Сестра — причина моей любви к Петербургу. Давным-давно, 22 года назад, она уехала сюда учиться после школы. Мне было 11. На ближайший Новый год мы с мамой и отчимом приехали к ней в съёмную квартиру в Кобралово. Тогда это был далёкий за-город, куда мчать с Витебского вокзала на электричке долго-долго.

Первый раз в большом городе. Я навсегда запомнила, как под пушистым снегопадом, между ларьком с cd-дисками и ларьком с беляшами, танцевала бабуля — радостно кружилась под огоньками в своей голове, вздёрнув руку к тёмному небу. Очень праздничный танец, на который способны только городские сумасшедшие.

А потом, летом, меня отправили на пару недель или, может быть, даже на месяц к сестре на каникулы. Тогда Настя показала мне компьютер (у нас ещё не было, а ей купили для универа), windows 98, обои «Навес» со старым домиком в лесу на экране выпуклого, почти круглого, лучевого монитора. Помощник-скрепка в ворде. Игра «Nox», коды на режим бога, командная строка через ~, потом ввести racoiaws для разблокировки и — желанное set god... Ну и золота, конечно, побольше — для самых лучших доспехов, мечей и посохов. Разрешение 800х600. Всё в bmp. Учила меня программированию на Pascal и Delphi.

Ели крыжовник из старого таза. Ели гречу с жареным яйцом. Впервые пользовалась газовой плитой — страшновато чиркать спичкой, подносить к хрипящей колонке. Пригородное лето. Гуляли по рельсам. Ездили на аттракционы на Крестовский. Я там сфотографировалась с медвежонком.

В Эрмитаж тоже ездили, но не попали. Зато попали в Зоологический музей. Ростральные колонны помню. Только сейчас поняла, что дело было на стрелке Васьки — но все эти 22 года ростральные колонны существовали в моей памяти сами по себе, вне места и времени. В этом ноябре я увидела их заново и закрепила булавкой на своей мысленной карте города.

Ещё катались на электричках, конечно. На метро. Эскалаторы чуть-чуть жутковатые (грозят сбросить и зажевать, волнительно не успеть спрыгнуть в самом конце).

Важным местом для Насти была Техноложка — именно туда она мчала по синей ветке каждое утро своего учебного года, сойдя с электрички в Купчино. На Техноложке стоит её Военмех — мрачное, брутальное, огромное здание. Настоящий старинный университет! Я мечтала тогда, что тоже буду в таком учиться — но у меня вуза в Питере не случилось. Питер вообще убегал от меня всё юношество. Учиться меня туда не отпустили без особого объяснения причин. Маме было легче внушить мне, что я просто не справлюсь с самостоятельной жизнью (интересно, каково было её удивление, когда через 2 года я ушла из дома и больше не вернулась). Сейчас понимаю, что в ней говорила большая родительская и человечья усталость, граничащая с депрессией: снова содержать ребёнка в большом городе было сложно и накладно (хотя, кажется, они Настю особо и не баловали).

Маме я так и не сказала, что поступила в тот год на герценовский филфак, отправив по почте результаты ЕГЭ (настырный ребёнок, которого почти никогда ни о чём не спрашивали). Будто бы, если бы сказала, её отказ стал бы ещё больнее.

Не перевелась я в Питер и пока училась в мурманском педе, хотя возможности уже были, — можно было сделать это и за компанию с подругой, и потом, когда во мне вызрело желание сменить профиль с филологии на психологию. Не уехала я и после вуза, когда были деньги после продажи родительской квартиры и можно было поступить в магистратуру, тем более что звали в коммуникативную лингвистику. Тогда мне не хватило сил и веры: последние годы были тяжёлыми, у меня начинался затяжной кризис и я хотела просто запереться в нору, чтобы оттуда время от времени скорбно и глухо вздыхать.

А потом стало сложно, даже как-то безрадостно-сложно: квартира, работа, кошка, бизнес, редкие отпуска, отрыв от города, в котором живу, — мне словно всегда было не о чем с ним поговорить. В Питер умчали в разные годы почти все мои — и ровесники, и ребята помладше, с которыми делали мурманский литклуб, и всё спрашивали: ну а ты когда?

А я говорила: так а куда мне? Кому я нужна там?

Это не для меня.

Конечно, времени от времени я бывала в Петербурге — как все мурманские. У меня даже найдётся с пятёрку отчаянных и киношно-красивых историй: и как я пьюняющая гуляла по Невскому с бутылкой портвейна, и как жила в бывшей коммуналке на Малой Подьяческой (оттуда родом моя страсть к Грибаналу и мелким его и тихим переулочкам), и как читала «Анну Каренину» под майским дубом в Никольскому саду. Но всё это было ненадолго, вспышками, и всегда невозможно было наесться. И, если уж до конца честно, постоянно немного казалось, будто я отыгрываю чужие сценарии.

Так всё и было до 2020 года. Он пришёл карающим, страшным, большим, клыкастым, беспощадным, вскрывающим мир ржавым консервным ножом и перетряс все лото-бочонки в моём драном мешочке. Он многое и многих отобрал, но и дал многое, слишком многое, чтобы я могла его ненавидеть: новую любовь, новое счастье себя, новую работу, новую семью, новую смелость жить — и новый Петербург (ведь, разумеется, именно туда мы поехали первым делом в ближайший наш с Ще большой совместный отпуск). А что было дальше, вы уже прекрасно знаете.

Техноложка же до сих пор у меня — нежно любимое место (вот ровно сейчас проезжаю её, кстати, — я же мчу по синей ветке насквозь, с Парнаса на Московскую, чтобы встретить Настю в Пулково), но при этом — до чего любопытно это работает! — люблю я Техноложку не своей любовью, а как бы любовью сестры. Но словно бы и меня с ней связывает что-то важное. Словно бы это я, шаг чеканя, со старым кожаным рюкзаком на плече, в восемь утра переходила дорогу от метро, через Московский проспект на 1-ю Красноармейскую, по широченной зебре, на которой всегда толпа мчит на толпу, будто готовясь к кулачному бою. Словно бы это я сидела за теми чёрными скрипучими партами-гробами в аудиоториях-амфитеатрах, стояла на вахте, ездила на сборы в Лосево, занималась греблей, едва сойдёт лёд с каналов...

Но ничего подобного со мной не случалось.

Я обожала её рассказы о питерской жизни.

Парк Победы. На следующей выхожу.

...На переходах с ветки на ветку Настя держала меня за руку. Ступени, ступени, спины, ноги, почему-то всегда нужно было немного бежать.

Поднимаюсь по эскалатору.

Я люблю Техноложку детской любовью, это яркая и нежная привязанность, потому что мы всегда любим то недостижимое, что важно для наших значимых взрослых. Конечно, 17-18-20-летняя Настя была для меня, 11-12-14-летней, именно таким взрослым. Но теперь, в пору уже моей взрослости, Техноложка обрастает и более осознанными, личными смыслами. Например, весной мы нашли там дом Черномор-Звездочёта и влюбились в Витебский. Теперь всё подыскиваем денёчек, чтобы попасть туда и пофоткаться — там же интерьеры отрыв башки просто!

Вокруг уже давно нет душных, прокуренных и тесных ларьков с дисками и беляшами — но мне до сих пор кажется, что есть.

Витебский вокзал построили в 1837 году — в год смерти Пушкина. Это первый гражданский вокзал в Петербурге и вообще в России. Об этом я прочла в буклете РЖД, который подсовывают в купе, когда мы везли Тучу из Мурманска в Питер.

Сажусь в экспресс на Московской площади.

В то первое лето в Питере, с Настей, меня покорил ветер из вентшахты метро. Тёплый, бескислородный, сбрызнутый жирным креозотным душком (в нём всегда чудится немного гвоздики). Его запах, смешанный с гулом, скрежетом, тяжким пирожковым маслом и тугой горькотой резины, которой обиты движущиеся поручни эскалаторов, до сих пор заставляет моё сердце радостно биться. Каждый раз, как наваливаюсь ладонью на тяжелённую дверь павильона метро. Каждый раз.

И этим утром, конечно, тоже.

Я в зале прибытия, и Макдональдс, на кофе из которого у меня были большие планы, как назло, сегодня закрыт.

Это я вообще всё к чему. Мы привыкли осознавать себя через историю семьи, вести своё летоисчисление как бы вложенным в её хроники — и это так нормально, что словами не передать. Но именно же поэтому мы часто пропускаем момент, когда эта книга становится двумя разными книгами. Особенно если семья скукожилась и пала смертью скучных и серых где-то в неосвещённых лабиринтах новой России — нам всё кажется, что там, где-то в 2005-м, может, или в 2008-м, или в 2013-м, время будто остановилось. И грусть остановилась — на навсегда раскрытом развороте. И скучание по маме-из-детства законсервировалось в банку, где должно было быть лечо или сладкий перец, и стоит годами на этой проклятой антресоли в давно разрушенном доме.

Но это ошибка. Морок. Сновидение — тяжёлое, как деревенское ватное одеяло, от которого пахнет чем-то жжёным и пылью.

Обычно, когда говорят о необходимости детско-родительской сепарации, имеют в виду осознание себя отдельным человеком, с отдельной ответственностью, желаниями, эмоциями и так далее. Но почему-то не говорят, что делать тем, у кого физическая и моральная сепарация произошла давным-давно, а блядская баночка с закупоренным скучанием по маме всё ещё стоит в доме с повисшей на одной петлёй дверью.

И вот способ — кажется, я нашла его: пусть себе стоит. Она никак не мешает писать свою книгу времени. Не отменяет её наличие. Не умаляет твоей достаточности и величины. Та, другая, закончилась недописанной. Так бывает. У неё были другие авторы, и хер бы с ними — их выборы, их ответственность. Захлопни её и поставь на полку с другими недописанными историями. Если понадобится что-то вспомнить — подглядишь.

Наша же история продолжается в нас. И семья продолжается в нас. Пусть без мамы, без папы, без отчима, без старенькой и долго болевшей кошки Кеськи, без квартиры на Шабалина, на Кольском, на Полярных Зорях, без Мурманска, без одноклассников и стареньких учителей, без УП-21 с лосями и сопками, укрытыми шикшей-вороникой, без всех бывших, без тропок детства (их давно обнесли глухими заборами, и не попасть) — потери воистину неисчислимы, это правда —но с нами самими, с нашими новыми близкими, с новыми семьями, домами, городами, делами и событиями.

История продолжается, потому что сейчас я стою в зале прибытия Пулково и готовлюсь ловить среди лиц, что появляются из распахнутой двери, лицо своей сестры, которая вела меня за руку по переходу с красной на синюю ветки тем летом после моего 6 класса, 11 лет назад.

Самолёт сел на 2 минуты раньше, и сердце моё по-совиному ухает в ожидании радостной секунды.

Мы не виделись 2 месяца, с того утра, как она посадила меня, Ще и Тучу на поезд. Шёл северный снег — вероятно, последний мною увиденный. Сегодня временами дождь.

Я никогда никого не встречала ни в одном аэропорту мира (да и, кажется, на вокзалах не то чтобы случалось).

