики. Масштабирование подобной политики упирается и в пределы роста, и в качество элиты и чиновничьего аппарата. Поначалу у меня были мысли вообще не писать эту статью, но анонс предстоящей второй конференции по социальной архитектуре и ряд разговоров с моими коллегами убедили меня, что написать её нужно. Многое из прочитанного ряду читателей моего блога и канала может показаться очевидным. Тем не менее я попытался максимально насытить текст полезной информацией и концептуальным срезом. Фактически он продолжает мой предыдущий лонгрид – концепцию о «незавершённой эмансипации». В то же время он развивает эти идеи, деконструируя другие нарративы.

Источники:

1. Бодрийяр Ж. Симулякры и симуляции. М.: Издательский дом «ПОСТУМ», 2015.
2. Гельман В. Я. Недостойное правление: Политика в современной России. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2019.
3. Основы российской государственности: учебное пособие / А. Д. Харичев, А. В. Полосин, А. В. Селезнева. М.: РАНХиГС, 2024.
4. Скотт Дж. Благими намерениями государства. Почему и как провалились проекты улучшения условий человеческой жизни. М.: Университетская книга, 2005.
5. Травин Д. Я. Несовременная модернизация: «Регулярное государство» на Западе и в России / Препринт М-90/22. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2022.
6. Указ Президента РФ от 09.11.2022 № 809 «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» // Собрание законодательства РФ. 2022. № 46. Ст. 7977.
7. Франк С. Л. Философские предпосылки деспотизма // Опыт русского либерализма. Антология. М.: Канон, 1997.
8. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.
9. Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.
10. Хабермас Ю. Структурная трансформация публичной сферы: Исследования относительно категории буржуазного общества. М.: Весь Мир, 2016.
11. Харичев А. Д. Кто мы? // Государство. 2025. Вып. 2.
12. Харичев А. Д. Социальная архитектура: от запросов в настоящем к горизонтам будущего // Блокнот гражданского просвещения. 2025. № 13.
13. Харичев А. Д. Цивилизация «Россия» // Блокнот гражданского просвещения. 2025. № 7.
14. Welzel C. [Webinar] // World Values Survey. URL: https://www.worldvaluessurvey.org/WVSNewsShow.jsp?ID=753 (дата обращения: 01.10.2026).

Большие нарративы преследуют социально-гуманитарные науки, начиная с их зарождения в эпоху Просвещения, когда философы назвали «абсолютный дух» — движение к свободе — двигателем исторического процесса. Телеологичными были и марксисты, и позитивисты. Несмотря на отход от телеологии в сторону контекстуализма, большие нарративы никуда не исчезли. Наоборот, в условиях кризиса истории как научного знания и, шире, всей палитры гуманитаристики, возникла необходимость в более глобальных построениях, которые, тем не менее, должны стремиться к системному взгляду и отказу от детерминизма.

Данное эссе вдохновлено работами Д.Я. Травина, вновь актуализировавшего дискуссию о характере российской модернизации. Автор приносит ему искреннюю благодарность за интеллектуальный импульс. В работе использованы разные концепции и теории — от макросоциологии Чарльза Тилли до неовеберианства и институциональной школы, от модернизационной концепции Б.Н. Миронова, Д.Я. Травина и А.Г. Вишневского до идей Александра Гершенкрона и Шмуэля Эйзенштадта. Однако это сделано не для эклектического смешения, а для того, чтобы рассмотреть проблему через разные призмы и акценты, высветить её с разных сторон.

В данном эссе я попытаюсь создать свой большой нарратив российской истории, который, с моей точки зрения, становится всё более актуальным в связи с событиями последних лет. Читатель, увидевший заголовок, скорее всего, подумает: что автор имеет в виду под термином «эмансипация». В связи с этим мне бы хотелось внести ясность в данный вопрос.

Как отмечает немецкий историк Райнхарт Козеллек, «эмансипация» историко-семантически возникает как римско-правовой terminus technicus: переход из-под отцовской власти в гражданскую самостоятельность. Через рефлексивное употребление глагола её значение смещается от правового наделения к самоосвобождению, а само понятие становится антисословным, требуя отмены групповых правовых различий. В период Французской революции и особенно к 1830–1840-м гг. оно политизируется и темпорализуется: точечный правовой акт превращается в процесс освобождения от правовых, социальных, политических и экономических зависимостей. Как «Bewegungs- und Zielbegriff» и «Erfüllungsbegriff», эмансипация совмещает значение правового акта и исторического процесса, а её утопический заряд делает её принципиально незавершённой — она должна продолжаться, пока существуют зависимости, от которых следует освободиться.

Здесь важно сделать одно уточнение. Эмансипация — понятие многомерное, и в данном эссе я буду различать несколько её измерений. Правовая эмансипация — это освобождение от формальных правовых ограничений: от крепостной зависимости, сословного неравенства, ограничений на передвижение и собственность. Политическая эмансипация — это обретение политической субъектности: участие в представительстве, возможность влиять на решения власти, наличие гарантий от произвола. Экономическая эмансипация — это хозяйственная самостоятельность: свобода предпринимательства, доступ к рынку, независимость от патерналистской опеки. Наконец, культурная эмансипация — это обретение способности к самостоятельному суждению, выход из состояния «несовершеннолетия», о котором писал Кант. Все эти измерения связаны, но не сводятся друг к другу. В российской истории каждое из них имело свою траекторию, и именно это делает вопрос о «незавершённости» эмансипации столь сложным.

Итак, эмансипация в нашем конкретном случае — это процесс освобождения, обретения независимости субъектом, возникновение агентности. Встаёт вопрос: кто от кого или чего освобождается? Большинство населения освобождается от деспотической власти. Какова была природа российской власти? Для этого нужно обратиться к постмонгольской эпохе. Древняя Русь как относительно единое пространство была уничтожена. Городская экономика разрушена. Ситуацию усугублял тот факт, что значительные пространства Северной Евразии — это зона рискованного земледелия, что ставило не только крестьян, но и землевладельцев в тяжёлое положение (здесь важно вспомнить теорию климатического стресса советского и российского историка Л.В. Милова). В связи с угрозой со стороны кочевников Иван III в конце XV века создаёт поместную систему — классический пример военно-мобилизационной модели. В этот период выстраивается вертикаль власти, где вся земля является царской вотчиной, бояре и помещики (элита) зависят от царя и несут службу, крестьяне же, в свою очередь, становятся в зависимость от них, являясь главной ресурсной базой. Этот тип власти-собственности был назван великим немецким социологом Максом Вебером «патримониализмом». Он так характеризует его в своём фундаментальном труде «Хозяйство и общество»: «Этот особый вид патриархальной структуры господства — домашнюю власть, децентрализованную путем раздачи наделов, а часто и инвентаря сыновьям дома или другим зависимым домочадцам, — мы называем патримониальным господством».

Почему этот пример классический? Обратимся к исторической макросоциологии. Чарльз Тилли выделил два типа траекторий развития в раннее Новое время: интенсивное принуждение (coercion-intensive) и интенсивный капитал (capital-intensive). К первому типу относились Россия, Бранденбург-Пруссия, Швеция и Польша, а ко второму — Венеция, Генуэзская республика и Голландская республика (Нидерланды). К третьему (гибридному) пути Тилли относил две страны — Англию и Францию, как наиболее мощные и конкурентоспособные государства. В условиях модели принуждения консолидация ресурсов идёт через силу, сверху, со стороны власти — во многом именно этим объясняется тот факт, что крепостное право в Центральной и Восточной Европе сохранялось значительно дольше, чем в Западной. Поначалу эта система была необходимостью, но в долгосрочной перспективе приводила к, выражаясь языком институциональной теории, закреплению экстрактивных институтов. Страна попала в ловушку, эффект колеи. Институты, особенно в долгосрочном периоде, обладают высокой инертностью, влияя в том числе на культуру, ментальные модели населения. Отсутствие социальной мобильности приводило к стагнации и медленному развитию городской экономики — критически необходимой для развития сельского хозяйства, рыночной интеграции и торгово-купеческой прослойки населения.

Анализируя московский период, «государственная школа» в историографии второй половины XIX века, представленная С.М. Соловьёвым, его учеником В.О. Ключевским и правоведом Б.Н. Чичериным, создала концепцию «всеобщего закрепощения сословий». Как отмечалось выше, в рамках этой системы личной свободы не было ни у кого: крестьяне были привязаны к земле, горожане — к посаду, а дворяне — к обязательной пожизненной военной или гражданской службе. На этом фоне усиливающейся деспотической самодержавной власти в контексте интеллектуальной истории наибольшую популярность приобрели мессианские идеи, представления о незыблемости власти, почерпнутые из библейских представлений о царе как пастухе, следящем за своим стадом — подданными. Власть ограничивалась тем, что в то время называлось «стариной» — следованием традиции, признанием церковного авторитета и коллективным принятием решений. Тем не менее формальных ограничений, которые были в Западной Европе, например в Англии с Великой хартией вольностей, не существовало.

Я предлагаю посмотреть на московский период с точки зрения институтов и «правил игры». Я придерживаюсь той точки зрения, что государство — порождение насилия. Американский экономист Мансур Олсон ввёл концепцию «оседлого (стационарного) бандита» — режима, при котором бандит закрепляется на территории, монополизирует насилие и собирает налоги в обмен на защиту, стабильность и гарантию безопасности. Западная модель ограниченного государства сформировалась в условиях конкуренции разных «оседлых бандитов»: королевской власти, феодальной аристократии, а позже — буржуазии. Королевская власть гарантировала права собственности элите, которая в обмен давала деньги в долг. За последнее время вышли две ключевые работы об истории ограниченного правительства в Западной Европе – «Kings as Judges: Power, Justice, and the Origins ofParliaments» Деборы Букояннис и «Sacred Foundations: The Religious and Medieval Roots of the European State» Анны Гржималы. Казна пополнялась, шла фискальная консолидация, траты на прочие государственные блага. Возникает опасность, когда отсутствует какая-либо конкуренция и государство становится деспотическим или слишком слабым (движется к олигархии, что и произошло с итальянской пентархией и Нидерландами). Именно об этой специфике писали американские экономисты-нобелианты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон в «Почему одни страны богатые, а другие бедные» и «Узком коридоре». Естественно, что в отсутствие формализованного права и инклюзивных институтов транзакционные издержки растут, снижаются стимулы вести торговлю. Когда система ещё более централизована (как в Московии), возникает ситуация, что активный оборот капитала отсутствует как таковой.

Итак, закрепившаяся в московский период модель власти-собственности была вызвана объективными внешними факторами. Однако она пустила корни во всё государство. Конечно, было бы ошибкой полагать, что Россия никак не развивалась, а западные идеи не проникали в неё. Нет, контакт с Европой не прекращался никогда. Наоборот, Московия в XVI–XVII веках активно модернизировалась и европеизировалась. Начиная от армии, заканчивая немецкой слободой и поведением, культурой царского двора. Ряд историков, такие как М.М. Кром, вообще считают, что принципиальных различий не было. Модерное государство развивалось и в России. С позицией Михаила Марковича можно согласиться не во всём, ибо вестернизации не происходило. Ключевой пункт в виде системы власти-собственности никуда не делся и даже усилился. Конечно, было бы наивностью полагать, что только лишь Россия попала в институциональную ловушку. Яркий пример некогда великой империи, оказавшейся в похожей ситуации, — это Испания при Филиппе II. Король имел постоянную ренту в виде монополии на торговлю колониальными товарами — двор богател, огромные деньги тратились на войну и на экспансию. В то же время Филипп II вёл бездумную агрессивную внешнюю политику и отказывался платить долги кредиторам, полагая, что рента покроет их. Но он ошибся: Филипп II объявил четыре государственных дефолта (в 1557, 1575, 1593 и 1596 годах). Эта политика привела к разорению страны и отсутствию реального экономического развития. Почему это произошло? К XVI веку власть и активность испанских парламентов существенно ослабла. Не было ограничителя, который мог остановить бесконтрольные действия монарха. О последствиях этой политики написано много, могу назвать как минимум две ключевые работы – «Lending to the Borrower from Hell: Debt, Taxes, and Default in the Age of Philip II» Маурисио Дрелихмана и Ханса-Йоахима Вота, «Philip II of Spain and the Power of Money: Between Parliament and Bankers» Карлоса Альвареса Ногаля и Кристофа Чамли.

Военно-мобилизационная модель только усилилась при Петре I. Буквально все реформы императора были направлены на усиление мощи государства, его эффективности. Это вывело Россию на новый уровень, но в то же время стоило огромных демографических ресурсов и ещё большего закрепощения — паспортная система, введение рекрутской повинности и подушной подати, а также прикрепление крестьян к мануфактурному производству тому пример. Справедливости ради, именно при Петре I сформировался тот абсолютистский и деспотический режим, характерный для описания самодержавной власти. Ситуация начала меняться после кончины Петра I с усилением влияния фаворитов, а также трендом на идеи Просвещения и просвещённого абсолютизма — камералистского государства. Ключевым событием стал манифест о вольности дворянской, подписанный Петром III в 1762 году. Это первый масштабный акт эмансипации. Марксистская и негативистская историография трактует это событие как антинародные действия со стороны самодержавия. Проблема в том, что сторонники этой точки зрения не понимают принципиальную узость прав и свобод, характерную для большинства дворянства до этого периода. Ещё при Петре I дворянство сложно назвать субъектным игроком, хотя весь XVIII век отмечен трендом на усиление позиций дворянства. Примерно в это же время, при Екатерине II, предметом дискуссий становится крестьянский вопрос — Уложенная комиссия (1767–1768 гг.). В этот же период в России возникают зачатки общественности, образованной прослойки населения, заинтересованной в европеизации и реформах.

XIX же век по справедливости можно назвать ключевым для российской модернизации. И при Александре I, и при Николае I продолжается активная разработка крестьянского вопроса. Он окончательно проникает в публичную сферу, становясь одним из краеугольных камней в дискуссиях власти и общества. Планомерно, шаг за шагом Россия двигалась к правовому государству. Царь вынужден идти на уступки бюрократии, которая в тот период стала реальным игроком политики. Одним из маркеров модерности, конечно, служит расцвет неформальных объединений, культуры клубов, салонов, кружков. Российские публицисты и мыслители пытаются объяснить ход истории России. В то же время ещё существуют издержки в виде крепостного права, тормозящего экономический рост. Возникает то, что историк А.М. Эткинд назвал «внутренней колонизацией» — процесс, в ходе которого Российская империя осваивала, подчиняла и эксплуатировала не только чужие земли, но и собственный народ — в первую очередь крестьянство. Конечно, это породило пропасть между верхами и низами. Не только экономическую, но и социально-политическую. Несмотря на это, в 1861 году происходит второе важнейшее событие эмансипации — отмена крепостного права. Ставшая реакцией на поражение в Крымской войне, она, тем не менее, отразила глубокий запрос российского общества на перемены. Перемены, которые должны касаться не только меньшинства, но и большинства. Впервые в истории России массово в подготовке и реализации реформы участвует не только власть, но и общество. Все от мала до велика участвуют в изменениях. Реформа, однако, не избавила деревню от патернализма — место помещика заменила община, порой ещё более насильственная и внеправовая. Тем не менее реформа, как подчёркивали многие историки, стала фактором, на который наслоились другие преобразования. Реформа однозначно способствовала ускорению экономического роста, товарности сельского хозяйства.

Несмотря на смерть Александра II и конфликт между либеральными бюрократами и Александром III, модернизация продолжилась. Она приобрела более консервативные черты, но экономика развивалась. В то же время встал вопрос о политическом представительстве окрепшей общественности и либерально настроенного дворянства. Консенсус между властью и обществом вновь разорвался. Отсутствие представительных институтов привело к радикализации оппозиции, популярности популистских идей. Поворотным моментом стала Первая русская революция 1905 года, которая однозначно показала, что структурных перемен хотят все. Революция затронула все слои общества: крестьян, рабочих, земства, общественность, бюрократию. Начался реальный переход России от самодержавной формы правления к конституционной, ограниченной монархии. Введение Думы, манифест 17 октября безусловно способствовали новой волне эмансипации, необходимость которой осознавала и бюрократия. Подготовка и введение основных государственных законов показали, что бюрократия сознательно проводила реформы сверху. Яркий пример — семантическое изменение: из 4-й статьи новой редакции законов было исключено слово «неограниченный» («Императору Всероссийскому принадлежит Верховная Самодержавная власть»). В ходе совещаний в Царском Селе высшие чиновники (например, граф Д.М. Сольский, С.Ю. Витте и др.) разъясняли Николаю II, что термин «самодержавие» теперь означает внешнюю независимость государства и исторический титул, но юридически власть императора уже ограничена. Россия ориентировалась на модели конституционного строительства Пруссии 1848–1850 годов и Японии 1889 года.

Выше я затрагивал проблему изменений в верхах и низах. Период думской монархии (1905–1917) запомнился не только этим. Наиболее важным изменениям, менявшим саму структуру социальной действительности, для всех слоёв общества стала столыпинская реформа. Негативисты воспринимали её как половинчатую уступку, к тому же неэффективную. Тем не менее более современная историография в лице В.Г. Тюкавкина, М.А. Давыдова, Дж. Пэллот, Д. Муна и С. Уильямса однозначно показала, что это не так: реформа была успешной как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе. Давыдов и вовсе считает, что именно «теорема Столыпина» разорвала русскую матрицу, патерналистскую ментальность, раскрепостила сословия. И действительно, с точки зрения массовости и кооперации реформа превзошла даже отмену крепостного права. Впервые низы, крестьянство получили реальный голос и альтернативу. Да, не везде реформа шла успешно, но нужно учитывать географический фактор и то, что она шла всего 10 лет, 3 из которых пришлись на военное время. Динамика землеустройства и прошений однозначно показывает положительный тренд. Стоит вспомнить слова Столыпина, что его задача — это сделать из русского мужика гражданина. Столыпинская реформа была ярчайшим примером не только хозяйственной перестройки сельского уклада, но и нациестроительства, эмансипации и расширения участия гражданского общества в жизни страны. Она показала, что существование реальной альтернативы обусловливает наличие выбора, что опровергает славянофильские и народнические построения о рабской, коллективистской ментальности крестьянства.

Всё изменила революция 1917 года. Она стала поворотным моментом российской истории. В данном эссе у меня нет ни времени, ни смысла рассматривать проблему неизбежности революции. Скажу одно: любое историческое событие имеет свои предпосылки, причинно-следственные связи. Тем не менее история не раз показывала, что предпосылки сами по себе не гарантируют, что реализуется сценарий X. Вполне возможно, что реализуются другие — Y, Z и так далее. Я считаю, что революция сама по себе — это процесс как хаотичный, так и организованный, на чём настаивает тот же С.В. Куликов. Мы, однако, должны понимать, что модернизирующей силой в имперский период было государство. Ключевая роль государства для изменений в государстве и обществе характерна для так называемых «догоняющих модернизаций», которые выделил американский экономист, выходец из Российской империи Александр Гершенкрон. Она имеет свои преимущества и издержки. Тем не менее история показывает, что модерности множественны. Именно к этому апеллировал израильский социолог Шмуэль Эйзенштадт, полагавший, что модернизационные процессы не универсальны и зависят от контекста, в том числе социокультурного. Через догоняющую модернизацию проходило множество стран: догоняющие модернизации «второй волны» — это Германия при Бисмарке, Италия эпохи Рисорджименто, Япония эпохи Мэйдзи и наконец Россия с её пореформенной модернизацией. В силу разных причин попытки модернизации начинались, но проваливались — это Османская империя и эпоха Танзимата, а также реформы 100 дней в Китае. Ведущая роль государства была и в странах «третьей волны», например в Южной Корее, Тайване и Сингапуре. Модернизация — это всегда тернистый путь, сопровождающийся трансформацией и ломкой традиционных архаичных структур. Однако важно понимать, что история России динамична. Это не история «вечного самодержавия». Это история процесса эмансипации, который не завершился.

Я попробовал описать особенность имперской модернизации, но что же с советским периодом? В революционный период и НЭП советская власть безусловно проводила эмансипаторскую политику. Она эмансипировала часть населения СССР, пришла с модернизационных позиций. Кого именно? Женщин — получивших избирательное право, доступ к образованию и профессиям, право на развод; рабочих — освобождённых от власти капитала; национальные окраины — получивших автономию и культурное самоопределение; крестьян — освобождённых от власти помещиков. Однако советская власть сразу установила жёсткую военно-коммунистическую диктатуру, используя насилие против любой оппозиции, уничтожив реальное пространство диалога и дискуссии. Совершив прорыв в отдельных сферах — индустриализация, ликбез, социальные и гендерные права, — советская власть совершила деградацию в других. Уже в 1930-е годы многое из этой эмансипации было свёрнуто или имитировано. Женская эмансипация обернулась возвратом к традиционной семье, криминализацией абортов в 1936 году и культом материнства. Политическая субъектность рабочих была заменена подчинением профсоюзов партийно-государственному аппарату. Национальная автономия окраин сменилась русификацией и репрессиями против национальных элит. Крестьянская независимость была уничтожена коллективизацией. Восхождение Сталина показало, что советская система отнюдь не является демократической. Это тоталитарный режим, тирания и деспотия. Лево-радикальная интеллигенция разочаровалась в итогах революции. Они не ожидали, что то, против чего они боролись (самодержавие), вернётся в ещё более радикальной форме. Коллективизация, введение колхозов перечеркнули достижения столыпинской реформы. Крестьяне вновь были прикреплены, но уже в насильственной форме. Историки-аграрники, такие как В.П. Данилов, А. Грациози, Р. Виола, не зря подчёркивают, что Сталин начал настоящую войну против крестьянства и его независимости. Военно-мобилизационная экспансионистская модель, характерная для Московии и петровской России, вновь возвращается. Сама по себе форсированная индустриализация, абсолютно неэффективная с точки зрения гражданской экономики, была продиктована необходимостью создания сильной армии и мощного ВПК. Внешняя политика Сталина однозначно показывает, что её целью была не только оборона, но и агрессия. Великодержавный, имперский дискурс, действительно характерный для российской истории, начиная с мессианских представлений о Третьем Риме и Новом Иерусалиме, возрождается, приобретая интернационалистские черты. Однако Сталин умер, но что произошло дальше с Союзом? Оттепель была безусловно благом, но в то же время в период реформ, в том числе косыгинских, не произошло перехода от командно-административной экономики к рыночным структурам. В этом не было цели. Власти всё ещё верили в свои идеи. Но двигали они не только ими, но и пониманием того, что излишняя либерализация может затронуть их власть. Постсталинский СССР не был персоналистской автократией. Но он был автократией номенклатуры, партийной элиты, которая, по справедливому замечанию Тони Клиффа и ряда других современных исследователей, превращалась в класс собственников.

Говоря о характере советской модернизации, стоит согласиться с точкой зрения американского историка Терри Мартина, полагавшего, что «модернизация является теорией советских намерений, а неотрадиционализм — теорией непредвиденных последствий». Я бы дополнил этот тезис, отметив, что принципиальной особенностью советских изменений является расхождение между экономическим развитием и социально-политическими структурами. Безусловно, в СССР наблюдался рост уровня жизни, благосостояния населения, развивалось образование и наука, была проведена индустриализация и ликбез. В то же время жизнь советского обывателя была довольно скудной и консервативной. Колхозная система, отсутствие публичной сферы, закреплённых прав и свобод приводили к съёживанию гражданского общества. Патерналистская модель в условиях отсутствия рыночной экономики значительно снизила потенциал человеческого капитала, который был реализован уже после развала СССР. Конвергенция в одних сферах шла бок о бок с дивергенцией в других. В этой связи стоит вспомнить российского историка Б.Н. Миронова, применившего к российской истории модернизационную модель. С Борисом Николаевичем можно согласиться в контексте общей модернизационной линии, через которую шла Россия, начиная с Московии. Тем не менее он подчёркивает преемственность между имперским и советским модерном. Однако здесь мне ближе позиция демографа и экономиста А.Г. Вишневского, который в своём фундаментальном труде «Серп и рубль» подчеркнул консервативный характер модернизации в СССР. По сравнению с более либеральной имперской траекторией произошёл откат, регресс в сторону более жёстких и патерналистских практик. Советская система не избавилась от характерной для истории России имперской, патрон-клиентской системы отношений. Наоборот, она стала во многом определяющей для теневой экономики и неформальных связей во власти и обществе.

В контексте нашего эссе важно затронуть ещё одну проблему, которая усугубилась в советский период, — это рентоориентированность. Сырьевая зависимость была характерна и для Российской империи, основной частью экспорта которой долгое время была пенька, сало, а потом зерно. Тем не менее имперская экономика диверсифицировалась. Диверсифицировалась и советская экономика. Однако с момента открытия нефтегазовых месторождений на Севере и после нефтяного кризиса 1973 года СССР начал активно подсаживаться на нефтяную иглу. «Голландская болезнь» стала характерной чертой позднесоветской экономики. Опасность этой болезни заключается в том, что она снижает стимулы инвестировать и развивать другие сектора. В этом нет смысла, пока есть стабильный источник ренты. На этом фоне элиты ведут борьбу за установление контроля над потоками ресурсов и капиталов. Из экстрактивного государства Россия постепенно превращается в суперэкстрактивную. Регресс в сравнении с Российской империей также связан с правовой сферой. Позднеимперская Россия была богата на великих юристов и правоведов, мощнейшей адвокатской школой и образованием. Законодательство Российской империи в ряде аспектов было даже более прогрессивным, чем на Западе. СССР отметился же ликвидацией этой сферы. Гражданское правопонимание уступило публичному праву, идеологизированному и декларированному властной административной верхушкой. Это вело к кадровому голоду. Идеологизация образования, отсутствие кадров-гуманитариев, конечно, снижали общую эффективность управления. Технократический подход на деле являлся иллюзией. Процент людей с высшим образованием в верхах был очень низок в сравнении с имперской бюрократией и, уж тем более, со странами Запада.

Суперэкстрактивная модель не выдержала снижения цен на углеводороды. Именно это привело к усугублению экономического кризиса и ещё большей дестабилизации системы, как подчёркивал Е.Т. Гайдар в своём фундаментальном труде «Гибель империи. Уроки для современной России». Современной России досталось тяжелейшее наследство от СССР. Возникло противоречие между необходимостью декоммунизации и либеральной демократизации, и стабилизации экономики. В условиях выживания население выбирало стабильность и безопасность — это естественная логика. В то же время мы должны понимать, что реформы 1990-х годов провалились. Да, Россия перешла на рыночный лад, была введена частная собственность, но структурных изменений не произошло. Противоречие реформ осознали многие экономисты, в том числе практики, например Джеффри Сакс, участвовавший в реализации шоковой терапии. В 1990-х годах российскому населению не была предоставлена реальная неэтатистская альтернатива. Реформы привели не к созданию эффективного государства (effective state), а к его ослаблению. Выше уже отмечалось, что идеальный вариант — это баланс между сильным и слабым государством (концепция «узкого коридора»). Российское государство в 1990-х потеряло монополию на насилие. В стране восторжествовала система, в которой слились воедино бывшая советская бюрократия и олигархические структуры. Движимые волей к власти и рентоориентированные, они не опирались на формальные права — основой стало насилие. Социолог В.В. Волков вводит концепцию «силового предпринимательства». Залогом для успешного ведения бизнеса и обогащения становилась не реальная конкуренция, а «крыша». В этих условиях возникло то, что экономист О.Э. Бессонова назвала раздаточной экономикой — системой, в которой ресурсы, блага и средства производства концентрируются в руках единого центра (государства), а затем распределяются («раздаются») по определённым правилам и нормативам. Со временем силовое предпринимательство ушло в легальное, законное поле, но как явление никуда не делось. В этой связи важно понимать, что во многом реформы 1990-х были благом и уж тем более в сравнении с советской системой. Но их результативность была ограниченной. Эмансипация вновь оказалась незавершённой. В среде экономистов идут дискуссии, а сформировался ли в России средний класс? Учитывая высокий уровень неравенства, отмеченный ещё французским экономистом Тома Пикетти, стоит сказать, что его наличие можно увидеть только в крупных городах, мегаполисах. Но в отличие от вестернизированных обществ он не имеет реальной субъектности и политического голоса.

Итак, советская система воспроизвела неотрадиционную, архаичную модель Московии — неопатримониализм. О патримониализме с веберовских позиций уже говорилось в начале эссе. С этой точкой зрения согласны многие современные исследователи, например российский социолог С.Г. Кордонский, полагающий, что в наши дни воспроизведена всё та же поместная система, и американский социолог, выходец из СССР Г.М. Дерлугьян, называющий её неовотчинным правлением и прямо ссылающийся на Вебера. Эта система характеризуется неформальностью обмена, иллюзорностью реального политического участия, о чём пишет, например, британский социолог А.В. Леденёва. Система патронажа ослабляется в том случае, если существует реальная политическая конкуренция — наличие рентоориентированности усложняет этот процесс. Американский экономист-нобелиант Дуглас Норт с соавторами полагал, что ключевой фактор перехода от порядка закрытого доступа (экстрактивным институтам) к порядку открытого доступа (инклюзивным институтам) — это закрепление формальных законов и ограничений, трансформация безличных отношений внутри элиты в безличные отношения для всего общества. Это безусловно долгий процесс. На Западе он происходил ещё в Средневековье, во время конкуренции королевской власти, феодалов и торговцев. В то же время у нас есть примеры, когда институциональная трансформация происходила сверху, в результате усилий государства, о чём говорилось выше. Более того, отсюда возник термин «диктатура развития», предполагающий, что посадить семена будущей либерализации и демократизации возможно даже в условиях отсутствия демократической формы правления.

Данное эссе было задумано мною как своеобразный ответ на дискуссии последних лет (которые, однако, имеют корни, уходящие к П.Я. Чаадаеву). Я не считаю свою концепцию полностью оригинальной — я основывался на работах и концепциях, прочитанных за последние годы. Тем не менее я попытался представить некую синтетическую модель, внести системность в дискуссию. Я категорически не согласен с представлениями, будто русские имеют некий ген рабства, а система власти, сложившаяся в России, была уникальной (в своей деспотичности). Эта концепция сейчас поддерживается Ю.С. Пивоваровым и А.И. Фурсовым, а также С.М. Сергеевым. Последний написал несколько лет назад интересную книгу, прямо затрагивающую тему данного эссе, — «Русское самовластие. Власть и её границы. 1462–1917 гг.». Сергеев верно замечает патерналистский тренд, но его природа связана с конкретно-историческими факторами. Когда появляется альтернатива, он медленно, но верно ломается, что показала пореформенная модернизация. В то же время я не согласен, что российский путь уникален и вообще никаких проблем нет. Эта концепция связана в первую очередь с евразийскими и неоевразийскими построениями и вульгарными интерпретациями цивилизационного подхода. Если в первом случае (Пивоваров и Сергеев) авторитаризм воспринимается с критических позиций, то во втором, наоборот, с положительных. Я не призываю к уравниванию европейского и российского исторического пути. Но на мой взгляд, России есть к чему стремиться. Есть проблемы, которые нужно решать. Опыт человечества показал, что есть более и менее эффективные институты. Главный вопрос тут — это не нужны ли они нам, а как их внедрить, адаптировать. В свете этих дискуссий возникает представление, будто российский человек абсолютно диалектичен и эту диалектику из него не вывести. Корни этой концепции ведут к Н.А. Бердяеву, а из современных сторонников — А.С. Ахиезер, в институциональном свете — А.А. Аузан. Эти авторы полагают, что есть пропасть между условно индивидуалистической и коллективистской Россией. Я думаю, что эта концепция, как отмечает тот же политолог Г.В. Голосов, упрощает действительность. В России всегда был и будет запрос на права, свободы и справедливость. Главное, чтобы была альтернатива. Советское 70-летие повлияло на ментальные модели российского общества, но опыт 1990-х и 2000-х, а особенно 2010-х показал, что более молодое поколение инициативно и готово к переменам. Историк А.Б. Каменский критикует вообще саму природу дискуссии о нормализации и отсталости России, считая, что она непродуктивна. Я не согласен с Александром Борисовичем. В России не завершился тот процесс эмансипации, который произошёл на Западе, в Израиле, в Японии, Южной Корее, Сингапуре.