22 года я шла к своему Петербургу — то за руку с сестрой, то за руку с Ще, а теперь — вполне себе иду сама, в эту оттепель конца декабря. От Парнаса до Московской.

Всю синюю ветку насквозь.

Люблю готовку за возможность быть одновременно креативной, но техничной и, кажется, бесконечно наращивать методику, ласково соревнуясь с собой же по времени, объёмам, мягкости вкуса.

Мне нравится, как тихонько сумерки за окном становятся вечером, как то и дело прибегает кошка — проверить, понюхать, помочь. Моя готовка — отдых, выгон из головы и рук тревоги, размерение мыслей, погружение в свой ритм. Словно бы внутри меня есть камертончик для меня-повара, который — раз, два, три, раз — внезапно дарит способность вальсировать по кухне с ножом, полотенцем и крышкой. Изящный труд, не ювелирный (мелкие узелки и инкрустирование не для моих больших рук, куда лучше приспособленных для промышленной заготовки медвежьих туш) — но сочный.

Иногда в такие кухонные отдых-смены я думаю, откуда бы могла уметь всё это, не учась. Ладно, способ нарезки огурчиков подсмотрела на ютюбе. Переформулирую: откуда бы я могла захотеть уметь? Но однажды пришло, потянуло — очень недавно, кстати: всего несколько лет как. Оказалось, в этом можно кайфовать. Отдельное наслаждение: знать, что для семьи предусмотрена вкусная сытость на ближайшие дни. А это для меня, многожрущего ребёнка голодных девяностых, — залог психологического комфорта даже в сложные времена. Да, мир сошёл с ума, но у нас есть тарелка горячего супа, а значит — ещё повоюем. Смерть смертью, а обед по расписанию.

Именно поэтому я так хорошо помню тот момент — мой 7–8 класс, — когда мама перестала готовить. У неё всегда было вкусно, мощно: и жаркие, и выпечка, и торты, и котлеточки, и фрикаделечки, и гуляшик, и подливочки разные, и закаточки, и мясо по-французски... Я-то к этому диапазону даже не стремлюсь: моя задача — отдохнуть в готовке, а не накормить всех родственников с Беларуси по принципу скатерти-самобранки, чтобы они ещё ближайшие лет пятнадцать смачно обсуждали это переживание и впечатление всем селом, но — ах! — этот ушедший навеки от меня куриный супчик до сих пор вспоминается нежными кружевами на вкусовых рецепторах. А жареная картошка с грибами? Воистину, никто и никогда ни в чьей жизни (и даже ты сам) не сможет готовить так, как твоя мама!

Но моя, повторюсь, однажды готовить перестала. Я никого не знаю так плохо, как её. Спроси меня: какой человек твоя мама? — и я неприлично замнусь. Очевидно, она жила и живёт не свою жизнь, как многие люди, рождённые в шестидесятых (или раньше, или позже). Предположу, к сорока её накрыла депрессия. Вероятно, она не смогла дальше любить нас, поскольку сама росла в нелюбви и по привычке только её и выбирала.

А еда — это любовь. Я чувствую её, ощипывая укроп, выбирая самые пушистые веточки. Полоская рукколу и латук. Шинкуя слайсами шампиньоны. Сводя сливочно-сырный соус. Заказывая в Ленте сто твиксиков, с которыми мы безумно любим пить чай, и свежую мяту для него же.

Когда моя мама перестала готовить, наш холодильник превратился в морг для брезентовых куриц-гриль — как раз тогда в Мурманск зашли первые супермаркеты самообслуживания и ларёчки с печками и вертелами. Везло, если эти мёртвые птицы не сильно пахли теми жижами, в которых их вымачивали, чтобы скрыть признаки слишком давней их гибели. Что-то всегда отвратительно-угольное-сладковатое, словно внезапная смерть на рельсах. Почти жидкая толстая кожица.

И разница между этой курицей и той, которую мама варила для своего супа, как вы понимаете, — в несколько световых лет. Как разница между мамиными объятиями и маминым холодным «Уйди».

Не знаю, почему моя поджелудочная не пала смертью храбрых ещё в наш ранний пубертат, но даже если бы пала, это не было бы столь страшным и карающим, как мама, которая перестала готовить.

Да, иногда в людях что-то бесповоротно ломается. Иногда так, что уже и не болит, поскольку более несрастаемое не может уже хотеть сращаться — а потому на месте поломки лишь кладбищенская тишина. Интересно, как мамино несрастаемое стало и моим: ведь призрак, и морок, и наваждение куриного супа во всей его невозможности сбыться мучает меня, стало моей болью, примитивным и слишком понятным символом потерянного детства и дома.

Дом-то, любовь и семью я отыскала и собрала заново, а вот куриный суп навсегда останется битым пикселем на мониторе моей жизни.

Может быть, когда говорят, что родители продолжаются в детях, имеют в виду именно это: если твоя мама теряет любовь и перестаёт готовить, тебе — надо найти и начать?

Основываясь на тезисе о первоначальной цельности мира, философы и литературоведы выдвигали множество теорий о том, как соотносятся мир реальности и мир искусства и какую роль выполняет мир искусства для мира реальности (и наоборот).

Вспомнить хотя бы работы «тевтонского философа» Бёме, который в духе немецкого романтизма и чрезмерного мистицизма утверждал, что миссия искусства – найти соответствия между раздробленной материей первозданного хаоса (в этом смысле слово «хаос» не несет отрицательной оценочности), чтобы вернуть мир в изначальное состояние. Бёме как бы вкладывал метафору в руку человека-творца как орудие этого непростого поиска: именно метафора – средство создания образа посредством скрытого сравнения двух сутей – позволяет взглянуть на мир – и прозреть его первородную цельность.

Этиологически с такой точкой зрения будут связаны многие идеи структурного литературоведения, в рамках которого художественный текст объявлялся абстрактной структурой, охватывающей конечное множество просчитываемых явлений-вариантов. Леви-Строс, создатель этнографической структурной школы, говорил, например, что в своих исследованиях стремился «выделить фундаментальные и обязательные для всякого духа свойства». Леви-Строс утверждал, что функция упорядочивания опыта – основная для человеческого разума и потому фундаментальна для всех культурных феноменов: ритуала, мифологии, продуктов процесса мышления, языка, искусства.

Для структуралистов создание художественного произведения было сродни индуктивному умозаключению: общее, происходящее из частного. Причем логически это «общее» бывало в разы больше, чем отдельно просчитанная сумма всех «частных» — благодаря эстетико-эмпирической избыточности, главному волшебству художественного текста.

Если мы понимаем искусство как способ познания мира через создание его образной эстетически и идейно значимой модели, то метафора как средство и вправду стоит на вершине айсберга художественного инструментария. Литературоведы видят ее как скрытое сравнение. Лингвисты же утверждают, что это сравнение строится от противного, по схеме «не …, а…» (не солнце, а воробей; не день, а цыпляее лёгкое), провоцируя: нарушь синтагматическую связь слова, и родится метафора.

Но не о терминах и теориях думает carpediem’ист, взявшийся за перо. Его дело скромное – создать словом новый мир, расщепив на молекулы тот, что дан. И снова эта схема напоминает решение задачи, но, в отличие от алгебраического уравнения, здесь все переменные — неизвестные; нет никаких предзаданных частных, есть только два общих – одно реальное, второе – ирреальное, еще не существующее. И вот тут начинается магия образного поиска: как из уже созданного общего создать новое целое? Ответ напрашивается сам: расщепить на атомы и пересобрать, насытив каждую крупицу творческой потенцией.

Сравнить несравнимое, узнать в общем - частное, словить мир в образ и, разбив этот праобраз на миллион дочерних, прозреть в хаосе естества путь к богу, найти крыло бабочки в каменной крупице – вот задача художника, обреченного на вечный поиск.

Концепт поиска стоит рассматривать как один из вечных борхесовских бродячих архисюжетов, реализующийся и в художественном пространстве (автором), и в реальной жизни (над автором); соответственно, поиск — и цель, и средство, и суть: кармический аркан, особый путь, почти векторная тяга к вихрю.

Эта вязкость взаимопроникновения не может не удивлять. Поиск — метафора бытия. Бытие — метафора поиска. И в таком случае метафору можно рассматривать как познание бытия через творческий поиск.

Но какова конечная точка этого поиска? Приведение мира в состояние гармонии за счет создания его уравновешивающей художественной модели. И тут вскрывается главное противоречие: гармония есть состояние статики, высшая точка прозрения и понимания, абсолют нетревожности и нетревожимости.

Вот он, парадокс художника, цель жизнь которого – поиск как квинтэссенция творческого движения, perpetuum mobile духа. Рождается ли статика из динамики? На этот вопрос пусть ответят физики. А что касается художников, то каждому придется заплутать в гамлетовской дихотомии бытия; каждого ждет Мастеров выбор: покой или свет?

И пока не встал этот вопрос, продолжай искать. Продолжай находить соответствия и создавать новые связи – иного, образного толка. Избавляй мир данный от диссонансовых брешей, заполняя пустоты и вмятины озерами из метафоры. Пусть детали выпузыриваются из пространства, пусть из камня выпархивает бабочка и несет весточку от тебя в самые далекие края — существующие благодаря твоему разуму и энергии духа. Примиряй миры.

(2013 год, для проекта «Терракота»)

Предисловие

Зима 2014 года была непростой: я осталась совсем без работы, переживала череду существенных для себя трудностей и в целом, если честно, не очень справлялась. Нужно было на что-то жить и как-то волочиться, но идей — на что и куда — не было, и я решила заняться тем, что ближе и проще всего, — подтягивать школьников по русскому языку. Так на полгода я стала репетитором, и карманы моего пальто были всегда полны мятой налички.

Шесть дней в неделю были уроки, и я каталась на автобусах по холодному городу из своей дальней Первомайки — в центр, потом на гору Дураков, оттуда — в Ленинский, а потом опять в Первомайку. У двоих преподавала одновременно и русский, и литературу, готовя к вступительным на творческие специальности.

Период был невесёлый: финансовые трудности, подавленность, эмоциональные сложности, переживание личных трагедий. В конце апреля я устроюсь на работу, с которой уволюсь уже в августе, чтобы вместе с друзьями начать делать «Полуостров». Но тогда, начиная ходить по частным урокам, я этого всего не знала; будущее было, как говорится, туманно. Был только один день, а в нём — пара занятий с детьми, и возможность заработать 400-500-800 рублей, чтобы купить еды и, может быть, немного отложить.

(Возможно, это самая дерзкая монетизация мурманского филфака, но мне было двадцать пять, и то, что приходилось заниматься «студенческой» работой, порядком парило. Типа недостаточно круто для взрослой барышни. Позже я пойму, что нестатусной работы не существует, а существует только неполезная, неважная, невовлекающая, не ложащаяся в навыки и компетенции, не закрывающая потребности или слишком энергоёмкая по сравнению с запросом, который надо покрыть, — и по этим критериям моё репетиторство было прямо-таки очень ок, лучше любого випменеджерства.)