Я полагаю, что молодому поколению и неравнодушному населению нужно трезво подойти к анализу российской ситуации, отказавшись от исторического радикализма. Вспоминая цитату великого Ф.И. Тютчева — «Умом Россию не понять» — нужно твёрдо и чётко сказать: нет, Россию можно понять умом, это необходимо. Демистификация России, просвещение являются важнейшим фактором реорганизации и развития гражданских институтов. Отказ от исторической предопределённости и детерминизма в сторону контингентности позволяет интеллектуально выйти из зоны комфорта, в которой Россия якобы находится в неком безвременье. Проблема России в незавершённости эмансипации, господстве института и слиянии «власти-собственности», что отмечает ещё Р.М. Нуреев и Ю.В. Латов в своей фундаментальной работе «Экономическая история России (опыт институционального анализа)». Изучение русской общественно-политической мысли позволяет понять, что спрос на республиканизм, антиэтатизм и просвещение был всегда, что подтверждают современные исследования. Сама российская история была полна различных неэтатистских альтернатив. Яркий пример — Новгородская и Псковская вечевые республики, ставшие основой для русских вариаций республиканизма. Самоорганизация и гражданские структуры, параллельные власти, возникали в период социальных потрясений: Смуты, восстания Стеньки Разина, Пугачёвщины. Последняя в свете теорий о «радикальном просвещении» была блестяще проанализирована историком и филологом К. А. Осповатом в недавно вышедшей работе «Пугачёвщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии)». Закончить своё эссе я хочу воспоминанием о великом, но ныне забытом российском историке и философе-эмигранте Г.П. Федотове, который в своей статье «Россия и свобода», вышедшей в 1945 году, подчёркивал: «Finis Russia? Конец России или новая страница её истории? Разумеется, последнее. Россия не умрёт, пока жив русский народ, пока он живёт на своей земле, говорит своим языком».

Источники:

1. Аджемоглу Д., Робинсон Дж. «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты» (2012, англ.; рус. пер. 2015)
2. Аджемоглу Д., Робинсон Дж. «Узкий коридор: государства, общества и судьба свободы» (2019, англ.; рус. пер. 2021)
3. Альварес-Ногаль К., Чамли К. «Philip II of Spain and the Power of Money: Between Parliament and Bankers» (2026, англ.)
4. Аузан А. А. «Экономика всего. Как институты определяют нашу жизнь» (2014, рус.)
5. Ахиезер А. С. «Россия: критика исторического опыта (социокультурная динамика России)» (1997, рус.)
6. Бердяев Н. А. «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века» (1946, рус.)
7. Бессонова О. Э. «Раздаточная экономика России: эволюция через трансформации» (1999, рус.)
8. Букояннис Д. «Kings as Judges: Power, Justice, and the Origins of Parliaments» (2021, англ.)
9. Вебер М. «Хозяйство и общество» (1922, нем.; рус. пер. 2016–2019)
10. Виола Л. «Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления» (1996, англ.; рус. пер. 2010)
11. Вишневский А. Г. «Серп и рубль: Консервативная модернизация в СССР» (1998, рус.)
12. Волков В. В. «Силовое предпринимательство: экономико-социологический анализ» (2002, рус.)
13. Гайдар Е. Т. «Гибель империи. Уроки для современной России» (2006, рус.)
14. Гершенкрон А. «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (1962, англ.; рус. пер. 2015)
15. Голосов Г. В. [Пост о «двух Россиях» и восприятии проблем] // Telegram-канал «Григорий Голосов». 22.07.2026. URL: https://t.me/golosovgrigorii/899 (дата обращения: 13.09.2026)
16. Грациози А. «Великая крестьянская война в СССР. Большевики и крестьяне. 1917–1933» (1996, итал.; рус. пер. 2001)
17. Гржимала-Буссе А. «Sacred Foundations: The Religious and Medieval Roots of the European State» (2023, англ.)
18. Давыдов М. А. «Теорема Столыпина» (2022, рус.)
19. Давыдов М. А. «Цена утопии. История российской модернизации» (2022, рус.)
20. Данилов В. П. «История крестьянства России в ХХ веке. Избранные труды» (2011, рус.)
21. Дерлугьян Г. М. «Адепт Бурдье на Кавказе: Эскизы к биографии в миросистемной перспективе» (2005, англ.; рус. пер. 2010)
22. Дерлугьян Г. М. «Кризисы неовотчинного правления» // Логос. № 5 (2006, рус.)
23. Дрелихман М., Вот Х.-Й. «Lending to the Borrower from Hell: Debt, Taxes, and Default in the Age of Philip II» (2014, англ.)
24. Каменский А. Б. «К проблеме «вековой русской отсталости»» // Quaestio Rossica. Т. 6, № 1 (2018, рус.)
25. Кант И. «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» (1784, нем.; рус. пер. 1966)
26. Клифф Т. «Государственный капитализм России» (1948, англ., рус. пер. 1991)
27. Ключевский В. О. «Курс русской истории» (1904, рус.)
28. Козеллек Р. «Эмансипация» // Geschichtliche Grundbegriffe (1975, нем.)
29. Кордонский С. Г. «Ресурсное государство» (2007, рус.)
30. Кром М. М. «Рождение государства: Московская Русь XV–XVI веков» (2018, рус.)
31. Куликов С. В. «Подготовка окончательной редакции новых Основных законов Российской империи» // Новейшая история России. Т. 15, № 4 (2025, рус.)
32. Леденёва А. В. «Russian Pendulum. Paradoxes, practices and patterns» (2026, англ.)
33. Мартин Т. «Modernisation or Neo-Traditionalism? Ascribed Nationality and Soviet Primordialism» // Hoffmann D., Kotsonis Y. (Eds.). «Russian Modernity: Politics, Knowledge, Practices» (2000, англ.)
34. Милов Л. В. «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» (1998, рус.)
35. Миронов Б. Н. «Российская модернизация и революция» (2019, рус.)
36. Мун Д. «The Russian Peasantry 1600–1930: The World the Peasants Made» (1999, англ.)
37. Норт Д., Уоллис Дж., Вайнгаст Б. «Насилие и социальные порядки» (2009, англ.; рус. пер. 2011)
38. Нуреев Р. М., Латов Ю. В. «Экономическая история России (опыт институционального анализа)» (2017, рус.)
39. Олсон М. «Власть и процветание. Перерастая коммунистические и капиталистические диктатуры» (2000, англ.; рус. пер. 2012)
40. Осповат К. А. «Пугачевщина: Политическая семиотика бунта в эпоху Просвещения (Опыт демократической историографии)» (2026, рус.)
41. Пивоваров Ю. С. «Русская политическая традиция: история и современность» (2006, рус.)
42. Пикетти Т. «Капитал в XXI веке» (2013, фр.; рус. пер. 2015)
43. Пэллот Дж. «Land Reform in Russia, 1906–1917: Peasant Responses to Stolypin's Project of Rural Transformation» (1999, англ.)
44. «Res Publica: Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века» / отв. ред. К. А. Соловьев (2021, рус.)
45. Сергеев С. М. «Русское самовластие. Власть и её границы. 1462–1917 гг.» (2023, рус.)
46. Соловьёв С. М. «История России с древнейших времён» (1851–1879, рус.)
47. Тилли Ч. «Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг.» (1990, англ.; рус. пер. 2009)
48. Травин Д. Я. «Как Россия отстала?» (2021, рус.)
49. Травин Д. Я. «Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти» (2024, рус.)
50. Тюкавкин В. Г. «Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа» (2001, рус.)
51. Тютчев Ф. И. «Умом Россию не понять» (стихотворение, 1866, рус.)
52. Уильямс С. «Либеральная реформа при нелиберальном режиме» (2006, англ.; рус. пер. 2009)
53. Федотов Г. П. «Россия и свобода» // Новый журнал. № 10 (1945, рус.)
54. Фурсов А. И. «Колокола истории» (1996, рус.)
55. Хэмбург Г. «Россия: Путь к Просвещению. Т. 2: Вера, политика и разум, 1500-1801» (2016, англ., pyc. пер. 2024)
56. Чаадаев П. Я. «Философические письма» (1836, рус.)
57. Чичерин Б. Н. «Опыты по истории русского права» (1858, рус.)
58. Эйзенштадт Ш. «Multiple Modernities» (2002, англ.)
59. Эткинд А. М. «Внутренняя колонизация. Имперский опыт России» (2013, рус.)
60. Эткинд А. М. «Природа зла. Культурная история природных ресурсов» (2020, рус.)

Почему одни огромные полиэтничные государства после крушения имперского центра распадаются на десятки национальных государств, а другие – сохраняют территориальную целостность? Этот вопрос находится в центре внимания швейцарского социолога Андреаса Виммера. В своей фундаментальной работе «Nation Building: Why Some Countries Come Together While Others Fall Apart» он проводит сравнительный анализ двух классических империй – Китая и России.

Китайская империя, столкнувшись с модерностью, не породила мощных сепаратистских движений. Российская империя, напротив, взорвалась изнутри в 1917 году, а затем – уже в обличье СССР – повторила этот сценарий в 1991 году. Корень различий, по мнению Виммера, лежит не Столько в экономике или «длительности» государственной традиции, сколько в фундаментальной способности к коммуникативной интеграции.

Можно сказать, что Виммер совершает здесь поворот, схожий с тем, что школа «Анналов» когда-то совершила по отношению к политической истории: он уходит от событийной канвы («великие реформы», «революции», «личности императоров») и обращается к глубинным структурам – к тому, как люди и элиты вообще могли договариваться друг с другом.

Почему нациестроительство провалилось в России, но не в Китае? В Китае такая коммуникация была обеспечена уникальной конфигурацией. Система единой иероглифической письменности, оторванная от конкретного звучания, позволила элитам из разных языковых групп вести диалог и создавать общенациональные сети.

Поэтому псы языкового национализма никогда не лаяли [1, p. 114].

, – пишет Виммер.

Перейдём к России. Здесь Виммер фиксирует классический случай провала нациестроительства. И причины этого провала, как мы увидим, носят не политический только, а глубоко структурный характер.

Ключевое отличие России от Китая, по Виммеру, – это не только многоязычие (полиглоссия), но и гетерография (разнообразие систем письменности). Это принципиальный момент, который часто ускользает от исследователей, привыкших к латинице или кириллице как к чему-то само собой разумеющемуся. Виммер подчёркивает:

В Российской империи, напротив, общение между представителями разных этнических групп было более затруднительным, поскольку население говорило на многих языках, использующих разные системы письма [1, p. 113-114].

Обратимся к Таблице 4.4, составленной по данным переписи населения Российской империи 1897 года

Мусульманские народы (казахи, татары, народы Кавказа) писали арабской вязью. Прибалты и поляки – латиницей. Армяне и грузины – собственными уникальными алфавитами (армянским и грузинским). Русские – кириллицей.

Это означало, что даже образованный элитный слой не мог использовать письменность как универсальный «мост» между культурами. Чиновник из Петербурга не мог прочитать памфлет, написанный на грузинском языке грузинскими буквами. Интеллигент из Казани оказывался заперт в своем арабо-тюркском мире. Коммуникативная среда распадалась на информационные пузыри. Виммер пишет:

Среднестатистический грамотный человек, говорящий на славянском русском языке и привыкший читать и писать кириллицей, не смог бы расшифровать трактат, написанный на тюркском татарском языке арабской каллиграфией [1, p. 143].

Это разорвало единое политическое поле. Пока в Китае оппозиционеры переписывались иероглифами от Гуанчжоу до Пекина, в России радикалы вынуждены были «замыкаться» на собственном языке. Что, с его точки зрения, создало структурную предпосылку для будущих сецессий.

Виммер совершает важный теоретический поворот, который сближает его с модернистами в духе Геллнера, но с одной существенной поправкой. Он утверждает, что провал нациестроительства произошел не потому, что элиты были злыми националистами. Изначально многие революционеры (вспомним марксистов) были интернационалистами. Проблема возникла на этапе «низового» рекрутинга, когда потребовалось мобилизовать массы.

Чтобы мобилизовать массы, нужен был понятный им язык. А уровень владения русским у нетитульных народов, несмотря на политику русификации, оставался катастрофически низким. Виммер, сслыаясь на австрийского историка Андреаса Каппелера, приводит жёсткую цифру:

Примерно в 1900 году лишь половина поляков, умевших читать, также владела русским языком; среди литовцев, эстонцев и грузин — менее трети; а среди латышей — менее половины [1, p. 159].

Если ты не читаешь по-русски, ты не можешь быть мобилизован в общероссийскую политическую партию. Ты будешь мобилизован теми, кто говорит с тобой на твоём языке. Показательный случай, приводимый Виммером, – это история еврейского Бунда (Всеобщего еврейского рабочего союза в Литве, Польше и России).

Изначально социал-демократы (вроде лидера меньшевиков Мартова) пытались вести пропаганду среди еврейских рабочих на русском. Результат был нулевым. Виммер цитирует самого Мартова:

В первые годы нашего движения [т. е. Бунда] мы ожидали от русского рабочего класса всего и рассматривали себя лишь как дополнение к общему русскому рабочему движению. Отодвигая еврейское рабочее движение на второй план, мы пренебрегали его реальным состоянием, о чем свидетельствует тот факт, что наша работа велась на русском языке. Желая сохранить связь с русским движением… мы забыли поддерживать контакт с еврейскими массами, которые не знали русского языка… Очевидно, было бы абсурдно еще больше ограничивать нашу деятельность теми группами еврейского населения, которые уже были затронуты русской культурой. Поставив массовое движение в центр нашей программы, нам пришлось скорректировать нашу пропаганду и агитацию масс, то есть сделать ее более еврейской [перейдя на идиш] [1, p. 158].

Прагматичный шаг (охват аудитории) привел к фатальному результату: партия оказалась заперта в этно-лингвистическом «гетто». Коммуникативная среда на идише начала сама производить национальное воображение. Через десять лет Бунд уже не только говорил на идише, но и требовал национально-культурной автономии для евреев как нации.

В чем логика Виммера? Механизм интеграции начал работать против самой империи: как только политическая борьба переходила на язык улицы, она фрагментировалась по этническим кубикам. Это и есть тот случай, когда структура (письменность, грамотность) диктует агентности (политикам) выбор, который затем закрепляется в новой структуре (национальной партии).

Виммер проверяет структуру власти. В Китае (благодаря системе экзаменов и квотам) представительство элит было полиэтничным. В России – нет. Виммер приводит детальную роспись по сословиям и религиям (см. Таблицу 4.5).

Картина получается показательная:

• Немцы (лютеране) при 2,8% населения занимали 12% мест в Госсовете и 27% генеральских должностей в 1867 году.
• Украинцы и белорусы (православные, но не великороссы) имели в 5 раз меньше шансов получить потомственное дворянство, чем этнические русские.
• Евреи и мусульмане (14% населения) были почти полностью исключены из центров принятия решений.

Русско-германский правящий дом и их дворянские союзники крепко держали государство в своих руках... Еврейская и мусульманская общины, которые вместе составляли примерно 14% населения империи, были практически полностью исключены из любого представительства в центрах власти [1, 163].

Таким образом, даже элиты окраин не были «вписаны» во власть. У них не было стимула защищать империю – у них были стимулы ее покинуть, построив «свое» национальное государство. Это классический пример того, как отсутствие «политической интеграции» (термин Виммера) ведёт к распаду.

Виммер опровергает популярный тезис, что у России просто было меньше времени на ассимиляцию, чем у Китая. Он напоминает про татар Казани, которые жили под властью Москвы 400 лет. Каков результат? Русские и татары жили параллельно, почти не зная языков друг друга (Виммер ссылается на исследование американского историка Роберта Джераси).

Российская русификация (особенно после польского восстания 1863 года) наступила слишком поздно и была слишком жёсткой. Она совпала с эпохой романтического национализма. Вместо ассимиляции она вызвала обратную реакцию – отторжение.

В итоге, когда в 1917 году центробежные силы взяли верх, страна распалась по линиям письменности, которые сложились веками ранее. А когда в 1991 году режим ослаб, история повторилась.

Нациестроительство – это базовая инфраструктура коммуникации. Провал Российской империи (и затем СССР) произошел потому, что на ее территории так и не возникло горизонтальных сетей связи между элитами разных языков. Разные алфавиты и непересекающиеся дискурсивные пространства создали «вакуум доверия».

Когда имперский центр падал, на его месте не возникало единой полиэтничной гражданской нации. Возникали десятки этнических конструктов, готовых к выходу. В этом смысле Россия стала жертвой собственной гетерографии.

Как резюмирует сам Виммер:

Языковое и письменное многообразие России представляло собой препятствие, которое её нациестроительство не смогло преодолеть [1, 170].

Источник:

1. Wimmer, Andreas. 2018. Nation Building: Why Some Countries Come Together While Others Fall Apart. Princeton: Princeton University Press.

Этот текст открывает серию публикаций, задуманную как краткий экскурс в теорию наций и национализма – своего рода путеводитель по идеям, без которых невозможно понять, как устроены современные государства, империи и идентичности. Начнём с центральной дискуссии, которая уже полвека определяет облик исследований: спор между модернистами и этносимволистами.

Почему нация – это не пробуждение древней силы.

Вторая мировая война разрушила прежний миропорядок, но вместе с тем породила принципиально новую реальность – реальность, которую с полным основанием можно назвать «золотым веком» национализма. Процессы нациестроительства охватили все континенты: от перекроенной Европы до освобождавшихся от колониальной зависимости стран Азии и Африки. Два модерных проекта — капиталистический блок во главе с США и социалистический блок во главе с СССР – вели ожесточённую борьбу не только в военной и политической сферах, но и за смыслы. Эта идеологическая конкуренция неизбежно вторгалась в науку, в первую очередь в гуманитарное знание, порождая запрос на объяснение того, почему именно нации становятся главными действующими лицами истории.

Крушение фашистских режимов в Европе вызвало глубокую интеллектуальную рефлексию о причинах этнических чисток и, как следствие, о самой природе национализма. Исследователи с новой остротой поставили вопрос: является ли нация органической данностью или продуктом целенаправленного конструирования. Именно в этой атмосфере возникла модернистская парадигма, укоренённая в стремительно развивавшейся послевоенной теории модернизации: в её рамках нации были осмыслены как сравнительно поздние образования.

Однако уже к концу ХХ века модернистский подход столкнулся с серьёзной критикой. В ответ на игнорирование им долгосрочных культурных корней и этнической преемственности оформился этносимволизм, наиболее ярко представленный работами Энтони Смита. Он поместил в центр анализа мифы, символы, коллективную память и этнические сообщества, существовавшие задолго до наступления эпохи модерна. Спор между модернистами и этносимволистами до сих пор определяет теоретический ландшафт исследований национализма.

Цель этого эссе – провести детальный анализ модернистской (на примере концепции Эрнеста Геллнера) и этносимволистской (в изложении Энтони Смита) парадигм, выделив их ключевые аргументы, эмпирические основания и основные линии расхождений. Особое внимание будет уделено не только сильным сторонам каждого подхода, но и их внутренним ограничениям.

Геллнер: нация как индустриальный проект.

Британский философ Эрнест Геллнер в самом начале своей фундаментальной монографии «Нации и национализм» даёт конкретное определение национализма:

Национализм — это прежде всего политический принцип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать¹.

Это хрестоматийное определение прочно вошло в историографию.

По Геллнеру, национализм служит инструментом политической мобилизации общества. Он подчёркивает, что национализм носит универсалистский характер и фактически даёт нации возможность обрести и жить под «политической крышей». Модернистский подход Геллнера коренится в том, что для существования национализма необходимо государство, само являющееся продуктом эпохи модерна. Здесь государство понимается как устойчивая структура, различные элементы которой прочно связаны между собой. Именно в модерном государстве проявляется та унификация, которая позволяет институционализировать культурную сферу жизни общества. Прослеживается веберовский дискурс о рационализации управления и закреплении правил. По Геллнеру, такое общество по своей сути стабильно.

Исторический контекст позволяет Геллнеру противопоставить аграрное и индустриальное общество в контексте процесса нациестроительства. Он в классической традиции характеризует разделение между ними, подчёркивая ключевое значение этого разделения для национализма. По своей структуре аграрное общество, как правило, состоит из двух элементов: либо это самоуправляющиеся общества, где уровень политической организации всё ещё находится на низком уровне, либо это большие полиэтничные империи. Подобно государству, национализм существует только в рамках унификации. Геллнер подчёркивает:

Нас занимает вопрос, есть ли в таком мире […] силы, способствующие тому слиянию культуры и государства, которое составляет сущность национализма. Мы должны четко ответить: НЕТ².

Нации и национализм по Геллнеру – это социокультурные явления, а значит, без культурной гегемонии (сам Геллнер не ссылается на Грамши, но логика та же: государство утверждает свою «высокую культуру» через школы и армию) невозможно мобилизовать и объединить общество вокруг конкретных идей. Появление централизованного государства ведёт к тому, что рано или поздно кристаллизуется гражданское общество в рамках публичной сферы. Появляется прослойка не только воинов или бюрократов, но и учёных. Геллнер замечает:

В век всеобщей учености и своего рода "мамлюкства" отношения культуры и государства в корне меняются. Высокая культура пронизывает все общество, определяет его и нуждается в поддержке государства. Именно в этом кроется секрет национализма³.

Секрет национализма, который выделил Геллнер, может показаться чем-то общепринятым, но в рамках академического дискурса второй половины XX века не все учёные обращали внимание на то, что для формирования нации нужен национализм, и что национализмом движут определённые акторы – как правило, исторически наиболее образованная прослойка общества, обладающая политической волей.

Кроме влияния образованной прослойки, Геллнер отмечает ключевую роль индустриализации. Если аграрное общество статично, то индустриальное — динамично. Индустриальное общество обусловливает культурную унификацию. В этом плане трудно не согласиться с Геллнером:

Идеал всеобщей грамотности и право на образование занимают одно из самых видных мест в пантеоне современных ценностей⁴.

Мы видим рождение культурной индустрии, где государство через институты создаёт определённую картину мира и модели поведения. Введение обязательного начального образования обусловило этот процесс.

Нельзя не отметить очень актуальный тезис Геллнера:

Монополия на законное образование сейчас важнее и существеннее, чем монополия на законное насилие⁵.

Именно в этом кроется конструктивистская природа наций и национализма и критика Геллнером примордиализма – представления о нациях как об исконных, извечных сообществах, уходящих корнями в глубь веков. По его мнению,

Национализм — это не пробуждение древней, скрытой, дремлющей силы, хотя он представляется именно таковым. В действительности он является следствием новой формы социальной организации, опирающейся на полностью обобществленные, централизованно воспроизводимые высокие культуры, каждая из которых защищена своим государством⁶.

Таким образом, Геллнер создаёт модернистскую парадигму, где процесс нациестроительства идёт параллельно процессу модернизации: социальной, культурной, политической и экономической. В этом дискурсе государство само по себе является конструктом, своего рода Левиафаном, преобразующим действительность под свои нужды. Понимание национализма как политического феномена здесь связано с утилитарными функциями и необходимостью для государств и элит в политической мобилизации общества.

Критики, однако, замечают, что исторический материал свидетельствует: во многих случаях национализм возникал задолго до того, как соответствующее общество вступало в индустриальную фазу. Российский историк А.А. Тесля, например, указывает на это, но его аргумент справедлив лишь отчасти: национализм как массовое явление, включающее мобилизацию больших социальных групп, действительно невозможен без поддерживающих институтов⁷. Стоит вспомнить работу американского историка Юджина Вебера «Peasants into Frenchmen: the modernization of rural France, 1870–1914»⁸, показавшего на примере французской истории, что нациестроительство невозможно без слома региональной идентичности, условием которого является создание транспортной сети – а это, как известно, одна из прерогатив централизованного государства.

Смит и «пупок Адама»: почему наследие не сфабриковать.

Одним из самых главных критиков модернистского подхода Геллнера, как ни странно, является его ученик –британский исторический социолог Энтони Смит. В своей теоретико-методологической работе «Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий наций и национализма» он попытался деконструировать конструктивистский дискурс.

Здесь уместно вспомнить знаменитый образ, использованный Геллнером: он уподоблял нации Адаму, у которого не было пупка – ведь первый человек, будучи сотворённым, не мог иметь шрама, соединявшего его с матерью. Для Геллнера это означало, что у наций нет подлинной генеалогии, они не рождены древностью, а созданы государством. Смит, напротив, ищет этот самый «пупок» – этническую преемственность, оставленную историей.

Критику Смита можно назвать по своей сущности «историко-генеалогической». Он отмечает, что националисты в рамках создания идеологии так или иначе опираются на материал, укоренённый в народе:

Националистическое обращение к прошлому — это не только возвеличивание народа и призывы к нему, но и повторное открытие отчужденной интеллигенцией всего этнического наследия и живой общности предполагаемого происхождения и истории⁹.

Отсюда появляется этносимволистский подход, базирующийся на двух понятиях: этнос и символ.

Смит точно замечает, что националисты не могут просто так сконструировать что-либо без обращения к традиции. По его глубокому убеждению,

Этно-история — это не кондитерская, в которой националисты могут "набирать и смешивать"; она накладывает ограничения на всякое выборочное усвоение, обеспечивая особый контекст и модель событий, персонажей и процессов¹⁰.

Важно уточнить: Смит не отрицает возможность конструирования как такового. Речь идёт скорее о том, что у каждого конструирования есть определённые рамки, заданные историей. Если оно выйдет за эти рамки, то сам националистический проект может встретить сопротивление общества и, как следствие, потерпеть крах.

Очевидно, что у большинства наций есть своя этническая история, уходящая корнями в глубь веков. Для нас, европейцев, этот водораздел — Великое переселение народов. Одним из новаторских предположений Смита стало то, что он отметил связь модернистского подхода с марксистскими идеями. Как пишет Смит,

именно в данном контексте получил известность ассоциирующийся с марксизмом "формализм", заключающийся в представлении о том, что нации обеспечивают форму и внешний вид, в то время как классовые образования со своей идеологией составляют содержание и цели, к которым стремится следующая стадия исторического развития¹¹.

И Эрнест Геллнер, и Бенедикт Андерсон, и Эрик Хобсбаум находились под сильным влиянием марксизма (а последний открыто подчёркивал приверженность учению немецкого философа).

Было бы ошибкой сводить подход Смита к примордиализму. Наоборот, он глубоко контекстуализирован исторически. Смит пытается найти своего рода золотую середину в теориях наций и национализма. Он открыто указывает:

Национализм — это не пробуждение мифических, якобы естественных и заранее заданных сообществ. Это, напротив, формирование новых сообществ, соответствующих современным условиям, хотя и использующих в качестве сырья культурное, историческое и прочее наследие донационалистического мира¹².

Глубина смитовского подхода произвела настоящую революцию в дискурсе, а сам автор стал по праву классиком, опубликовав перед смертью работу, которую можно назвать манифестом – «Этносимволизм и национализм: культурный подход» (англ. Ethno-symbolism and Nationalism: A Cultural Approach)¹³.

Как и работы любого другого автора, труды Смита подвергались критике, но не разгромной. 24 октября 1995 года для Смита настал своего рода «момент истины»: состоялись дебаты с его учителем – Эрнестом Геллнером, известные как «Уорикские дебаты» (The Warwick Debates). Смит действительно нашёл слабое место в теории Геллнера – игнорирование преемственности, – что заставило многих исследователей признать его правоту в вопросе исторических корней. Символично, что через несколько недель Геллнер скончался, и дебаты с учеником стали для него последним публичным выступлением.

Однако не только Смит критиковал конструктивизм, но и современные теоретики критически анализируют сам этносимволизм. Так, турецкий политолог Умут Озкырымлы указывает, что

«этносимволизм — это скорее попытка реанимировать национализм, чем объяснить его, и что этносимволисты — это современные романтики, страдающие от глубокого чувства ностальгии...»¹⁴.

Модернизм и этносимволизм: зачем нам оба подхода.

Таким образом, тема наций и национализма, несмотря на некоторое снижение интереса к ней в 2000-е годы, вновь актуализируется в рамках академического дискурса. Противопоставляя модернистский и этносимволистский подходы, важно учитывать, что каждая из этих теорий верна, но в определённых границах.
Геллнер прав, описывая институциональные и культурные механизмы нациестроительства в индустриальную эпоху. Смит, в свою очередь, убедительно показывает, что без учёта этнической преемственности и глубинных символических структур невозможно объяснить, почему одни культурные общности становятся нациями, а другие – нет. Яркий пример, примиряющий обе позиции, –современный Израиль. Иврит как язык повседневного общения был сознательно кодифицирован элитами и внедрён через систему всеобщего образования – это чисто геллнерианский механизм. Однако сам выбор именно иврита опирался на сакральные тексты и многовековую этническую память – тот самый этносимволический фундамент, на котором только и мог устоять национальный проект.

Любой категориальный аппарат в гуманитарном знании несёт отпечаток субъективности, и это не недостаток, а специфика дисциплины. Детерминация одной из теорий (например, абсолютизация модернизма или, напротив, этносимволизма) не несёт в себе эвристической ценности. Наоборот, такой жёсткий выбор сужает наш взгляд на проблематику и лишает исследователя инструментов для анализа сложных исторических кейсов, где переплетены и модерные институты, и донациональные этнические структуры.

В связи с этим нельзя не привести точную реплику российского историка А.И. Миллера:

набор идей, используемых в разных интерпретациях нации и национального интереса, достаточно ограничен. Собственно, интерес сегодня представляет не столько изучение этого набора идеологических модулей (они уже хорошо описаны), сколько многообразие их сочетаний и способов заимствования, а также имитации организационных форм и институтов¹⁵.

Единой теории наций и национализма не существует и, как верно заметил британский исторический социолог Джон Холл, вряд ли она возможна¹⁶. Но именно теоретический плюрализм, удерживающий напряжение между модернизмом и этносимволизмом, позволяет историку приблизиться к пониманию того, как в конкретных обществах прошлого и настоящего возникали, воспроизводились и трансформировались националистические дискурсы и практики.

Следующее эссе будет посвящено анализу концепции «воображаемых сообществ» Бенедикта Андерсона и роли печатного капитализма в становлении наций как ранних информационных обществ.