Иногда я записывала что-то интересное про то, как мы общаемся и учимся, а потом прошло много времени, и всё забылось, как часто забываются тёмные времена. Но правда в том, что времена те, хоть и были для меня тёмными и тяжкими, всё-таки — благодаря детям и занятиям любимым делом — были и наполнены светом. А свет, как известно, облегчает и смягчает любые тени.

И вот, спустя пять зим, я решила собрать все те заметки в один текст, и он внезапно получился намного больше, чем просто сборник документальных этюдов на тему. Это история одного репетиторства, одного репетитора и семерых детей, которым, как обычно и бывает, нужна была помощь — но совсем не с домашками. А ещё — про то, как, оказывая помощь, мы сами её получаем, часто даже не замечая. И немножко про то, как русский язык меня спас, да и вообще — про то, что можно спастись в деле, если с делом у вас взаимно.

Никого из тех зимне-весенних детей я больше не видела. Но надеюсь, что то, чему мы тогда научились, осталось с ними и помогает до сих пор.

Мне — помогает.

Итак, это была зима.

Январь и стакан воды

Задубевшей рукой стягиваю ботинок в маленькой прихожей. Верхний (есть ещё и нижний) белый тёплый носок сползает, стою на одной ноге, путаюсь в шарфе-сумке-очках, вскидываю на мальчишку глаза, прошу с порога помочь — подзарядить плеер и налить стакан воды. Спешит, хочет быть вежливым, шлёпает на кухню, оттуда кричит:

— Вам холодную или горячую?

— Холодную.

(Пауза.)

— Из-под крана или кипяченую?

— Кипчё-о-о-ную.

Подтянула наконец носок. Пацан выходит, вручает кружку и, пока пью, не проходя ещё к учебникам (и в этом есть что-то очень детское и знакомое — пить воду в коридоре), глубокомысленно спрашивает:

— Дарья, а вы знаете, что жизнь — боль?

— Знаю, дорогой, — отвечаю после последнего глотка. — Знаю. Пойдем учиться.

Февраль и ложадка

Счастливые это моменты, когда удаётся увлечь настолько, что уже сидим и хохочем над чередующимися гласными в корне. Их всего тринадцать вариантов — легко запомнить, говорю. Округляет глаза.

— Не бойся. Помогу. Смотри: самое простое — это когда выбор гласной зависит от следующей буквы. Легко запомнить чередование в корнях лаг//лож. Если есть буква жэ, то пишем всегда о, как...

— Как ложадка?

Хохот.

— Да, — говорю, — как ложадка.

— Это она ложадка, потому что налажала.

— Тогда будет «лажадка», потому что это корень уже не с чередующейся гласной, а просто с безударной, которая проверяется однокоренным словом, в котором эта же гласная будет под ударением. Вот: лажАдка — налажАла — лАжа.

Разгоняем тему. Просит нарисовать ему ложадку. Выхватывает в процессе ручку, рисует сам, не может утерпеть.

— Слушай, это какая-то дрянь бородатая, а не ложадка, — заключаю я, глядя на получившееся.

— А как разобрать по составу слово «какая-то»?

— А какая это часть речи?

— Местоимение?..

— Молодец. А разряд? Помнишь, мы во вторник говорили: то, либо, нибудь — чёрточку не забудь, а ещё после кое-, м?

— А! А! А! — подпрыгивает на месте. — Неопределённое!!

— В яблочко! Значит, склоняется. Склоняется — следовательно, есть окончание. Давай его-то сначала и найдём.

Ему интересно. Я никогда не отказываю ребенку ни в чём, если ему интересно. На практике мне снижали за это оценку за урок: мол, слишком много времени трачу «не на то», «на разговоры». А как учить русскому, если не в разговоре? Ответьте-ка мне, методисты.

Разбираю по составу. Присвистывает: суффикс — после окончания! Ого!

— Вот тебе и «ого». Ещё и не такое бывает...

Я всё-таки рисую ему ложадку, но только после того, как он формулирует три принципа, по которым происходит выбор чередующейся гласной: в зависимости от ударения, буквенного окружения, лексического значения корня. После этого распределяем все тринадцать вариантов чередований по трём колонкам, и ему уже всё понятно и вовсе не страшно.

Где-то здесь, пока его мамы нет дома, а за окнами зима, у нас рождается в смехе и совместной работе в одной тетрадке и овца Нина.

— Овца Нина неповинна. Будет слитно, да?

— Да. Потому что это что?

— Прилагательное!

— В какой форме?

— В краткой!

Две недели назад он не отличал прилагательное от глагола.

— Правильно. А в краткой форме прилагательного...

— Пишем столько же эн, сколько в полной! А ещё, а ещё слитно с «не», потому что можно подобрать синоним без него!!

— Да, умница. А ещё потому, что мы как бы образуем при помощи частицы не (здесь она приставка, префикс) новое понятие, утверждаем новый признак через отрицание старого. Понимаешь? Чувствуешь? — понимает, чувствует: кивает. — А смотри, если мы возьмем однокоренной глагол... Не повинилась — как будем писать с не?

— Раздельно!!!

— Почему?

— НЕСГЛАГОЛАМИПИШЕТСЯРАЗДЕЛЬНО!!!! — он прямо выпрыгивает из себя и весь светится.

— За исключением тех случаев, когда...

— ГЛАГОЛБЕЗНЕНЕУПОТРЕБЛЯЕТСЯ!!!

— ДА!

Он вскидывает руки вверх — это победа. Порозовел, радостно вздёргивает верхнюю губу, вертится, но вот успокаивается и тихонечко просит, потыкав пальчиком меня в рукав:

— Дарья, а нарисуйте ещё что-нибудь...

И я рисую. И я рассказываю. И нам очень хорошо.

Февраль и задумчивая тишина

— ...Имя существительное — это самостоятельная, или знаменательная, часть речи, которая отвечает на вопрос «Кто?», «Что?» и обозначает предмет, явление, процесс. Например: утро, мальчик, гусеница...

— Мальчик-гусеница? — испуганно переспрашивает.

— Да, — печально говорю я, рассеянно глядя поверх маленького плеча в окно, за которым происходит что-то вечернее и оранжевое. — Мальчик-гусеница, который никогда не станет мальчиком-бабочкой...

В комнатке повисает тишина.

Всё ещё февраль и шнурковая мантра

...Наскоро собираюсь в прихожей. Она даже в своей квартире стоит, вжавшись в стену, очень стесняется, скованная грустная девочка-грушка, наверняка — добрая, чувствующая, совершенно точно — умненькая, но обо всём этом можно только догадываться: прячет лицо в чёлку, неуверенные неразвитые кисти (что странно, поскольку — пианистка).

Играет она, наверное, так же, как говорит — пузырьково, вот такое слово тут будет; тихий лепет, слишком много вводных слов и конструкций, на письме бы взятых в скобки или — и того хуже — в кавычки.

Начинаю сомневаться в адекватности того, что говорю, и в прозрачности этого, начинаю сначала. Она покорно выслушивает, не шелохнется, немного выхожу из себя и уже чуть раздражённо прошу её подать признаки жизни и тут же мысленно матерюсь и даю себе мысленного же подзатыльника. Но она, как ни странно, послушно идёт за повелительным наклонением и признаки жизни подаёт — миллион нелепых движений в секунду. Приходится мягко окликнуть её трижды, чтобы установить зрительный контакт и прекратить её мельтешение.

Мы немножко поговорили о чём-то неважном и продолжили заниматься, но, несмотря на её красивый почерк и академический уровень выше среднего, каждый ответ она начинает с «наверное». Ладно.

...И вот я наскоро собираюсь в прихожей. Ей неловко молча стоять вот так, какие-то утомительные проводы, но вежливость обязывает, и мы делим на двоих эту ситуацию, я начинаю болтать, чтобы не было так гнетуще тихо, как бы продолжая начатый в комнате разговор про то, что она большая умница и всё знает, только почему всё так неуверенно, м?..

— Мне кажется, — шелестит из своей стены, — что я очень мало знаю и всё это... недостаточно... чтобы я могла… что-то сделать.

Я тяжело перекатываю желваки, ох уж этот подростковый синдром самозванца, ох уж эта пубертатное «что я такое, если я ничто» — но это всего секунда, и девочка, конечно, не видит; первое правило нашего клуба — никаких переносов, ага, но это и не перенос, я просто многому у этих детей учусь и очень внимательно их слушаю.

Присаживаюсь и надеваю ботинки.

— Ты знаешь, — говорю, — я в детстве очень долго не могла научиться завязывать шнурки...

(Недоверчивый, но радостный хмык-всхлип из угла.)

— ...Совершенная правда. Очень долго, ну то есть — неправильно долго. И вот я теперь уже совсем взрослая, но каждый раз, когда шнуруюсь, мне очень счастливо и гордо. «Ух ты! Умею завязывать шнурки!», — думаю каждый раз.

Встаю, оправляюсь.

— Каждый раз? — с надеждой уточняет она.

— Каждый-прекаждый. Это мой тайный повод гордиться собой. Уверена, у тебя тоже такой повод найдётся, и не один, и даже в связи с русским языком. «Ух ты! — она умеет находить грамматические основы и делает это прекрасно!» — вот что я подумала о тебе в первые пять минут нашего знакомства.

Она стесняется, но смеётся. Детская розовость раскрашивает щёки.

— Правда?..

— Абсолютная.

Мы тепло прощаемся, и это первая живая эмоция, которую она проявила.

Выхожу из подъезда, иду по фиолетовому вечеру и думаю о том, о чём не сказала ей. Да, мои шнурки — это «ух ты!», но, когда беру их в руки, так же каждый раз приговариваю про себя мантру, выученную накрепко в детском саду — «Ушко, ушко, накрест — зайчик». Без неё страшновато.

Очень боюсь забыть, как это — завязывать шнурки.

Бывают дни, когда сделать это удаётся далеко не сразу.

И наверняка наступит день, когда я больше этого не смогу.

Чтобы не думать об этом, я либо покупаю себе обувь с молнией, либо шнурую так свободно, чтобы снимать и надевать, не трогая шнурки. Из-за этого кроссовки и кеды убиваются быстрее, чем могли бы, но в целом это неплохая цена за отсутствие ежедневного переживания о скорости и качестве навыка шнурования и той фрустрации, которая случается, когда пальцы по какой-то причине не могут свинтить из двух веревочек блядский бантик.

Март и немного теории
с окололингвистической философией

Дни летят, как весенний ветер. Внешние недворовые части проспектов и крупных улиц [ныхулиц] почистили от наледи, поразбивали до самого тротуара, и тротуар тут же грязно и мокро запесочился, но всё равно остался тротуаром — простым, приятным, встречающим солнце, как и все мы.

Я много теперь вспомнила о словах. И вот девочка-десятиклассница просит объяснить причастия, и объясняю всё за час, никуда не подглядывая, всё помню, вот так-то, и даже про несостыковки грамматических значений глагола и собственно причастия рассказываю.