Источники:

1. Геллнер Э. Нации и национализм: Пер. с англ./Ред. И послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991. С. 23.
2. Там же. С. 25.
3. Там же. С. 34.
4. Там же. С. 52.
5. Там же. С. 65.
6. Там же. С.90-91.
7. Тесля А. А. «Истинно русские люди»: История русского национализма / А. А. Тесля. М.: Группа Компаний «РИПОЛ классик» / «Панглосс», 2019. С. 31.
8. См.: Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870-1914. Stanford: Stanford University Press, 1976. 671 p.
9. Смит Э. Национализм и модернизм: Критический обзор современных теорий наций и национализма / Пер. с англ. А. В. Смирнова, Ю. М. Филиппова, Э. С. Загашвили и др. М.: Праксис, 2004. С. 95.
10. Там же. С. 94-95.
11. Там же. С. 38.
12. Там же. С. 63.
13. См.: Смит Э. Этносимволизм и национализм: культурный подход. М.: Тотенбург, 2025. 260 С.
14. Özkırımlı U. The nation as an artichoke? A critique of ethnosymbolist interpretations of nationalism // Nations and Nationalism. 2003. Vol. 9, № 3. P. 340.
15. Миллер А. И. Нация, или Могущество мифа. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2016. С. 128-129.
16. Hall J. A. Nationalisms: Classified and Explained // Daedalus. 1993. Vol. 122. N 3. P. 1-28.

Я заметил, что много пишу об истории, но мало о теории и методологии – спешу исправить этот пробел. По рекомендации коллеги я обратился к работам белорусского историка В.Л. Носевича, чьи научные интересы охватывают историческую географию, генеалогию и демографию. Больше всего меня заинтересовала его монография «Традиционная белорусская деревня в европейской перспективе». Именно на её примере я предлагаю разобрать, как сегодня строится качественное исследование. Под качественным исследованием я понимаю такую работу, которая обеспечивает реальное приращение знания об объекте, рассматривая его во всей сложности внутренних и внешних связей.

В XX веке школа «Анналов», основанная Марком Блоком и Люсьеном Февром в 1929 году, произвела интеллектуальную революцию: фокус сместился с политических событий и «великих личностей» на «тотальную историю». Краеугольным камнем этого подхода стала междисциплинарность – синтез истории с социологией, психологией, экономикой, демографией и географией. Первым фундаментальным воплощением этой идеи стал классический труд Фернана Броделя «Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II», концепции которого позже легли в основу его трёхтомника «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.». В дальнейшем принципы «тотальной истории» трансформировались в «серийную историю» в работах Эрнеста Лабрусса и его последователей – Пьера Шоню и Эммануэля Ле Руа Ладюри. В конечном итоге наследие школы «Анналов» послужило фундаментом для формирования мир-системного анализа, исторической макросоциологии и современной глобальной истории.

Казалось бы, между грандиозными построениями Броделя, исследующего целые цивилизации, и жизнью одной белорусской деревни лежит пропасть. Здесь мы подходим к ключевому вопросу: может ли исследование одного села или региона быть по-настоящему «тотальным»? Ответ дала микроистория, которая, на мой взгляд, стала логическим продолжением подхода «Анналов». Идеальная микроистория – это фрагмент, по которому можно восстановить картину целого.

Монография Носевича служит тому ярким примером. На материале Коренщины – исторической местности в центральной Беларуси – он анализирует глубинные социально-экономические структуры, в первую очередь демографическое поведение как индикатор традиционного или модерного общества. Автор подчёркивает, что его работа основана на системном подходе и прослеживает историческую динамику. Но какие ещё существуют примеры подобных качественных исследований? Обратимся к историографии России. В зарубежной науке это, безусловно, работа С.Л. Хока «Крепостное право и социальный контроль в России: Петровское, село Тамбовской губернии». В отечественной – труд Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса», трёхтомник Б.Н. Миронова «Российская империя: от традиции к модерну» и двухтомник С.А. Нефёдова «История России. Факторный анализ». Несмотря на различия в теоретических подходах (климатический детерминизм у Милова, теория модернизации у Миронова и структурно-демографическая теория у Нефёдова), все они сочетают системность с анализом долгосрочных изменений.

Таким образом, качественное историческое исследование должно сочетать номотетичность (выявление общих закономерностей) с идиографичностью (глубоким описанием уникального). Это поднимает вопрос о том, приращает ли знание постмодернистская историография с её «ползучим эмпиризмом» и релятивизмом, яркой иллюстрацией которой является «История цвета» Мишеля Пастуро. Однако, согласимся с И.Д. Ковальченко в том, что

эффективность в науке – это прежде всего фундаментальность [1, с. 455].

История, вопреки расхожему мнению, знает сослагательное наклонение, что доказал американский экономический историк и нобелевский лауреат Роберт Фогель в своём труде «Railroads and American Economic Growth: Essays in Econometric History». Используя методы контрфактического моделирования, он математически обосновал, что развитие США в XIX веке было бы возможным и без расширения сети железных дорог, тем самым превратив гипотетические предположения в инструмент научного доказательства. Выводы Фогеля о вариативности исторического развития убедительно доказывают, что история не является линейным и предопределенным процессом. Напротив, она предстаёт как поле альтернативных возможностей, где каждое событие – лишь один из множества вероятных исходов. Как справедливо отмечал великий бельгийский физиохимик и нобелевский лауреат И.Р. Пригожин:

Да, мир нестабилен. Но это не означает, что он не поддается научному изучению. Признание нестабильности не капитуляция, напротив - приглашение к новым экспериментальным и теоретическим исследованиям, принимающим в расчет специфический характер этого мира [2, с. 7].

Синтез системного видения и междисциплинарности с детальным микро- и макроанализом представляется мне наиболее продуктивным теоретико- методологическим фундаментом для качественного исследования. Целостная система так или иначе представляет собой сеть, поэтому можно провести мостик от школы «Анналов» и синергетики до акторно-сетевой теории Бруно Латура с её критикой позитивизма. Методологический мост между ними заключается в принципиальном отказе от упрощающих дуализмов (например, обытие/ структура, общество/природа) и последовательном внимании к сложным сетям взаимосвязей, конструирующим историческую реальность. По мнению Латура:

Позитивизм — в его природной или социальной, реакционной или прогрессивной форме — ошибочен не потому, что забыл о «человеческом сознании» и последовательно придер- живается «холодных данных». Он ошибочен политически. Он редуцировал дискуссионные реалии к фактам чересчур поспеш- но, без должного процесса [3, с. 351].

В истории науки закрепились две детерминистские парадигмы – марксистская теория формаций и либеральная теория модернизации, – которые привнесли в социально-гуманитарное знание элементы мифологизации. Примечательно, что даже Майкл Манн, выступая с критикой подобного детерминизма, в рамках своей модели IEMP (источников социальной власти) не избежал схожей участи: его концепция сама приобрела черты жесткой объяснительной схемы, претендующей на универсальность. Проблема заключается в том, что Манн попытался применить единую модель ко всем обществам, игнорируя их историческую и культурную уникальность.

Исторический процесс можно рассмотреть в региональном или глобальном контексте (как это делает Носевич в своей монографии), но не стоит забывать о том, что кроме эндогенных факторов, существуют и экзогенные, находящиеся вне контроля самой системы – исследуемого общества.

Итак, качественное исследование, способствующее приращению знания, в идеале должно зиждиться на системном подходе и исторической динамике. Системность позволяет изучить объект во всем многообразии эндогенных и экзогенных факторов, учитывая влияние структур и сетей. Динамический подход, в свою очередь, дает возможность рассмотреть его в долгосрочной перспективе, с учетом качественных переходов и трансформаций. Причем этот синтез характерен не только для работ по социально-экономической истории: например, методология Кембриджской школы интеллектуальной истории вполне соответствует этим критериям. Вместе с тем, этот подход сталкивается с рядом вызовов, которые определяют современные дискуссии в исторической науке.

Системный анализ в исторических исследованиях часто сталкивается с проблемой ограниченности источниковой базы, но этот вопрос, с моей точки зрения, способен решить «цифровой поворот». Технологии Big Data и ИИ уже меняют работу историка, открывая новые горизонты доступа как к источникам, так и к историографии. Если раньше в междисциплинарных исследованиях доминировали классические количественные методы, то сейчас им на смену пришел цифровой инструментарий, значительно расширивший аналитические возможности ученого. Тем не менее, пока рано говорить о глобальной интеллектуальной революции, подобной той, что произошла в исторической науке в XX веке. В связи с этим трудно не согласиться с точкой зрения члена-корреспондента РАН Л. И. Бородкина – основоположника исторической информатики и одного из ведущих специалистов по экономической истории России:

Бóльшая часть цеха профессиональных историков пока не ощутила изменений в методологии своих исследований. На второй половине этого пути доля историков, которые не ограничатся использованием цифровых ресурсов, а испытают также заметное влияние на методологические основы и принципы профессиональной работы, может достигнуть, по моей оценке, 20–25% [4, с. 28].

Источники

1. И.Д. Ковальченко. Научные труды, письма, воспоминания (из личного архива академика): Сборник материалов / Составление, подготовка текста и примечания Т.В. Ковальченко, Т.А. Кругловой, А.Е. Шикло. М., 2004.
2. Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 46-52.
3. Латур Б. Пересобирая социальное: введение в акторно-сетевую теорию / Пер. с англ. С. Д. Гавриленко. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014.
4. Бородкин Л.И. Историк и мир (больших) данных: вызовы цифрового поворота // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 14-30.

В массовом сознании укоренился образ Российской империи как гипербюрократизированного и милитаризированного государства. Однако современная историография, как отечественная, так и зарубежная, активно пересматривает этот стереотип. Как гласит крылатое выражение, «всё познаётся в сравнении». Чтобы проверить тезис о «бюрократическом засилье», необходимо обратиться к сравнительному количественному анализу.

Автором концепции о «недоуправляемости» Российской империи был Д.И. Менделеев: он первым указал на критический разрыв между масштабами страны и эффективностью её административных механизмов.

Как утверждает энциклопедист,

С другой стороны, не мало у насъ лиц, кототорые полагают, что число «служащих» у нас очень велико, тогда как оно в сущности очень мало [1, с. 67].

Канадский историк Стивен Величенко ввёл в научный оборот новые данные, согласившись с точкой зрения Менделеева, согласной которой Российская империя была «недоуправляемой» (undergoverned).

Учёный подчёркивает:

Однако историки сегодня описывают имперскую Россию как «неуправляемую». ... С этой точки зрения уникальной чертой царской бюрократии была не её величина или патологии, а её малочисленность (2, p. 347-348).

Обратимся к количественным данным, приведённым в статье Величенко.

Соотношение населения к числу администраторов в Российской империи, согласно разным источникам, составляло от 1:914 (по переписи 1897 года) до 1:676 (согласно неопубликованным официальным данным 1912 года). Какой бы показатель мы ни взяли, империя катастрофически отставала от западноевропейских государств: в Великобритании на одного чиновника приходилось 122 человека, во Франции – 137, в Германии – 163, а в многонациональной Австро-Венгрии – 198. При этом Россия в начале XX века была третьей в мире по численности населения, уступая только Китаю и Британской империи. Очевидна корреляция между скудностью бюрократического аппарата и низкими экономическими показателями (ВВП и ВНП на душу населения), что позволяет предполагать бедность как одну из ключевых причин этой нехватки. Однако сам историк, признавая разумность такой гипотезы, отмечает, что она остаётся неподтверждённой.

Величенко констатирует:

В Российской империи было меньше центральных чиновников и солдат на душу населения, чем в европейских национальных государствах. Что еще более интересно, это говорит о том, что в Великой России, вероятно, было больше чиновников, чем в отдельных европейских заморских колониях, но меньше, чем в некоторых её приграничных нерусских территориях [2, p. 349].

Региональный срез действительно имеет значение, поэтому нельзя пройти мимо данных переписи 1897 года.

Если из общей категории служащих («Управление, суд и полиция») исключить всех, кто не занимался непосредственно государственным управлением (придворных, дипломатов, слуг, полицию, пожарных и т.д.), то реальная численность центральной бюрократии в 1897 году составит всего 95 099 человек. Это даёт соотношение 1:1311, что ещё раз подтверждает тезис о «недоуправляемости». При этом 86% этих чиновников были сконцентрированы в городах, что делало проблему управления сельскими территориями, где проживало большинство населения, ещё острее.

На долю исторического центра (губернии Центрального промышленного и Центрально-Чернозёмного районов) империи приходилось меньше администраторов и значительно меньше войск, чем её доля в населении. Наиболее управляемыми и контролируемыми оказались польские провинции, а наименее – центрально-азиатские.

Как справедливо отмечает Величенко,

Небольшие размеры имперской русской бюрократии смягчали царскую самодержавие, а нехватка центральных чиновников также может помочь объяснить медленную модернизацию страны, ее неспособность национализировать русских и русифицировать нерусское население [2, p. 362].

Таким образом, статистические данные опровергают тезис о «бюрократическом засилье» в Российской империи. В большинстве регионов, за исключением окраин, нехватка чиновников была катастрофической, что оказывало негативное влияние на развитие государства и общества.

Концепция о «недоуправляемости» была развита петербургским историком Б.Н. Мироновым.

Миронов указывает:

...традиционное представление о всевластии российской бюрократии и вообще о сверхуправлении страной не соответствует реальности [3, с. 437].

Для полноты картины ключевую роль играет не только региогальные, но и хронологические рамки.

Данные таблицы показывают, что российский бюрократический аппарат отставал по численности от западноевропейского ещё с XVI века. Лишь в XIX столетии наметился активный рост чиновничьего сословия, однако демографический взрыв начала XX века нивелировал этот тренд: стремительный прирост населения привел к тому, что относительное количество госслужащих вновь снизилось.

Огромные территории Российской империи лишь обостряли проблему кадрового дефицита: на 1000 км² приходился всего 61 чиновник. Для сравнения, в Великобритании этот показатель достигал 1145, в Германии – 687, во Франции – 534, а в Австро-Венгрии – 342 человек. Чтобы осознать масштаб этого разрыва, достаточно учесть, что площадь современного Екатеринбурга – 1112 км².

Выводы Миронова неутешительные:

Невозможно жёстко и тотально руководить страной, если бюрократические кадры малочисленны, а насущные сведения о состоянии государственного аппарата на местах либо отсутствуют, либо неполны и несовершенны [3, с. 437].

Тезис о «бюрократическом засилье» опровергают сравнительные данные по делопроизводству.

Так, в Министерстве юстиции с 1857 по 1913 гг. число чиновников выросло на 14736 (70%), а число дел (тыс.) – на 3029 (511%). Если в 1857 году на одного чиновника приходилось 28 дел, то в 1913 году – 101 дело (рост – 261%).

Как замечает историк,

Итак, нагрузка на чиновника, с точки зрения делопроизводства, в XIX—начале ХХ в. возросла феноменально — примерно в 15 раз, соответственно и эффективность труда (за счёт интенсивности и производительности) увеличилась также в 15 раз [3, с. 445].

Таким образом, несмотря на попытки «догнать» Европу в XIX веке, бюрократический аппарат оставался крайне ограниченным: огромные пространства и демографический взрыв начала XX века фактически свели на нет усилия по расширению штата, что в сочетании с ростом делопроизводства снижало эффективность государственного управления.

Вопрос о причинах устойчивости мифа о гипербюрократизированности Российской империи остаётся дискуссионным. По мнению Величенко и Миронова, возникновение этого стереотипа было обусловлено идеологической деятельностью либеральной оппозиции:

Путешественники и оппозиционеры, которые представляли себе повсеместное присутствие полиции в имперской России, имели основания для своих убеждений. Будучи образованными, живущими в городах иностранцами и радикалами, они, вероятно, привлекали внимание полиции просто в силу того, кем они были... [2, p. 361].

Преувеличение силы государственного аппарата Российской империи является результатом антимонархической пропаганды оппозиции до 1917 г. [3, с. 438].

Концепция «недоуправляемости» Российской империи и, как следствие, низкой эффективности госаппарата находит прямое подтверждение в оценках современников. Стоит отметить, что бюрократическую систему критиковала не только либеральная оппозиция, но и консервативные круги. Представители самых разных общественных движений осознавали глубокие недостатки управления: на центральном уровне это выражалось в «бумажной волоките», а на региональном – в фактическом безвластии или произволе на местах.

С точки зрения московского историка А.С. Минакова,

В целом образованная общественность России начала ХХ столетия, при всей разности политических симпатий, представляла некоторое теоретическое единство в осознании необходимости комплексной реформы местного управ ления [4, с. 50].

Возвращаясь к причинам устойчивости мифа, нельзя недооценивать роль русской классики (Гоголь, Салтыков-Щедрин, Грибоедов) в формировании и закреплении в массовой культуре отрицательного образа чиновника и чиновничества.

В заключение отметим, что представленную концепцию разделяют ведущие специалисты по политической истории Российской империи – К.А. Соловьёв⁵ и Н.А. Могилевский⁶, Стивен Фредерик Старр⁷. Можно с уверенностью сказать, что современная историческая наука убедительно опровергла миф о «бюрократическом засилье».

Источники:

1. Менделеев, Д. И. К познанию России. СПб: Тип. А. С. Суворина, 1907. 160 с.
2. Velychenko, Stephen. 2001. "The Size of the Imperial Russian Bureaucracy and Army in Comparative Perspective." Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 49 (3): 346-360.
3. Миронов, Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну : в 3 т. 3-е изд., испр. СПб: Дмитрий Буланин, 2023. Т. 2. 912 с.
4. Минаков, А. С. Проблемы местного управления в общественно-политической мысли России начала ХХ в. // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2023. № 2. С. 41-53.
5. См.: Соловьев, К. А. Хозяин земли русской? Самодержавие и бюрократия в эпоху модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 294 с.
6. См.: Могилевский, Н. А. Господа губернаторы. М.: Прометей, 2022. 880 c.
7. См.: Starr, S. Frederick. 2016. Decentralization and Self-Government in Russia, 1830-1870. Princeton: Princeton University Press.

Согласно «Британской энциклопедии», меркантилизм –

это экономическая теория и практика, распространенные в Европе с XVI по XVIII век, которые способствовали государственному регулированию экономики страны с целью усиления государственной власти за счет конкурирующих национальных держав.

Однако предметом настоящей статьи является не история этой доктрины, а её современное переосмысление в духе неомеркантилизма. На примере аргументов известных экономических историков – Пола Байроха и Эрика Райнерта – мы критически проанализируем этот ревизионистский подход, привлекая новейшие данные и исследования.

Неомеркантилизм ведёт своё начало в работах Фридриха Листа – немецкого экономиста, основоложника исторической школы экономики, разработавшего национальную систему политической экономии.

Лист выступал за повышение тарифов на импортные товары и свободную торговлю отечественными товарами, что, с его точки зрения, являлось залогом успеха для развития промышленного производства.

В XX веке, на фоне новой волны глобализации, достигнувшей пика к 1990-м годам, неомеркантилизм, казалось бы, остался в прошлом. В экономической теории популярность приобрела модель международной торговли Хекшера – Олина, которая является прямым развитием и уточнением теории сравнительных преимуществ Давида Рикардо. Однако в 1993 году известный бельгийско-швейцарский экономический историк Пауль Байрох опубликовал книгу «Economics and World History: Myths and Paradoxes». С самого начала он бросает вызов ортодоксальной теории:

Под «мифом» я подразумеваю неверное представление об истории экономики, которое разделяют многие экономисты, социологи и широкая общественность [1, p. 12].

Пауль Байрох использует эмпирический метод: его аргументация строится на системном анализе долгосрочных статистических рядов. Данные свидетельствуют, что средние и высокие тарифы был исторической нормой: в 1820 и 1875 годах ставки в Европе колебались от 8-12% до 45-55% в Великобритании, а в США достигали 40-50%. Краткий либеральный интервал в континентальной Европе (1860–1879 гг.) с тарифами около 9–12% был именно исключением, сменившись уже к 1913 году повсеместным усилением защиты.

Как отмечает Байрох,

...характеристика мировой торговой политики 1815 года как «океана протекционизма, окружающего несколько либеральных островов» еще более актуальна для 1913 года. Внутри этого океана континентальная Европа в значительной степени была менее склонна к протекционизму, чем развитые страны за рубежом, и, безусловно, гораздо более либеральна, чем Соединенные Штаты [1, p. 41].

Таким образом, Байрох демонстрирует, что доминирующая в современных дискуссиях модель либеральной торговли является не традиционной, а уникальной аномалией послевоенного периода, что радикально меняет историческую перспективу.

Одновременно Байрох оспаривает тезис о безусловном вреде протекционизма для экономического роста. Данные выявляют парадоксальную, с точки зрения ортодоксальной теории, закономерность: хотя в первые десять лет после ужесточения торговой политики рост экспорта часто замедлялся, в последующее десятилетие он, как правило, ускорялся, превышая докризисные показатели, при этом темпы роста ВВП также увеличивались. Например, в Германии после тарифа 1879 года годовой прирост ВВП в следующее десятилетие составил 3.1% против 1.3% ранее.

Основываясь на данных, Байрох приводит к выводу, что

...в случае торговой политики существует множество устоявшихся представлений, которые стали почти догмой. Лишь недавно... появились достаточные макроэкономические данные, чтобы поставить под сомнение догму о том, что протекционизм обязательно оказывает негативное воздействие на экономику [1, p. 57].

Контраст с сохранявшей либерализм Великобританией, где рост был более вялым, служит для Байроха доказательством того, что стратегический протекционизм в период догоняющего развития не был препятствием для долгосрочного роста и индустриализации, а мог служить им инструментом.

Таким образом, сила критики Байроха заключается в её последовательном противопоставлении абстрактных экономических догм массиву исторических фактов. Его подход, однако, порождает и другую методологическую проблему: сосредоточенность на количественных показателях и долгосрочных трендах зачастую оставляет в тени качественные институциональные сдвиги, которые и определяют конкретный результат политики. Убедительно оспорив упрощённые причинно-следственные связи, Байрох сам порой рискует подменить их новой однозначностью, где корреляция протекционизма и роста воспринимается как его главная причина. Эту внутреннюю ограниченность его метода метко предвосхищает собственная цитата автора, открывающая книгу:

Перефразируя Льва Толстого, экономическая история — это глухой человек, отвечающий на вопросы, которые ему не задавал ни один экономист [1, p. 11].

Фраза «correlation does not imply causation» (корреляция не подразумевает причинно-следственной связи) как нельзя лучше описывает последующую задачу, которую взяли на себя экономические историки: отделить «зерно от плевел» в статистических построениях неомеркантилистов.

Именно эту задачу и выполняют современные исследования с помощью более строгих эконометрических методов. Работы Дугласа Ирвина и Антонио Тена-Хунгито демонстрируют, что при расширении выборки и учете структурных факторов мнимая причинно-следственная связь между протекционизмом и ростом рассыпается.

Дуглас Ирвин в статье «Interpreting the Tariff-Growth Correlation of the Late 19th Century» (2002) сделал это с помощью выборочного метода. Анализ показывает положительную корреляцию между средними тарифами и ростом ВВП на душу населения для 17 развитых стран в 1870–1913 гг. Однако Ирвин утверждает, что эта корреляция в значительной степени обусловлена несколькими странами-выбросами (Аргентина, Канада, США), которые сочетали высокие тарифы с быстрым ростом благодаря экспортоориентированному развитию, а не импортозамещению. Без этих стран корреляция практически исчезает, что ставит под сомнение причинно-следственную связь между протекционизмом и ростом.

Как подчёркивает Ирвин,

Во-первых, корреляция обусловлена ​​несколькими ключевыми выбросами: Аргентина, Канада и Соединенные Штаты выделяются как страны с высокими таможенными пошлинами и высокими темпами экономического роста. Без учета этих трех стран корреляция падает до 0,08 [2, p. 166].

Положительная связь «тарифы-рост» для группы развитых стран является статистической аномалией, обусловленной особыми случаями стран, чей рост был связан с экспортом сырьевых товаров, а не с протекционистской политикой.

При добавлении к выборке 11 бедных периферийных стран (таких как Португалия и Бразилия) положительная корреляция между тарифами и ростом резко ослабевает. Это свидетельствует о том, что выводы Байроха и последующих исследований, основанные на ограниченной выборке богатых стран, не являются репрезентативными для глобальной картины. Включение стран с высокими тарифами, но низкими темпами роста снижает общую корреляцию.

Включение в анализ таких стран, как Португалия и Бразилия, которые имели высокие тарифы, но низкие темпы роста, снижает корреляцию между тарифами и ростом с 0,68 до 0,20… [2, p. 166].

, – добавляет Ирвин.

Расширение выборки за пределы «клуба богатых стран» демонстрирует, что положительная связь между тарифами и ростом не является универсальной и сильно зависит от состава стран в выборке.

Антонио Тена-Хунгито в статье «Bairoch revisited: tariff structure and growth in the late nineteenth century» (2010) применил как корреляционный, так и регрессионный анализ. На глобальной выборке из 38 стран (включая богатые, бедные, зависимые и независимые) не наблюдается ни положительной, ни отрицательной систематической связи между средним тарифом и экономическим ростом. Этот график напрямую опровергает обобщающий тезис Байроха о положительной связи протекционизма и роста, демонстрируя, что такая связь не подтверждается при более репрезентативном охвате.

Тена-Хунгито утверждает:

Однако, как показано на рисунке 4, при рассмотрении всей выборки из 38 стран мира не выявляется ни положительной, ни отрицательной связи между тарифами и ростом [3, p. 117].

На глобальном уровне не существует однозначной связи между уровнем тарифов и долгосрочным экономическим ростом, что подрывает универсальность гипотезы Байроха.

Результаты регрессионного анализа показывают, что не средний тариф сам по себе, а структура тарифной защиты (skill-bias) является значимым фактором роста. Страны, которые защищали более квалифицированные и технологичные отрасли, имели лучшие показатели роста. При этом контрольные переменные, такие как изначальный уровень ВВП и институты, также значимы. Это указывает на то, что не размеров тарифов, а их распределение по секторам и качество институтов определяют влияние торговой политики на рост.

Эффективность структуры защиты в данной работе означает более высокие тарифы в наиболее квалифицированных производственных секторах… Коэффициент корреляции между тарифами на продукцию обрабатывающей промышленности (75UNTMAN) и смещением тарифа в сторону квалифицированных работников (75Diff Skill) очень высок и отрицателен (–0,91)… что подтверждает идею о том, что более высокие тарифы на продукцию обрабатывающей промышленности были связаны с наиболее неэффективной структурой защиты обрабатывающей промышленности [3, p. 127].

, – заключает Тена-Хунгито.

Таким образом, ключевым для экономического роста является эффективная структура тарифов, благоприятствующая секторам с положительными экстерналиями (высококвалифицированным отраслям). Высокие тарифы же в целом часто связаны с неэффективной структурой защиты, ведущей к замедлению роста.

Однако опровержение статистических построений неомеркантилистов – это лишь первый шаг. Второй, не менее важный, заключается в понимании того, почему в отдельных случаях (как в США или Германии) высокие тарифы совпадали с ростом. Здесь анализ должен сместиться с макроуровня на микроуровень конкретных отраслей, технологий и – что особенно важно – реакции на глобальные вызовы. Этот взгляд не только углубляет критику Байроха, но и напрямую затрагивает более масштабную историческую аналогию, выстроенную Эриком Райнертом. Если Байрох доказывал, что протекционизм был нормой для богатых стран, то Райнерт утверждает, что он был ключевым инструментом обогащения.

В 2007 году вышла книга норвежского экономиста Эрика Райнерта «How Rich Countries Got Rich and Why Poor Countries Stay Poor», в которой он, как и Байрох, выступил с критикой ортодоксальной теории, утверждая, что современные развитые страны разбогатели за счёт государственного вмешательства и протекционизма, а не свободной торговли.

Как отмечает Райнерт,

Традиционно существование богатства и бедности объяснялось тем, что разные виды экономической деятельности качественно различаются, как источники богатства. Доминирующая сегодня теория утратила эту точку зрения, хотя экономическое устройство бедных стран гораздо больше соответствует тому, что написано в стандартных учебниках по экономике, чем экономическое устройство богатых стран [4, p. 36].

Райнерт приводит в пример протекционистскую политику Великобритании XVI-XVIII веков и США конца XIX-начала XX веков, когда они активно зищищала своё промышленное производство, вводя ограничения на импорт сырья из других стран, что, с его точки зрения, и привело к экономическому росту. Однако этот тезис нуждается в верификации на основе эмпирических данных.

Экономический историк Николас Крафтс проанализировал аспекты экономического роста в период британской индустриализации в своей статье «Forging Ahead and Falling Behind: The Rise and Relative Decline of the First Industrial Nation» (1998). Он подчёркивает, что рост ВВП на душу и TFP во время промышленной революции был весьма умеренным по современным меркам. Если бы решающую роль играл агрессивный протекционизм, мобилизующий ресурсы, мы бы увидели скачок в инвестициях. Но доля инвестиций в ВВП оставалась низкой (6-9%). Революционным был не уровень вложений, а качество и характер технологических изменений, позволивших вырваться из мальтузианской ловушки.

Название «революция» вполне оправдано в двух важных смыслах. Во-первых, технологические изменения беспрецедентным образом позволили экономике вырваться из мальтузианской ловушки… Во-вторых, британская экономика претерпела значительные и быстрые структурные изменения в сфере занятости… [5, p. 195].

, – замечает Крафтс.

Крафтс сравнивает Британию 1820 г. и США 1920 г., показывая, что в начале XX века сравнительные преимущества Британии и США были разными. Британия была всё ещё сильна в старых отраслях первой промышленной революции (текстиль, судостроение, железо), а США – в новых (оборудование, автомобили, электротехника, ресурсоёмкие производства). Это говорит о том, что успех США был связан с переходом к новому технологическому укладу, а не с протекционистской политикой. По его мнению, британские предприниматели действовали рационально в своих условиях (например, сохраняя старые технологии, которые были рентабельны при местной дешёвой рабочей силе). Британия не могла и не должна была копировать американский путь, потому что у неё не было американских факторов (огромный однородный рынок, дешёвые ресурсы). Её «отставание» было неизбежным следствием изменения источников роста в мировой экономике, а не ошибкой в торговой политике.

Крафтс резюмирует:

Моя позиция заключается в том, что общее оправдание британской экономики справедливо и что она не «провалилась» в каком-либо значимом смысле... предпринимательский выбор методов в Британии XIX века был экономически рациональным... различные организационные структуры и структуры производственных отношений представляли собой результат инвестиционных решений, принятых в контексте различных рыночных условий, важным аспектом которых был гораздо больший размер и стандартизация американского рынка [5, p. 205-206].

Таким образом, экономический рост Великобритании и США в период двух промышленных революций был связан не с тарифами, а с технологическими инновациями, что подтверждено на основе эмпирических данных и ставит под сомнение тезис Райнерта.

Вывод Крафтса о том, что британский и американский рост был обусловлен глубинной структурной трансформацией, а не просто политикой протекционизма, находит блестящее подтверждение и развитие в других исследованиях.

Дуглас Ирвин в статье «Tariffs and Growth in Late Nineteenth Century America» (2001). Он показывает, что экономический рывок США был преимущественно экстенсивным и опирался на уникальные внутренние условия – масштабное приращение труда и капитала, – в то время как рост совокупной факторной производительности, ключевой показатель эффективности, практически не отличался от показателей фритредерской Великобритании. Более того, тарифы, вероятно, сдерживали накопление капитала, повышая цены на импортное оборудование, а главным драйвером роста производительности и сближения с Британией выступал неторгуемый сектор (железные дороги, связь, услуги), на который протекционизм не оказывал прямого стимулирующего воздействия. Аргументация Ирвина во многом схожа с аргументацией Крафтса.