А они, несостыковки, прекрасны. Всё самое замечательное в языке начинается сразу после намеренного (и это важно: только и именно после намеренного) слома литературной и грамматической формы. Этим языковедение отличается от других аналитических наук: в них выход за рамки является ошибкой, а в языке вслед за этим есть ещё что-то, таинственная неузуальная формо-содержательная материя, которую всегда можно открыть только впервые, к которой так приятно, балуясь, прикасаться. Вот она, священная идиоматичность словесности: 1+1=3. Всегда есть что-то сверх. И это очень весело. Хо-хо!

Вот, например, погляди-послушай. Почти у всех глаголов в русском языке есть возвратные пары. Возвратность — грамматический признак того, что действие, обозначенное глаголом, направлено на говорящего, на себя то есть. Вот этот смысл — «на себя», «самому», «себе» — в возвратном глаголе засунут в постфикс -ся, при помощи которого, собственно, возвратный глагол от невозвратного и образовывается (сам).

Причесать (кого-то) — причесать себя, то есть причесаться.
Огорчить (кого-то) — огорчиться (самому).

Но при этом есть и глаголы, от которых нельзя образовать такие возвратные пары, потому что у этих глаголов и так где-то в глубине лексического значения закопано, что обозначаемое действие направлено на себя, а потому их возвратность с формантом -ся была бы грамматическим плеоназмом, а язык как система таких штук не любит, в этом его философия и мудрость. (За это мы его и любим, и учимся у него.)

Итак, есть глаголы формально невозвратные, но с возвратным значением — по типу спать, сидеть, ужинать. От них, как от всех возвратных, нельзя — и это логично (с грамматической точки зрения) — образовать страдательные причастия.

Страдательные причастия — те, которые образуются от глаголов при помощи суффиксов -ом- (-ем-) и -им-, если причастие нужно настоящего времени (любимый, ведомый), и при помощи суффиксов -н(н)-, -ен(н)-, -т-, если хочется причастие прошедшего времени (унесённый, читаный, запертый). Грамматический смысл страдательного причастия в том, что действие совершается не самим объектом, а над ним (неустановленным кругом лиц).

Так вот, от невозвратного глагола «огорчить» можно образовать страдательное причастие — вот: огорчённый, а от возвратного «огорчиться» — уже никак.

Такие дела.

И пока десятиклассница познаёт это на собственном опыте, заполняя примерами придуманную мною табличку (бог методики!), сижу и думаю: ну нельзя, ну понятно, ну а если попробовать? Отсутствие постфикса сделает эти слова в принципе не уродищами — они будут образованы по регулярным и оттого привычным словообразовательным схемам.

Мне в спину светит солнце. Девочка пыхтит над тетрадкой. Пока она мучается, есть пара минут. Вытягиваю ноги, поглядываю в её записи, чтобы регулировать происходящее, и думаю: а что если всё-таки образовать? Ну никто же не узнает.

И так появляются совершенно чудесные слова, которые никто никогда не думал. Они настолько яркие, что сквозь лексическое их значение прямо щемится экспрессия, какая-то сразу художественность, картинность, описательность...

Кроме старого сидетого табурета, не было ничего для кота интересного. Он улёгся на своё не единожды спанное место и тихонечко и умиротворённо растёкся на натепленной сидушке. Кот вспоминал сквозь дремоту недавно поужинатую рыбу, которая своими голыми костьми смотрела теперь на мир сквозь горячие стенки котовьего желудка.

— Дарья, я закончила.

Вздрагиваю, выскальзывая из мыслей о поужинатой рыбе. Девочка подсовывает тетрадку. Солнце светит в спину.

Хорошо, что есть так много несуществующих слов и хотя бы ну парочка минут о них подумать, придумывая их.

Март и повторюшки

Неизбывно нравится сидеть на их стульях, брать их ручки и карандаши, использовать их вместо указки, вожу по учебнику — здесь какая буква? А почему?, говорить им, что вопрос этот — почему? — не обязательно значит, что они не правы; просто верный ответ тоже нуждается в аргументации (русский язык — это вообще глобальная игра на понт: а докажи!), я выслушиваю их до конца, постоянно задерживаюсь, а они мне за это поют — песенку, например, про крота, которого приручил гробовщик, или про азербайджанца, которого убило арбузом; просят проверить их контурные карты (нашли, конечно, специалиста по географии), решить задачу по арифметике, переустановить ворд, нарисовать корову, объяснить, что значит «двустворчатый» и почему там нет хэ; а мне совсем не жадно, соглашаюсь почти на всё, а их родителей никогда не бывает дома, оставляют мне сотки и полтинники на камине, на тумбочке, на полке в коридоре;

они трогают меня за руки, тянутся к моим плечам, их постоянно распирает то от веселья, то от грусти, они говорят — а давайте поиграем? Я говорю — давайте. И мы играем в странные, только им понятные игры, в которых я удивительным образом всегда проигрываю;

они спрашивают: Дарья, вы когда-нибудь играли в покер? На деньги? А в кости? — Нет, нет, нет, — последовательно отвечаю я и слышу, как дробью падают кости на доску: восьмёрки; стараюсь не врать; но и стараюсь не возбуждать к пагубному;

они обнимают меня; шепчут на ухо «а вы знаете, чтооо сегодня сказал мальчик один у нас в классе?..»; а с восьмым марта вас! — Сегодня седьмое. — А у нас в школе восьмое! Мы завтра не учимся! — Вооот это вам повезло! — А в блэк-джон, в блэк-джон хотя бы играли? — Блэк-джек. — В блэк-джек играли? — Нет. — А что такое «пресса»? — Собирательное название журналистов, работающих в разных СМИ одной локации: мурманская пресса, российская пресса, мировая пресса. — А вы когда-нибудь выступали по радио? — Приходилось пару раз... — Ого!!

Ого. Им невыносимо непонятно, почему я не только могу, но и отвечаю на все их вопросы, — настолько невыносимо и настолько непонятно, что они визжат от радости.

Задача такая: есть полные причастия, надо образовать от них краткую форму женского рода и употребить в предложении.

— Итак. Смотри: заваленный — полная форма, а краткая...?

— Завален!

— Ставь в женский род.

— Завалена!

— А теперь в предложении?..

Она думает, вертится, потом выдает конгениальное:

— Девушка завалена в камнях.

— Ну правильно будет «девушка завалена камнями», — корректирую я, сдавливая в себе хохот.

— Но а если её завалили? В камнях?..

— Кто?..

— Кредиторы-киллеры!!!

Ей двенадцать, её отец — совладелец «Р-го Синдиката». Я прошу её придумать что-то более эстетически и социально приемлемое. Останавливаемся на лесной избушке, до окон заваленной снегом.

Я помню, как на первом курсе, иллюстрируя разницу между отглагольными прилагательными и причастиями, я нафигачила примеров по типу «рваная рана — оторванная бомжами нога». Мне тогда ничего никто не сказал, практикум по орфографии вела старший преподаватель Р-ва, её саму пёрло на какие-то такие пограничные штуки, она сидела на парте и называла нас половозрелыми самками. Больше я таких коленцев не выкидывала, хотя постоянно хотелось, конечно.

Но иногда всё-таки оттягиваюсь. Они пищат от восторга, когда объясняю им смысл склонения существительных и наличие неизменяемых номинативов на примере скороговорки-переделки про Греку (что вообще за имя такое?..): ехал зомби через зомби, видит зомби в реке зомби, сунул зомби руку в зомби, зомби, зомби, зомби, зомби.

И кстати, добавляю я компетентно после писков восторга, и кстати: поскольку «зомби» не изменяется, мы не можем грамматически выяснить, одушевлённое ли это существительное или нет. А как, к слову, это проверяется?

— Если родительный падеж множественного числа совпадает с винительным, то одушевлённое, а если с именительным, то — не.

— Правильно. Так вот. С зомби так не поступишь. Поэтому здесь у русской грамматики белое пятно. Но я предпочитаю думать, что всё-таки они одушевленные.

— Ой, я тоже!

— Повторяшка.

— Нееет.

— Повторюшка.

— Ну неееет!!

— Дат! Продолжим.

И мы продолжаем и успеваем поговорить ещё о многом. В конечном счёте, я, может быть, и не особо педагог, но самым главным своим методическим принципом считаю всё-таки позволить им высказаться максимально, говорить обо всём, говорить, говорить, говорить.

Мы, взрослые, намолчимся за них. Мы ведь и так почти не разговариваем.

Март и эффект Даннинга-Крюгера

В его упражнении написано: над городом низко нависли свинцовые тучи. В слове «свинцовые» на месте гласной суффикса пропущена буква, вот так: свинц...вые тучи.

Он спотыкается при чтении.

— Свин... Свинцовые тучи? СВИНЦОВЫЕ тучи?! — с искренним возмущением, подвластным только невеждам, он яростно оборачивается ко мне, ища поддержки, и повторяет негодующе:

— Свинцовые тучи?!

— Свинцовые. Тучи. Это э-пи-...

— Это бред! — перебивает он меня. Жду, пока слова его погаснут в воздухе, в тихой угрозе прищуриваю правое нижнее веко и продолжаю, чеканя (он вжимается в стул):

— Это. Э-пи-тет. Образное. Опре-деле-ни-е. Средство. Художественной. Выразительности.

— Но... — пищит он из своей вжатости.

— Эпитет. Основа. Любого. Образа.

— Но...

— ЧТО?

— Но ЗАЧЕЕЕЕМ? — в отчаянии непонимания спрашивает он. — КТО так говорит?

— Так говорят люди, для которых язык — живой.

— Но...

— Которые чувствуют и знают его.

— Нооо...

— Которым важно создавать новые образы при помощи слов.

— Но зачем?.. — в отчаянии шепчет он.

— На что был бы похож мир, если бы все были одинаково одеты?.. — тихо спрашиваю я.

— На серую кашу...

— Это было бы вкусно? Ты бы хотел есть на завтрак серую кашу? Каждый день?

— Нет...

— Эпитет — это прививка от серой каши, её вкус, цвет и даже звук, ощущение каши, возможность мыслить, как каша...

— Но я не хочу мыслить, как каша, — жалобно, но вяло продолжает он.

— Ты уже это делаешь! — режу я дискуссию и взбрасываю бровь над очками. — Какую гласную пишем в суффиксе?..

— О, — взлохмаченно вздыхает он.

— Погугли на ночь про эффект Даннинга—Крюгера, — говорю я, переворачивая страницу.

Апрель и пледовый принц

— Да-а-а... — смотрю на корявый почерк.

— Да? — спешит обрадоваться: ого, написал правильно?

— Нет. Увы. Влад. Нет. Плохо. Влаааад. Ну разгОрается же, ну. Откуда А? Откуда там А, если ударение не падает на корень?

(Вздыхает по-пёсьи, шебуршит шортами по стулу. Начинает давить на жалость.)

— Я уста-а-ал.

— Ды-а. Я тоже.

— Ну я после трениро-о-овки, а вы...

— А я?..

— А вы...

— М?

(Не может придумать.)

— А вы... Вы... не устаёте?

(Поглядывает на часы: до конца занятия 25 минут — вздох.)

— К сожалению, устаю. Ставь ударение.

— Мне холодно.

— Ставь ударение.

— Я спать хочу.

— Ставь ударение, пожалуйста.

— Я есть хочу.