Как указывает Ирвин,

Вывод, который можно сделать из этого анализа экономического роста, аналогичен выводу Кругмана (1994) о восточноазиатском экономическом чуде. Экстенсивный рост был обусловлен мобилизацией ресурсов – с использованием большего количества рабочей силы и капитала – для увеличения производства. Рост дохода на душу населения был скорее результатом углубления капиталовложений… чем достижения большей производственной эффективности. В конечном итоге, рост производительности в «протекционистских» Соединенных Штатах был примерно таким же, как и в «фритредерском» Соединенном Королевстве [6, p. 19].

Большинство аргументов в пользу защитных тарифов подчеркивают особую важность производственного сектора, однако роль этого сектора может быть преувеличена. Таблица 3 показывает, что рост совокупной факторной производительности в неторгуемом секторе, таком как транспорт, услуги, коммунальные услуги и связь, был гораздо быстрее, чем в торгуемом секторе, таком как сельское хозяйство или обрабатывающая промышленность [6, p. 25].

, – констатирует Ирвин.

Таким образом, Дуглас Ирвин, как и Николас Крафтс, последовательно развенчивает миф о протекционизме как ключевом факторе промышленного развития. На примере США конца XIX века он показывает, что экономический рост был обусловлен внутренними факторами – экстенсивным расширением ресурсов и прогрессом в неторгуемых секторах, – а не защитой тарифов.

Вывод Ирвина о том, что протекционизм не был причиной роста США, ставит следующий вопрос: чем же он был – стратегией развития или реакцией на глобальный шок?

Кевин О’Рурк в статье «The European Grain Invasion, 1870–1913» (1997) попытался ответить на этот вопрос. Анализируя один из крупнейших торговых шоков XIX века – наплыв дешёвого американского и российского зерна в Европу, – О’Рурк показывает, что торговая политика (выбор между фритредерством и протекционизмом) была вторичной, адаптивной реакцией на экзогенное изменение мировых цен. Её эффект полностью зависел от внутренней структуры экономики: один и тот же шок вызвал противоположные политические реакции в разных странах. Наиболее наглядно эффект «зернового вторжения» демонстрирует таблица из статьи О’Рурка, показывающая резкое падение реальных цен на пшеницу в фритредерской Великобритании (-35.3%) и значительно более мягкое – в протекционистских Франции (-22.5%) и Германии (-21.2%). Эта разница была достигнута именно за счёт тарифных барьеров.

О'Рурк акцентирует:

Наплыв зерна повлек за собой различные потрясения в разных экономиках. Во-первых, он повлек за собой различные ценовые шоки... Во-вторых, даже одинаковые ценовые шоки могли иметь совершенно разные последствия для распределения доходов в разных странах, отражая различную роль производства зерна и сельского хозяйства в целом в каждой из них [7, p. 799].

Социально-экономические условия играли ключевую роль в принятии политических решений. Падение цен на зерно принесло чистую выгоду британской экономике с её преобладающим городским населением и незначительной долей аграрного сектора, что делало протекционистский поворот политически и экономически нецелесообразным. И напротив, во Франции и Германии, где сельское хозяйство оставалось важным источником доходов и занятости, тот же шок спровоцировал конфликт интересов и закономерно привёл к защитным мерам.

С точки зрения О'Рурка,

«Зерновое вторжение» оказало относительно большее влияние на занятость в сельском хозяйстве в Великобритании, чем где-либо еще; но даже значительное сокращение занятости в таком небольшом секторе привело лишь к незначительному падению совокупного спроса на рабочую силу [7, p. 792].

Таким образом, О’Рурк доказывает, что «зерновое вторжение» привело к вынужденный протекционистской адаптации в ряде стран. Политический выбор между свободной торговлей (Великобритания) и защитой (Германия, Франция) был предопределён объективной структурой экономики и служил инструментом для выхода из кризисной ситуации, не фактором будущего промышленного рывка или последовательной стратегией.

Если иследование 1997 года анализирует причины протекционистского поворота в Европе в контексте ответов на глобальные вызовы, то более поздние работы автора помещают этот вывод об обратной причинно-следственной связи в системную, глобальную перспективу.

Связующим звеном, критикующим неомеркантилистские аналогии, является статья Кевина О'Рурка «Tariffs and Growth in the Late 19th Century» (2001), в которой он, как и Ирвин с Тена-Хунгито, использует эконометрические методы. О’Рурк не отрицает, что для его выборки из 10 стран в целом найдена положительная корреляция между уровнем тарифов и темпами экономического роста в 1875-1914 гг. Например, в базовой модели безусловной конвергенции коэффициент при логарифме тарифа составляет 0.746 и является статистически значимым. Это, на первый взгляд, подтверждает тезис Байроха Райнерта. Однако регрессия с взаимодействием тарифов и страновых дамми-переменных показывает, что положительный эффект тарифов не был универсальным:

• Для Германии (DG × LTAR) коэффициент действительно положительный и значимый: 2.317. Это количественно подтверждает аргумент неомеркантилистов для Германии.
• Но для США (DUS × LTAR) коэффициент отрицательный: -1.07 (и незначим). О’Рурк показывает, что высочайшие американские тарифы, вопреки ожиданиям, в его модели не связаны с ростом, что совпадает с выводами Крафтса и Ирвина.
• Более того, для других стран с высокими тарифами эффект тоже разный: высокий положительный для Италии (10.664), но незначимый для Канады и Норвегии.
• Для фритредерских Великобритании (DUK × LTAR) и Дании (DDK × LTAR) коэффициенты также отрицательны (-3.110 и -1.600).

Когда О’Рурк включает в регрессию одновременно фиксированные эффекты по странам и по времени (чтобы учесть неизмеримые специфические факторы, например, институты, географическое положение, глобальные шоки), коэффициент при тарифе падает до 0.511 и теряет статистическую значимость. Это означает, что наблюдаемая положительная связь может быть вызвана опущенными переменными, а не причинно-следственной связью:

Обнадёживает тот факт, что коэффициент тарифа оказался (незначительно) отрицательным для двух стран с развитой системой свободной торговли в выборке – Дании и Великобритании, а также для Соединенных Штатов. Тот факт, что для Дании и Великобритании не выявлено положительной корреляции – стран, в истории которых нет никаких указаний на то, что тарифы способствовали экономическому росту, – говорит о том, что общая корреляция является не просто случайным побочным продуктом способа получения этих данных [8, p. 468].

О'Рурк подводит нас к тезису, высказанному в своей прошлой статье о «зерновом вторжении», что протекционизм был следствием экономического роста, прямо указывая на обратную причинно-следственную связь:

На этом этапе скептик вполне может задаться вопросом, не может ли причинно-следственная связь быть обратной, от роста к тарифам. Можно возразить так: во время депрессий тарифные ставки растут. Это может быть связано с повышением пошлин (на что и делается акцент в литературе об эндогенном тарифном анализе), или же с тем, что конкретные пошлины приводят к более высоким ставкам защиты в периоды низких цен... В любом случае, тарифы выше, когда объем производства низок и, следовательно, ожидается его более быстрый рост, чем в среднем [8, p. 468].

Таким образом, межстрановой анализ О’Рурка наглядно демонстрирует, что протекционизм не был универсальным рецептом роста. Даже в тех случаях, когда тарифы могли оказывать точечное положительное воздействие на конкретные сектора (например, сталелитейную промышленность в США или аграрный сектор в Германии), это не перерастало в устойчивую причинно-следственную связь на макроуровне. Эта мысль о зависимости эффекта от специфики сектора и страны полностью согласуется с выводом Тена-Хунгито о том, что для роста критически важен не размер тарифов, а их эффективная, селективная структура, благоприятствующая отраслям с положительными экстерналиями.

Стоит отметить, что Байрох и Райнерт представляют гетеродоксальное направление экономической истории, хотя их труды и получили широкое признание. Современная историография в значительной степени отошла от идей неомеркантилизма в пользу многофакторной модели международной торговли Хекшера – Олина. Знаковым событием в этом контексте стал выход в 2006 году коллективной монографии «Eli Heckscher, International Trade, and Economic History», соавтором которой выступил в том числе и Кевин О’Рурк.

Итак, системный анализ новейших данных и исследований опровергает тезисы Байроха и Райнерта, выявляя три недостатка их неомеркантилистских исторических аналогий:

1. Работы Ирвина и Тена-Хунгито демонстрируют, что положительная связь между тарифами и ростом в XIX веке была статистической иллюзией, обусловленной узкой выборкой стран. При расширении выборки эта корреляция исчезает, что доказывает невозможность экстраполяции единичных случаев (Германия, США) на универсальную историческую закономерность.
2. Исследования Крафтса и Ирвина указывают, что были драйверами роста и причинами экономического успеха были технологические и институциональные инновации в Британии, масштабные внутренние ресурсы, ёмкий рынок и приток капитала в США, а не пошлины. Протекционизм здесь в лучшем случае играл второстепенную роль, а в худшем – был пассивным следствием более глубинных процессов.
3. Синтез выводов О’Рурка показывает, что протекционистский поворот (как в случае с «зерновым вторжением») был рациональной реакцией для решения конкретных кризисов и перераспределительных конфликтов, а не осознанной стратегией развития. Его возможная эффективность была локальной и ситуативной, не формируя универсальной модели экономического роста.

Ограничения исторических аналогий неомеркантилистов заключаются в том, что они дают простые ответы на сложные вопросы, сводя экономический рост к одному политическому инструменту – тарифам, а затем механически экстраполируют этот частный случай на глобальную экономическую политику, игнорируя определяющую роль институтов, технологий и конъюнктуры.

Источники:

1. Bairoch, P. (1993). Economics and world history: Myths and paradoxes. University of Chicago Press.
2. Irwin, D. A. (2002). Interpreting the tariff-growth correlation of the late 19th century. American Economic Review, 92(2), 165–169.
3. Tena-Junguito, A. (2010). Bairoch revisited: Tariff structure and growth in the late nineteenth century. European Review of Economic History, 14(1), 111–143.
4. Райнерт, Э. С. Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными. 8-е изд. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2024. 384 с.
5. Crafts, N. (1998). Forging ahead and falling behind: The rise and relative decline of the first industrial nation. Journal of Economic Perspectives, 12(2), 193–210.
6. Irwin, D. A. (2001). Tariffs and growth in late nineteenth century America. The World Economy, 24(1), 15–30.
7. O'Rourke, K. H. (1997). The European grain invasion, 1870–1913. The Journal of Economic History, 57(4), 775–801.
8. O'Rourke, K. H. (2000). Tariffs and growth in the late 19th century. The Economic Journal, 110(463), 456–483.

Распространённое мнение, будто Вторая мировая война послужила катализатором, который вывел экономику США из Великой депрессии, глубоко укоренено не только в массовом сознании, но и в работах ряда историков и экономистов. Эта парадигма утверждает, что масштабные государственные расходы военного времени ликвидировали безработицу и запустили самоподдерживающийся рост. Однако пристальный институциональный анализ, проведённый экономическим историком Робертом Хиггсом, вскрывает ряд методологических ошибок этого подхода. В книге «Depression, War, and Cold War: Studies in Political Economy», он демонстрирует, что экономика военных лет представляла собой качественно иную, командную систему, чьи показатели несопоставимы с рыночной экономикой мирного времени. Подлинное возрождение, как показывает Хиггс, стало возможным не благодаря, а вопреки наследию войны – лишь после демонтажа системы контроля и восстановления доверия к правам собственности.

Ключ к пониманию продолжительности Великой депрессии лежит не в динамике безработицы, а в коллапсе частных инвестиций. Данные указывают на структурный кризис: валовые частные инвестиции, составлявшие 16.2% ВВП в 1929 году, рухнули до 1.9% к 1932-му.

Более показателен показатель чистых частных инвестиций, который оставался отрицательным на протяжении пяти лет подряд (1931–1935), а за всё десятилетие в сумме приблизился к нулю, сигнализируя об истощении основного капитала американской нации.

Хиггс объясняет этот затяжной инвестиционный спад концепцией «режимной неопределённости» (regime uncertainty). Начиная с 1935 года, с наступлением «Второго Нового курса», администрация Франклина Рузвельта инициировала радикальное наступление на институциональные основы рыночной экономики. Резкий рост налогов, агрессивное антимонопольное преследование, поддержка силовых методов профсоюзов и откровенно враждебная риторика президента в адрес «экономических королей» создали атмосферу, в которой будущие права собственности и прибыли оказались под вопросом. Как заключает Хиггс, анализируя этот период,

инвесторы справедливо полагали, что самый сильный барьер против правительственной машины испарился, сделав их уязвимыми для любых законодательных и исполнительных вмешательств, которые может породить политический процесс [1, p. 14].

В таких условиях долгосрочные капиталовложения становились непозволительным риском: инвесторы стали требовать аномально высокую премию за долгосрочные обязательства, что видно по взрывному росту спреда доходностей в 1935-1941 годах.

С вступлением США в войну экономика подверглась структурной трансформации в командную систему. Стандартные макроэкономические индикаторы, используемые для доказательства «процветания», теряют всякий смысл, ибо они измеряют результаты работы принципиально иного экономического механизма.

Аргумент о ликвидации безработицы (падение с 14.6% в 1940 г. до 1.2% в 1944 г.) игнорирует принудительный характер мобилизации. Более 12 миллионов человек были призваны в армию, что искусственно сократило предложение на рынке труда. Хиггс предлагает смотреть на долю «трудового резервуара» – суммы безработных, военнослужащих и работников оборонного сектора. Этот показатель, отражающий ресурсы, изъятые из гражданского производства, вырос с 17.6% в 1940 году до более чем 40% в разгар войны.

исчезновение безработицы вряд ли можно рассматривать как достоверный показатель экономического процветания [1, p. 4]

, – констатирует Хиггс.

Что касается реального ВНП, то официальные данные о росте включают стоимость военной техники, бомб и снарядов, оценённых по административным, а не рыночным ценам. Хиггс вслед за Саймоном Кузнецом подчёркивает, что военная продукция является промежуточным, а не конечным благом с точки зрения общественного благосостояния. Сравнительные оценки, основанные на «мирном концепте» национального продукта, показывают стагнацию или даже спад в 1942-1944 годах.

Хиггс резюмирует:

Военные цифры, которые выглядят такими солидными и сопоставимыми, сидя в середине длинного временного ряда, по сути произвольны [1, p. 4].

Утверждения о росте личного потребления основаны на дефляторах, не учитывавших чёрный рынок, снижение качества и трансакционные издержки (например, очереди, спекуляцию). Реальные возможности потребления были жёстко ограничены карточной системой и свёртыванием гражданского производства. Фактический уровень жизни гражданского населения в период войны не рос, а снижался.

Война привела к полной «социализации инвестиций», предсказанной Дж. М. Кейнсом, но в извращённой форме. По мнению Хиггса, государство не просто стимулировало частные вложения, а полностью их подменило. Данные Национальных счетов за 1942–1945 годы показывают, что чистые частные инвестиции были отрицательными (–$6.2 млрд), в то время как чистые государственные инвестиции составили +$99.4 млрд.

Однако эти государственные инвестиции были направлены на создание узкоспециализированных активов, лишённых ценности в мирной экономике. Хиггс отмечает, что в условиях командной системы

Очевидно, что всякое предположение о равенстве между преобладающими ценами, предельными нормами замещения потребителей и предельными нормами технического замещения производителей исчезло. В отсутствие этих равенств, по крайней мере в качестве приближений, учет национального дохода теряет свои ориентиры; он неизбежно становится более или менее произвольным [1, p. 67].

Фактически капитал формировался не в ответ на экономические расчёты, а по логике военной необходимости, порождая чудовищные диспропорции.