— Ты капризничаешь, как мелкая барышня.

(Недовольно шебуршание, ставит ударение.)

— Мне холодно. Можно я лягу?

— В этом есть логика?

— Лёжа теплее.

— Ладно, согласна.

— Можно лечь?

— Нет.

— Возьму подушку? (Валится грудью на стол.)

— Нет. Выпрямись, пожалуйста.

— Просто полежу здесь?

— Нет. Выпрямись, пожалуйста.

— Давайте сделаем перерыв.

— Нет.

— Можно я больше не буду писать?

— Нет.

— Давайте попьем чаю.

— Давай дозанимаемся.

— Но я-а-а-нии-хаа-чуууу, я устал, мне холодно.

— Влад, ты меня начинаешь немножко злить. Ты хочешь, чтобы я злилась?

— Нет.

— Ты хочешь делать это упражнение в одиночку?

— Нет.

— Может быть, задать тебе на дом всё то, что мы сейчас не успеем?

— Нет, пожалуйста, нет.

— Тогда выпрямись.

— Да. (Выпрямляется.)

— Возьми ручку.

— Взял...

— Ставь ударение в следующем слове.

— За-а-ар-я-а-а...

— Ударение падает на...

— Я.

— Корень?

— Зар или зор.

— Что выбираем?

— Зар.

— Уверен?

— Зор.

— Уверен?

— Зар?

— Уверен?

— Блин!

— Итак?

— Зар?

— Уверен?

— Нет. Зор. Нет. Зар. Не знаю.

— Почему ты не знаешь?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, почему не знаешь, — это порочный круг.

— Да.

— Что — да?

— Очень порочный.

— Не хами.

— Я спать хочу.

— Было.

— Можно я накроюсь пледом?

— Нет.

— Сидя.

— Как ты будешь писать в пледе?

— Я буду.

— Ладно.

(Вскакивает, кидается к кровати, перепрыгивая через стул [ага, устал], врезаясь пятками в паркет, хватает синий плед из струящейся мягкой шерсти, набрасывает на себя, как дерзкую накидку, одна пола за плечо, и даже вырисовывается какой-то что ли воротник, возвращается на место, перебираясь через спинку стула.)

— Зар.

— Уверен?

— Да.

— Почему?

— Потому что без ударения в корне с чередующейся гласной зар-зор пишется только А.

— Умница.

— Спасибо.

— Я серьёзно: ты молодец.

— Спасииибо. (Краснеет, как котёнок.)

Смотрю на него.

— Что? — спрашивает.

— Ты теперь похож на персидского принца.

— Я всегда на него похож, — обиженным шёпотом говорит он в сторону.

И, наверное, прав.

...На следующий день он, разумеется, встречал меня уже в пледе.

— Ну привет, принц.

Румянится.

Апрель и не страшно

Этого месяца было мало, и он прошёл в какой-то общей задумчивости для нас, для меня и моих детей. Я понимала, что этот репетиторский фриланс — временная мера про выживание, что нужно искать работу, которая за зэпэ, чтобы как-то двигаться дальше, потому что выживание — это, конечно, не про движение, нет. Это про вкладывание всех сил и ресурсов в статику, бесконечное покачивание на канате над пропастью.

Пошли скучные подготовки к итоговым контрольным, и им приходилось всё чаще работать самостоятельно, выполнять, пыхтя, мои непростые проверочные. Здесь мы узнали, что первое — и самое главное — это внимательно и правильно читать задание и делать так, как просят, а не так, как нафантазировалось. Но они всё равно никак не могли остаться в рамках и рисовали цветочки на полях, растущие прямо от строчек. Правильно всё. Оттуда они обычно и растут.

Я скучаю, пока они пишут, чертят и выделяют окончания, и начинаю что-то рисовать в своей тетради с конспектами. Они замечают и улыбаются. Так и говорят: от этого звука (имеется в виду тихое методичное шебуршание-поскрёбывание шарика стержня о бумагу) становится не так страшно.

Так а чего ты боишься? Вот же всё здесь, и всё просто. Есть язык — твой родной, ты его с рождения знаешь, нужно просто кое-что доуяснить; есть ты — замечательный умный ребёнок; есть я — я тут, и я на твоей стороне и для того, чтобы помочь. Так чего же боятся?

Есть ещё учительница, говорят. Есть ещё школа. И вообще. Много всего. А вот вы рядом — и не страшно. А нарисуйте рыбку.

Ты пиши, пиши. Делай всё правильно, думай. Не знаешь — размышляй. Не помнишь — подсмотри немножко. А я буду здесь. Я нарисую тебе рыбку.

Так и пошло. Они готовят к моему приходу вырванные откуда-то специальные листочки и тихонечко мне их подталкивают, чтобы я не рисовала в своей тетради, а рисовала только на их листочках, только для них.

У них остались мои рыбки, солнышки, парад планет, боцман Хо-Хо, конармеец и ещё миллион чего-то из синих штрихов. Не знаю, почему для них оказалось так важно.

Май и большая усталость

Я думаю теперь, уже заранее по ним скучая, что эти случайные дети, чьи родители нашли меня по объявлению, что эти очень случайные дети, о которых теперь, через пять месяцев совместного русского языка (время, ты слишком жестоко), я могу сказать очень много — так вот, эти дети, конкретно — семеро детей из двух шестых, восьмого, девятого, двух десятых и одного одиннадцатого классов разных гимназий и школ, занимающихся по разным программам (и никто почему-то, как назло, — по моей любимой Бабайцевой) —

попросту меня спасли.

Я пишу об этом здесь, чтобы навсегда запомнить. Когда сама не смогла уже, когда никто не смог уже, эти ребята оказались ближе всех и ежевечерне с января мы с ними встречались, разговаривали, никогда не ссорились.

Они зачастую были вовсе не рады моим приходам, но это поначалу. Сейчас они тоже делают вид, что типа ой чего припёрлась, но я-то знаю, что они ждали. Мы с ними потому что заговорщики, подельники, соучастники.

Они сейчас, последние две недели, поглядывают на меня озабоченно, у меня тикает в голове и жужжит, я не то чтобы бодра, я почти сплю на их стульях, приезжая к ним после работы, они всё понимают, всё видят и только спрашивают тихо:

— Дарья, вы сильно устали?

Я киваю, разлепляю губы и говорю:

— Это ничего, это не страшно. Давай делать твою домашку.

И я снова не вру. Теперь — не страшно. Но было, было, ой как было, я прятала это чёрное в карманы пальто, оставляла за порогом, не тащила к ним домой, никогда не тащила к ним своё страшное. Моя задача — их беречь и учить, да вот времени осталось немного, май навылет (я-то думала, тащась 7 января на первое свое занятие с Игорем, что май никогда не наступит, что это эмпирически невозможно), мы всё чаще говорим о чём-то неважном, они уже со мной спорят, маленькие агрессивные лингвистики.

Всё у них будет хорошо, всё у них будет хорошо и без меня — не зря же я их так полюбила.

Май и синтаксис к беде

Нам с Игорем теперь чуть сложнее — у нас синтаксис, а синтаксис — это огромные текстовые массивы, которые ему — перелопачивать, а мне потом — проверять. Вожу незагрифлённым кончиком карандаша по строчкам, надоедает, откидываюсь на спинку.

— Слушай, а о чём ты мечтаешь?

— Я?

— Ну.

— Я-а-а-а…

И замолкает. Суетливый, крепкий, в нелепых подростковых очках, он уже очень гордится, что ему стукнуло пятнадцать, но ещё очень не хочет взрослеть по-настоящему.

— Ох, экзамены бы сдать, да. Об этом только и…

— Нет, слушай, не покатит. Это не мечта, а так… цель. Даже — целюшка.

В прошлый раз мы как раз с ним зацепились по вопросам целеполагания: я намекала изо всех сил, что кое-что в этом понимаю, но он, конечно, не верил (куда мне, филологу, до проективно-алгоритмического целеполагания!) и изо всех сил спорил со мной, называя моё стремление купить себе голубой текстовыделитель никакой не целью, а повседневной потребностью, хотя я настаивала на том, что поход в магазин канцтоваров для меня — большое событие, к которому надо готовиться заранее, и эта изрядовоновость как раз-таки и делает потребность целью, но он как-то не очень меня понял, или не захотел понять, или просто вредничал.

— «Целюшка» как «хлебушек», — хихикает он.

— О-га. Я гляжу, что словообразование существительных у нас вроде-как-выучено-понято. Так о чём ты мечтаешь? Ну только честно. По-настоящему-то — о чём?

Молчит. Настороженно оглядывается, будто кто-то может нас услышать. Покачиваюсь на стуле. Он придвигается ближе, кладёт ладошку мне на запястье, словно предупреждая мой побег.

— Я бы пиратом быть хотел…

Смотрю ему в глаза.

— А шхуна моя называлась бы «Серебряная лавина».

— Это очень крутое название для шхуны, — говорю я. — Я бы тоже с удовольствием вышла в море на таком судне. И с таким капитаном.

— Да?

— Да.

— Честно?

— Честно.

— А вы о чём мечтаете?

— Ойй… — хватаюсь за карандаш, убегаю взглядом в его тетрадь. Сжимает ладонь на моей руке.

— Нечестная!

— Чего ты?

— Говорите теперь!

— Чего говорить-то?

— О чём мечтаете?

— Не знаю.

— Врёте.

— Да ну правда.

— Врё-те.

— Да ну… — а за окном солнце такое, зеленоватое, что ли, или это трава в нём отражается. — Я бы хотела домик на горном пастбище.

— И чего там делать?

— Овец пасти.

— Это круто?

— Не зна-а-аю. Но очень хочется.

— Какая-то дурацкая у вас мечта.

— Ну разумеется, — вздыхаю.

— А знаете, чего я ещё подумал? Не пойдёте вы со мной никуда на «Лавине».

— Чойта?

— Потому что женщина на корабле — к беде, — глубокомысленно замечает пацан.

— Судя по всему, женщина к беде не только на корабле, но и в твоём доме, — говорю я, указывая ему карандашом на неверно выделенное подлежащее. — Откуда морфологическое выражение подлежащего вдруг в косвенном падеже? А со сказуемым что?.. Выписываем предложение заново и заново разбираем.

— Вот вы всегда так все разговоры заканчиваете, — ворчит и хмурится.

Июнь и последняя открытка

Всё закончилось несправедливо быстро. Все уже разбежались-разъехались на каникулы, и только мы с доблестным девятиклассником Игорем продолжали убивать его голову. Через несколько дней у него экзамен. Я езжу с ним заниматься после работы, в потной маршрутке, в жарком июньском разрезе, в этом небывалом мурманском лете. Он поит меня холодным чаем со льдом, я пытаюсь допроговорить синтаксис за оставшиеся крохи времени.

— Предложение может быть осложнено очень многими конструкциями, оборотами и другими штуками. Самое простое — однородные члены. Тут ты разберёшься. Посложнее — обособленные члены, здесь у нас обособленные определения…

— …выраженные причастными оборотами…

— Умница. И обособленные обстоятельства, выраженные…

— …деепричастными оборотами…

— Да. С ними мы уже тоже знакомы. Далее — приложения и уточняющие члены предложения, вставные и вводные конструкции…

Мы с ним последние недели делаем друг другу открытки. На самом деле, это привычные нам с начальной школы памятки, только в другом виде. Моя задача — заставить его визуальную память вобрать в себя максимум, поэтому мои открытки «для Профессора Хлебушка» (это я его так зову) охватывают самые сложные и сложно-интересные моменты грамматики. Его открытки мне — это, по сути, вторичная переработка выполненного домашнего задания; в них он в лаконичных схемах вносит всё то, что показалось необычным или сложным. Опорный конспект, короче, созданный по остаточным знаниям в их творческой переработке — суперштука для запоминаний разного рода, всем советую.

У нас на столе во время занятия — гора фломастеров и карандашей. Для орфографии — синий цвет, для пунктуации — розовенький. Морфология зелёная, разумеется. Синтаксис строг и потому фиолетов. Словообразование милое и потому оранжевое, иногда жёлтое (если совсем распоясалось).

Сегодня последнее занятие. Завтра в десять утра он пишет экзамен. Вчера я нарисовала ему «Закусали Звёзды», но он захотел отчего-то, чтобы я забрала этот рисунок с собой: покажите, сказал, тому, кто оценит.

Мне очень грустно.

— Возьми листик. Закрывай все тетради. Пиши слово «натянутый». Твоя задача — сделать морфемный и морфологический разбор. У тебя… — смотрю на часы. — Семь минут.

Роняет голову. Растерялся, испугался внезапности и императивности. Вижу, что внутри он уже мечется. Сижу спокойно, наблюдаю и уже понимаю, что он не помнит схему морфологического разбора и к тому же не понимает, какая перед ним часть речи.

— Дарья…

— Что?

Стонет. Рука тихонечко тянется к тетради.

— Руку – убрал!

Подскакивает на стуле. Вцепляется себе в волосы.

— Йййнипоммню, — сквозь зубы признается он.

— И?

Молчание.

— Ну и что ты будешь делать?

Смотрит на меня как на предателя или как на чекиста.

— Наверняка завтра тебе попадётся что-то, что ты подзабыл или вовсе не знаешь. И что ты будешь делать? Паниковать вот так?

— Нет.

— А что ты будешь делать?

Молчание.

— Единственное, что ты должен делать в такой ситуации — успокоиться и размышлять, основываясь на том, что ты знаешь. И проверять сам себя, постоянно проверять себя. Бесконечный вопрос «Почему?» — помнишь?

Он закрывает глаза, шумно втягивает воздух, концентрируется.

— Я поизменяю слово и так пойму, какие у него есть непостоянные признаки.

— Вот. Уже хорошо.

Он выкарабкивается из ситуации, где-то на середине пути понимает, что это не прилагательное, как ему сначала показалось, а причастие. Но — понимает. И понимает — сам. Он успешно справляется с заданиями и гордится собой. Завтра он победит — если не экзамен, то самого себя.

Мы прощаемся — и, скорее всего, навсегда. Он переминается с ноги на ногу. Я желаю ему прекрасного лета и отдыха и говорю, что мне было безумно приятно с ним заниматься.

— И мне… Я тут это… Сделал вам открытку. Ну последнюю.

Протягивает пакетик.

— Только вы откройте его, когда выйдете…

— Хорошо, — улыбаюсь. — Иди сюда.

Он подходит, и я обнимаю его, целую в макушку.

— Позвони мне завтра, как выйдешь с экзамена! — это я крикнула ему уже из лифта.

Я выхожу на улицу, в жаркий вечер, вынимаю из пакетика открытку — сложенную вдвое половинку альбомного листа. На внешней сторонке написано оранжевым (как словообразование) «Дарье-капитану» и чуть ниже — фиолетовым (как синтаксис) — «От Профессора Хлебушка».

Ветер треплет хлипкую бумагу, трава рвётся сквозь бетон. Там, на развороте, пацанской рукой, сжавшей простую шариковую ручку, было выведено:

«Русский язык — это чудо. И вы —чудо.»

Оглядываюсь на его дом, оставшийся за спиной нависать прохладным бетоном, на его окна, будто он с девятого своего этажа может вдруг догадаться по моему затылку, что я стою и бессильно плачу в своё лето, вмиг ставшее одиноким.

Июнь и священное детское лето

Он позвонил мне сегодня, он бежал по улице и орал в трубку:

— Я НАПИСАЛ НА ЧЕТВЁРКУ!!!

А я орала ему из своей тишины:

— Я горжусь тобой! Горжусь! Тобой!

— МНЕ НЕ ХВАТИЛО ДО ПЯТЁРКИ ТРЁХ БАЛЛОВ!!!

Он всё сделал сам, январский двоечник, выгнанный учительницей из поля своего зрения, неграмотный торопыга — он сам пошёл написал это грёбанное сочинение без ошибок, на максимум баллов. Я полгода открывала для него русский язык, его схоластическую сухую прелесть, и он проникся, полюбил — и он смог.

— ЭТО ВТОРОЙ РЕЗУЛЬТАТ В КЛАССЕ!! ЭТО ЛУЧШЕЕ, ЧТО СО МНОЙ СЛУЧАЛОСЬ!!! СПАСИБО ВАМ!! СПАСИИИБООООО ВААААММ!!..

Он представлялся мне в этот момент бегущим с зелёной одуванчиковой горы вниз — куда? — в свою огромную счастливую жизнь, в свое священное детское лето, радостный, вдохновлённый, верящий в себя, необычайно сильный и полный любви.

Я прошу только об одном тех, кто ведает человечьими душами, — пусть это ощущение не покидает его никогда. Пусть это ощущение не покидает никого из детей ни на мгновение.

У меня за окном дождь. У меня сведённое странной судорогой горло. Я никогда не летела так с одуванчиковой горы, и никогда футболка моя не становилась от ветра парусом, но —

если бы знали вы, как я рада за него.

Как я рада.

Процесс восстановления атрофированных мышц, которые позволяют складывать этот мир в слова и, заново, из слов — мир, был болезненным, желтовато-прозрачным и ломким, словно лист из гербария, словно кашель мальчишки-босяка, едва выбравшегося из остроты чахотки. Но потихоньку начали появляться и предложения. Пара предложений. Описание по картинке. Я просто бесконечно и монотонно спрашивала себя, что вижу.

Что видишь?

Смотрела долго, иногда тупо, пока в голове не начинало хоть что-то складываться, пока хоть какие-то петли, пусть и неверные, лишние, не начинали набрасываться друг на друга.

Это просто солнечное нанизывание чешуйчатых шариков на полые внутри спицы, которые переламываются в пальцах сухо, хрустко, хорошо.

Хорошо. Абзац. Два абзаца. Точка с запятой.

Слова генерируются мозгом. Мозг — мышца, хоть и выглядит как начинка недовылупленного стрёмного яйца. Мышце нужно движение, тонус, тренировка. Ежедневная активность. Иначе — беда: залёживание, пролежни, рассыпание, расползание, одутловатость, одышка всего, невозможность высунуться анализаторами и рецепторами в жизнь и мощно хапнуть из неё всей неразобранной густой взвеси — так пьёт овчарка большим своим языком из лужи, забрасывая муть воды в розово-чёрную пасть, и именно таково писательское дело. Таков процесс всклокоченного беспокойства головы в самом его начале.

Вечный апокалипсис за окном. Завтра нужно встать, а потом будет тот же день, что вчера. Будет день, и мне он не рад. Будет вечер душу мрачить. Я просила же себя: не молчи. Но молчала, застревая в себе, после точки ставя лишний пробел

И пока молчала — и вновь училась говорить и писать, — «Поле секретов», что было создано ДО (имею в виду прежде всего массив блогозаписей периода 2012–2016 годов), успело во многом потерять актуальность — смысловую, стилевую, личностную. Я начала писать плюс-минус регулярно, всё больше отходя от собственно литературных текстов к более публицистическим, очерковым, неличным, но не без художественности, разумеется, не без метафоринки — ради неё глобально-то тут всё и затевалось. Это вообще-то их, метафор, галерея и есть. Выставочный зал; «Поле секретов» — это поле метафор, поскольку метафора в основе своей только и есть что тайна, ловля в сачок которой хотя бы немного позволяет устаканить этот склонный к хаосу мир. Такова цель процесса.

— А где слова-то, где слова?
— (Трётся носом о сухую шишку.) Зачем слова, когда в мире столько нетроганого?

19 июля 2017

За время молчания я поняла (или открыла) очень важные штуки, которые навсегда изменили меня и мой подход к писательству:

• вдохновения как особого комплекса условий, состояний, стимуляций не существует;

• вместо «писать» мне больше нравится говорить «накидывать» или «фигачить»;

• для мощного ощущения нужна свобода нащупывать мелочи;

• хорошенько нащупанная мелочь — большое счастье;

• ямы и овраги с любыми смыслами, в том числе и пренеприятными, нужно исчерпывать всегда до конца, до песочной выскобленности;

• слова — прекрасный инструмент для вычерпывания и исчерпания смыслов;

• в плане работы со словами у меня есть куча вшитых суперспособностей — например, называть цвета, запахи, поверхности текстур и качества материалов, которые никем никогда не были названы;

• умение заточить текст под его задачи и читателя — буквально самое главное, чего надо уметь, собравшись писать;

• творчество — это не «ах, я особенная» и не «ох, у меня падучая и лапки»; творчество — это просто способность человека к генерации принципиально нового, а искусство — только небольшой сектор творчества, и не всегда самый завораживающий;

• «творческий человек», таким образом, — тот, кто состоянии привнести новья в любом его формате; «юноша бледный со взором горящим», а равно и все его томления — хуйня из-под коня, а не «творческий человек»;

• творчество — обоюдоострый меч: оно столь же энергоёмко, сколь и энергодающе; если твоя изначальная ёмкость недостаточна, а ты сам как субъект фигаченья не сбалансирован, не зафиксирован и неустойчив, то с большой вероятностью ты порежешься и чуть с меньшей — харакирнёшься;

• мир как тяготеющая к хаосу и проторенностям субстанция всегда будет максимально сопротивляться творчеству как труду, продукт которого — новое; ты сам будешь сопротивляться, и всё вокруг будет тебя сопротивлять, отвлекать, отводить, оттаскивать, просто потому что инертность и накатанные нейронные связи намного весомее, чем желание протоптать дорожку в обход;

• любой труд должен совершаться в абсолютной трезвости.

<…> Все сводится именно к этому — к набору определённых ножей, гаечек и кисточек. Разворачивайте свой чехольчик, открывайте футлярчик — что там у вас? А у нас там фига, котовий ус и ржавый рубль.

И этим вы, простите, творите?

Вот этим вот, да. Сложновато, да. Но зато каков результат!

Результат хитровыебанных решений — он всегда такой, немного с придурью, чем и очарователен.

А мне не хочется уже придури. Даже души уже не хочется: наигралась в поэта вдоволь, пришла к тусклому финалу. Хочется иного: всегда могУщего инструмента; эрегированности, так сказать, заместо вдохновения. В какой кассе обменивают?