Ключевым событием, ознаменовавшим подлинный конец депрессии, стал не 1941-й, а 1946 год – год, ознаменовавший стремительную демобилизацию и демонтаж контрольного аппарата. Вопреки оценкам ряда кейнсианских экономистов, предрекавших послевоенный спад, экономику охватил мощнейший инвестиционный и потребительский бум. Чистые частные инвестиции взлетели до беспрецедентных $18.8 млрд.

Этот взлёт был вызван кардинальным улучшением институциональной среды. Смерть Рузвельта, изменение политического курса при Трумэне и усиление консервативной коалиции в Конгрессе радикально снизили «режимную неопределённость». Инвесторы, наконец, поверили в безопасность прав собственности. Как отмечает Хиггс, анализируя опросы бизнес-лидеров конца войны,

представители бизнеса и профессиональных кругов чувствовали гораздо меньшую угрозу со стороны Трумэна, чем со стороны Рузвельта [1, p. 21].

Именно это восстановление доверия, а не военные расходы, высвободило сдерживаемые на протяжении полутора десятилетий предпринимательские силы.

Таким образом, тезис о войне, как спасителе американской экономики от Великой депрессии, представляет собой не более, чем миф. Война не разрешила системный кризис 1930-х; она заморозила его, наложив на экономику каркас централизованного управления. Я уже не раз отмечал, что необходимо учитывать не только количественные, но и качественные показатели, а также институциональную специфику. При этом не стоит недооценивать роль Франклина Рузвельта и его администрации в восстановлении экономики: в период «Нового курса» в США был огромный рост производства и благосостояния населения. Роберт Хиггс – либертарианец и представитель Австрийской экономической школы (АЭШ), чьи взгляды определяют его трактовку Великой депрессии, как следствия государственного вмешательства. Взгляды Хиггса контрастирует с мнением экономического историка Барри Эйхенгрина, утверждающего, что вмешательство было необходимо для стабилизации финансовой системы и стимулирования спроса (кейнсианский подход) в условиях последствий жёсткой привязки к золотому стандарту.

Тем не менее, Хиггс провёл очень хороший анализ экономики США военного времени, показав, что утверждение о роли войны, как катализатора выхода из кризиса, не соответствует действительности. Я рекомендую его книгу к прочтению всем интересующимся экономической историей, потому что концепция «режимной неопределённости» актуальна, как никогда.

Источники:

1. Higgs, Robert. Depression, War, and Cold War: Studies in Political Economy. New York: Oxford University Press, 2006.

В экономической истории доминировали две концепции, объясняющие причины неравенства.

Первая была создана Томасом Мальтусом, согласно которому демографическое давление ведёт к росту цен на землю и, как следствие, к росту ренты. В условиях доиндустриальной экономики это ведёт к расслоению: заработная плата крестьян падает, при этом доходы землевладельцев растут. Как отмечают Линдерт и Уильямсон,

Доиндустриальное неравенство, как и экономический рост, — это сложный процесс, который нелегко будет раскрыть с помощью эконометрических исследований с ограниченными данными [1, р. 5].

Однако эта концепция работает только в условиях закрытой экономики (автаркии). В XIX веке произошёл поворот от протекционизма в сторону свободного рынка: рост глобальной торговли разорвал прямую связь между внутренним соотношением земля/труд и ценами, что привело к снижению земельной ренты в Европе и неравенства.

Эта давняя связь между относительными ценами на товары, относительными ценами на факторы производства и обеспеченностью факторами производства была разорвана в начале XIX века, по крайней мере, в северо-западной Европе [2, р. 2].

При этом в странах-экспортёрах сырья (периферии мировой экономики) этот же процесс вызвал обратный эффект: рост мирового спроса взвинтил ресурсную ренту и усилил неравенство. Плантаторы, в чьих руках находились товарные хозяйства, богатели, а реальная заработная плата рабочих падала – неравенство стремительно росло. Данные лишь частично подтверждают теорию Мальтуса. Например, коэффициент Джини в Англии и Уэльсе вырос с 36.0 (1290 г.) до 51.4 (1801 г.), что соответствует его логике. Однако в Голландии (1561-1808) после роста с 56.0 до 61.1 к 1808 году показатель вернулся к 56.7 (см. таблицу). Это указывает на действие других факторов – культуры, институтов, внешних шоков. Бинарная модель Мальтуса упрощает сложную структуру доиндустриальной экономики.

Идею о том, что экономический рост сам по себе мог быть двигателем неравенства задолго до промышленной революции, развил экономический историк Ян Лёйтен ван Занден. Анализируя данные по Аугсбургу XVI–XVII веков, он показал, как в период коммерческого бума стремительно росло не только население и среднее благосостояние, но и концентрация богатства. Этот случай стал эмпирической основой для его концепции «супер-кривой Кузнеца», начинающейся в раннее Новое время, а не в XIX веке.

Как заключает ван Занден,

...есть основания полагать, что экономическое развитие, урбанизация и накопление капитала в ранний период Нового времени шли рука об руку с ростом неравенства. Это может означать, что истоки кривой Кузнеца следует искать в раннем периоде Нового времени [3, pp. 8-9].

Эмпирическое подтверждение того, как торговля ломает мальтузианскую динамику, дали экономические историки Кевин О'Рурк и Джеффри Уильямсон в своём исследовании по Англии. Они показали, что многовековое падение соотношения заработной платы к земельной ренте (показатель роста неравенства) фактически не просто остановилось, а резко развернулось в середине XIX века. С помощью контрфактического моделирования они доказали, что примерно половину этого исторического перелома объясняет не индустриализация, а открытие страны для мировой торговли по Хекшеру-Олину.

Дешёвый импорт зерна из Нового Света обрушил земельную ренту – главный источник доходов старой элиты – и создал условия для «Великого выравнивания». Их ключевой вывод гласит:

В представлении о революционных изменениях в темпах роста и распределении доходов в XIX веке, основанном на теории закрытой экономики, упускается половина правды [2, p. 19].

Вторую концепцию создал Саймон Кузнец, сформулировавший гипотезу о том, что в процессе индустриализации неравенство сначала растёт, а затем снижается («Великое выравнивание»).

Этот процесс действительно наблюдался в Западной Европе, США и Японии, особенно с развитием welfare state. Тем не менее, он не был универсальным. Как подчёркивается в работе Линдерта и Уильямсона,

В Латинской Америке не наблюдалось «Великого выравнивания доходов» в период с 1910-х по 1970-е годы [1, p. 1].

– неравенство там оставалось крайне высоким или росло. Этот случай служит эмпирическим опровержением универсальности «Кривой Кузнеца» и подводит к объяснениям в рамках модели международной торговли Хекшера-Олина, которая основана на сравнительных преимуществ. Данные также ставят под сомнение автоматическую связь между развитием и неравенством по Кузнецу. В 1732 году Голландия при урбанизации 39% и ВВП $2035 имела Джини 61.1, а Англия в 1801 году при урбанизации 34% и ВВП $2006 – 51.4 (см. таблицу). Таким образом, более богатая и урбанизированная экономика не гарантировала меньшего неравенства, что указывает на преобладание иных факторов. Отсутствие чёткой закономерности приводит авторов к выводу, что

Регрессионный анализ не позволяет построить кривую Кузнеца на основе этих данных [1, p. 5].

Таким образом, ни теория Мальтуса, ни гипотеза Кузнеца не являются исчерпывающими. Мальтус не учитывал влияние глобальной торговли, которая могла как ослабить, так и усилить неравенство в зависимости от позиции страны в международном разделении труда. Кузнец не предусмотрел, что «Великое выравнивание» может быть характерно только для индустриального ядра, в то время как на периферии сохраняются иные траектории. Анализ исторических данных демонстрирует, что динамика неравенства определяется сложной комбинацией факторов – демографии, торговой интеграции, технологических изменений и институционального устройства, которые в своей совокупности формируют уникальную траекторию для каждого общества.

Источники:

1. Peter H. Lindert & Jeffrey G. Williamson, 2017. "Inequality in the very long run: Malthus, Kuznets, and Ohlin," Cliometrica, Springer;Cliometric Society (Association Francaise de Cliométrie), vol. 11(3), pp. 289-295.
2. Kevin O’rourke & Jeffrey Williamson, 2005. "From Malthus to Ohlin: Trade, Industrialisation and Distribution Since 1500," Journal of Economic Growth, Springer, vol. 10(1), pp. 5-34.
3. J. L. Van Zanden, 1995. "Tracing the beginning of the Kuznets curve: western Europe during the early modern period," Economic History Review, Economic History Society, vol. 48(4), pp. 643-664.

В советской историографии был распространён тезис о «грабительском» характере крестьянской реформы 1861 года. Как отмечает П.А. Зайончковский,

«Наиболее грабительский характер имели условия выкупа — «Положение о выкупе». Благодаря этим условиям крестьяне потеряли наибольшее количество земли, «добровольно» отказываясь от нее вследствие непомерно высокой её стоимости»¹.

Соответствует ли это утверждение действительности?

После отмены крепостного права, земля оставалась собственностью помещиков, а крестьяне получали её в пользование. При этом земля не сразу становилась собственностью крестьян, по той причине, что они должны были выкупить свой надел у помещика. Одна из самых дискуссионных проблем связана с цифрами: необходимо сопоставить общую сумму выкупной операции с рыночными ценами на землю, что проблематично с источниковедческой точки зрения. Зайончковский использовал оценки А.Е. Лосицкого, подсчитанные им в работе «Выкупная операция» (1906). Подверг ли он критике его расчёты? К сожалению, нет. Нельзя не согласиться с утверждением американского экономиста Евсея Домара:

Причину такого необычного единодушия найти не трудно: историки брали эти данные из одного и того же источника, а именно, из статьи опубликованной А. Лозицким в Санкт-Петербурге в 1906 году. Приведенные им данные были приняты историками на веру, без проверки происхождения данных и природы сделанных предположений. Они даже не проверили правильность арифметических операций².

С помощью количественных методов, Домар доказал, что к оценкам Лосицкого следует относиться с крайней осторожностью. Домар указывает на ключевую методологическую ловушку: Лосицкий и его последователи сравнивали цену, уплаченную крестьянами за заселенные, освоенные наделы, с кадастровой ценой незаселенной, пустующей земли, что некорректно с экономической точки зрения. Проведя собственный анализ сделок 1854-1858 гг., Домар пришел к ошеломляющему выводу: если пытаться выделить стоимость «чистой» земли из цены поместья с крепостными, то номинальная переплата крестьян оказывается не в десятки, а в сотни процентов (например, до 307% в нечерноземных губерниях). Однако сам

Домар считает такие цифры нереалистичными:

Но маловероятно, чтобы даже царский режим, действуя так, словно он поддерживает интересы владельцев крепостных (помещиков), мог один нести ответственность за такой обман³.

Экономист предлагает альтернативное объяснение: рыночная стоимость поместий с крепостными в 1854-1858 гг. была аномально занижена из-за неопределенности, вызванной объявлением о предстоящей реформе, а также из-за узкого круга покупателей – только дворян. Вывод Домара скептичен:

К каким же заключениям можем мы прийти? Действительно ли крестьяне переплачивали за свою землю? Вероятно, да. Возможно даже, что они переплачивали намного больше, чем кто-либо может предположить. А, возможно, и меньше. Или вообще не переплачивали. Пять историков, с которых началось мое эссе, вполне могли выразить шесть мнений. И даже больше, чем шесть⁴.

Несмотря на скептицизм, ему удалось деконструировать оценки Лосицкого, что задало новую планку для последующих исследований в области экономической истории крестьянской реформы 1861 года.

Более радикальную позицию занял историк Стивен Хок. Он согласен с Домаром в критике Лосицкого, но идет дальше. Используя данные о распределении земельных сделок 1863-1872 гг., показывая, что средняя арифметическая цена – плохой индикатор. Большинство крестьян, выходя на вольный рынок, покупали небольшие участки по высокой цене, в то время как крупные сделки по дешевой земле искажали среднее значение.

Применив взвешенные средние, Хок получил иную картину (см. таблицу). Согласно его расчетам, реальная рыночная стоимость наделов, переданных крестьянам, составляла около 1025 млн рублей, в то время как по условиям выкупной операции они заплатили 867 млн.

Это говорит не о переплате, а о возможной недоплате, то есть о скрытой субсидии со стороны государства⁵.

Обратимся к проблеме «отрезок» и «прирезок» земли в рамках реализации реформы: может быть тут проявится «грабительский характер», отмеченный Зайончковским? Анализируя распределение наделов до и после реформы (см. график), Хок доказал, что реформа привела не к всеобщему урезанию земли, а к масштабному «уравниванию» (нивелировке). Землю отрезали в основном у немногочисленной группы «землеобильных» крепостных (часто оброчных), чьи наделы были аномально велики.

Подавляющее большинство бывших крепостных либо сохранили свои наделы, либо получили урезанный до максимальной нормы участок, который до реформы был самым распространенным (модальным) размером в их местности⁶.

Оценку «грабительского характера» реформы необходимо корректировать с учётом долгосрочной перспективы: демографический взрыв неизбежно вёл к росту цен на землю. Эту поправку вносит историк Б. Н. Миронов:

оценка выгодности выкупной операции зависит от того, какие земельные цены учитывать и за какие годы. Выкупная оценка надельной земли в 1860-1870-е гг. в большинстве случаев была выше ее потенциальной стоимо сти на рынке, но с 1880-х гг., особенно после понижения на 27% выкупной сум- мы, — стала ниже. Выгоды для крестьян от выкупной операции со временем увеличивались вместе со стремительным повышением земельных цен, которые в 5,8 раза обгоняли общий индекс цен. Вследствие инфляции (общий индекс цен с 1867-1871 по 1903—1907 гг. увеличился в 1,2 раза) тяжесть выкупных платежей постепенно уменьшалась, а реальная ценность надельной земли возрастала. В конечном счете бывшие помещичьи (и тем более все другие категории крестьян) выиграли от выкупной операции...⁷.

Таким образом, утверждение о «грабительском» характере крестьянской реформы 1861 года не выдерживает критики. Данные о переплате крестьян, долгое время считавшиеся неопровержимыми в историографии, оказались результатом некорректных расчётов и неучёта рыночных реалий. Реформа же представляла собой масштабный социально-экономический компромисс, в рамках которого происходило не столько «ограбление» крестьян, сколько сложное перераспределение ресурсов и прав. В статье не была затронута проблема экономических эффектов отмены крепостного права, что, однако, не позволяет мне не согласиться с определением Б.Н. Миронова, назвавшего реформу «образцовой»⁸.

При этом вопрос о том, насколько финансовые условия реформы оказались тяжелы для крестьянства, сохраняет свою актуальность. Даже если формально переплаты не было, экономическое бремя выкупных платежей и нехватка земли стали источниками долгосрочных политических и экономических проблем.

Источники:

1. Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. Изд. 3-е, переработ. и доп. М., «Просвещение», 1968. С. 348.
2. Domar, Evsey D. “Were Russian Serfs Overcharged for Their Land in 1861? The History of One Historical Table.” MIT Department of Economics Working Paper, No. 390, August 1985, p. 1.
3. Ibid., p. 11.
4. Ibid., p. 14.
5. Hoch S. L. Did Russia’s Emancipated Serfs Really Pay Too Much for Too Little Land? Statistical Anomalies and Long-Tailed Distributions // Slavic Review. 2004. Vol. 63. No. 2. P. 262.
6. Ibid., p. 272.
7. Миронов Б. Н. Российская империя: от традиции к модерну : в 3 т. СПб. : Дмитрий Буланин, 2015. Т. 2. С. 99.
8. См.: Миронов Б. Н. Отмена крепостного права как пример образцовой россий- ской реформы // Экономическая политика. 2011. № 2. C. 63-84; Nº 3. C. 93–106.