22 мая 2017

Новые понимания погрузили в некоторые существенные раздумья, потому что, хоть уже и вспомнила, как писать (на уровне навыка), КАК писать (на уровне процесса и методики) по-новому, ещё не поняла. Раздумья не приводили к чётким выводам, и я на несколько лет просто отстала от себя и своего поля (отсталась), позволив генерировать новьё так и тогда, как и когда оно генерировалось.

Поэтому новья было не много. Когда не успевала (не могла) накидать его, публиковала здесь былой архив былого «Поля». Часто подредактуренный. Часто обрезанный. И очень-очень не весь (см. абзац про потерю актуальности). Спасало, что текстов и текстиков нафигачено было с лихвой, но я понимала, что архив, каким бы огромным ни был, когда-нибудь да закончится.

И вот этот момент настал. Настал незаметно, потому что у меня, в общем, почти всё в плане писательства наладилось. И вот когда настал, я поняла, насколько далеко уплыла от тех рамок, представлений и задач, в которых создавалась эта лента. Я самонастроилась в итоге на форматы, которые оказались максимально близки и идентичны, — чаще это болтовня о подмеченном, лонгриды недоулиссовских полурубрик, немного того, немного сего, без претензий на философию: я просто люблю метафоры и точки с запятыми, и буду отводить здесь душу, говоря о цветах, тонах, тенях и настроениях, время от времени проливаясь гражданскими статьями, — а если будет что-то ещё, иное, новое, вообще-про-другое — пусть будет. Я имею право на такую бездолженствовательную разнузданность в личном пространстве (а это именно оно), поскольку сожрала, выстучала и отредактировала столько тысяч знаков с пробелами, что цифры такой ещё даже и не придумано. Я в этом плане немного как парняга, вернувшийся из Афгана, который иногда напивается, надевает дурацкий аксельбант на потасканную песчанку и выходит гулять по своему двору, чтобы нравиться девчонкам и под окнами самой симпатичной из них орать дурным голосом «Рота, пааад-йоооммм!».

В последнее время словотренировки переползли в инстаграм, при помощи которого я нарыла себе славное хобби про охоту за стрёмными домиками, эстетику ебеней и осмысление умирания городских пространств. У меня начали появляться и собственные истории о небольших прогулках и поездках (хоть бы и на автобусе, чё ты: приключения маленькими не бывают, это я со всей ответственностью заявляю), которые мне интересно рассказывать, потому что благостное любопытничанье и заглядывание за прикрытые двери — это моё базовое ресурсное состояние.

И тогда я подумала, что пора совместить эти два формата, два мира, в одну ленту, потому что уже полгода как совершенно незаслуженно лишаю «Поле» своих же слов. В какой-то момент показалось, что подфоточные микротексты из инсты — это как-то «не то», типа недостаточно литературно и чуть ли вообще не фу, недойстойщина какая-то сивая, но окстилась.

Всё — то. Всё, что выросло, — то, что нужно. Потому что до этого — не росло вообще, и не желаю никому узнать и прочувствовать на шкуре, что это такое за ощущение, когда вообще_не_растёт.

Бережнее надо быть к себе и к тому, как и в чём хочется таскать новья в мир. Бережнее — и лояльнее. Во имя самоприятия, гармонии и противодействия нечаянным харакири от несбалансированности и горяотума.

сентябрь 2020

Никто не знает, что такое тоска. В смысле, языкового определения нет: не придумали. Это, что называется, «русский концепт» — слово, которое не переводится ни на один другой язык мира. Таких слов у нас несколько, и все тесно связаны с восточно-славянской самоидентичностью: воля, удаль, лихой и всякое такое околоказаческое-эге-гей.

Для тех, кто привык строить гордость за себя на гордости за своё отечество и отыскивает для последней всё более и более странные поводы, поясню дополнительно: то, что в языке есть некоторые непереводимости, — довольно стандартное явление, и само наличие особых знаков для выражения особых значений не говорит в принципе вообще ни о чём, кроме того, что этой конкретной нации за каким-то хреном понадобилось слово для обозначения того, до чего всему остальному миру вообще нет никакого дела.

Например, в немецком есть слово Waldeinsamkeit, означающее чувство одиночества в лесу и связь с природой. В итальянском: Culaccino — след окружности из конденсата, который оставил на столе холодный стакан или рюмка. Шведский: mångata — мерцающее отражение-дорожка луны в воде. Английский: bumf — заниматься бумажной работой, от которой становится невыносимо скучно. Финский: myötähäpeä – состояние, при котором кто-то совершил что-то глупое, а чувство стыда испытываешь именно ты (после этого знания переименовываем «испанский стыд» в «финский», потому что для этого есть больше лингвистических оснований).

Охренительные слова и смыслы, м? И ни одного из них — ну чисто для сравнения — нет в русском языке. Поэтому Тургенев со своим славянофильским и по факту ксенофобским высказыванием

Русский язык так богат и гибок, что нам нечего брать у тех, кто беднее нас,

которое зачем-то вдалбливают детям в школе как некоторую благость, мог бы пройти к чёрту да там и остаться.

Если бы меня спросили, какой уникальный знак я хочу иметь в своём языке, я бы выбрала, скорее, Mångata, или Waldeinsamkeit, или вот то финское kalsarikännit, обозначающее хождение по квартире в трусах целый день под вялое распитие пивчика, нежели эти ваши удали-воли-тОски. Но меня, конечно, никто не спрашивал. Опять.

Самое важное в изучении и понимании родного языка — это вовремя прийти к выводу, что он интересен сам по себе, как бывает интересен любой сложнейший механизм, а не потому, что чем-то лучше знаковых систем других народов, и, второе, он неразрывно связан со всем остальным миром и со всеми остальными языками, а его кажущаяся уникальность — скорее всего, и вправду кажущаяся или и вовсе — деланная.

(Поглядите на Пушкина, который с билбордов рекламирует поправки к Конституции, и поймёте, как уникальность языка может быть деланной, а главное — деланной для чего, а также заодно поймёте и что такое «манипулятивная апелляция к языковой и культурной самоидентификации».)

Но вернёмся же к непереводимым словам-концептам. Всё с ними вроде бы хорошо, они весёлые и в целом-то прикольно, что они есть, особенно если не придавать этому наличию какие-то нелепые великодержавные смыслы, — но всё-таки и тут, как повсюду в языке, находится проблема: поскольку у непереводимых слов-концептов нет чёткого лексического значения, их постоянно приходится долго объяснять через практику употребления и контексты. Этим-то мы сегодня и займёмся.

Когда речь заходит о тоске, все, кто играл по правилам культуры своей страны, сразу вспоминают синонимичную ей хандру (объяснить значение через синоним — это в принципе верная идея) и следом, как водится, Пушкина (уже не с билборда, а канонического):

Недуг <…>
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.

Беда только в том, что Пушкин немного лукавит. Хандра вовсе не русская: у неё греческо-латинские корни, и вообще она по паспорту — отглагольное существительное (то есть сначала в язык заимствовали глагол «похандрить» или «хандрить», а потом он распался до корня с окончанием).

Досталась нам хандра от греческого τὰ ὑποχόνδρια (hypochondria в латинской озвучке; и нет, не спрашивайте, почему «ипохондрия» и «хандра» сегодня не одно и то же: такова странная логика приживания калькированных заимствований), а исходное значение формулируется так: «та часть живота, которая находится под грудинным хрящиком». Из греческого хрящ-хандра перешла в латынь и, учитывая общую метафоричность латинского языка и его склонность к афористичности, получило второе, переносное, значение, в котором мы её сегодня-то только и знаем: «Мрачное, унылое настроение, томительная скука». Вот такие весёлые приключения дефиниций! А вы думали.

Очевидно, римляне имели в виду, что при хандре становится как-то нехорошо именно в том месте, для которого греки придумали специальное название, буквально — томление под хрящом.

Вот Балконский томился под дубом, а-а-а-а греки — под хрящом. (Музыкальная отбивка.)

Так что у Пушкина в «Онегине» — совсем не про самоидентифицирующую тоску, хотя и тоже про национальный концепт — концепт показного томления, деланья херни от скуки и, конечно, дворянско-помещичьего сексизма. В защиту нашего-всего скажу, что, наверняка, про тоску у него есть где-то в другом месте и, наверняка!, очень выразительно, но я просто слабо владею материалом, потому что не была замечена в пушкинизме.

Так проваливается первый порыв объяснить тоску через синоним, и мы переходим к более сложным смыслонаворотам. Внимательный и вдумчивый читатель тут воскликнет: но не только же «хандра» синоним «тоски»! есть же ещё как минимум очевиднейшая «скука»! Ты прав, мой внимательный и вдумчивый, но не очень. А почему — расскажу ниже.

А пока про Татьяну Толстую. Почему вдруг? Потому что я её очень люблю и когда-то писала по ней диплом, соответственно, шарю в корпусе текстов.

Татьяна Толстая в новелле «Свидание с птицей» семантически если не приравнивает тоску к смерти, то, по крайней мере, объясняет её через процесс умирания.

Петин дедушка лежал больной в задней комнате, часто дышал, смотрел в окно, ТОСКОВАЛ <…>
— Не жилец, — цыкнул дядя Боря.

По мифологии новеллы, базирующейся на мифологии славянской, есть такая птица Алконост (сестра птицы Сирин — птицы смерти), которая несёт

яйцо, очень редкое <…> кто найдет, на всю жизнь ЗАТОСКУЕТ.

Главный герой «Свидания…», мальчик Петя, не знал, что такое тоска, и взял яйцо Алконоста. А дальше:

Петя заплакал, крикнул, дрожа в страшной ТОСКЕ:
— Дедушка умер! Дедушка умер! Де-ду-шка умер!

Умер у Толстой = ДОТОСКОВАЛСЯ.

В интересной, почти архаичной, словоформе тоска появляется и у Санаева в его «Похороните меня за плинтусом», в том эпизоде, где после долгой разлуки Саша Савельев встречается со своей мамой-Чумочкой. Чумочка спрашивает у сына, СТОСКОВАЛСЯ ли он по ней.

Можно было бы подумать, что Санаев прибегает к этой лексеме, которая сегодня негласно считается принадлежащей к высокому штилю, чтобы подчеркнуть интимную торжественность момента. Но налицо нарочное нарушение синтагматической связи слова. Всё-таки, всё-таки, по языковой традиции по кому-то — скучают, а вот тоскуют — непременно по чему-то.

Вот именно поэтому «тоска» и «скука» не могут считаться синонимами — они с разных ракурсов, субъектного и объектного, описывают действительность, а потому значения этих знаков не тождественны, уж не серчайте, это вам не бегемот и гиппопотам.

Вряд ли Санаев не понимает этой разницы смыслов. Тут-то как раз всё логично: Чумочка была для Саши Савельева целой планетой, обстоятельствами, ситуациями и, конечно, пространством, в котором мальчик только и мог любить, так что она переходит из просто одушевленного предмета (с точки зрения языка, «кто» — это именно одушевленный предмет, и не более) в разряд буквально абстрактного топонима по типу Вселенная, Космос, Мироздание; становится одновременно и местом, и временем, и вместилищем былых и будущих переживаний. То есть по этому огромному понятию нельзя скучать, по нему можно только ТОСКОВАТЬ. Тосковать, тосковать — и СТОСКОВАТЬСЯ.

Так уже у целых двух авторов мы видим, что глагол совершенного вида от «тоски», во-первых, существует, а во-вторых, своим существованием намекает на то, что при всей абстрактности значения «тоски» она как понятие и процесс всё-таки конечна, имеет крайнюю степень выраженности, за которой обрывается эмоциональный диапазон человека, доступный для бытописания, а иногда и сам человек обрывается, но об этом — через два абзаца.

Согласно романтической традиции, тосковать можно только по недостижимому «ТАМ», находясь в невозможном «ЗДЕСЬ» (что, кстати, Саша Савельев успешно и делает). В русской реалистической школе тоской вообще пропитано всё вокруг, потому что тоска есть полип социальной детерминации, это артефакт маленького человека, вшитый ему в душу. Чипирование тоской, если хотите. (Привет, НикитСергеич!)

Тоскуют чеховские три сестры, герои «Вишневого сада» жуть как тоскуют (особенно Гаев с тиком поедания леденцов), тоскует даже (не зная того) человек в футляре, и все вокруг заражаются его тоской, вообще всё вокруг — тоска.

А гоголевская «Шинель», из которой мы все должны были выйти, да только там и остались? Пренеприятное шевеление, которое организуется именно под тем самым греческим грудным хрящом как послевкусие от повести, — не тоска ли? У Достоевского — Бог и тоска; тоска и нищая меблировка жёлтой комнаты с низким потолком; тоска и юная проститутка. У Толстого — тоска и мир (или война и тоска, кому как нравится). Русская лирика — тоска в кубе. Есенина тоска довела до отопительной трубы в «Англетере», это была короткая прямая дорога, которую он по-страшному отчетливо осознавал:

В зелёный вечер за окном
На рукаве своём повешусь

Чем не доказательство конечности процесса тоскования?

Наверное, Есенин был последним таким вот поэтом, который нёс в себе тоску в жуткой концентрации. После него тоскующих объявляли диссидентами и декадентами. Советский Союз и советская литература тоску не то чтобы вывели или выели, а скорее — вымарали сложность её значения, но слово-то осталось и перешло в оценочно-сленговое, потеряв и смысл, и концепт. Например, показывают кино, на котором зеваешь, это — тоска. Расшатались петли двери комнаты в коммуналке — тоска-а. Но не больше. Потому что настоящая духовная тоска очень и очень мешает великим стройкам и объединению пролетариев.

Современное же литературное возвращение концептуальной тоски в формулировках Толстой и Санаева меня вполне устраивает. Они утверждают главное: страшность этого формата чувствования, его накопление по градации, наличие конечной точки максимальной выраженности и абстрактность того предмета, в связи с которым оно возникает.

От себя добавлю, что разница между «скучать» и «тосковать» заключается ещё в, скажем так, разрядности этих эмоций. Скучать — это всё-таки довольно просто и подразумевает испытывание ещё каких-либо чувств в процессе. То есть можно скучать и радоваться или скучать и грустить одновременно. Плюс ко всему процесс скучания очень легко разрушается соединением с тем предметом, по которому, собственно, скучается. Скучаешь по человеку — встретился с ним, и всё, дело в шляпе. Скучаешь по набору действий — выполни их, и скучание прекратится.

С тоской сложнее. Это очень газообразное чувство — в том плане, что оно, подобно эфиру, заполняет постепенно всё пустое или предоставленное пространство. Тоска — это кокон, который плетётся внутри и под которым только пустота. И ТОСКУЕТСЯ всегда, и вправду, по чему-то огромному и недостижимому, по каким-то совокупностям сложнейшим. И не найти же их, не встретить случайно в троллейбусе. А кокон сплетается всё плотнее. День ото дня. День ото дня. И однажды просто ничего другого не остаётся. Тугая волокнистость внутри, убаюкивающий чёрный ветер, — ТОСКА СМЕРТНАЯ.

А как, скажи, не тосковать здесь? Представь себя на месте Саши Савельева, чья Чумочка бы больше к нему никогда не пришла. Именно в этот момент, в момент осознания, что больше ни-ког-да, санаевский мальчик Саша стал бы очень похожим на мальчика Петю, изображенного Толстой, который остался один посреди огромного страшного мира и которому только и остаётся что сжимать в ладошке спичечный коробок с ТОСКОВАЛЬНЫМ яйцом внутри.

По этой метафоре, тоска — непременный атрибут взросления как такого, духовного обряда инициации, который в разное время проходит каждый ребёнок. Тоска — узнать правду. Тоска — понять, что мир не похож на сказку. Тоска — добро не побеждает. Тоска — былое не возвращается никогда. Тоска — тебя не любят, не накрывают одеялом, подтыкая его под ноги. Тоска — я один (и разбитое зеркало). Тоска — твоё детское лето умерло в августе, двадцать три года назад, а ты всё ещё надеешься оказаться там, почувствовать это золото простейшего счастья, прижаться, обнять, обрести, вместить — но никогда, слышишь? Ни-ког-да не сможешь.

«Спичечный коробок, мерцающий вечной тоской, лежал в кармане.
Птица Сирин задушила дедушку.
Никто не уберёгся от судьбы. Всё — правда, мальчик. Всё так и есть.

Он ещё полежал, вытер лицо и побрёл к дому».

Просто он [Петя] ещё не знает — да и Толстая об этом не говорит, обрубая новеллу этим финалом — что дома своего — ну такого, как любил, — больше не найдёт, не узнает никогда.

Никогда.

«Никогда» — вот что такое тоска.

Последний раз нечто подобное испытывала летом 2020 года, когда проснулась от панической атаки, связанной с тем, что мой мозг решил, что я прямо сейчас умираю от ковида, и начал посылать в тело соответствующие сигналы. У меня куда-то провалилось сердце, я почти не могла вдохнуть, грудную клетку ломило, пальцы похолодели.

(Ради рациональности надо сообщить, что в тот момент я им не болела — это было вдруг-состояние, которое в той или иной форме, но всегда в разы легче, настигает меня, призна́юсь, временами до сих пор.)

И вот я лежала, «умирая от ковида», и пришел он — ужас. Кристальный. Выверенный. Заполняющий собой всё пространство внутри и снаружи. Чёрный густой шёпот.

— Сейчас ты умрёшь, — сказал он.

И я поверила.

Не умерла, конечно. Удалось победить наваждение. Не сразу — но дыхание восстановилось. Но вот это ощущение — холодное, парализующее — не страх смерти, но понимание ее неизбежности, неотвратимости и близости; принятие того, что всё уже случилось — и не будет больше ничего, ни хорошего, ни плохого, только финал и титры — вот это ощущение я запомнила очень хорошо.

Это катарсис наизнанку.

Стало сразу понятно, почему с экзистенциализмом так носятся в философии и культуре. Это правда нечто совершенно жуткое, даже, пожалуй, самое жуткое — если говорить о не рукотворных вещах и внечеловеческих проявлений, с которыми мы встречаемся в этом мире. Жуткое от неразрешимости. Жуткое от бессмысленности нашего ужаса перед ним.

Вчера к нам зашли друзья, мы посидели, потом проводили их, поужинали, посмотрели кино и легли спать. Обычный вечер, за исключением, может быть, того, что в беседе актуализировалась не самая приятная повестка — ну ее сложно не обсуждать, собираясь компанией.

Но когда я открыла глаза, ничего этого не помнила.

(Предположу, что заснула быстро и глубоко, а потом слишком резко — от чего-то — проснулась.)

Пробуждение было похоже на то, когда ложишься днём на «часик», а просыпаешься поздним вечером и полностью дезориентированной, не понимая, ни сколько времени, ни какой день, ни что вообще происходило до. Будто пока спала, домовой вытащил твою оперативку и спрятал под кровать.

Первое, что вижу, — потолок. Лежу на спине. Из комнаты Ще через стеллаж на стену падает приглушенный свет. Но в квартире никого, кроме меня, нет.

И это странно, потому что ночь. Беру телефон: 1:32. В квартире никого нет. Вечерний свет включен.

Мозг не смог это обработать и подсунул мне старый паттерн. Ну такой, где я живу и засыпаю одна. Образца 2019 года, например. И первая мысль: «Плохо, что я проснулась, потому что нужно бы пораньше в офис».

Потом в осознаваемую плоскость выдавилось несмелое соображение о том, что офиса-то — и работы в нем — давно нет. И время из моей головы синхронизировалось с внешним, но стало только хуже, потому что понимание того, что в квартире, кроме меня, никого нет, значило только одно:

пока я спала, меня бросили.

И дальше пришла горестная череда осознаний:

• я одна;

• моё счастье закончилось — ну потому что с чего я решила, что имею на него право;

• теперь возвращается моя прежняя жизнь — после того, как научилась жить иначе.

Сложные мотивации мозгом не простраивались, синтез-индукция не работали, я ощущала, что никого нет — и это казалось реальностью. Это был приступ субъективного солипсизма, который почему-то после пробуждения загрузился как ОС — вместо обычной винды.

После последней мысли меня начало затягивать в тошнотворный депрессивный наволок; голова заполнилась илом горечи; стало жгуче обидно — больно — одиноко — комок крика в гортани — потолок — свет — а потом пришёл он.

Парализующий ужас вновь объял меня, только сейчас сообщал не о скорой смерти, ни о физическом и мышленческом окончании меня, но о бесцветности и печали, которые ждут; о том, что весь кошмар, с которым я боролась и который победила, вновь вернется — и, более того, стократ, как сброшенный вес после диеты. И — самое дрянное пророчество — будет только он. Только он и я. Вот такая жизнь. В мучении, стыде, ненависти, скукоженности, надорванных жилах от тяжести, горя, боли — все последние годы, в нищете, бесславьи, деградации.

Я вскочила и метнулась за стеллаж, в комнату-отсек к Ще — там и вправду горел ночник. И там вправду никого не было.

Пораженная этим ужасом наяву, я без сил упала на диван — и услышала звуки из ванной. Шум воды. В ванной тоже горел свет.

Дальше я лежала лицом в подушку и рыдала от пережитого кошмара — от ощущения возможности быть лишенной себя-новой и всей той любви, что мы настроили и натащили в гнездо и что так изменила наши жизни. Мне не очень удалось в моменте объяснить Ще, что со мной произошло — я сделала это уже утром. Но, кажется, я источала такой ужас, что всё было понятно без слов.

Слёзы, впрочем, быстро прошли, аффект спал под крепкими и надежными объятиями. Я натрогалась Ще, убедив мозг, что всё родное рядом и всё как обычно, и мы — я, Ще и мой мозг — снова заснули.

Удивительно, как за полтора года сместились акценты:

теперь самое страшное не умереть, а жить без любви —

или эту любовь потерять.

теперь самое страшное не умереть, а жить без любви —

или эту любовь потерять.

или эту любовь потерять.

4 апреля 2022